Доминик Пасценди

КОНШАРСКИЙ СТРЕЛОК

Дева Пришедшая, Дева Милосердная, Дева Прекрасная,

Прости нас, неразумных.

Дева Пришедшая, Дева Милосердная, Дева Премудрая,

Помилуй нас, недостойных.

Дева Пришедшая, Дева Милосердная, Дева Всесильная,

Спаси нас, ради милости твоей!

Молитва Деве Пришедшей.

1

Последняя, пятая телега, прогромыхав окованными железом колесами по вытертому, тускло блестящему мрамору покрывающих улицу плит, со скрежетом повернула в арку ворот подворья Братства Красноголовых. Магоро Борода проследил за тем, как телега втянулась во двор, спешился, и, ведя коня в поводу, вошел вслед за ней. Ворота закрылись. Мои ребята и я остались ждать на улице. Через недолгое время Магоро Борода вышел из калитки и подошел ко мне:

— Ну что, Стрелок, отпускай отряд. Ваша служба закончилась.

Я велел Малышу и Полуоборотню прийти завтра с утра в "Дуб и топор" и отпустил отряд на постоялый двор за стены, где мы провели остаток этой ночи, опоздав к закрытию ворот. Вооруженный отряд не может ночевать внутри городской стены. Наемники побрели обратно к воротам, устало покряхтывая. Мы с Магоро пошли в "Дуб и топор": рассчитываться и, по обычаю, обмывать окончание пути.

От ворот подворья мы пошли не по широкой Рыночной, а по узкой улочке Пришествия Девы. Посыпал мелкий холодный дождик. Магоро, обутый в сапоги для верховой езды, то и дело оскальзывался на вытертом до блеска и неровном мраморе. Мы шли минут десять: в Валезане, хоть это и многонаселенный город, расстояния невелики. "Дуб и топор" находится почти сразу за городским лекарственным садиком — клочком земли длиной и шириной шагов в тридцать, стиснутым оградой монастыря Сестер подательниц и домами местных купцов. На крышах тускло блестели мокрым мрамором вычурные кенотафы, чем хозяин дома зажиточнее, тем больше замысловатых деталей.

Борода озирался с любопытством. В Валезане он впервые.

— А что это там на крышах такое?

— А это кенотафы. Тут обычай такой: у кого родственник погиб и без погребения остался, на крыше ему ставят как бы надгробный памятник. Ну, хоть камень с резьбой, если кто победнее. А богатые друг перед другом, видишь, выхваляются, у кого украшений больше.

Он не стал спрашивать, почему кенотафов на каждой крыше так много. И без слов ясно, война-то продолжалась сорок пять лет. Хорошо если треть осталась в живых от тех, кто раньше жил в этих местах. Ни одну семью не обошло. У Магоро на родине тоже повоевали, но таких потерь не было, да и война их краем зацепила, перед самым концом (правда, зацепила жестоко).

Кенотафы между тем заметно различались не только богатством, но и мастерством работы: старые, примерно до битвы при устье Иллины, искусно выделанные, со множеством деталей, с фигурами, от которых веет жизнью. А дальше — чем позже, тем проще узоры, тем грубее выделка, тем примитивнее. Мастеров ведь тоже война извела, как и других мужиков…

Навстречу стали попадаться люди, в основном женщины — по раннему еще времени, да и вообще после войны женщин-то куда больше осталось. Они с любопытством и настороженно разглядывали нас: чужаки.

Дальше улочка нырнула в крытую сводчатую галерею. На стене слева, перед первой аркой, была в рост человека написана Дева Пришедшая, в алом и синем, с покровом цвета запекшейся крови на голове, с прекрасным и грустным лицом. А справа шли в ряд двери лавок и окна со всякой всячиной, что там продается. Некоторые лавки уже торговали.

Галерея кончилась; мы прошли королевскую конюшню, занимавшую целый квартал (нюхнув при этом навоза), вышли к городскому садику, свернули к таверне и зашли в низкий боковой вход. Короткий коридор с низким потолком вывел нас в главный зал.

В "Дубе и топоре" было душно, пахло острой едой, пивом и пивным перегаром, пряными травами, свежим еловым лапником, а еще горелым свечным салом. В зале горели десятки свеч, налепленных на громадные тележные колеса, которые висели на цепях под высокими и тяжелыми закопчёными сводами. Середина зала освещалась еще из двух больших окон в передней стене. За тяжелыми столами на таких же тяжелых лавках кое-где (немногочисленные по случаю утра) сидели люди: ели, пили, разговаривали.

Мы сели за стол в углу. Хозяин, Дессено Короткий, помахал нам рукой из-за стойки и кивнул парню в холщовой рубахе: обслужи, мол. Мы заказали для начала жаренного по-валезански ягненка с репой и пива. У Дессено для меня всегда хорошее пиво, ну, и для тех, кто приходит со мной.

Мы выпили по первой, как положено, стукнув глиняными кружками трехкратно об стол и пролив по глотку на пол для Предков. Парень-подавальщик шустро подбежал и снова наполнил кружки из объемистого кувшина.

Борода тяжело вздохнул и распустил пояс:

— Хорошо, что наконец дошли.

— Да уж.

— Спаси тебя Предки, Стрелок. Твои умеют делать свое дело. Тот заансар, что напал на нас, мог многих положить.

— Повезло, что он был один. Они обычно охотятся парой, он, видно, молодой или где-то потерял самку. А ребята, да, умеют — зверья-то нечистого сколько после войны развелось, только успевай отбиваться.

— Повезло нам, что на разбойников ни разу не наткнулись. Тогда бы точно кого-нибудь потеряли, и не одного, думаю…

— Это точно.

На этот раз и правда всё обошлось довольно благополучно. Мы сопровождали телеги Бороды полную осьмицу, от самой вольной Макенады до Валезана. Груз был тяжелый и (судя по тому, что Магоро нанял весь отряд — два полных десятка, да я) дорогой. Но не деньги: громоздкий. Магоро говорит, оружие, может, еще что — какое моё дело? Моё дело — охранять, довести заказчика до места. И по возможности без потерь в ватаге.

Совсем без потерь не обошлось, двоих своих и одного возницу мы привезли на телегах, но раны были не смертельные, и у моих — не тяжелые. Всё-таки в отряде все не новички, да и возницы у Бороды люди не случайные. Мужики крепкие, одетые в толстую вываренную кожу, у каждого секира да лаксанский нож, в ладонь шириной да в локоть длиной. Возница тоже был ранен не смертельно. Заансар и правда мог хуже дел наделать. Хорошо, что был один.

Я встал с лавки и подошел к хозяину. Можно было бы позвать — Дессено подошел бы, он к знакомым подходит. Да я ведь знаю, как ему это тяжело, без обеих-то ног. Еще и культи, бывает, гноятся. Не так уж всё легко заживает после того, как ему хадиссарские гвардейцы сожгли ступни, добиваясь, где прячет золото. Хоть уже и лет восемь прошло, как бы не больше.

Кстати, золото они так и не нашли. Дессено потом на него и ноги лечил, и "Дуб и топор" отстроил, как в Валезан перебрался.

— Дессено, как жизнь?

— Да помаленьку, Стрелок, помаленьку. У нас тут все как всегда, это вы всё бегаете то туда, то обратно.

— Каморка найдется для меня? На эту ночь, не больше — неохота с деньгами пьяному до постоялого двора тащиться.

— Да хоть осьмицу живи. Дело к зиме, народу в городе пришлого мало.

Он вытащил из-под прилавка и пододвинул ко мне ключ:

— Наверху, третья налево.

— Спаси тебя Предки!

— Осьмушку с тебя за ночь.

Дессено меня считает за своего. Поэтому так мало берет за комнату — в его таверне ночлег обычно раза в два дороже, а то и в восемь, когда ярмарка. "Дуб и топор" едва ли не лучшая таверна в Валезане, кто понимает. Тут и благородные останавливаются, и богатые купцы, и чародеи. Не будь я старым знакомым, Дессено меня бы и вовсе мог не пустить — кто я, на самом деле? Наемник, со своим отрядом, правда, но ведь не из благородных. Считай, подёнщик войны: за гроши кровь и жизнь продаю.

Я вернулся за стол, куда парень в холщовой рубахе уже принес обширное деревянное блюдо с ягнятиной. От блюда поднимался такой ароматный пар, что у меня аж в животе заурчало. Дессено молодец, у него в таверне всегда кормят так, что даже если сытым придешь — обязательно есть захочешь.

Стало темнеть, Парень поставил на стол подсвечник, зажег толстенную сальную свечу.

— Я всё спросить тебя хочу, — начал Борода, — ты дальше-то что делать думаешь? Всё обозы охранять?

— А какой у меня выбор? С моих доходов я не то, что землю прикупить или какое другое дело — я коня-то боевого позволить себе не могу, потому что не прокормлю его.

Я поднял кружку и снова трижды стукнул ею о столешницу. Магоро сделал то же, и мы выпили. Пиво Дессено сам не гонит, покупает у кого-то в городе. Но выбирает, видно, тщательно и никогда не разбавляет. Крепкое пиво у него. Хмельное.

— Ну ты бы мог занять, например.

— В долги не полезу. Да и зачем? Кто я в жизни-то? Вот раньше людей звали по имени места, откуда они происходят, или по имени рода, если благородный. Ты вот был Магоро из Острана. А теперь Острана нет, потому что хуулары князя Кешарского его стерли с лица земли. И тебя уже чаще зовут Магоро Борода. А меня и звали, и зовут, и будут звать Тандеро Стрелок, потому что где я на свет появился, никто не упомнит. Мать родила меня под телегой где-то в поле, в походном лагере Коншарских стрелков. Я так и вырос в обозе, и первой моей игрушкой был арбалетный болт, а стрелять я научился, пожалуй, раньше, чем говорить. Меня сейчас возьми, дай мне денег, да пусти торговым делом заниматься — так я за две луны прогорю. Я ж не знаю, где купить дешевле, кому продать дороже. Хитростей всяких купеческих не знаю. Или, скажем, землю. Крестьянин, он с детства к ней привычен. Он все приметы знает: когда сеять, где сеять, когда убирать. Какой травой скот кормить, какой нет. Как телят принимать, да как корову лечить. А я пока всё это освою — с голодухи помру. Да и скучно мне в земле ковыряться было бы, честно тебе скажу. С детства я не ремеслу или земледелию учился, а мечу да арбалету. А мне уж тридцать пять стукнуло. Вот и остается: или в наемники, или в разбойники. Только в разбойники — не хочу, насмотрелся я на них, с души воротит. Всю жизнь служил, сначала королю своему, потом принцу Лейзанскому, теперь вот — кто наймет, тем и служу. Да еще своей ватаге.

Борода слушал внимательно, бороду свою черную, густую, курчавую, что до середины груди, сгреб в кулак и оглаживал вверх-вниз. Думал. Видно было: разговор не праздный завел, что-то ему от меня надо, но сказать пока не решается. Прощупывает.

Магоро Борода человек не простой, из семьи богатой, купеческой. Отец его и дед были старостами Остранскими, за княжеским столом на пирах и на советах сиживали. Когда Остран спалили, он был у дядьки своего в деревне, потому и уцелел. Остальных всех вырезали. Остранские же почему погибли? Всю войну со стороны смотрели, как другие друг друга гнобят, режут да убивают. Их-то княжество война не трогала, Мерандо Третий как-то умел схитрить, чтобы война его обошла. А в самом конце (что обиднее всего, уже было ясно, что война вот-вот закончится: старый император умер, вместо нового, по малолетству его, править взялись дядья, да рассорились, и империи стало не до расширения) князь Кешарский, потеряв всё свое войско при Пандаре, сам-третей ушел в Степь, к хууларам. Но казну увез, и как-то уговорил хууларских вождей дать ему войско. Они прошли набегом по северу Валезанского королевства, но Мертвый король успел выдвинуть заслоны из броненосной конницы, которые у хууларов быстро отбили охоту идти дальше.

И тогда они повернули в Майланское княжество, прямо на Остран, самый большой и богатый город. Князя Кешарского уже и не слушали: глаза у них разгорелись при мысли о нетронутых городах и селах, полных добычи. Остранские же вовсе не ждали нападения, стража у них подрасслабилась, дозоров было невдосталь. Город взяли сходу, влетели в открытые ворота. На второй день от него остались только дымящиеся развалины, засыпанные трупами. Князь майланский погиб вместе со старшим сыном, когда пытался перехватить хууларов на Майланском тракте. Хуулары Майланское княжество и вовсе бы разорили, если бы младший сын Мерандо Третьего, остававшийся в столице, не собрал по окраинам буквально горстку рыцарей, не вооружил чем попало землепашцев и не встал заслоном в узостях Большого Майланского хребта. Хуулары в горы не полезли, как только встретили сопротивление — повернули и ушли в свои степи. И князя Кешарского с собой увели. Больше о нём никто не слышал. А Остран с тех пор так и не заселили, и не отстроили.

Так вот, Магоро еще тогда присоединился к младшему князю, Энгерто. В стычках с хууларами себя хорошо показал, но еще лучше — в советах князю. И тот его заметил, не глядя на купеческое происхождение. С тех пор уже лет пять Борода наш выполняет разные княжеские поручения, под видом обычных своих торговых дел. Я-то давно это понял, после первого же случая, когда он меня нанял свой обоз охранять, а было это два года назад. Уж больно не по-купечески он себя вел, да и дорогу выбрал такую, по которой нормальный купец в трезвом уме и здравой памяти никогда бы не поехал — а поехал бы человек, которому надо кое с кем в известном месте встретиться, да не с одним, и не в одном месте.

И нынешняя поездка не простая тоже. Груз в сундуках с печатями Майланского князя был явно не тот, что Магоро на воротах объявил и за который пошлину выплатил. За мечи, кольчуги да секиры так всю дорогу не трясутся и целый отряд на охрану не нанимают. И не везут самыми безлюдными дорогами, где и постоялых дворов-то нет.

Ну да ладно, Предки с ним. Это его дела, не мои. Мне одно надо: работу да оплату за нее. Да чтоб душегубства или воровства какого не было, не люблю я этого.

Мы неторопливо ели, хоть и были голодны. Вкусное надо есть не торопясь, чтобы прочувствовать как следует. Отдавали должное и пиву. Магоро стал исподволь расспрашивать меня про мои приключения с чужими обозами, но я скоро понял, что на самом деле интересуют его дороги в Валезанском королевстве: долгие ли переходы от города к городу, где безопаснее идти, где разбойники да нечисть чаще нападают. Я охотно рассказывал. Мне что, я тут чужой. Местный, может, насторожился бы: что это майланец здешними дорогами интересуется? А мне какое дело? Когда-то воевал я за своего короля, которому присягал, да нет уже того короля. И королевства того, Акнарского, больше нет. Война по многу раз границы на всех Землях перекроила. Так что нет у меня больше земли, которую я стал бы защищать. И родины нет, в обычном понимании: моей родиной была компания Коншарских стрелков, а она — и ветераны, и новобранцы, взятые в последнем наборе — почитай, вся полегла на Бусуланском поле, в битве, где имперская тяжелая конница и Коншарских, и Затоцких, и Арленских стрелков и пикинеров стоптала, и короля нашего последнего вместе с наследным принцем к предкам отправила…

Примерно через час, когда мы блюдо баранины прикончили и к похлебке перешли, о пиве между тем не забывая, в почётные двери зала, что посередь длинной стены, прямо перед прилавком, ввалился запыхавшийся Магоров приказчик Креноло Упырь, и сразу к нам. За ним, уже неторопливо, шли два знакомых возчика: Барро из Фантара и Аррело Длинный, по-прежнему в походном, с мечами на перевязях. Приказчик прямиком подошел-подбежал к нашему столу, вытащил из-за пазухи кошель и бухнул на стол.

— Ну вот, — сказал Магоро, — и расчёт твой пришёл. Считай, Стрелок.

Я подгрёб кошель, развязал, заглянул. Сунул руку внутрь, пожамкал монетами. Золото, как обещано. По весу, похоже, сколько договаривались. Считать не стал: не дети и не случайные мы с Магоро знакомые. Сунул кошель за пазуху, кликнул Дессеновского парня да попросил еще пива и закуски какой.

Парень убежал и вскоре принёс кувшин с пивом и большое блюдо с вяленым мясом, сушеными раковыми шейками, солеными и маринованными овощами. Магоро тем временем отпустил приказчика, шепнув ему что-то на ухо. Возчики, поймав кивок Магоро, степенно, но скромно примостились за дальним столом.

Тут Борода достал из-под одежды клятвенный амулет, положил на него правую руку, произнёс положенные слова, освобождающие меня и мою ватагу от клятвы. Теперь мы с ним не связаны обязательством защиты, и я уже мог бы причинить ему вред. Если бы с чего-то вдруг захотел.

Я разлил пиво, мы снова трижды стукнули кружками по столешнице и выпили — за будущие походы.

2

Всё это время в таверне шла обычная жизнь: сидели за столами люди, пили пиво, кто ел, кто так, закусывал. Входили разные, уходили тоже. Зал постепенно наполнялся; я еще раз подивился тому, насколько чистая публика ходит к Дессено. Гомон стоял обычный, да у Дессено так всё устроено, чтобы люди друг другу не мешали: меж столами невысокие перегородки стоят, и если тихо разговаривать, то с соседнего стола не слышно, только гул негромкий стоит. А крикунов особых не было в этот раз. Да у Дессено их и не бывает обычно, публика у него приличная, степенная.

И тут Магоро Борода вдруг резко откачнулся от стола, в самую тень, и прикрыл рукой лицо. Я было удивился, но тут увидел — по лестнице на второй этаж, к жилым комнатам, что сдает Дессено, — той, которая за прилавком, спускается дама. Само по себе, считай, чудо: дамам в таверне неприлично входить в зал без сопровождения мужчины, а она — одна, не считая двух служанок за спиною. Дама, видно, благородная, из знати: долгополое платье цвета огня из тонкого шёлка с золотым шитьем по вороту и подолу, шелковые рукава, по имперскому обычаю, собраны в мелкую-мелкую складку по всей руке (если платье снять, будут в два человеческих роста длиной), поверх платья куньял — верхняя одежда вроде халата, из тяжёлой парчи тёмно-бордового цвета с тусклым золотом, впереди не сходится, ворот из дорогого меха, вдоль ворота и по полам золотая шитая кайма, руки продеты в длинные вертикальные прорези, тоже отделанные золотым шитьем, а фальшивые рукава куньяла, узкие, руку не просунешь, и длинные, до пола, завязаны за спиной на уровне пояса.

На голове у дамы была маленькая шапочка, тоже темно-бордовая, с узкими полосками того же, что на вороте куньяла, дорогого меха. С шапочки стекала сетка из золотых нитей, в которую были убраны темно-каштановые густые и блестящие волосы, стекала и завязана была под подбородком.

Я всё это рассмотрел и тут же всё это забыл, потому что уставился на её лицо. Видел я в жизни много, только таких красивых женских лиц не видел никогда. На неё хотелось смотреть, не отрываясь, и не потому, чтоб как женщину её возжелать, а потому, что такая красота делает жизнь не бессмысленной. Красота её была чистая, спокойная и холодная: чужая, но безупречная. Обычные женщины теплые и мягкие, у них всегда есть какие-то неправильные милые черточки, а эта — была строгая и идеальная.

Дама приостановилась на последних ступеньках, бегло оглядела зал и плавной походкой вышла через главный вход. Служанки последовали за нею, семеня и полусогнувшись протащили вдвоем заметно тяжелый сундук, неожиданно простой для такой знатной дамы.

Магоро Борода отвалился от стенки и вздохнул так, будто все это время вовсе не дышал. Лицо его побледнело настолько, что был виден каждый волосок черной бороды, начинавшейся прямо под глазами.

Не моё это дело. Не моё.

Магоро вдруг схватил со стола свою кружку и, не отрываясь, осушил ее почти до дна. Потом посмотрел на меня долгим взглядом, что-то снова взвешивая, и сказал:

— Могу я попросить тебя о небольшой услуге? Спроси хозяина, что это за женщина и что она тут делает.

Я пожал плечами (мне и самому было интересно), подошел к Дессено и поинтересовался у него, что за красавица в его таверне.

Дессено оторвался от абака, на котором что-то подсчитывал, и спросил:

— Что, хороша? — с таким видом, будто в этом была его личная заслуга. — Высокая госпожа Мира её зовут. Живёт у меня уже больше осьмицы; приехала к нашему королю. Ждет, когда король её примет, а он что-то не торопится.

— А стража её где? Что она со служанками ходит, без охраны?

— Она приехала с Гарото Долговязым и его ватагой. Да ты его знаешь, вы же пили тут вместе в канун Почивших Предков. — Дессено показал рукой на стол у стены, где мы тогда сидели. Гарротт, я предпочитал звать его, как принято у него на родине, в Империи, как и я, зарабатывал на жизнь тем, что водил ватагу охраны, провожал путников и обозы по дорогам. Мы даже несколько раз ходили с ним вместе.

— Только им не повезло, у Хантальского леса наткнулись на разбойников. Те гнались за ними почти до самого Валезана. Гарото отбился, но людей много потерял, да и сам сильно ранен.

Я поболтал еще с Дессено, попросил прислать нам закусок и вернулся за стол. Магоро, которому я рассказал то, что узнал про даму от хозяина таверны, судорожно вздохнул и пробормотал: "Так я и думал, она…".

Я счел себя вправе спросить:

— Знаешь её, что ли?

Магоро ответил мрачно:

— Не то чтобы знаю… Слышал про нее много. А вот она меня, может, и знает…

И надолго замолчал, только прихлёбывал из кружки.

Ну и я за кружку взялся.

Так мы сидели и пили, ели Дессеновы разносолы. Магоро постепенно отмяк от своих мыслей, и мы продолжили болтовню ни о чём. Поговорили о Гарротте, как ему не повезло, обсудили разбойников, что обнаглели и под самой столицей шалят. Еще во второй половине войны без вооруженной стражи проехать стало почти совсем невозможно: столько расплодилось нечистых зверей, а еще хуже — людей разбойных. Торговлю и хозяйство война почти совсем порушила, и грабить на дороги подались даже совсем тихие раньше люди…

Прикинули, как мы бы от них отбивались. Потом скатились на традиционные мужские темы: про коней, про оружие, про вино… Про женщин только не говорили: Магоро, как человек женатый, явно этой темы сторонился, а мне и сказать, в общем-то, нечего. Моя жизнь такая, что женщин в ней немного было. Одни изнурительные переходы да драки и сражения, то с людьми, то со зверьем нечистым. Так, иногда, по пьяному делу или служанку податливую уговоришь, или гулящую девку купишь…

Мы уже ничего не ели, только хлебали пиво: что не выпить после дела, благополучно законченного; нам становилось всё веселее и веселее, мы уже по нескольку раз успели сказать друг другу, какие мы хорошие парни, и как здорово путешествовать вместе, и что мы, после стольких совместных переходов, как братья. Потом позвали Магоровых возчиков и пили уже с ними, тут уже с песнями, весёлыми байками и здоровым мужским гоготом. Было здорово!

В какой-то момент я почувствовал, что в голове шумит хмель и мешает понимать, что мне говорят. Лицо будто занемело, это у меня верный признак, что пора заканчивать с выпивкой, чтобы завтра встать не разбитым.

Я попросил у компании прощения, пожелал доброй ночи и потащился на второй этаж, в комнату, которую отвел мне Дессено. На лестнице пришлось дать дорогу служанкам госпожи Миры, которые тащили наверх сундук, по виду всё тот же, только явно пустой.

И забрался я в свою комнату, и завалился я спать.

3

Когда я пьяный, я всегда сплю плохо. Я вижу яркие, насыщенные событиями цветные сны, я куда-то бегу, от кого-то спасаюсь, падаю с высоты или отбиваюсь мечом, которыйтяжел, сопротивляетсяи не рубит даже ткань… В пересохшей глотке еле ворочается распухший язык, отчего я храплю и то и дело просыпаюсь.

Так и тут. Мне снилось, что я снова на Бусуланском поле, стою на правом фланге в строю Коншарских стрелков, а прямо на нас несется тяжелая имперская конница. Я выпускаю стрелу за стрелой из арбалета, конники падают под копыта летящих за ними, но их слишком много, и они, сметя хлипкие рогатки, врезаются в тонкий строй копейщиков, прикрывающий нас, прорывают его как бешеный бык деревенский плетень и налетают на нас.

Я снова, как тогда, чувствую ужас и злость, снова и снова пытаюсь увернуться от мечей, спотыкаюсь, падаю… на меня падают тела моих товарищей, заливая меня горячей кровью и закрывая от всадников… я задыхаюсь под трупами, пытаюсь выбраться и не могу… В ушах моих грохотало, раздавались крики, звенело железо.

Я понимал, что это сон, понимал, что надо проснуться, и даже просыпался, но потом проваливался обратно в тот же сон, и он повторялся и повторялся в разных вариантах, заканчиваясь одним и тем же.

Наконец, я с хрипом вывалился из сна, разлепил веки и с трудом встал. Схватил со стола кувшин с водой и выхлебал едва ли не половину. Голова была тяжелая; пояс с кинжалом, колет, сапоги и одежда валялись по всей комнате, там, где я их бросил вчера. Я хватился кошеля с деньгами — он лежал под подушкой. Сорок пять золотых империалов — немалые деньги, и неважно, что каждому в ватаге достанется всего по два, да пять мне как командиру.

Я наскоро умылся, расплёл и снова заплёл бороду, оделся и подошел к окну. Небольшое окошко выходило во двор; во дворе шла какая-то непонятная суета: бегали и что-то кричали люди. Шёл мелкий дождь. Небо было серым и низким, и понять, сколько сейчас времени, мне не удалось.

Хозяин таверны уже сидел за стойкой и протирал кружки.

— Сколько времени, Дессено?

— Да уж скоро вторая стража. Полдень часа два как пробило. Здоров ты спать, Стрелок.

— Меня не спрашивали?

— Да вон твои сидят. Я им не велел подниматься, подумал, ты после вчерашнего захочешь выспаться.

При виде меня Полуоборотень и Малыш поднялись с лавок. Я сделал им знак, чтобы не спешили, рассчитался с Дессено и подошел к их столу:

— Как там дела у наших?

— Да всё в порядке, Стрелок, — ответил Полуоборотень. — Всё как всегда.

— Не перепились?

— Как можно, вожак. Мы люди умеренные, — заметил он с ухмылкой, подмигивая.

Я уж хотел идти с ними на постоялый двор, когда меня посетила мысль.

— Дессено! А Гарротт где устроился, не знаешь?

— В "Плаще и бороде". Выйдешь через Торговые ворота, за храмом Блаженного Упокоения, во второй переулок налево сворачивай — там увидишь. Привет ему передай.

— Хорошо.

Мы дошли до "Плаща и бороды" меньше чем за полчаса. Гарротт лежал в довольно большой комнате на втором этаже, в чистой постели; при нём были служанка из гостиницы и парень из его отряда. Увидев нас, он обрадовался:

— Здоров будь, Стрелок! Хорошо тебя увидеть! И вам здравия, парни! — сказал он со своим жёстким имперским выговором.

Выглядел он неважно. Куцая, по имперскому обычаю, борода короткими темно-рыжими завитками обрамляла бледное лицо. Голубые глаза ввалились и потускнели, на лице было несколько ссадин.

— И тебе здравия, Гарротт! Как чувствуешь себя? Чем и куда тебя?

— Да рёбра сломаны и в ногу стрела.

Мы поговорили немного. Гарротт был заметно рад, что мы к нему пришли. У него воспалилась рана на ноге, ходить он не мог и скучал. Мне было интересно, где и кто его прихватил, и как он отбивался. Оказалось, на них действительно напали в Хантальском лесу, из засады. Разбойников было много, десятка три, и они были хорошо вооружены: все в кольчугах, с хорошим железом, и не меньше десятка — с арбалетами. Засаду устроили грамотно, не как обычные разбойники. Было заметно, что у них есть дисциплина. Госпожа со служанками ехали в карете, слуги ее — на трех телегах, да еще на трех люди Гарротта, числом полтора десятка. Возниц с телег и кареты сшибли стрелами сразу, потом забросали стрелами охрану, пятерых подшибли сразу, еще двоих подранили. И полезли сразу с трех сторон.

Гарротт был верхами, но коня тут же убили. Гарротт еле успел соскочить. Дальше началась беспорядочная схватка; разбойники, не обращая внимания на телеги с добром, пытались прорваться к карете. Почему-то лошадей, запряженных в карету и телеги, они не тронули. Гарротт, отбиваясь мечом (что он умеет как мало кто), добрался до кареты, успев по пути дать команду своим. Один из его молодцов запрыгнул на облучок кареты, другие попрыгали в телеги. Тут Гарротт и получил стрелу в ногу.

Они сумели вывести карету и две телеги (как раз с добром госпожи) и рванули по дороге. Разбойники погнались за ними пешим ходом, стреляя из арбалетов. Конечно, быстро отстали, но еще одного парня убили, а двоих подранили.

Гарротт думал уже, что обошлось, но оказалось, что у разбойников в лесу спрятаны лошади. Часа через полтора они снова догнали карету с телегами, которые двигались уже шагом, так как лошади устали. Но дело было уже в чистом поле, и у Гарротта было преимущество: больше арбалетов, да и стрелять из-за телег в противника, ничем не прикрытого, куда удобнее. Конных разбойников было полтора десятка, Гарротт с парнями стрелами положили шестерых, но остальные не отвязались, и пришлось взяться в мечи и алебарды. Неизвестно, чем кончилось бы дело (Гарротт получил топором по ребрам, спасибо панцирю, обошлось трещинами; тут он потерял еще троих убитыми и двух ранеными), но когда оставшиеся разбойники прорвались к карете и открыли дверцу, оттуда шибануло нестерпимо ярким сиянием, и все разбойники посыпались наземь, хватаясь за глаза. Гаррот с парнями их добили.

Ребята наскоро зализали раны, обыскали трупы разбойников (ну, и поснимали с них кой-чего). Госпожа выглянула из кареты, посмотрела на убитых и снова скрылась за дверцей. И они двинулись в Валезан.

Гарротт сказал:

— Ты знаешь, я думал и думал. Мне верится, не разбойники это. Странные. Зачем-то не перекрыли дорогу. Не убили лошадей. Оружие хорошее, и все были в легких доспехах. Но сражаться не умеют, лезли каждый сам. Не… как это… займодействовали. Мешали только друг другу.

Мы поговорили еще немного, и уже собирались уходить, но тут дверь распахнулась, и в комнату влетел — в кольчуге, с оружием — Тенсер Колено, Гарроттов доверенный:

— Беда, вожак! — обратился он к Гарротту по-имперски. — Сфигга в городе! Король всех оружных созывает!

Мы повскакали. Сфигга в городе — это и правда беда. Откуда в Землях нечистое зверье — заансары, сфигги, гарзы, урланы и прочие — толком никто не знает. Говорят, что их развели еще в незапамятные времена какие-то чародеи, когда воевали между собой. Так или иначе, до самой войны встречались они очень редко, только в дальних заброшенных уголках, где людей мало. Иногда выбирались в людные места, успевали там нашкодить, да народ быстро собирался и их приканчивал. Нечистые звери хоть и почти разумны, но именно что почти. Плохо то, что для обычного оружия они мало уязвимы. Хорошо — что от черного серебра быстро теряют силу и подыхают.

Общее у всех нечистых тварей — то, что едят они человечину. Могут, когда нужда припрёт, и зверя лесного прихватить, но это для них, считай, не еда. Такими их создали когда-то, видно, злы были те чародеи на род людской.

Сфигга из этой нечисти, наверное, самая опасная. Зверь она не крупный, размером с крупную собаку, только с длинными сухими лапами, покрытыми жёсткой чешуёй. Встав на задние лапы, она оказывается ростом почти с человека. На передних лапах по три громадных когтя, твердые и острые настолько, что прорывают кольчугу. Хвост толстый и длинный, но сильный и гибкий, на конце плоская острая пластина, которой зверь легко рассекает плоть. Сфигга имеет крылья и может летать, но недалеко и недолго. Зверь она быстрый и ловкий, двигается стремительно, так что поразить её нелегко.

Сфигга существо ночное, солнечного света не любит, днём прячется в укромных местах, которые умело выбирает, так что её так просто не найдёшь. Но может и днём охотиться, если пасмурно.

Большинство нечистых зверей, убив и сожрав человека, на какое-то время насыщаются. Сфигга же, если "дичи" много, начинает питаться разборчиво, выедать только лакомые для неё кусочки: печень, глаза там или ещё что, а потом идет охотиться еще. И может убивать вообще для удовольствия.

Хуже всего, что если пищи вдосталь, то сфигга размножается: откладывает три-четыре яйца, из которых через месяц вылупляются маленькие, но совершенно жизнеспособные сфигги. Они начинают охотиться практически сразу, а через полгода вырастают во взрослую тварь, и сами могут размножаться. Так что, если сфигга попала в населенное место, надо её истребить как можно скорее, а то место это быстро перестанет быть населённым.

Я как-то попал в посёлок, где завелась сфигга, еще во время войны; совсем молодой тогда был. Те немногие, кто там живой остался, а их было немного, из домов выходили только в солнечную погоду и ненадолго. Мы тогда смогли убить сфиггу только на третью ночь, и своих двоих потеряли убитыми. Да раненых случилось человек пять. Шустрая она очень.

Так что Мертвый король правильно делает, что собирает всех, кто владеет оружием. Надо ночью город прочесать, может, удастся сфиггу найти и прикончить, пока не натворила беды.

Гарротт сказал:

— Тенсер, бери всех наших, кто может сражаться. Пойдете под командой Стрелка. Слушаться его как меня!

И добавил:

— Эх, был бы я на ногах!

4

Сбор объявили на начало третьей стражи на площади перед Малым дворцом. Это совсем рядом с "Дубом и топором", так что я назначил остаткам команды Гарротта встречу у Дессено за полчаса до начала третьей.

Мы же с парнями сгоняли на постоялый двор, где ждала остальная ватага. Я объяснил, что случилось и что надо делать, раздал ребятам оплату и велел готовиться. Потом поел вместе с Полуоборотнем и Малышом и пошел тоже собираться.

Я достал и проверил два малых арбалета. Выбрал по десятку стрел, из них штуки по три с наконечниками черного серебра, смертельного для нечистых тварей. Проверил кинжал, перевесил его на поясе под правую руку. Под левую повесил верную свою ланскнетту, клинок недлинный и широкий, с полуторной заточкой, тяжелый, но маневренный, о бронзовой литой гарде с вычурной крестовиной в виде двух змей, свернувшихся восьмеркой и глядящих с двух сторон на середину клинка.

Вытащил ланскнетту из ножен, проверил клинок, подточил. Отсыпал в кожаный кошель горсть мелких шариков черного серебра. Проверил бригандину, укрепил пару пластин, у которых ослабла подшивка.

Надел все это на себя. Позвал ребят, и мы пошли в город.

Мы пришли к Дессено примерно часа за полтора до назначенного Мертвым королем времени. Там уже было тесно от вооруженных людей; многие пили пиво, кое-кто и что покрепче. Зря это они, подумал я, сфигга такого не прощает. С ней надо голову ясную, черное серебро да — главное — удачу. Без удачи и ясная голова может не спасти…

Дессено мигнул своим парням, и они приволокли откуда-то еще два стола и тяжелые скамьи. Мы расселись, заказали квасу и закуску и стали ждать. Разговоры возникали и быстро глохли: все чувствовали себя как перед тяжелым боем. Мы сидели с Тенсером, Малышом и Полуоборотнем и молчали. Каждый думал о своем, каждый прикидывал, что будет делать сегодня ночью.

Тут сверху по лестнице будто спустилось красное облако. Высокая госпожа Мира и две ее служанки, на этот раз без сундука, но с сумами, набитыми чем-то явно мягким. И на этот раз она была одета на имперский манер, в том же куньяле, но запахнутом и завязанном золотым поясом, в золотой сетке, покрывающей голову. Прекрасная и недоступная, холодная и чужая, со взглядом строгим и внимательным.

Она спустилась и подошла к нашему столу.

— Тенсер, а где Гарротт? — Она говорила по-имперски чистым столичным выговором. Ее голос был низким, теплым и немного хрипловатым, хотелось слушать его и слушать, и было страшно обидно, когда она замолкала.

Тенсер поднялся, и мы вместе с ним.

— Высокая госпожа, Гарротт ходить не может. Рана плохая в ноге.

— Что ж делать мне? Мы уговаривались, что ваша ватага доведет меня дальше в Унгатан.

— Боюсь, не получится, высокая госпожа. Нас осталось меньше половины, Гарротт ранен, и еще раненых шестеро, трое тяжелых. Мы здесь своих не оставим.

Она нахмурилась, меж бровями появилась вертикальная морщинка, настолько совершенная, что мне, суровому мужику, захотелось плакать.

— Высокая госпожа, — сказал вдруг я, неожиданно для самого себя. — Вы можете нанять мою ватагу. Мы не из худших, Тенсер может подтвердить.

Она взглянула на меня, и я почувствовал, как будто меня прожгли насквозь. Глаза ее были ярко-голубого цвета.

— Меня зовут Стрелок, Тандеро Стрелок. У меня два десятка человек — ну то есть, сейчас восемнадцать: двое ранены. Я их здесь оставлю, с Тенсером.

— Ты сколько времени водишь?

— Как война кончилась, высокая госпожа. Четыре года с лишним.

— А в войну кем был?

— Стрелок я. Из Коншарских стрелков.

— А дом твой где?

— А нет у меня дома. Живу по постоялым дворам, сейчас пока в Макенаде.

И почему я столько ей про себя рассказываю?

Она посмотрела на меня долгим испытующим взглядом, от которого мне сделалось не по себе, как будто она видела меня насквозь и знала мое прошлое, настоящее и будущее. Потом отвернулась к Тенсеру:

— Ну что же делать… Давай руку.

Тенсер вытянул руку; высокая госпожа Мира не глядя протянула свою назад — одна из служанок суетливо сунула ей в ладонь довольно большой кошель и еще что-то. Она бросила кошель на стол:

— Вот то, что я обещала. Проверь и передай Гарротту.

Тенсер не глядя сгреб кошель за пазуху.

Высокая госпожа протянула ему ладонь (в ней был клятвенный амулет), Тенсер накрыл его своей и сказал, что положено, когда от клятвы освобождаются через посредника. Госпожа Мира проговорила слова освобождения от клятвы, и Тенсер вздохнул с облегчением.

— Я нанимаю тебя, Стрелок, и твою ватагу, чтобы вы довели меня в Унгатан. Я плачу пятьдесят имперских солидов на всех и пять тебе сверх этого, когда мы придем в Унгатан. Но мне нужно осемь человек, а не осемнадцать, и мы будем двигаться быстро, верхами. Лошадей я дам. Ты согласен?

Еще бы я был не согласен…

— Когда выезжаем, высокая госпожа?

— Послезавтра утром. Мне еще лошадей надо будет докупить.

Я повернулся к парням.

— Нас нанимают! Мне нужно будет осемь человек. Остальные могут остаться здесь, могут сами возвращаться в Макенаду. Старший будет Полуоборотень.

Я назвал тех, кто пойдет со мной: выбрал, в основном, ребят покрепче и привычных к верховой езде. Для порядка спросил, все ли согласны — разумеется, все согласились.

И я положил руку на клятвенный амулет, помолился Предкам и произнес, как положено:

— Клянусь, что я и мои люди проводим тебя и твоих людей отсюда в Унгатан, и будем защищать и оберегать тебя, твоих людей и твое имущество как себя и свое имущество, и не причиним тебе зла ни вольно, ни невольно, и не предадим тебя. И пусть наши души до срока возьмет Темное пламя, если я или кто-то из моих людей, — тут я назвал их всех по именам, — нарушим эту клятву, если прежде смерть не освободит нас от нее.

И высокая госпожа Мира накрыла мою руку своей и тоже произнесла:

— Клянусь, что буду слушать тебя и твоих людей в дороге, и не причиню ни тебе, ни твоим людям зла ни вольно, ни невольно, и заплачу тебе и твоим людям в Унгатане пятьдесят золотых имперских солидов полного веса, и пять таких же солидов тебе лично, и отпущу тебя и твоих людей, и освобожу их от этой клятвы, если прежде смерть не освободит нас от нее.

Теперь, пока мы не выполним своих обязательств, мы связаны клятвой. Я и мои люди не можем ни предать, ни причинить зла тем, кому поклялись. Дело это серьезное, клятва на амулете нерушима. Те, кто пытался это проверить, умерли в муках.

Рука госпожи Миры была сухая и прохладная, и от нее как будто текли в меня покой и радость.

Она отняла руку, повернулась к служанкам и кивнула им головой. Женщины подобрали юбки, и все трое вышли через главный вход.

Мы же — остались.

5

Пробило начало третьей стражи, и все, собравшиеся в "Дубе и топоре", высыпали наружу. Мы прошли коротким проулком к площади, где была назначена встреча. Там собралась толпа мужчин разного возраста, одетых по-разному, но поголовно вооруженных — тоже, впрочем, по-разному. Знакомые меж собой собирались в кучки; толпа негромко гомонила. Лица у всех были серьезные, решительные. Всего набралось, наверное, под две сотни бойцов.

Прошло, наверное, с полчаса; в Малом дворце открылась дверца на балконе, что нависает над широкой аркой, ведущей во внутренний двор. Вышли сначала два глашатая в цветах Валезанского королевского дома, желтом и зеленом, потом кто-то из придворных, а потом показался сам Мертвый король, без доспехов, весь затянутый в черное. На фоне темного дверного проема казалось, что в воздухе парит одно его лицо, желтовато-белое и неподвижное, как у покойника.

Король Валезана Ригнальдо, говорят, родился вовсе без лица. Отец его, покойный Легардо Второй, когда сыну подошло совершеннолетие, отдал целых восемьсот золотых искусному скульптору, чтобы тот из особого воска изобразил лицо на передней части головы сына. Да еще столько же чародею, чтобы приживил.

Лицо прижилось, но осталось неподвижным, и цвет его неестественный. Усы и борода у Мертвого короля не растут. Но про это все давно забыли: Ригнальдо правит уже скоро двадцать лет, и правит так, что Валезан всё усиливается, а людей в нем прибывает. Народ короля уважает: за мудрость, за решительность, за то, что король не забывает ни богатых, ни бедных, ни знатных, ни простых.

Ригнальдо вышел к парапету и поднял руку. Шум толпы быстро затих. Все навострили уши и подались поближе к дворцу.

— Воины! Вы знаете, зачем я вас здесь собрал. В городе как-то оказалась сфигга. Чем это грозит городу и королевству, все понимают. Надо ее как можно скорее найти и убить, пока не поздно. Я даю пятьдесят человек своей гвардии; командовать всеми будет граф Гайано.

И Мертвый король показал на рослого и широкоплечего мужчину, закутанного в плащ, который стоял рядом с ним.

— Граф разделит вас на отряды и всем назначит участки города. До утра мы должны прочесать весь Валезан. Сфиггу надо истребить сегодня.

Голос его был резким и неприятным, но слушали его внимательно и кивали.

На этом Мертвый король закончил, повернулся и скрылся в дверном проеме. Граф Гайано вышел вперед и стал отдавать распоряжения, назначая командиров полусотен из числа королевских гвардейцев. Мера вполне разумная, они хорошо знают город и умеют командовать.

Потом граф приказал всем построиться в пять шеренг и рассчитаться. Оказалось людей больше, чем я думал: почти две с половиной сотни. Люди короля спустились меж тем к нам и поделили всех на пятерки, и нас разделили тоже.

Мы с Малышом и Полуоборотнем, Тенсером Колено и новым парнем из команды Гарротта (еще его не знаю) оказались под командой плотного и коренастого гвардейца лет тридцати с жутким шрамом через все лицо.

— Мондаро из Фрамы, — представился он. Мы тоже назвали свои имена; гарроттова новичка звали, как оказалось, Кангорд Левша.

Мондаро объяснил нам, в какой части города мы будем действовать. Потом осмотрел наше оружие и поинтересовался, случалось ли кому раньше "сфиггу загонять". Оказалось, что у него самого никакого опыта на этот счет нет, но парень не стал надувать щеки и показывать, насколько он тут главный, а узнав, что я в такой охоте когда-то участвовал, сразу спросил совета.

Решили, что держаться будем вместе, идти по середине улиц, держа обе стороны под прицелом, особенно крыши (сфигга любит нападать сверху), и осматривать все подозрительные места, освещая фонарями. Фонари нам по приказу Мондаро тут же и выдали, со свежими зарядными камнями. Я рассказал про свою придумку с шариками черного серебра; Мондаро заинтересовался, посмотрел на них в моем кисете и одобрил.

До заката было еще с час времени. Не помню, кто предложил зайти в храм помолиться перед боем. Храм Девы Пришедшей был на соседней улице; мы зашли как раз, когда священник говорил проповедь.

— Благословенна и славна будь Дева Пришедшая, Явившаяся, когда в Ней была нужда у людей! Сегодня, братья и сестры мои, у нас годовщина Пришествия Девы, начало Священного года. Скоро шесть сотен лет, как случилась в Землях черная смерть. И люди падали, где шли или стояли, и умирали в муках. И мертвые завидовали живым. Но Создатель послал чудо, и в Земли пришла Дева, спустилась с небес и вышла к людям у города Лахлана, в земле Опранской. Она лечила больных, утешала страждущих и поднимала мертвых, если у оставшихся была к ним любовь. Она дала нам заклятье против черной смерти, и с тех пор нет в Землях этой хвори. Она учила детей и ободряла стариков, она утешала обиженных и помогала неимущим. Она принесла нам многое, чего мы не знали раньше, и люди стали жить сытнее и спокойнее. Но вспомните, братья и сестры мои, чем отплатили жители Земель безупречной Деве! Вспомните, как сильные мира сего восстали против Нее, ибо Она была примером, который устыжал их каждый день! Вспомните, как собрали они разбойников и убийц, воров и развратников, и как пошли на Нее! Как схватили Деву Пришедшую, и мучили Ее, и били, и заушали! Как заточили Ее в темницу мрачную, в тьму кромешную, в мрак бессветный, к мокрицам и слизням, к мышам и крысам грязным и злобным! Как держали Ее там целую осьмицу без еды и воды! Как достали Ее и пытали, где сокрыты сокровища — а Она отвечала с кротостью, что сокровища Ее не золото суть, а добро и любовь. Как били Ее кнутом на площади, как прижигали Ее факелами, как, отчаявшись во злобе своей, содрали с Нее заживо кожу и бросили в сруб, и сожгли живьем! И покайтесь, люди добра, что Предки наши не восстали на Ее защиту, не бросились Ей на помощь, а смотрели и молчали! И устыдитесь, что Дева покинула нас деянием наших Предков! Но душа ее вернулась на небеса, и теперь спасает души всех нас от Темного пламени, моля о нас Создателя!

Священник едва не расплакался, да и в пастве у многих глаза были на мокром месте. В этот день мы все с детства приучены вспоминать трогательное. Беда лишь в том, что за войну все эти страсти и мучения стали уж очень привычны. И не такое видали мы, кому провоевать пришлось, почитай, всю жизнь…

Тем не менее, после обычного "А теперь вознесем наши молитвы Деве Пришедшей и попросим Ее оберечь нас от окончательной гибели после земной нашей смерти", мы все помолились перед статуей Девы Пришедшей, попросили Ее, чтобы послала нам удачу, и загадали желания, каждый свое. А чтобы загаданное исполнилось, по давнему обычаю положили перед статуей по медному грошу.

В глубине души никто из нас давно ни во что не верит, кроме верного меча да хорошего арбалета. Да еще в то, что рано или поздно помрем мы все. А во что каждый из нас после смерти превратится — видели все, и помногу, и в разных видах.

Я оставил еще по медной монете за трех человек, давно уже умерших, которые были самыми важными в моей жизни: за свою мать, за священника Девы Пришедшей, брата Каленора, и за первого своего командира Коншарцев, графа Манского.

И мы пошли искать сфиггу. На шесть человек, считая Мондаро, было у нас трое стрелков и три мечника, причем у меня было два арбалета. Итого мы могли сфиггу встретить четырьмя стрелами, все с наконечниками из черного серебра, для нее смертоносного. Неплохие шансы, только вот найти бы ее.

И не облажаться.

6

Наш участок города находился в заовражной части, от Тряпичного рынка до старых стен, где Хлебный конец. Размером он не слишком велик, весь можно обойти за час, но в нем много улиц и переулков.

Улицы Валезана, как и других городов в Землях, узкие, короткие и не прямые. Когда-то так делали специально, чтобы можно было при штурме города простреливать улицу от угла до угла на всю длину. Да и земля в городах дорогая из-за того, что расширяться некуда: стены мешают.

Мы шли по середине улиц, я впереди — с обоими арбалетами в руках, за мной Кангорд (слева) и Тенсер (справа) с мечами, потом мои с арбалетами, и последним — Мондаро с мечом же. Старались, насколько можно, держаться подальше от стен: сфигга обычно нападает сверху, нужно пространство. Шли медленно, заходя во дворы и осматривая темные закоулки. Мечники светили фонарями, стрелки водили арбалетами за лучом.

Всем было не по себе. Мы отлично понимали, что если сфигга нападет — дай Предки, чтобы удалось убить ее сразу; иначе кого-то из нас она точно порвет. Бывали случаи, когда на такой охоте сфигга успевала полностью уничтожить всю группу, на которую набрасывалась. А свои раны она заживляет быстро.

К сожалению, охотиться на сфиггу в поселении можно только так: прочесывать его малыми группами, надеясь, что она на какую-то набросится (и что этой группе повезет). На большую толпу сфигга не нападает, самое большее на осьмёрку. Но проклятая тварь, хоть и почти разумна, но дура, и на малую группу кинется, даже если видит, что люди вооружены. А искать ее логово в городе бесполезно, она забивается в темные труднодоступные места: чердаки, кладовые, подвалы и прочее. Предпочитает, правда, прятаться повыше.

Мы ходили уже долго, часа полтора или два. Напряжение не спадало, и все от него устали. Это самое опасное: когда долго ничего не происходит, тянет расслабиться, особенно если ходишь всё по одним и тем же улицам. А расслабляться нельзя.

Постепенно усталость брала свое. Я то и дело спотыкался на неровных мраморных плитах мостовой. От того, что голова постоянно была задрана кверху — контролировал крыши — стала болеть шея. Полуоборотень то и дело проверял зарядный камень арбалета, хоть тот и светился ровным тускло-оранжевым светом, показывая, что Силы в камне хватит не меньше, чем на десяток выстрелов. Кангорд время от времени вытаскивал меч из ножен и шел, держа его в левой руке, как будто заслонялся мечом от домов, мимо которых мы проходили. А может, так оно и было? Малыш, как это у него всегда во время напряжения, неудержимо болтал какие-то глупости. Я пару раз шикал на него, но замолкал он ненадолго. Почему-то Малыш длинно и многословно восхищался тем, как разумно и соразмерно устроил мир Создатель:

— Ну вот вы подумайте: в луне четыре осьмицы, в году осемь лун, четыре времени. В сутках четыре стражи по осемь часов. Все на крат четырем, потому что у человека и у всех чистых животных по четыре конечности, и только у нечистых тварей по шесть…

Он так это рассказывал, как будто только что сам открыл, и до него никто этого не знал. Я шикнул на него еще раз, потому что у Малыша, который ростом на две головы выше меня, а руки его — как у меня ноги, и голос соответственный. Не то, чтобы сфиггу это спугнуло (скорее, наоборот), но была опасность ее вовремя не услышать.

Малыш обиженно заткнулся (снова, думаю, на короткое время), а я всё обводил взглядом крыши и прикидывал, где она может прятаться. На наше счастье, луна светила вовсю, и был шанс заметить сфиггу по отблеску на костяных пластинах, которые в изобилии растут на ее шкуре. Они обычно блестят, как полированные.

Я уже дважды швырял по небольшой пригоршне шариков из черного серебра на крыши, где между кенотафами показывался мне подозрительный отблеск. Оба раза без результата. Была бы там сфигга — мигом выскочила бы: ей касание такого шарика больнее, чем если бы факелом ткнули.

А поди разбери, что там отсвечивает на крыше: шкура ли сфигги, или кенотаф какой вычурный. Их же много там, и все украшены резьбой или фигурами, и на многих еще полировка сохранилась.

Мы свернули на улицу Подателей чаши, которая ведет к Овражным воротам. Эта улица пошире, на ней могут и два воза разъехаться. По сторонам лавки, сейчас, понятно, закрытые. Широченные двери их загорожены щитами и заперты на засовы и замки. Оттуда вряд ли что угрожает. На всякий случай мы посветили туда фонарями; как и думали — ничего.

Я снова поднял голову на крыши — они в этом месте пониже, чем в соседних кварталах.

И тут я увидел характерный отблеск. Теперь, когда он попался мне на глаза, мне даже странно стало, что я мог принять за сфиггу что-то другое. Я подал знак остальным и стал потихоньку приближаться к дому, на крыше которого сверкнула полированная кость.

Взяв оба арбалета в левую руку, я правой выгреб из кожаного кисета остатки шариков. Бросок — и я отскакиваю, отпустив мешочек и снова перехватывая правой рукой арбалет.

С крыши послышался визгливый стрекот. Я попал, и сфигге это не понравилось.

Хлопнули кожаные крылья, мелькнула стремительная тень, и сфигга слетела к нам. Тут же раздалось лязганье арбалетов, но стрелы только звякнули о стену дома. Тварь еще в полете молниеносно развернулась мордой к нам и опустилась прямо передо мной. Ее движение было таким быстрым, что если бы я мигнул, то вообще не заметил бы, как она поворачивается.

Сфигга сжалась, готовясь к прыжку; ее толстый голый хвост с бритвенно-острой пластиной на конце вытянулся, доставая до стены. Тварь оскалилась, показав острые сдвоенные клыки, и снова застрекотала; ее морда напоминала издевательское подобие человеческого лица с широким носом и низким покатым лбом, обтянутое черной голой кожей, с совершенно человечьими, только без мочек, ушами. Костяные наросты на груди так же издевательски напоминали женскую грудь.

Я опустил разряженный правый арбалет и выстрелил из левого как раз, когда сфигга прыгнула. Стрела вошла ей в плечо, у основания левого крыла. Сфиггу отбросило и развернуло, она злобно застрекотала и снова повернулась мордой к нам. Я отпустил арбалеты и потянул ланскнетту из ножен; справа и слева уже выдвинулись мечники.

Сфигга сложила крылья и встала на задние лапы, выставив передние с жуткими когтями вперед. Левое крыло сложилось не до конца и краем волоклось по мостовой, мешая твари двигаться. Было заметно, что ей больно.

Кангорд мечом ткнул сфиггу под правую переднюю лапу. Это была ошибка, там у нее костяная пластина в три пальца толщиной. Меч скользнул, сфигга бросилась. Кангорд парировал кинжалом, который держал в правой руке, но у сфигги на каждой передней лапе по три таких кинжала — перехватив кангордов кинжал левой лапой, она правой рубанула его по голове. Кангорд рухнул, не издав ни звука.

Но, отводя его кинжал, тварь подставила мне свой левый бок, и я изо всех сил рубанул ее ланскнеттой чуть выше плеча. Там у нее уязвимое место: начало гибкой шеи, не прикрытое костью.

Шея сфигги не толще человеческой. Мой клинок рассек ее почти до хребта. Брызнула фонтаном темная кровь, забулькала, захрипела смертельно раненная тварь, задергала могучим хвостом (Тенсер едва успел закрыться мечом) и шумно рухнула на мостовую. Я рубанул ее по шее еще раз, вложив в удар всю силу, и перерубил хребет. Тварь несколько раз махнула передними лапами, но никому уже не причинила вреда. Тут и остальные стали вонзать в нее мечи — уже в мертвую: шея ее была практически полностью перерублена, и голова висела на лоскуте кожи.

Я отсек голову и пинком откатил ее от тела, которое еще содрогалось, выталкивая кровь. Потом подобрал арбалеты; руки у меня начинали трястись. Рядом Полуобротень пытался зарядить свой арбалет, но как всегда после дела, у него не получалось. В минуту опасности он непроизвольно начинает перекидываться, а поскольку оборотень он только наполовину — остается получеловеком, полузверем. При этом, понятно, руки становятся неуклюжими, и тонкие движения, которые нужны, чтобы вставить стрелу в направляющую, взвести спусковой механизм и поджать зарядный камень, получаются у него плохо.

Все произошло так быстро, что королевский гвардеец даже не успел поучаствовать. Теперь он выглядел несколько смущенно, и я сказал ему, чтобы не думал глупостей: нам просто повезло, что сфигга прыгнула с крыши перед нами, и что подставила мне шею. Могла ведь и сзади напасть, и тогда на Мондаро пришелся бы основной удар. А могла и вовсе броситься в середину нашей группы, и вряд ли бы мы отделались тогда одним убитым.

Сфигга все равно бы сдохла: я попал в нее стрелой с наконечником черного серебра. Только на это ушло бы минут пять, а за пять минут она, даже смертельно раненная, успела бы кое-кого из нас положить. Так что нам действительно повезло.

Мондаро расслабился, кивнул и снял с пояса сигнальную трубку. Он откинул три упора и, вставив в прорезь нижней крышки кинжал, с силой затянул ее по резьбе, сильно сжимая зарядный камень. Потом быстро поставил трубку упорами на мостовую и отбежал на пару шагов.

Основание трубки засветилось малиновым, и она выплюнула высоко вверх три ярко-желтые искры, которые на высоте многих саженей с тяжким грохотом рассыпались мелкими огоньками.

Это был сигнал, что сфигга убита и охота закончилась.

7

Мы оставили Тенсера и Малыша у тел Кангорда и сфигги, и вернулись к Малому дворцу. Там уже кишели люди, горело множество фонарей. На площади было полно гвардейцев и прочих оружных, которые успели собраться на сигнал. Мондаро зашел во дворец через какую-то боковую дверь, неся на вытянутой руке голову сфигги, надетую на меч; с головы капало кровью. Минут через пятнадцать он вышел к нам вместе с графом Гайано. Тот некоторое время постоял молча, оглядел нашу группу и спросил:

— Кто из вас Стрелок?

— Я, высокий господин. — Я сделал шаг вперед.

— Король и я — мы благодарим тебя и твоих людей. Приходи завтра в третьем часу второй стражи сюда, на площадь. Король хочет тебя видеть. Людей своих приведи тоже. А пока возьми вот это — это на всех.

Он высунул руку из-под полы длинного плаща и отдал мне кошель, судя по объему и весу, щедро набитый золотом.

Я, как положено, встал на колено и поблагодарил короля и графа за щедрость.

Граф сказал:

— Я слышал, вы потеряли одного. Не забудьте его родню.

Я пообещал, и граф, не тратя лишнего слова, повернулся и быстрым шагом скрылся во дворце.

Мондаро сказал:

— Меня не учитывай. Это на вас.

Я кивнул и пригласил его завтра вечером выпить с нами в "Дубе и топоре". Потом мы обсудили, что делать с телом Кангорда (у которого, кстати, родни вовсе не было). Мондаро сказал, что беспокоиться не о чем: Кангорда похоронят за счет короля и с почестями. Оказалось, король уже распорядился, и стоявшие возле нас шестеро гвардейцев были отряжены перенести тело в храм. Это была честь, и немалая.

Мы пошли обратно на улицу Подателей чаши, туда, где убили сфиггу. На этот раз шли прямой дорогой, быстро и довольно большой толпою: кроме нас и шести гвардейцев, шла целая процессия из слуг с мешками и носилками, женщин с ведрами и просто любопытных. К нашей группе прибились аж три магистрата, когда-то успевших одеться в церемониальное и с цепями на шеях — а может, они так ходили с вечера и не ложились, как и мы. Впрочем, городского головы с ними не было.

Кангорда положили на носилки, застлав их предварительно бархатом, и шестеро гвардейцев, чередуясь с нами, отнесли его в большой храм Предков благословляющих, стоящий в центре Хлебной слободы. Там уже собрался причт, кем-то оповещенный, и вместо того, чтобы тихо помолиться о душе упокоенного товарища, как мы собирались, нам пришлось отстоять целую службу, причем храм оказался полон. Нас пропихнули на почетное место, и я полслужбы краснел и не знал, куда себя девать, такие слова про нас говорили священник и магистраты. В их изображении мы выдержали битву, сравнимую по масштабам с Карсанским побоищем, Кангорд сравнился с Аусаном Салузским, а я вообще превратился в героя-полубога.

После службы нас буквально отконвоировали в "Дуб и топор", сопровождая шумной толпою не меньше, чем в пару сотен человек, причем к толпе все время кто-то присоединялся. Кому-то из магистратов пришла было мысль устроить тут же официальный прием в Городском доме, но, слава Предкам, ему объяснили, что все устали, а прием лучше перенести на завтра.

Дессено Короткий отвел нам комнаты и велел занести туда еду и по кувшину пива ("все за счет заведения, парни, заслужили"). Мы еще посидели внизу, выпили немного за Кангорда Левшу, за Мондаро и за нас (под окнами таверны народ кричал что-то приветственное, пока дессенов вышибала не вышел и добром не попросил дать людям покой), покорешились с шестью гвардейцами, а потом я почувствовал, что, хоть сижу за столом и даже о чем-то разговариваю, но глаза мои закрыты, и, кажется, я вижу сны.

Я с трудом оторвал себя от лавки, поднялся наверх в свою комнату, наскоро содрал с себя оружие, доспех и сапоги, упал на постель и заснул, не раздеваясь.

8

Наутро поспать подольше не удалось: заявилась служанка госпожи Миры, Алсуна, та, что постарше, с поручениями по подготовке к выезду. Госпожа действительно собралась покупать лошадей (что заставило меня подумать про капризы богатых), а мне надо было озаботиться снаряжением и запастись едой на первый перегон.

Утро прошло, таким образом, в хлопотах. Я встретился с отобранными ребятами, раздал указания, проверил их оружие и одежду. Переговорил с Полуоборотнем, который оставался за меня в Валезане с нашими. Разрешил ему добираться до Макенады самостоятельно, и при нужде оставить двоих наших раненых с ранеными парнями Гарротта, под присмотром его ватаги. С Малышом, которого я брал с собой, сходили к шорникам, в обжорный ряд и к оружейникам. Потом я вернулся в "Дуб и топор", умылся, переоделся в чистое, спустился в зал и стал ждать назначенного мне королем часа.

Тут явился Магоро Борода, который остановился на том же подворье у Красноголовых. Поздоровался, попросил разрешения сесть ко мне за стол, и сказал:

— Слышал я про твои подвиги, Стрелок. Не зря я тебя всегда считал лучшим из вожаков.

— Да ладно, Борода, о чем ты. Повезло просто.

— Не скажи. Тебе почему-то везет все время, а другим — то так, то эдак. Я, собственно, хотел тебя нанять снова. Думал здесь пожить осьмицу-другую, да не получилось, приходится опять в дорогу.

Я не успел сказать ему, что уже нанят, как сверху как раз показалась сама моя нанимательница. Она была в дорожном плаще темно-серого цвета с оторочкой из какого-то дорогого меха; на голове у нее был толстый плат с хууларским ярким узором.

Лицо ее было сосредоточенным, она явно спешила куда-то. Заметив меня, она кивнула, сделала знак, чтобы оставался на месте, внимательно посмотрела на Магоро, который на этот раз не успел убраться в тень, а затем стремительно пересекла зал; Алсуна и вторая служанка, Галла, семеня, проскочили за нею.

Лицо Магоро помрачнело. Он взглянул на меня едва ли не с неприязнью и сказал:

— Я вижу, ты с ней познакомился уже. Послушай меня, Тандеро Стрелок. Мы с тобой знаем друг друга уже больше чем два года. Много чего прошли и видели вместе; ни ты меня не подводил ни разу, ни я тебя. Я видел тебя в деле и знаю, что ты человек смелый. Так вот: если тебе дорога жизнь, никогда не связывайся с этой женщиной. Держись от нее как можно дальше, и лучше бы, если б она вообще не знала, что ты есть на белом свете. Это Мира из Эламы, самый страшный человек на всех Землях. Она визенья, и очень сильная. Сильнее всех, живущих сейчас. Из-за нее погибло больше народу, чем из-за черной смерти. И сейчас она сюда приехала, чтобы Мертвого короля на Саралан натравить. Я, собственно, из-за нее здесь, чтобы не допустить этого. Саралан ведь моего господина союзник.

— Что такое визенья?

— Она владеет древним искусством. Сильнейшая чародейка. Но мало того. Она может подчинить любого человека, подавить его волю и заставить делать, что она хочет. Ты думаешь, сколько ей лет?

— Ну… на вид лет тридцать, может, чуть больше, может, чуть меньше. Молодая еще. Да что я понимаю в женских годах-то, Магоро?

— Она жила еще до войны. И война началась не без ее участия. Никто не знает, сколько ей лет на самом деле, но ей давно наскучило всё то, чем тешатся обычно женщины. И её не интересует ничего, кроме интриг и власти, власти и интриг. Она разъезжает по Землям и путает все карты; она стравливает государства и меняет государей, она радуется, когда сын идет на отца а брат на брата. Страшный она человек. И знаешь, что я думаю? Не она ли сфиггу в город запустила?

— Ты что, Магоро? Как и для чего?

— Ты помнишь, ее служанки позавчера здесь сундук таскали? Так вот, в таких вот сундуках чародеи нечистых тварей перевозят. Усыпляют колдовством, чтобы не шевелились, и перевозят.

— Магоро, да служанки бы сундук со сфиггой не подняли, не то что таскать.

— Не скажи. Сфигга тварь не такая крупная, весит как пес или овца, а девок две, и девки сильные.

— Ох, Борода, выдумываешь ты. Давай лучше о деле. Не смогу я заказ твой взять, наняли меня уже.

Магоро испытующе посмотрел на меня и спросил:

— Не она ли?

— Она.

Он помолчал.

— Ты клятву дал уже, как я понимаю?

— Да.

— Знаешь, Стрелок, раз клятву дал, то ничего уж не исправить. Молись Создателю, чтобы всё обошлось, и ты просто выполнил свою работу. Но я одно хочу тебе сказать. Запомни: если она поцелует человека в лоб — он будет до конца жизни делать не то, что хочет сам, а то, что захочет она. И будь осторожен, как будто рядом с тобой не человек, а боевая гарза.

Я задумался. Магоро же спросил:

— Не знаешь ли случайно кого-то из вожаков, кто мог бы меня провести по Землям моей дорогой? Мне две осьмерки надо, по крайней мере.

— Гарротта мог бы посоветовать, да он раненый лежит. Ты все равно с ним поговори, может, он своих ребят, кто здоров, отпустит — тогда бы я тебе своего Полуоборотня посоветовал. Я его здесь оставляю, да моих с ним десяток — остальные со мной пойдут. А вот, может, Гарроттовы присоединятся, и будет у тебя больше чем две осьмерки.

Я объяснил Магоро, как найти Гарротта, и он ушел.

Тут явились Малыш и Полуоборотень, подошел и Тенсер, и мы отправились во дворец.

9

Мы только еще прибыли на площадь, как к нам быстрым шагом подошел Мондаро, который, видимо, ждал нас.

Он провел нас через боковой вход во дворец. Мы сдали у входа все оружие, миновали коридор, через тяжелую дубовую дверь, окованную медью, вышли во внутренний дворик (туда мало кто попадал, кроме гвардейцев да знати, так что мы вовсю крутили головами, разглядывая раскрашенные стены, два чудных дерева и под ними обросший мохом каменный фонтан со статуей пеликана), потом прошли через охраняемый вход прямо в небольшой зал с высоченным сводчатым потолком. По короткой стене стоял на довольно высоком помосте черный трон с широкой резной спинкой. С обеих сторон трона застыли по два гвардейца в полном доспехе, в каждой руке по арбалету. Еще шестеро гвардейцев, уже в бригандинах, с мечами, размещались в нишах стен.

Перед помостом, лицами к нам, стояли осьмерки четыре придворных. Среди них были и дамы.

Мертвый король не сидел на троне, он сошел по ступеням, которые вели к трону, на нижний уровень зала и склонился над чем-то. Я сначала не разглядел, над чем, а когда разглядел, подумал, что король, видимо, чего-то очень сильно опасается.

Он кормил мясом, которое брал с большого блюда, удерживаемого явно нервничающим слугой, двух гарз. И это были самые опасные существа в зале. Если бы мы с Полуоборотнем, Малышом и Тенсером были злоумышленниками, то, пожалуй, успели бы добраться до короля, хоть и ценой жизни. Если бы не гарзы. Гарзы не оставляли шансов никому.

Ох, и дорогое же это удовольствие, иметь такую охрану! Гарза — единственный из нечистых зверей, которого можно приручить, но для этого ее надо начинать воспитывать сразу, как вылупится из яйца. То есть кто-то должен найти логово гарзы-матки, убить ее и не погибнуть при этом (гарзы гнездуются небольшими колониями), забрать яйца и доставить их, не загубив: это значит, надо яйца непрерывно обогревать живым теплом, не давая ни остыть, ни перегреться. И потом воспитывать и, главное, кормить гарзу должен один человек, тот, кто будет ее хозяином. Тогда тварь будет навсегда к нему привязана и станет слушаться. Если такой человек умирает, то гарзу приходится убивать. Никто больше контролировать ее не сможет. Без хозяина боевая гарза смертельно опасна для всех, и главное, непредсказуема.

Но нет лучшего телохранителя. Тварь защищает хозяина даже ценой жизни. А отнять ее жизнь непросто. Гарза вся покрыта костяными наростами, которые и копьем с коня не враз пробьешь (да ты еще поймай ее на копье-то). От ее кости отскакивают даже стрелы с наконечниками черного серебра. Она стремительна, на своих четырех ногах очень устойчива, легко и далеко прыгает, а две длинные и мощные передние лапы с огромными когтями легко рвут кольчугу и могут повредить даже пластины полного доспеха.

Мертвый король распрямился, отер руки услужливо поданным влажным полотенцем и посмотрел на нас. Гарзы, чавкая, доедали мясо, но уже недобро осматривались своими глубоко сидящими в костных выступах красными глазками.

Ригнальдо приблизился (гарзы, настороженно глядя на нас, пододвинулись тоже) и спросил:

— Кто из вас убил сфиггу?

— Я, светозарный владыка.

— Как твое имя?

— Тандеро Стрелок.

— Расскажи, как это было.

Я рассказал, стараясь изо всех сил быть точным и кратким.

— Ты молодец, Стрелок.

— Нам просто повезло, светозарный владыка.

Он испытующе посмотрел на меня:

— Ты так считаешь? А я вот думаю, что если бы ты не был таким предусмотрительным и опытным, то сфигга, пожалуй, половину бы вас положила.

Тебе виднее, подумал я, кланяясь. Его лицо вблизи было еще страшнее, чем издали: матово-желтое, с гладкой, как у женщины, кожей, безбородое и неподвижное. Шевелился только рот, когда он говорил, и то еле-еле.

— Расскажи, откуда ты родом и чем живешь, — потребовал Мертвый король.

— Я родился среди Коншарских стрелков и вырос среди них. А когда вырос, тоже стал Коншарским стрелком. Участвовал во всех битвах, где они были, начиная с Плакийской. После Бусулана нас осталось три-четыре осьмерки, все раненые. Я отлежался — Коншарской тысячи уж нет, короля нашего нет, наследника нет, в королевстве имперцы хозяйничают. Ну, я и пошел куда глаза глядят. Устроился к принцу Лейзанскому, на юге, сначала в крепостную стражу, пока еще больной был после ран, а потом в вольные охотники. А как война кончилась, принц войско сократил, нас и распустили почти всех. С тех пор я добрых людей по дорогам вожу, собрал вот ватагу небольшую.

Мертвый король смотрел на меня внимательно и цепко, взвешивая каждое мое слово.

— А дом твой где?

— А нет у меня дома, светозарный владыка. Живу обычно на постоялом дворе в Макенаде, да сколько я там провожу — осьмицу в две луны, а то и меньше.

— Ты грамотный?

— Я читаю и пишу на нашем языке и на имперском, светозарный владыка.

Король был явно удивлен:

— Где научился?

— Мать моя умерла рано, и меня подобрал тысячный священник, брат Каленор. Я ему прислуживал, а он научил меня считать, читать и писать, рассказал про Деву Пришедшую и книги читать давал. А когда мне исполнилось четырнадцать, представил меня командиру Коншарской тысячи. Так я встал в строй. А командир Коншарцев, спаси его душу Дева и Предки, приглядывал за мной, пока его не отравили, и даже брал с собой в офицерское собрание.

Мертвый король задумался, потом посмотрел прямо мне в лицо и спросил:

— Хотел бы ко мне в гвардию?

У меня аж дух перехватило. Гвардия — это не простые стрелки или там пикинеры, это войско малое, да серьезное. Гвардия всегда при короле. Охраняет, а заодно выполняет всякие поручения. Бывает, что приедет гвардеец к герцогу, у которого тысяч пять войска, да и начинает герцогу тому распоряжения отдавать. А герцог морщится, злится, но исполняет.

— Вестимо, хотел бы, светозарный владыка.

— Ну так можешь прямо завтра и приходить, граф Гайано тебе место укажет на службе.

— Прости меня, светозарный владыка: не могу я завтра. Клятву принес, вести должен. Не меньше трех осьмиц меня здесь не будет. Да и… как людей своих оставлю? Они мне доверяют, с другим ходить им плохо.

Ригнальдо посмотрел на меня с явным неудовольствием, но что такое клятва вожатого — знал даже король.

— Ну смотри. Я слово держу. Вернешься — место тебя ждать будет. Мне такие люди нужны.

Тут он отвернулся и, не глядя больше в зал, прошел вдоль помоста к неприметной боковой двери, в которую и скрылся (причем одна гарза шла впереди, другая, озираясь, сзади). Придворные потянулись кто в какую дверь, граф Гайано ушел вслед за королем.

Мы остались в зале одни с Мондаро, если не считать гвардейцев охраны. И пошли обратно, через двор за своим оружием.

Пока я вешал на пояс ланскнетту и кинжал, не удержался, чтобы не спросить Мондаро:

— А кого король так боится? Я такой охраны, почитай, ни у кого не видел.

— Да не он боится. Мы все боимся: на него за последнюю луну три покушения было. Да до этого сколько, я уж со счета сбился.

— Да что ты? Кто ж его так не любит?

— Не знаю, — сказал Мондаро со злостью. — Узнал бы — сам бы порвал. Люди все время разные, между собой не связанные.

— Допрашивали?

— Без толку. На них на всех заклятье молчания. Умирают сразу.

Видел я такое. Некоторые чародеи умеют что-то сделать с человеком так, что он забывает обо всем, кроме цели, которую задал ему чародей: обычно убить кого-нибудь. Он будет преследовать эту цель, пока не достигнет или не умрет. А если вдруг такого человека захватят, то допрашивать его бесполезно: чуть вопросы приблизятся к его заданию или к чародею, человек теряет способность говорить. Горло перехватывает, ни сказать, ни вдохнуть. Человек синеет, хрипит и задыхается; если продолжать спрашивать — через несколько минут умирает, захлебываясь желтой пеной.

Такие люди страшны в битве, потому что не боятся ни боли, ни смерти. Из них могло бы получаться непобедимое войско, да только они сражаются, как в одиночку: каждый за себя, каждый за свою цель, друг другу только мешают. Да и дороги они не в меру. Так что их обычно подсылают по одному-по два, чтобы убить кого-то важного или знатного.

Чародеи — проклятие Земель. Когда-то, до войны, их было много. Они занимались мирными делами и приносили пользу: кто дождь насылал в сухое время, кто скот обихаживал, чтобы плодился и не болел, кто за урожаями следил, кто людей лечил от болезней…

Когда умер старый император, правивший шестьдесят лет, и молодой принц Хангерд обманом взял летнюю резиденцию Абгардум и убил жену и детей своего старшего брата, а заодно почти всех министров и советников императора, никто и подумать не мог, что начинается война, которая продлится сорок пять лет, что в ней Империя потеряет почти половину территории, появятся новые королевства и исчезнут старые. Конечно, старший принц Унквер, который чудом спасся потому, что вдруг уехал помолиться в храм Прощения беззаконий вместе с Первым министром и малой свитой, был человек уже немолодой, недалекий и слишком набожный, чтобы управлять Империей успешно. Конечно, принцу Хангерду не терпелось проявить свои — и правда немалые — способности в государственном управлении. Но так вот без зазрения совести вырезать семью брата и еще кучу неповинных ни в чем людей — это уж было слишком.

(Он за это и поплатился всего через пять лет, когда при устье Иллины его пятидесятитысячное войско ударило по двадцати тысячам акнарцев — и потерпело сокрушительное поражение, расстрелянное из арбалетов и посеченное алебардами, а сам император Хангерд, сдуру пошедший в бой во главе тяжелого конного полка, был убит.)

И началась война.

А с началом войны на чародеев поднялся спрос, и чародеи вместо мирных и тихих занятий вынуждены были — кто добровольно, кто против воли — участвовать в боях.

Прошло сколько-то лет, и они в этом весьма преуспели. Но в результате уже все, кто воевал, считали своим долгом: увидел чародея — постарайся убить. Неважно, свой это чародей или чужой. Слишком уж они ценят свои жизни, чтобы держаться одной стороны, когда припрет.

Поэтому сейчас чародеев, слава Предкам, стало немного, особенно после Карсанского побоища. Но остались самые опасные, вроде тех, кто умеют на людей заклятье цели наводить.

Поймал бы я такого — недолго бы он у меня прожил…

Мы вышли из дворца, попрощались с Мондаро и Тенсером, и отправились за стену, к своим. Дел предстояло много: те, кто отправлялись со мной, должны были собраться и получить лошадей. Тем, кто оставался, надо было дать последние распоряжения.

Но мы не успели отойти от дворца и полсотни шагов, как нас перехватили два посыльных с магистратскими лентами на рукавах. Голова Валезана все-таки устроил праздничный прием.

10

Я никогда не чувствовал себя так неловко, как на этом празднике: не привык и не люблю быть в центре внимания. И я никогда так не напивался. Обычно я знаю меру, но тут пришлось выпить едва ли не с каждым из присутствовавших, да еще и за общие здравицы. А ко всему, кроме пива, наливали перегонного вина, крепкого до ожогов горла. Малыша вообще напоили так, что ему пришлось подыскивать местечко в ратуше, чтобы спать уложить: он вдруг упал прямо посреди незаконченного тоста, да и захрапел.

Я кое-как дотащился в "Дуб и топор"; меня провожала гурьба магистратских, какие-то купцы и цеховые мастера, и, кажется, даже кто-то из гвардейцев Мертвого короля. Когда я, наконец, остался в своей комнате один, пришлось воспользоваться ночным горшком не по назначению. Меня как следует вывернуло, я отплевался, прополоскал рот и запил начинающийся сушняк водой.

В дверь постучали. Я открыл — это была Галла. Она посмотрела на меня (я еле стоял, держась за косяк; на кафтане, кажется, были следы рвоты), покачала головой и, ничего не сказав, удалилась. Мне было так плохо, что я все равно бы не смог разговаривать.

Вторую ночь подряд я завалился спать, не сняв верхней одежды. Только на этот раз не от усталости, а оттого, что надрался.

Спал я мало и плохо, просыпаясь от собственного ужасного храпа. Проснулся с первыми лучами солнца, мучимый болью в голове и слабостью в животе. Долго приходил в себя; выдул целый кувшин воды, предназначенной, вообще-то, для умывания (питьевую я высосал еще вечером).

Дессенова кухарка внизу налила мне рассолу, потом дала чашку горячего бульона и пирожок. После этого у меня нашлись силы умыться, вылить на себя ведро холодной воды из колодца и хорошенько помахать ланскнеттой во дворе.

Когда я, вытертый и одетый, снова поднимался к себе, меня перехватила Галла и передала приказ госпожи Миры предстать пред ее очи.

Госпожа Мира сидела за столом и что-то писала. На ней был широкий пестрый халат из мягкой тяжелой ткани изумрудного цвета; голова была покрыта тончайшим золотистым платком, подвязанным под подбородком.

— Я недовольна тобой, Стрелок. Мы собирались выезжать сегодня, а ты напился, как крестьянин.

Она говорила на этот раз на моем родном вайларо, причем не на окающем валезанском наречии, а так, как когда-то говорили у нас, в Акнаре и Коншаре.

Я склонил голову. Что говорить, когда кругом виноват.

— Стоило бы снизить твою плату, но твои ватажники оказались молодцами. Они все пришли вовремя и готовые.

Она помолчала, испытующе глядя на меня.

— Я хотела бы выехать не позднее, чем через два часа. Ты будешь готов, Стрелок?

Я уверил ее, что обязательно буду. Она отпустила меня, и я побежал к своим, смотреть лошадей и давать распоряжения.

Парни мои уже разобрали себе лошадей, кому какая понравилась. Я, понятно, мог бы отобрать себе лошадь у любого, но у нас в ватаге это как-то не принято. Правда, мне они оставили не самую плохую (впрочем, совсем плохих в этом табунке вовсе не было). Гнедая некрупная кобылка сразу потянулась ко мне мордой, как только я показал ей захваченную с кухни морковку. Мы быстро поладили, я осмотрел ее всю, проверил копыта и подковы, поводил по двору, чтоб ко мне привыкла.

Я еще раз пересмотрел сбрую, седла, арбалетные кобуры, переметные сумы у всего отряда — все было в порядке.

Мы выехали действительно через два часа: госпожа Мира оказалась не по-женски пунктуальна. Меня мучила совесть. Из-за меня выезд задержался, и мы не успевали сделать два перегона. С другой стороны, в этом было и нечто хорошее: можно было не мучить лошадей в первый же день, идти шагом, не переходя на рысь. До первого постоялого двора мы все равно добираемся все равно задолго до темноты, а до второго не доберемся и галопом. Так что ночевать придется недалеко от Валезана.

Мы проехали Хантальские ворота, примерно за три часа пересекли населенные места и въехали в Хантальский лес. Как раз где-то недалеко отсюда на госпожу Миру напали, когда она ехала в Валезан.

Валезанское королевство вообще по большей части покрыто лесами. Это одна из основных статей дохода местных жителей. Все, кто строят в Землях корабли, стараются заполучить для этого валезанский лес. Я сам не меньше осьми раз в год вожу купцов с обработанными валезанскими бревнами, балками или затейливо вырезанными корабельными деталями. Оно для меня прибыльно, так как дерево для нечистого зверья (да и для разбойников) не большой интерес представляет, и путь выходит относительно спокойным.

Зато в Валезанском королевстве мало пахотных земель, и большую часть зерна приходится покупать. Ну, и после войны леса стали куда как неспокойны: то разбойники, то нечистые звери…

Хантальский лес один из самых больших в королевстве, он почти полностью окружает столицу, оставляя только один сектор, покрытый полями: между трактами на Урмай и на Харраду. Нам же, к сожалению, ехать в другую сторону, через самую чащобу. До второго постоялого двора (в Аккаре) дорога на Унгатан и на Фарругату, откуда прибыла высокая госпожа, одна и та же. В Аккаре же она раздваивается: дорога на Фарругату уходит на юг, в сторону моря, а на Унгатан — к западу, а потом, обходя Малый Майланский хребет, также поднимается на юг.

Наш путь лежал до Остилиной Поляны, довольно большой деревни, вставшей вокруг первого на этой дороге королевского постоялого двора.

Постоялые дворы в Валезанском королевстве построены по приказу еще деда Мертвого короля на всех дорогах, на расстоянии пяти-семи часов друг от друга, если ехать шагом. Там поселены работники, которые содержат дороги в исправности, и солдаты, что их охраняют во время работы от нечистого зверья. Еще там есть неизбежный трактир, а то и несколько, и королевская конюшня, где держат лошадей для королевских посыльных и всякой другой надобности. Понятно, что такие поселения быстро обросли уже не королевскими, а частными домами, огородами, кое-где пашней. Местные кормятся своим хозяйством, но в основном — платой за постой и обслугу от проезжих и продажей им всякого нужного товара.

Пока мы ехали по населенным местам, я держался в голове колонны. Госпожа Мира со служанками и вьючные лошади помещались в середине, а последними ехали Ушан, Малыш и Зануда. Я специально не приближался к женщинам: мне надо было подумать. В голове был жестокий раздрай, поскольку долг вожатого — доставить нанимателей до места — и заложенные Магоро Бородой подозрения никак не хотели уживаться без споров.

Визенья. Сильная чародейка. Хочет стравить Валезан с Сараланом (зачем?). Привезла и выпустила в Валезане сфиггу (правда ли? Зачем ей?).

Женщина нечеловеческой, нездешней красоты. Женщина с таким понимающим и добрым взором, который хочется ловить и ловить. Но — женщина явно волевая и сильная, опытная в делах и в дороге, вхожая в самое высшее общество…

Вот же я попал. Я не могу ни расторгнуть клятву (без воли госпожи Миры), ни нарушить ее. Придется вести госпожу, куда обещано. Можно ли ей доверять? Можно ли доверять Магоро, который сам очень не прост?

Когда мы въехали в лес, меня догнала Галла и передала просьбу госпожи Миры подъехать к ней. Я послушался и кобылка моя пошла ноздря в ноздрю с буланым жеребцом госпожи. Она же повернула ко мне голову, оглядела с головы до стремян и спросила:

— Так это ты убил сфиггу?

"Мою сфиггу" — послышалось мне.

— Да, я.

— Расскажи, как это получилось.

Я рассказал, чувствуя при этом некоторое злорадство: если она запустила сфиггу в город, пусть знает, что именно я сорвал ее планы. Высокая госпожа выглядела озабоченной. Когда я закончил рассказ, она посмотрела на меня прямо и пристально:

— Ты смелый человек, Стрелок, и удачливый!

Я не люблю, когда меня хвалят в глаза: не знаю, как реагировать. Поэтому промолчал. Госпожа меж тем продолжала:

— Я видела тебя в "Дубе и топоре" с человеком, который был одет как купец. Черная широкая борода, он ее не заплетает и не стрижет. Кто это?

Мне не хотелось рассказывать про Магоро, но не отвечать было невежливо.

— Магоро Борода.

— Он из Валезана?

— Нет, высокая госпожа. Я привел его из Майланского княжества.

— Что он здесь делает?

— Купеческие дела, высокая госпожа. Привез товар Красноголовым братьям.

— Вот как? У него дела с Красноголовыми? Ты вообще давно его знаешь?

— Да уж несколько лет. Водил его то туда, то сюда.

— И все время к Красноголовым?

Тут уж я задумался. Получалось так, что, действительно, Магоро почти всегда останавливался на подворьях у Красноголовых братьев. В этом, собственно, не было ничего особенного, подворья у них, почитай, везде, и купцы у них охотно останавливаются, но Магоро не только ночевал у них — он оставлял у Красноголовых привезенный товар. Значит, и правда дела у него с ними, что я и подтвердил госпоже.

Она кивнула и задумалась. Дальше мы ехали в молчании.

11

Мы проехали уже с час по постепенно густеющему лесу, когда Ушан, замыкавший нашу процессию, крикнул вдруг:

— Стрелок, нас догоняют!

Я придержал гнедую. Дорога шла прямая как стрела; в самой дали, где она рассекала узкой прорезью темную стену леса, шевелилось пятно, окруженное пылью. Пятно быстро приближалось.

На дороге всякое может быть. Может, это добрые люди едут-спешат по своим делам. Промчатся мимо, обдадут пылью и запахом конского пота, оглушат стуком копыт, да и скроются впереди.

Но дольше живут осторожные, те, кто и в этом случае встанут в готовности, ощетинившись оружием. Первыми нападать не надо, разве что злые намеренья проезжих станут очевидны загодя.

— Так. Останавливаемся, пропускаем. Ушан, Зануда — прикрываете сзади, Малыш — закроешь госпожу Миру. Альтано — выдвигаешься вперед, если обойдут и развернутся — бьешь без вопросов. Арбалеты наготове! Мечи проверьте.

Арбалет с хорошим зарядным камнем шагов на двести пробивает человека в доспехе насквозь. Да только заряжать его мешкотно: надо поджать рычагом зарядный камень, убедиться, что он засветился как надо, вставить в направляющую трубку стрелу и закрепить ее специальной пружиной. Ловкий стрелок может выпустить до шести стрел в минуту, да сколько из них ляжет в цель? В стрелковых сотнях обычно натаскивают на скорость, чтобы от шеренги потоком лились стрелы: в плотный строй противника сколько-то да попадет. А если целиться, да чтобы точно в намеченное место — тут три-четыре стрелы в минуту, а то и меньше. Да и не на две сотни шагов, а скорее на сотню.

У нас было десять арбалетов, которые мы приготовили заранее. Мы выстроились в полукруг, прикрыв женщин и вьючных лошадей и перегородив половину дороги. Если догоняют нас не по наши души — объедут без препятствий, дорога широкая. Если по наши — заплатят за них дорого, да и не факт, что возьмут.

Догоняющие приблизились, и стало ясно, что они как раз по наши души. Было их то ли две, то ли три осьмерки, и, подлетая к нам на галопе, они потащили из кобур арбалеты. Зря, между прочим: с галопа попасть даже в конного не так просто. Я дал команду своим рассредоточиться, только Малыш и Гааро остались прикрывать женщин.

Арбалетчики летели на нас, пригнувшись к конским шеям и вытянув руки с малыми кавалерийскими арбалетами вперед. Уже было видно, что головы у них замотаны платками, то ли от пыли, то ли чтобы не узнали. В их посадке и фигурах показалось мне что-то знакомое. Они растянулись в галопе, но, подлетая к нам, стали сдвигаться по фронту, охватывая наш полукруг. Я подумал, что они будут стрелять почти в упор, замедлив коней: издали с галопа не попасть.

Это давало нам шанс.

— Стрелять без команды! — крикнул я. — Кто не уверен — бей в коня, не жалей!

В бою у меня будто осемь глаз, а не два. Я соображаю и реагирую в разы быстрее, чем обычно. Наверное, у меня к войне талант, как бывает у людей талант петь или рисовать.

Шагов с пятидесяти мы брызнули в них десятью стрелами. Три попали во всадников, три ударили коней, три пролетели мимо. Один из коней, раненный легко, но болезненно, взвился на дыбы и с визгом рухнул поперек дороги; еще два налетели на него и покатились, подминая всадников. Мы прикрылись круглыми кавалерийскими щитами — зря ли я ходил в Валезане к оружейникам? — и рванули коней с места вперед, навстречу, чтобы сбить прицелы. Хлопнули арбалеты нападавших; судя по звукам сзади, в кого-то попали, но оборачиваться было некогда. На меня летел громадный, не меньше нашего Малыша, мужик в черной бригандине, с лицом, замотанным черной же тряпкой. Он бросил арбалет на дорогу и тянул из ножен кончар, слишком длинный, чтобы выхватить его быстро. Его крупный и сильный жеребец мчался прямо на мою гнедую, норовя сбить ее грудью.

Гнедая без подсказки дернулась вбок, пропуская жеребца справа. Моя ланскнетта была уже у меня в руке, поднятая вверх, оба арбалета болтались на шнурках, привязанные к передней луке. Я с оттягом рубанул мужика куда попало. Получилось — по правой руке, все тянувшей кончар, чуть выше локтя, сразу под рукавом бригандины. Мужик страшно вскрикнул, дернул вверх плечом — рука заболталась на куске кожи и жилах, из обрубка фонтаном плюнула кровь (не жилец).

Я уже достал концом клинка другого, пешего, который поднимался из-под упавшей лошади. Он схватился обеими ладонями за глаза и с воем рухнул на колени. Я крутнул понятливую гнедую, осматривая поле боя. На меня налетел еще один, мелкий и легкий, рубанул мечом. Я подставил ланскнетту, меч его скользнул вдоль моего клинка и врезался в гарду, вязко замедлившись в бронзовой змейке. Я едва разорвал контакт. Он потянул меч назад, готовясь уколоть меня в горло, я стал двигать вправо щит, но понял, что не успеваю. Тут противник мой вдруг глухо ухнул, из середины его груди показалось острие арбалетной стрелы, и он завалился вперед на луку седла.

Я еле успел отбить щитом удар слева, откуда на меня напал следующий. У этого был тяжелый полуторный меч — и сильная рука. Моя левая едва ли не онемела от первого же удара. Я попытался отодвинуть гнедую, но жеребец нападавшего был не глупее нее и оторваться не дал. Я с трудом отбивал мощные удары. Достать противника было невозможно, его меч был намного длиннее, и он умело прятался за конской шеей. И тут подскакал еще один. Вместо того, чтобы помочь своему, напав на меня с другой стороны (что не оставило бы мне шансов), он бросился на меня, едва не сбив первого вместе с конем боком своей лошади. Похоже, на первого он и внимания не обратил. Вот тут мне удалось оторваться от обоих, пока они расцепляли стремена.

Но Альтано и Урлан уже перезарядили арбалеты, и теперь шансов не было уже у нападавших: тяжелые стрелы с калеными наконечниками ударили обоих. Осталось только добить, я — первого, подскочивший пешим Ушан — второго.

Я огляделся. Дорога была завалена телами людей и лошадей, неподвижными и дергающимися, запятнана лужами крови. В воздухе стоял душный запах бойни. Трое нападавших, оставшиеся в седлах, развернулись и галопом рванули обратно. Их можно было бы догнать, наши кони были свежее, но я не захотел рисковать. Еще двое отбивались от моих, но было видно, что осталось им недолго. Я крикнул, чтобы брали живьем. Под прицелами тут же поднятых арбалетов противники подняли руки.

Я прошелся по полю боя. Соловый конь бился от боли, безуспешно пытаясь подняться на сломанные ноги, под ним дергался один из нападавших, которому так и не удалось принять участие в схватке: его конь упал, запнувшись о раненную лошадь, и придавил всадника. Я перерубил коню горло и наставил окровавленный клинок на лежащего, уже зная, что увижу:

— А ну, покажи лицо!

Уцелевшей рукой, густо заросшей волосами, он стащил с головы плат.

Я был прав, и не зря некоторые всадники показались мне знакомыми.

— Как же ты, Полуоборотень? Мы же с тобой восемь лет друг другу спины прикрывали?

Он вдруг захрипел, зацарапал когтями горло, выгнулся, насколько пускала придавившая его лошадиная туша, и выдавил хрипло одно только слово:

— Обманул…

Задергался в судороге и умер.

Мы попробовали по-горячему допросить пленных, но они, как один, при первом же вопросе — кто вас послал? — падали, хрипя, и отдавали душу Темному пламени.

Я иного и не ждал.

Мы осмотрели чужих убитых (и добили раненых). Среди нападавших оказалась осьмерка из моей же ватаги. Мои бойцы смотрели на них с ужасом и непониманием. Не ложилось в голову, как можно пойти на своих же, с кем делили еду и место у костра, с кем бок о бок сражались, и не один год.

— Колдовство! — в один голос решили мы.

Все это заняло немного времени. Я сказал своим собрать живых коней и снять с убитых железо, какое получше, и пошел к дамам. На обочине, где я их поставил, оставались госпожа Мира и Галла, обе пешие, стоявшие, как я велел, за своими лошадьми. Еще две лошади стояли без всадников. У их ног лежали тела Малыша, с грудью, пробитой двумя стрелами, и Алсуны. Ей стрела вошла в левый висок и вышла из правого глаза, превратив доброе и привлекательное лицо в отвратительную окровавленную и бесформенную маску.

Меня уже не трясло, как обычно после боя. Наоборот, в душе надувалась черным пузырем злость.

Кое-кто должен мне кое-что рассказать.

Госпожа Мира стояла, отвернувшись. Я обошел и встал перед нею. Ее лицо было запрокинуто к небу, искажено мукой, глаза плотно зажмурены. Губы шевелились, беззвучно произнося какие-то слова.

— Высокая госпожа не ранена?

Она не сразу опустила голову и открыла глаза, в которых стояли слезы:

— Нет… со мной все в порядке…

— Вы не хотите мне ничего рассказать? Ведь этих людей послали за вами. Послали те же, кто посылал якобы разбойников, которые напали на вас по пути в Валезан. У меня Малыша убили, он был мне как брат. И Мангордо. У вас Алсуна погибла. Что еще нас ждет по дороге?

Госпожа Мира посмотрела на меня почему-то с жалостью и сказала:

— Подожди, Стрелок… Сейчас не время. Скажи, есть раненые?

Раненые у нас были. Мелкие порезы получили все, не исключая и меня. Альтано меч рассек мышцу на правом плече: рана довольно глубокая, тяжелая, болезненная, но для жизни не опасная, да и калекой не станет. У Меченого снесло лоскут кожи на лбу. Везет парню, метки получает одну за другой, и все на видных местах, а тяжелых ран ни одной. А вот Зануда, похоже, отлетался. Ему стрела вошла под колено, прошла прямо через сустав и в нем застряла. Такую рану не вылечить, ходить он если и будет, то плохо. Его сняли с коня, сейчас он лежал на попоне, неловко согнув раненную левую ногу, на которой ребята разрезали и закатали штанину. Он закусил губу и старался не стонать. По бледному его лицу катились слезы, которых он, похоже, не замечал.

Госпожа Мира решительно отвернулась от меня и неожиданно широким шагом направилась прямо к Зануде. Она с минуту посмотрела на него, потом повелительным жестом подозвала Ушана и Гааро, оказавшихся поблизости:

— Держите его за плечи.

Она склонилась над Занудой и что-то сделала руками над его раненной ногой, отчего тот взвыл и дернулся, и тут же обмяк, потеряв сознание. Госпожа Мира небрежно отшвырнула окровавленную стрелу, велела парням отпустить раненого и нагнулась еще ниже. Ее руки опустились на колено Зануды, и она застыла в неудобной позе. Так она стояла довольно долго, не шевелясь. Потом тяжело, но мягко выпрямилась (я, простояв столько согнувшись, так бы не смог, затекла бы поясница).

— Перевяжите ему ногу и сделайте шины. Ему еще осьмицу нельзя будет на ногу наступать.

Я подошел и посмотрел. На колене была заметна ярко-красная ссадина, по виду уже подживающая. Никаких других следов страшной сквозной раны не было.

Визенья провела руками по подолу, а потом взмахнула кистями, будто стряхивая воду. Подошла к Альтано и занялась его плечом. После ее манипуляций на коже осталась тонкая красная линия. Госпожа велела подвязать ему руку и не бередить рану дня два. Затем поправила морду Меченому, залечила царапины у Урлана, Ушана и Гааро, и подошла ко мне:

— Покажи руку.

Я размотал платок, которым наскоро перевязал кровоточащую царапину на левой кисти (когда это меня?), и отвернулся: не люблю видеть, как лекарь возится с моей плотью.

Визенья взяла меня левой рукой за кисть, а правой медленно провела над раной. Я чуть не заорал, настолько мне стало больно. Не знаю, как описать свои ощущения: руку не жгло, скорее, это напоминало зуд или щекотку, но непереносимо сильную. Когда госпожа Мира отпустила мою руку, я некоторое время вообще ничего не соображал, плохо понимая, где нахожусь. Когда же оклемался, на руке моей была лишь тонкая красная линия в том месте, где кожу и плоть рассек чужой меч.

Злость моя почти прошла, но я по-прежнему считал, что есть вещи, которые мне должны объяснить. Я обратился к визенье:

— Высокая госпожа, все-таки объясните мне, что происходит?

Госпожа Мира посмотрела на меня мутным взглядом и пошатнулась. Если бы не Галла, которая бросилась к ней через всю поляну, она, вероятнее всего, упала бы.

Галла подхватила ее, подставила плечо и зыркнула на меня глазами:

— Ты что, не видишь, сколько силы истратила госпожа? Она твоих же людей спасала, а ты все со своими глупостями! Постыдился бы!

С этими словами она практически уволокла визенью к лошадям.

Парни мои, кто был не ранен, оттащили тела и туши к обочине. Своих убитых занесли поглубже в лес, где закопали в неглубокой — по недостатку времени — могиле. Я прочитал над ней короткую молитву Деве Пришедшей; госпожа Мира стояла при этом поодаль с застывшим непроницаемым лицом.

За это время мимо нас проехала лишь одна небольшая кавалькада. Они сдвинулись к противоположной обочине и осторожно объехали нас, не задерживаясь — как и принято на дороге, где такие сцены со времен войны стали привычными. Пока чужаки проезжали, мы стояли с арбалетами на виду и наготове, закрывая собой и лошадьми женщин.

Наконец, покончив с неизбежным, переловив и переседлав оставшихся чужих лошадей, мы двинулись дальше.

И до постоялого двора добрались уже без приключений, хоть и перед самой темнотой.

12

В Остилиной Поляне мы остановились не на королевском постоялом дворе, где было битком набито каких-то купцов и королевских военных, а в небольшом трактире на краю деревни. Госпожа Мира, еще пошатываясь, сразу же ушла с Галлой в свою комнату. Я присмотрел, как разместили и расседлали лошадей, как устроились люди, и пошел договариваться, чтобы оставить здесь Зануду и Альтано: от них дальше в пути мало было толку. Нас осталось пятеро, а путь предстоял долгий, и это меня сильно беспокоило: по крайней мере, по Валезанскому королевству ехать нам предстояло не в самых спокойных местах.

Мне еще пришлось зайти к местному королевскому старшине, рассказать про нападение. Заодно я договорился, чтобы у нас купили лишние железки, взятые с нападавших. Деньги за них я решил оставить раненым, на лечение. Трофейных лошадей же мы всех взяли с собой: здесь за них настоящую цену не выручишь.

Когда я вернулся в трактир, госпожа уже поужинала и спала. Галла все еще фыркала, встречая меня то у кухни, то в коридоре на жилом этаже трактира. Я упросил ее поднять госпожу утром так, чтобы мы могли выйти с началом второй стражи.

Я хотел за день сделать два перехода: до Аккара, где дорога раздваивается, там пообедать, и дотемна успеть в Круглую Пустошь. Там деревенька вовсе крошечная, остановиться можно только в королевском постоялом дворе — да никто и не останавливается, потому что все стараются выйти из Аккара утром и пройти до следующего постоялого двора, в Танабазу. А мы из-за позднего выхода до Аккара за день не успели. Терять же время, задерживаясь в Аккаре на полдня, смысла не было никакого.

Если идти три четверти часа рысью, четверть часа шагом, то как раз на один переход между этими постоялыми дворами получается четыре — четыре с половиной часа, и лошади не сильно устают. Два часа на обед и отдых лошадям, и мы управимся за светлое время с небольшим даже запасом.

Летом можно было бы и три перехода за световой день сделать, да нынче уже середина осени, темнеет довольно рано.

От Танабазы нам останется шесть переходов до границы с бывшим Кешарским княжеством, теперь частью королевства Карсанского. Оттуда до Унгатана еще четыре перехода, если идти прямо, но прямо дорога слишком опасна: в южной части Карсанского королевства до сих пор воюют кешарские бароны с карсанскими. Поэтому мы заедем в Кешар и оттуда пойдем водой, по Галатане, до Меззии, откуда до Унгатана всего один переход, уже по имперской земле.

Старая имперская столица когда-то была почти в самом центре Империи, да за годы войны Империя несколько подсократилась.

Госпожа Мира появилась во дворе как раз тогда, когда королевский стражник подошел к висящему в середине небольшой площади билу и стукнул в него обухом алебарды, начиная отбивать вторую стражу. Она снова шла решительно и уверенно, лицо ее, со спокойным непроницаемым выражением, было нечеловечески прекрасно. Галла тащила за нею поклажу.

Госпожа была одета, как и вчера, в дорожный плотный плащ темно-бордового цвета с большим капюшоном. Воротник его был из меха куницы. На голове у нее была небольшая суконная шапочка, облегающая голову и над ушами расшитая жемчугом.

Я залюбовался на ее сапожки прекрасной эламской работы, сшитые из тонкого сафьяна и покрытые тисненым растительным узором.

Лошади были уже оседланы. Мы укрепили вьюки с вещами госпожи и тронулись. Теперь у нас, кроме верховых и вьючных лошадей, было по одной заводной на каждого всадника, так что можно было, при нужде, двигаться без лишних остановок.

В моем характере одна из самых неприятных черт — это упрямство. Я все-таки хотел понять, что происходит, и не из праздного любопытства, а чтобы знать, что еще может нам угрожать в дороге кроме обычных разбойников да нечистого зверья. Поэтому я сразу поехал рядом с госпожой Мирой.

Однако я далеко не сразу решился заговорить с нею. Она сидела в мужском седле прямо, глядела перед собой и вовсе не показывала желания разговаривать с кем-либо. Надо видеть Миру из Эламы, которая ни с кем не хочет разговаривать. То ли это колдовство визеньи, то ли просто умение благородной дамы себя вести, но обратиться к ней было решительно невозможно. Рот просто не открывался.

Так прошло около часа. Я молчал, но ехал рядом, постоянно обращая к ней взгляд. Я думал о том, что не понимаю, как к ней отношусь. Она привезла в Валезан сфиггу, из-за нее погибли мои люди. Думаю, и Полуоборотень с осьмеркой моих тоже погиб из-за нее. Но я не могу оторвать от нее взгляда. Я хочу все время смотреть на нее, на ее точёный и благородный профиль, видеть ее недовольное, но такое прекрасное лицо, слышать, как она время от времени вздыхает и наблюдать, как она хмурится в ответ на свои мысли.

А потом Мира из Эламы, тяжело вздохнув, сказала мне:

— Ну спрашивай, Стрелок.

Я спросил. И услышал в ответ:

— Меня хотят убить Красноголовые братья.

Мало сказать, что я удивился. Красноголовые никогда не делают ничего без большой выгоды.

— Они хотят захватить имение высокой госпожи?

— У меня нет имения. Элам принадлежит Ордену Девы. Я только пользуюсь доходами.

Тут я удивился еще больше: Орден Девы невелик, но очень богат и обладает огромным могуществом; на его средства содержатся храмы Девы Пришедшей, и все доходы с этих храмов поступают Ордену. Он влиятелен везде, где почитают Деву, то есть практически во всех Землях, исключая хууларские степи. Когда Орден Девы высказывает мнение, его слушают и венценосные особы (были случаи, когда шли поперек — и всегда себе в убыток). Но я никогда не слышал, чтобы Орден делился доходами с кем-то из знатных, скорее наоборот. И потом… Я спросил госпожу:

— Но как же? Орден ведь не любит чародеев, а высокая госпожа — визенья?

— Я не люблю, когда меня так называют, Стрелок. Я целительница, а не чародейка. У меня с Орденом нет разногласий.

— А почему Красноголовые хотят убить высокую госпожу?

Она помолчала и сказала с неохотой:

— Я пытаюсь предотвратить новую большую войну. А Красноголовые в ней заинтересованы. Они наняли чародея, который умеет делать заклятье цели. И все время посылают заклятых убить меня. И не только меня, но и Мертвого короля.

Вопросов у меня только прибавилось:

— Высокая госпожа, но зачем Красноголовым убивать Мертвого короля?

— Они боятся, что он сорвет их замысел. Он может это сделать. Забавно то, что он долго этого не хотел. Пока они не привезли в Валезан сфиггу.

Тут я едва не воскликнул в голос: "Но ведь это ты выпустила сфиггу!". Вместо этого я, через некоторое время, спросил:

— Высокая госпожа, а что было в сундуке, который служанки выносили из "Дуба и топора"?

Мирра из Эламы вдруг повернулась ко мне и взглянула на меня с изумлением. Потом, после паузы, расхохоталась. Её смех был как звон серебряных колокольчиков, на лице ее выражение сосредоточенности сменилось весельем, глаза вспыхнули вдруг интересом, а на щеках появились ямочки:

— Так тебе сказали, что это я выпустила сфиггу? Наверное, этот… как его… Магоро? О, Создатель! Как просто задурить голову честному человеку! Успокойся, это не я. Я думаю, что сфиггу привез как раз Магоро — и он же выпустил.

У меня голова пошла кругом. Но я ведь упрямый:

— Высокая госпожа, так что же было в сундуке?

— Я привезла Мертвому королю еще два яйца гарзы. Мне надо, чтобы он был ко мне расположен. Мне надо, чтобы он был защищен, в конце концов. Мне надо, чтобы он сделал то, что нужно.

Тут я снова помрачнел и замолчал. "То, что нужно"? Ударить по Саралану? Когда с другой стороны по Саралану ударит Империя? Не зря же госпожа Мира едет в Алькантар. Видно, правду говорил Борода про то, что она вертит королевствами как хочет и развязывает войны?

Но неужели Магоро действительно выпустил сфиггу?

И неужели это я привел телегу со сфиггой в Валезан?

Остался, впрочем, еще один вопрос.

— Да не сочтет высокая госпожа дерзостью: но почему наших раненых высокая госпожа исцелила, а раненых Гарото — нет?

Госпожа вздохнула и пожала плечами:

— Гарротт отказался от исцеления за себя и за всех своих. Сказал, что не хочет иметь дело с чародейством и верит только лекарям. Что я могла сделать? Насильно лечить нельзя.

Она еще раз улыбнулась. Украшенное улыбкой, ее лицо сияло. Я отвел взгляд, чтобы не показаться невежливым, глядя высокой госпоже прямо в глаза. Я глубоко поклонился ей и придержал гнедую, чтобы отстать: мне надо было хорошо подумать.

13

В Аккаре мы задержались дольше, чем рассчитывали: перед самым выходом вдруг оказалось, что одна из вьючных лошадей захромала: ей где-то по пути попал камешек под подкову и повредил копыто. Пришлось перекладывать вьюки и договариваться с местным коновалом, чтобы оставить лошадь у него. Я напрягся, потому что мы, похоже, не успевали в Танабазу дотемна, а ходить в здешних местах по лесам затемно — значит напрашиваться на неприятности, если не сказать хуже.

Дорога от Аккара до Танабазы еще хорошая, но на расчистку леса по обочинам здесь уже не хватает людей. Поэтому мы ехали между двумя близко прижавшимися к дороге стенами темного и густого ельника. Как всегда там, где не расчищают лес, самые обочины были покрыты густым подростом берез и осин, которые закрывали обзор; за этим подростом мог прятаться кто угодно. Правда, и продираться ему пришлось бы к дороге не без труда.

Мы ехали, держа наготове арбалеты. Я решил идти рысью, не жалея лошадей, в расчете пересесть на заводных в середине перегона. Госпожа Мира и Галла были в середине отряда, я ехал вторым, отпустив Меченого вперед, дозором. При этом я вспоминал все, что знаю об обстановке в Землях. На первый взгляд, особых шансов для новой большой войны не было (хотя кое-где воевали по мелочи и сейчас). Дело в том, что, похоже, воевать ни у кого сил не осталось. После Бусулана ни в одной битве ни с одной стороны не было больше пяти тысяч человек. Земли запустели, пахать и сеять некому, не то что сражаться.

С другой стороны, были торговый Саралан, который копил богатства, пока другие сражались; было почти не задетое войной Майланское княжество; был, наконец, Валезан, где Мертвый король держал всегда готовое к битвам войско просто из-за всегдашней угрозы со стороны хууларов, а в последние год-два, как стало мне известно из собственных наблюдений и разговоров с разными оружными людьми, потихоньку увеличивает численность своей гвардии.

В Империи тоже все не просто. Когда умер прежний император, его старшему сыну и законному наследнику было всего двенадцать лет. Власть оказалась в руках у младших братьев императора, которые по этому поводу немедленно поругались. И поругались до такой степени, что перестали отвоевывать потерянные имперские земли и принялись драться между собой. Продолжалось это недолго, потому что соседи быстро воспользовались ситуацией, и Империя еще подсократилась. Тогда дядья юного императора быстренько заключили с соседями мирные договоры, что, собственно, и прекратило войну, и радостно занялись междуусобицей. Наконец, поняв, что ни один из них одолеть другого не сможет, они договорились и взялись править Империей от лица императора, увлекаясь при этом в основном устройством собственного благополучия. Империя ослабла и перестала быть для соседей источником постоянной угрозы. (Раньше она была еще и предметом постоянной зависти, из-за богатства и могущества, но за войну и первое, и второе здорово уменьшились.)

Однако за последний год в Империи многое изменилось. Оказывается, еще несколько лет назад на молодого императора сделал ставку Ульдсгер из Галлиды, Меч Империи, у нас более известный как Ульгеро Грешный или Ульгеро Проклятый: это он командовал на Бусуланском поле и в нескольких других сражениях, где имперцы побеждали. Его же не побеждал никто, и если бы из-за интриг, затеянных после смерти старого императора его братьями, Ульгеро не отстранили от командования и не сослали в имение, неизвестно, как закончилась бы война.

Так вот, Ульгеро решил, что для блага Империи надо, чтобы ею правил император сильный и влиятельный. Ни один, ни другой из братьев старого императора для этого не годились. Но вот молодой — он оказался умным и хватким, и Ульгеро стал приучать его к управлению, а заодно приручил. Поэтому в один прекрасный день, достигнув осьмнадцати лет, молодой император заявил дядьям, что требует от них прекратить усобицу и принести ему клятву верности. Они было заартачились, но за спиной императора стоял Ульгеро, а за Ульгеро две трети имперской армии, старые вояки, готовые на все по одному его слову. В том числе и те, что служили в собственных войсках дядьев императора. Так что дядья покряхтели и согласились, а император сразу же потребовал от них передать все войско под командование Ульгеро, которого сделал маршалом Империи. Так что Империя теперь снова сильна, хоть и не так, как раньше.

В принципе, причины для войны есть всегда: между государями (а стало быть, и между государствами) постоянно существуют противоречия, зависть, обиды, желание отомстить и другие подобные чувства. Не говоря уже об обычной жадности, которая подталкивает захватить у соседа то, что плохо лежит или просто приглянулось. Не говоря также о всяких политических причинах, из-за которых порой государи нападают на другие страны, чтобы отвлечь, успокоить или попросту повыбить собственную знать, которая угрожает их власти.

Если оценивать положение в Землях сейчас — понятно, в рамках того немногого, что мне известно — то я бы счел, что более всего вероятна война между Сараланом и Империей за Галатанские земли: Саралан сильно разбогател, и ему не хватает выхода к морю. Что Империя за право плавать по Галатане, что Валезан за право пользоваться Южным трактом, берут хорошие пошлины. Саралан мог бы попытаться отбить либо долину Галатана, либо валезанский юг. Но с Мертвым королем связываться себе дороже, а вот Империя выглядит достаточно слабой, чтобы попытаться. Понятно, что Саралан в одиночку с ней не справится, и тамошние дуумвиры даже под сильным давлением Большого торгового совета на эту авантюру не пойдут. А вот если Энгерто Майланский к ним присоединится, то шанс у них есть, и нападение вполне вероятно. Тем более, что они вряд ли понимают, насколько изменилась ситуация в Империи, и рассчитывают на то, что дядья императора будут по-прежнему путать ему карты. А поскольку это не так, война может сильно затянуться: силы сторон, пожалуй, почти равны.

Кстати, понятно, при чем здесь Красноголовые братья. У них торговые интересы по всем Землям, много собственности в Саралане и кое-что есть в Майлане (в Валезане, впрочем, тоже). В Саралане один или два их представителя даже входят в Большой торговый совет.

Однако же если Мертвый король, дождавшись, когда союзники войдут в Галатанские земли и там увязнут, ударит с севера по Саралану, то может хорошо нажиться, захватив у купчишек самые богатые города, а то и саму столицу. Защититься с севера у них сил не хватит. Да и кроме как пограбить, у него есть резон вмешаться: зачем ему, чтобы купцы получили выход к морю? Они же тогда перестанут платить ему за проход по Южному тракту.

Выходит, у союзников действительно есть причина желать смерти королю Ригнальдо: законного наследника у него нет, и неизбежная неразбериха помешает Валезану ударить. И сфиггу им, на самом деле, было зачем в город запустить. Если бы мы не прибили ее на вторую же ночь, Мертвому королю долго было бы не до войны: столицу надо спасать.

Но это значит, что они собираются ударить вот-вот, буквально в ближайшие осьмицы. Сфиггу ведь все равно бы уничтожили.

С другой стороны, какие у меня основания больше верить визенье, которая, хоть и выглядит доброй, сострадательной и искренней, мне, в сущности, не знакома, чем Магоро, с которым я ел из одного котла и дрался спина к спине?

Посмотрим на вещи с другой стороны. Если сфиггу привезла все-таки визенья, то зачем?

Сейчас вот она идет в Империю, причем торопится. Значит, ее интересы как-то связаны с имперскими. А какой интерес у Империи? Вернуть свои земли или прихватить чужие. Нынешнее положение для Империи не только унизительно, но и довольно опасно: слишком многие сильные люди остались без земель, да и императору нечем жаловать своих сторонников. Не у дядьев же земли отнимать, император для этого пока недостаточно силен. Да и соседи, пока Империя сидит тихо, постепенно перестают с ней считаться.

В этом смысле ударить по Саралану до того, как его войска будут подкреплены майланскими — самый лучший выход. Есть шанс быстро разгромить купеческих наемников, тем более, если имперские войска возглавит Ульгеро Грешный. И тут важно добиться, чтобы в дело не вступил Мертвый король: с его стороны подходы к крупнейшим городам и столице Саралана короче, и если он воспользуется случаем и ударит купцам в спину, когда те будут защищаться от имперцев, то получит больше плодов победы, чем Империя.

А причем тогда Красноголовые?

А при том, что им в Саралане, опять же, есть что терять. Так что они должны сильно не любить Ригнальдо, а если визенья на стороне Империи — то и ее. И получается, что мы с Магоро, скорее всего, доставили в Валезан что-то, с помощью чего чародей Красноголовых делает этих самых заклятых убийц.

А визенья в Валезане должна была сделать все, чтобы отвлечь Мертвого короля от войны. Например, выпустить сфиггу. Но это снова значит, что война начнется вот-вот.

При любом раскладе непонятно, причем здесь Орден Девы, но это организация настолько таинственная, что не мне пытаться ее разгадать.

Голова идет кругом. Ничего толком не понятно, кроме одного: мы стоим на самом краешке пропасти, и краешек этот под нашими ногами уже начал растрескиваться. И я во всем этом замешан по самые уши.

А главное, сделать ничего не могу. Не могу помешать ни Красноголовым, ни императору, ни дуумвирам Саралана, ни Энгерто Майланскому, ни Мертвому королю. Не могу помешать даже визенье, потому что, во-первых, связан клятвой, а во-вторых, похоже, уже все равно поздно.

Остается мне только делать то, что я должен и что умею лучше всего: вести своего нанимателя. И молиться Деве Пришедшей, чтобы вразумила.

14

Примерно на полдороге до Танабазы я нашел подходящее местечко, где дорога просмативалась в обе стороны на несколько тысяч шагов, мы остановились и переседлали лошадей. Я сел на крепкого вороного, который когда-то ходил под одним из подосланных к нам убийц. Мы довольно быстро нашли с ним общий язык, хоть он и оказался более норовистым, чем моя гнедая (и, похоже, не таким сообразительным). И мы снова вытянулись вдоль дороги, следуя в прежнем порядке.

Примерно через час пути мы приблизились к лощине, в которой дорогу стискивали два холма, покрытые густым и низким лиственным лесом. В лощине стоял тонкий и влажный запах начинающей преть листвы. Я скомандовал всем быть наготове: в таких местах удобно делать засаду, хоть людям, хоть нечистому зверью. Сам я на всякий случай вставил в оба арбалета стрелы с наконечниками черного серебра.

И я не ошибся: как раз в середине пути между холмами слева из-за кустов ольшины послышалось визгливое стрекотание нечистого зверя, которому тут же откликнулось такое же справа. Заансары, пара, как обычно.

Самец тут же с хрустом ломаемых веток выбрался на обочину слева и прижался к земле, готовясь к прыжку. Я поднял оба арбалета; ребята мои, давно обученные и отработавшие свои действия до инстинкта, распределились, кто какую сторону дороги держит. У всех в прицельных трубках были уже стрелы с черным серебром.

Я готов был уже выстрелить в самца, когда визенья подняла руку в отрицающем жесте и нараспев заговорила что-то на незнакомом языке. Заансар напрягся, поднял уши и подался назад. Мягкими движениями он втянулся обратно в заросли, послышался треск веток, сопровождаемый таким же справа, и треск этот явно быстро удалялся.

Я сблизился с госпожой Мирой и не удержался от вопроса: что это было?

Она ответила просто и коротко, со снисходительной, как мне показалось, улыбкой:

— Зачем убивать, если можно не убивать?

— Но это же нечисть!

— Я не люблю смерть, Стрелок. Я здесь, чтобы исцелять и помогать. Мне больно, когда кто-то умирает, кто бы это ни был.

Не любит она смерть. А сфигга? А те, кого она ослепила, когда они добрались до ее кареты, поранив Гарото?

Но тут я вспомнил, какой она была, когда мы перебили нападавших неподалеку от Валезана.

— Ведь высокая госпожа могла бы истребить заклятых, когда они напали на нас и убили Алсуну и Малыша?

Вопрос ей не понравился, но она ответила доброжелательно:

— Моя сила не может убивать. Когда я в этот раз выезжала из Элама, у меня было несколько амулетов, которыми я могла отпугивать нападавших или временно ослепить их. Амулеты одноразовые, и они у меня быстро кончились. Ты уж прости, Стрелок, я могу рассчитывать только на тебя и твоих людей. Другой защиты у меня нет.

Она выглядела так, будто и впрямь чувствовала себя виноватой передо мной. Я почувствовал к ней такую нежную жалость, какую никогда не чувствовал к другим женщинам, и испугался сам себя. Вот это точно ни к чему.

— Я буду защищать высокую госпожу, как обязывает меня клятва на амулете.

Мне показалось, что это ее огорчило. Она посмотрела на меня взглядом, значения которого я не понял, потом поникла и отвернулась.

Я дал вороному шенкеля и занял свое место в кавалькаде.

Мне стоило немалых сил не оглянуться.

Когда я смотрю на Миру из Эламы, то все время ловлю себя на том, что вижу в ней то Деву Пришедшую с картины — женщину, которой прекраснее нет, то мать, бесконечно добрую и готовую всегда понять меня и простить, то маленькую девочку, которая нуждается в моей поддержке и защите.

Все это очень плохо, потому что мешает мне относиться к ней как к очередному нанимателю, которого — довести и забыть. Я воспринимаю ее как свою, как часть отряда. Иногда я ловлю себя на том, что она мне ближе, чем Магоро Борода — она, которую я знаю меньше осьмицы.

Я всегда хотел иметь семью, да не судьба. Все, что я умею — командовать малым отрядом да сражаться. Еще могу хорошо стрелять из арбалетов, притом из малого кавалерийского — с обеих рук. Мои занятия приносят мне ровно столько денег, чтобы не думать все время о еде, и чтобы можно было иметь хорошее оружие и снаряжение. На коней уже не хватает.

Дом и семью на этом не построишь. А я хотел бы детей. Особенно дочку. У принца Лейзанского была дочка, лет восьми, когда я служил у него в замке. Смешная. Любила бегать по замку, громко шлепая кожаными подошвами. Мы для нее были "дяди солдаты", она видела в нас людей и заговаривала с нами, когда не видели родители или придворные дамы.

Где-то она теперь? Наверное, выдали замуж за владельца соседних земель или другого принца, может, старика моих или даже больших лет: кто их спрашивает, знатных девочек? Объединить владения, заполучить союзника, породниться с более знатным домом. А чем она будет жить в доме у мужа — кого это волнует? Пойдут дети, будет ходить в храм, станет заниматься хозяйством… С кем поговорить, кому рассказать, что на душе? Родственникам мужа? Самому мужу, которого большую часть года нет дома? Придворному священнику?

Вот и живут они в своих роскошных покоях как в клетке, одинокие и несвободные. Одно утешение — дети.

15

Мы подъехали к Танабазе уже в темноте. Слава предкам, по темноте ехать пришлось недолго и уже практически в виду деревни. Королевский постоялый двор был почти пуст, и мы с госпожой Мирой заняли лучшие комнаты, числом как раз две, напротив друг друга. Ребята помогли снять вьюки и занесли их в комнату госпожи; распоряжалась Галла. Госпожа потребовала ужин в комнату, я же спустился вниз, в общий зал, где разместились мои немногие ватажники. Королевский старшина приказал подать нам, что послал Создатель, а тот распорядился насчет жареной свинины с земляными яблоками и репой, да бочонка немного прокисшего пива.

Мы поужинали и разошлись отдыхать. Я рассчитывал выехать, как вчера, в начале второй стражи.

Я очень серьезно отношусь к своему оружию, и поэтому ухаживаю за ним сам. Поэтому я, пользуясь тем, что не чрезмерно устал (и не напился, как бывало), сел приводить в порядок арбалеты, ланскнетту, кинжалы, бригандину и прочее. На оружие и снаряжение у меня уходит едва ли не основная часть доходов, но жизнь дороже.

У меня обычно три арбалета: один большой пехотный, из которого надо стрелять, держа двумя руками, и два малых кавалерийских, под одну руку. Пехотный я вожу в телеге или вьюке и использую, когда надо стрелять на большое расстояние. Кавалерийские висят у меня на специальных перевязях или лежат в кобурах (но и при этом — подвязанные ремешками к передней луке, так что я могу бросить их и выхватить ланскнетту. Если я пеший, их приходится бросать.). Я меняю малые арбалеты раз или два в год, а иногда и чаще: их то роняешь, то бросаешь в свалке боя, а они этого не любят. Два-три раза упал арбалет — можно выбрасывать (ну, или отдавать на переделку).

Устроены все арбалеты, в общем, одинаково. Разница только в размерах арбалета и, соответственно, в размерах зарядного камня. В пехотном камень диаметром в пол-кулака, и он бросает стрелу примерно на семьсот шагов. Примерно в трех сотнях шагов он пробивает насквозь кавалериста в тяжелом доспехе.

Малый кавалерийский арбалет имперского образца имеет зарядный камень диаметром в полтора пальца, метает стрелу на четыреста шагов, а поражает человека в доспехе в двухстах.

Чтобы зарядный камень заработал, его надо поджать специальным рычагом, при этом он начинает светиться. По цвету свечения можно понять, на сколько выстрелов осталось энергии в зарядном камне. Потом накладывают стрелу и запирают особой пружиной. Если пружину освободить, зарядный камень выбрасывает стрелу со значительной силой, а камень гаснет, и для следующего выстрела его надо снова поджимать.

Меня иногда спрашивают (в основном женщины, которые делают вид, что их интересуют мои дела), почему не делают арбалеты с несколькими зарядными камнями, чтобы можно было делать несколько выстрелов подряд. Беда в том, что зарядные камни не любят тесного соседства. Если расположить их на расстоянии менее двух диаметров, то как только сработает один, второй тут же начинает быстро разогреваться, и может даже взорваться (самое меньшее, сожжет арбалет). Что еще хуже, как только начинает разогреваться этот камень, он тут же подобным же образом воздействует на первый. В общем, вся затея оказывается бесполезной.

Одного зарядного камня хватает на три осьмерки выстрелов, парой меньше — парой больше. Я вожу с собой по три-четыре камня на каждый арбалет. Обычно этого хватает.

Камни надо постоянно проверять и время от времени менять местами: в походе возишь арбалет с поджатым камнем, а у него за несколько часов сила метания уменьшается.

Вот этим я прежде всего и занялся. Вынул камни сначала из обоих кавалерийских арбалетов, достал и пересмотрел запасные камни из футляра. Убрал на их место вынутые из арбалетов. Поставил в оба арбалета запасные камни, поджал, убедился, что заряд полон: они светились соломенным цветом. Отложил пока, достал пехотный арбалет, другой футляр с запасными камнями. Повторил все операции с ними. Отложил пехотный арбалет.

Занялся ланскнеттой: подточил, полирнул. Сделал то же с дагой, двумя кинжалами, засапожным ножом. Проверил перевязь, пояс и портупею. Смазал салом от влаги.

Все это заняло час-полтора.

Затем я снял бригандину (о чем довольно быстро пожалел), стал рассматривать пластины и швы. Успел убедиться, что все в порядке, когда услышал со двора крик смертельной боли и грохот.

Я практически с детства знал, что мужчина даже по нужде должен ходить с оружием. Поэтому потратил много сил на то, чтобы своим ребятам внушить то же самое.

Это нас и спасло. Почти всех…

Урлан пошел в отхожее место, имея на себе, кроме одежды, пояс с дагой и засапожный нож. Когда он возвращался, увидел двоих, которые поставили под окно госпожи лестницу; один держал ее, другой, с длинным кинжалом в зубах, лез наверх.

Урлан убил верхнего удачным броском засапожного ножа и бросился ко второму с дагой. Тот едва успел увернуться от падающего сверху напарника, а от даги Урлана увернуться уже не успел. Но тут и Урлан получил арбалетную стрелу в спину от третьего, который караулил у ворот лошадей, и умер.

Кто из них закричал, я не знаю. Но шуму они наделали.

Я никогда не ждал нападения на королевском постоялом дворе, поэтому ребята мои не выставили стражу. Они, однако, тоже не спали, готовя снаряжение к завтрашнему пути. Семеро нападавших, которые ворвались в нижний зал, успели тяжело ранить Ушана, но Гааро и Меченый дотянулись до оружия, а с моими не так просто справиться.

Я выскочил со второго этажа на двор, уже в перевязи и поясе, с обоими малыми арбалетами в руках. Того, который стоял с лошадьми (и убил Урлана), снял из правого арбалета. Быстро сориентировался и подбежал ко входу в нижнее помещение. Оттуда высунулся один из нападавших — и тут же получил из левого арбалета. Я перезарядил оба и ворвался в зал.

Благодарение Предкам, там было достаточно светло от камина и свечей. Я стреляю быстро и метко, и врагов стало на двоих меньше. Еще одному я воткнул в спину свою дагу. Остальные трое заозирались, что нельзя делать, когда дерешься со мной и моими ребятами. Через пару минут живых врагов не осталось.

Я поднялся наверх и постучал в дверь к госпоже. Галла открыла дверь; госпожа Мира при виде меня вскочила:

— Раненые?

— Да.

— Много?

— Все трое, Ушан тяжелый.

— Убитые есть?

— Урлан.

Она тяжело вздохнула:

— Опять смерть… Хорошо, что остальные живы. Пойдем.

Она быстрым и решительным шагом спустилась по лестнице и принялась за раненых. Ушан был уже плох: он получил мечом в живот. Госпожа склонилась над ним и долго что-то делала, шевеля губами; лицо ее на глазах бледнело. Когда она распрямилась, Ушан, тоже бледный как полотно, заснул и сразу начал похрапывать. Я тем временем помог перевязаться Гааро и Меченому, чтобы не потеряли много крови. Им сильно досталось: бились в однем исподнем против одоспешенных, с кинжалами против мечей. Так что визенье пришлось врачевать не только порезы, но и рассеченные мышцы, а Меченому еще и сломанное ребро.

Я вышел из дома и обошел постоялый двор. Нападавшие, как выяснилось, убили стрелой королевского стражника, который нес дозор на башне. Остальные постоянные обитатели уцелели почти все (кроме двоих, бывших в одном доме с нами: у них тоже были тяжелые раны, которыми — после моих ребят — занялась визенья), сейчас они повыскакивали на двор со светильнями и отвечали на вопросы, опасливо косясь на окровавленные тела и мою, тоже заляпанную кровью, рубаху.

Я еще где-то разодрал левую штанину.

Всех нападавших уже сложили в ряд у ворот. Урлана и погибшего стражника занесли в дом, в нижний зал.

Я осмотрел тела. Пока я этим занимался, подошла шатающаяся и бледная визенья, внимательно рассмотрела лица. У одного тела задержалась, попросила посветить ему в лицо (малоприятное занятие, так как пол-лица было практически срезано с головы сильным ударом кинжала). Вздохнула и отвернулась, как будто остальные сразу стали ей неинтересны.

Знакомых среди мертвецов в этот раз не оказалось, что принесло мне немалое облегчение.

Спустилась Галла и практически уволокла наверх госпожу, у которой явно подкашивались ноги.

Я тоже почувствовал, что валюсь с ног. Подобрал малые арбалеты, наскоро проверил (на левый кто-то наступил, придется чинить или выбрасывать — разберусь позже), договорился с королевским старшиной, чтобы выставил усиленные посты (он и сам собирался, впрочем) и пошел спать.

На самом деле повторного нападения я и не ожидал.

16

Наутро мы были вынуждены задержаться до половины второй стражи.

Прежде всего, мне пришлось устраивать, чтобы Ушана отправили назад в Аккар, как только он сможет передвигаться. Здесь, в Танабазе, ему оставаться было незачем. Я отдал королевскому старшине двух боевых коней, за это и за то, чтобы он сохранил остальных лишних лошадей для меня. У нас их после нового нападения прибавилось еще десять; в ночной стычке ни одна из них не пострадала. Гнать же с собой целый табун — безрассудно и бессмысленно, нам на пятерых достаточно дюжины, считая вьючных и заводных.

Впрочем, я надеялся уговорить госпожу Миру вернуться в Аккар и отложить дальнейшее путешествие. Нас осталось только трое, причем Гааро и Меченый были не в лучшем состоянии; я надеялся в Аккаре набрать еще несколько человек из свободных ватажников. Однако она коротко сказала: "Нет", и вопрос на этом был исчерпан.

Мы похоронили Урлана и королевского стражника, погибших ночью, помолились Деве Пришедшей об успешном путешествии и тронулись в путь.

Я ехал мрачный. В первый раз за все время, что я вожу нанимателей, я не был уверен, что мы доберемся до места назначения. Набрать людей будет негде до самого Кешара: места здесь не людные, и дороги в это время года, когда в здешних местах нет ярмарок, обычно пустынны. Так что и на королевских постоялых дворах не будут, как это бывает на людных трактах, прохлаждаться свободные ватажники в ожидании найма. Трех человек охраны для нашего путешествия было бы маловато, даже если бы я вел не Миру из Эламы с ее тайнами и врагами.

Лес вдоль дороги немного расступился, и мы въехали на длинную поляну. Стояла неправдоподобная тишина, ветер утих, и слышный обычно шелест деревьев прекратился. Пахло начинающей преть листвой, мокрым деревом и еще чем-то приятным, отчего в душу заползала грусть. На душе у меня было тяжело. Я никогда не терял столько людей, кого бы и куда бы ни водил. Не говоря уже о том, что все, кто остался в живых, были ранены хотя бы по разу, и многие тяжело. Если бы не визенья, я бы уже остался один. Но если бы не визенья, на нас никто бы не нападал — исключая, может быть, вчерашних заансаров, но с ними понятно, как справляться, и мы бы, безусловно, справились с минимальными потерями.

Я вспомнил тех, кого потерял из своих людей: Урлана, осторожного и смышленого, как нечистый зверь, от которого его имя; Малыша, громадного, надежного и простодушного, пришедшего ко мне совсем юнцом, бросив отца, богатого крестьянина, у которого Малыш был наследником; Мангордо, вернее, Маннгарда из Фалы, бывшего имперского копейщика, с которым мы, может быть, стояли на одном поле битвы по разные его стороны — и, может быть, не один раз; и даже Полуоборотня, с его осьмеркой: Тило, Лохматый, Каното Левша, Эноро Третьяк, Молчун, Халиец, Ролино Упертый — Полуоборотня, который предал нас, скорее всего, обманутый и не по своей воле; Полуоборотня, с которым мы чуть не убили друг друга, когда встретились впервые, Полуоборотня, свирепого и жестокого в битве, но удивительно чуткого и деликатного к своим товарищам…

Я давно не умею плакать, но тоска рвалась из моего сердца, и я, глядя в небо, стал читать свою любимую молитву Деве:

Дева Пришедшая, Дева Милосердная, Дева Прекрасная,

Прости нас, неразумных.

Дева Пришедшая, Дева Милосердная, Дева Премудрая,

Помилуй нас, недостойных.

Дева Пришедшая, Дева Милосердная, Дева Всесильная,

Спаси нас, ради милости твоей!

Когда я опустил глаза, то увидел, что Мира из Эламы пристально смотрит на меня с выражением на лице, которое я снова не сумел понять. У меня дух захватило от ее красоты.

Мы уже почти проехали поляну, и я стал подумывать о том, где мы будем переседлывать лошадей, чтобы пересесть на заводных. Мы по-прежнему шли крупной рысью, стараясь наверстать пропущенное время. Тут Гааро, ехавший сзади, крикнул мне:

— Стрелок, нас опять догоняют!

Время будто вернулось вспять. Я заставил женщин спешиться и встать за лошадьми: хоть какая-то защита. Мы приготовили арбалеты. Я снял с вьюка тяжелый пехотный и вынул из седельных кобур два кавалерийских: свой правый и второй, который взял у Урлана. Тут мне в голову пришла хорошая мысль, и я успел вытащить из вьюков и зарядить еще два малых арбалета, доставшиеся нам от нападавших. Один я дал Меченому, а второй — Гааро, для второго выстрела (они с Гааро не умеют стрелять с двух рук).

Судя по пыли на дороге, к нам приближалось не меньше двух осьмерок. Что ж, шансов мало, но никто никогда не скажет, что Стрелок и его ватажники не сделали все, что могли.

Когда всадники приблизились на три сотни шагов, я выстрелил из пехотного арбалета. Попасть в летящего на тебя галопом всадника непросто: он движется, и его закрывает лошадь. А от лошади видны только лоб и грудь, попадание в которые не обязательно выведет ее из строя.

Но я сотни раз делал это, и в строю Коншарской тысячи, и один на дороге. И моя стрела снесла полголовы первому всаднику, отчего он откинулся в седле, а конь его, от рывка поводом, вдруг резко замедлил ход.

Я тут же схватил оба кавалерийских арбалета и успел разрядить оба, убив еще одного из противников и легко ранив коня второго. Тут стало ясно, что на нас шла всего лишь осьмерка: остальные лошади были заводными.

Мои ребята тоже выпустили по две стрелы, что стоило противникам двух убитых или раненых всадников и одного убитого коня (Гааро первым выстрелом промахнулся). На нас троих осталось четверо — не так плохо.

Они подлетели к нам, выставив жестким хватом кончары вместо копий. Меченый, еще слабый после ранений, оплошал, и его тело вылетело из седла; кончар остался в его груди. Гааро отбил прямой удар своим мечом, и они с его противником закрутились в схватке. Третий налетел на меня; гнедая, с которой я, по счастью, не успел пересесть, удачно отскочила даже без моей команды, и мне удалось махнуть ему концом ланскнетты по правому плечу со спины — впрочем, без особого успеха: он был в кольчуге.

Раздался чей-то крик:

— Гадину, гадину бейте!

Мой противник, крупный мужик с замотанной темным платом головой, кинулся к обочине, где стояли женщины. Его гнедой жеребец отбросил серую кобылку Галлы, и та сбила женщину с ног. Мужик резко осадил жеребца и одним рывком соскочил с него, разом оказавшись у медленно поднимающейся с земли Галлы. Его кончар легко пробил ее грудь, бросив женщину обратно на корни и траву обочины.

Я подлетел к нему сзади, и недавно наточенный клинок ланскнетты врезался ему в темя, застряв в затылке. Я выворотил ланскнетту, но тут моя гнедая стала оседать на задние ноги: оказывается, она получила аж две арбалетные стрелы в самом начале схватки. Я еле успел соскочить.

Последним из нападавших был тот, под кем убили коня; он уже подбегал к визенье, наставив на нее острие кончара. Та прижалась спиной к дереву и закрыла глаза ладонями.

Плат, закрывавший лицо нападавшего, размотался и слетел. Из-под него высвободилась и спускалась, развеваясь, на полгруди знакомая густая нестриженная и не заплетенная борода.

Магоро отвел кончар для колющего удара, который прибил бы госпожу Миру к дереву, как вертел жаворонка. Я с разбегу влетел между ними, даже не успев подставить клинок, только развернулся лицом к Магоро. Кончар рванул мою бригандину, глубоко рассекая ее и мое тело между рядами пластин, и уткнулся в левое плечо. Он отдернул меч, и из раны на руке фонтаном брызнула кровь. Жить мне оставалось минуту или две, и я использовал это время на полную. Сильным ударом ланскнетты я сбил его клинок вправо от себя, в неудобную для него сторону, и, вытянув левую руку с дагой, всем телом рухнул на него, вбивая дагу глубоко в левую сторону его груди, сквозь кольчугу и поддоспешник.

Последнее, что я увидел, было изумление и испуг на лице моего противника, залитом моей кровью. Мир потемнел, и я успел только подумать, что умираю, не нарушив клятву перед своим нанимателем. Может быть, зря.

17

Я очнулся от жгучего зуда в левом плече и в груди, а может, от того, что на лицо мое падали горячие капли.

Моя голова лежала на коленях госпожи Миры. Ее лицо было запрокинуто к небу, глаза закрыты, и из-под век текли обильные слезы, падая каплями мне на щеки.

Я поднял голову. Мне не верилось, что я жив. Госпожа Мира открыла глаза:

— Все мертвы, Стрелок. Все мертвы. Я не смогла. Меня хватило только на тебя.

Я с трудом встал. Меня шатало, и пришлось облокотиться о дерево, к которому ее едва не прибил Магоро. Мне было стыдно: за то, что я видел сейчас ее слабость, за то, что выжил, за то, что выжил один и за то, что радовался тому, что выжил. Вокруг все было в крови, пахло свежей смертью: кровью и нечистотами. Меня замутило, и я только успел отвернуться от госпожи Миры. Она все так же потерянно сидела на трухлявом пне, опустив плечи и глядя в землю. Ее дорогой плащ и грудь платья под ним были залиты кровью, голова простоволоса.

— Высокая госпожа не ранена?

— Что? А… Нет, я цела. Это твоя кровь, Стрелок… Мне сейчас только бы воды побольше…

Я отпустил дерево и пошел искать флягу. Вокруг лежали мертвые люди и лошади. Галла, с торчащим из груди мечом, была совсем рядом. По ее открытым глазам уже ползали какие-то мошки. Я закрыл их и попытался закрыть ей рот, но она уже окоченела. Долго же я был без сознания…

Невдалеке я увидел Гааро, лежащего ничком. Из его спины торчал окровавленный конец клинка. Я поискал глазами его противника — и нашел на другой стороне дороги, висящего вниз головой, с ногой, застрявшей в стремени. У него был разорван живот, и кишки волочились по траве при каждом шаге его коня.

Живые кони разбрелись по поляне и щипали траву. Я подозвал вороного; он уже привык ко мне и охотно подошел. Увы, я и забыл, что конь не был оседлан. Тогда я нашел свою гнедую. Она была уже мертва, как видно, от потери крови. Я не без труда выудил из седельной сумки флягу с водой и отдал визенье.

Я разрывался между желанием похоронить своих как положено и необходимостью ехать дальше, чтобы успеть на постоялый двор до темноты. Однако, посмотрев на госпожу Миру, понял, что в седло ей еще рано: она успела сделать лишь пару глотков и стала беззвучно заваливаться на бок.

Я подхватил ее, не дав упасть, потом поднял с пня, чтобы перенести на чистое место. Она была неожиданно тяжелой, как обычно бывает с людьми без сознания или мертвецами. Когда я взял ее на руки, она очнулась, обхватила меня за шею и прильнула к груди, сотрясаясь от рыданий.

Я осторожно опустил ее ноги на землю, но она прижалась еще сильнее и не отпускала меня. Сам не понимая, что делаю, я стал гладить ее по голове, бормоча какие-то слова утешения.

Наконец, она отстранилась, не глядя на меня, и высвободилась из моих рук. Я не мог бы никому сказать, что я чувствовал; если бы она потребовала тотчас мою жизнь — я умер бы с радостью.

— Прости, Стрелок. Я очень слаба сейчас.

Тут она взглянула на усеянную трупами поляну, и снова закрыла глаза руками, из-под них полились слезы.

— Почему? Ну почему? Почему вы так любите убивать? Почему вы поклоняетесь мне мертвой и так ненавидите меня живую? Всегда, всегда, с самого начала! Когда я оказалась тут, в Землях, люди умирали тысячами из-за черной смерти. Я остановила мор, я вылечила сотни людей, я сделала так, чтобы черная смерть больше не приходила. Я здесь для того, чтобы помогать и исцелять — и что же? — Она посмотрела мне в лицо. — Они обвинили меня, что это я разношу болезни, они схватили меня и мучили, и бросили в огонь! Я не могу умереть, но я чувствую боль! Какая это была боль! И сколько раз еще меня убивали! А потом другие стали делать храмы и молиться мне, чтобы я избавила их от посмертного темного пламени! Молиться перед мертвыми картинами и статуями! Вот я, живая, десятки раз восставшая из смерти, любите меня живую, ведь я помогаю вам! Я не могу избавить вас от темного пламени, потому что оно в ваших душах, но я могу исцелять, я могу помогать страждущим, я могу сделать вашу жизнь лучше сейчас, а не после вашей смерти! А вместо этого бегаю по Землям и пытаюсь остановить войны, и как-то так получается, что вокруг меня все время смерть, смерть, смерть… И чтобы остановить одну войну, приходится угрожать другой…

До меня далеко не сразу дошло, что именно она сказала — и кто Она на самом деле. И когда дошло, я рухнул на колени и поклонился Ей в землю, не осмеливаясь поднять глаза. Я мог только читать про себя молитву Ей — и надеяться на Ее благосклонное прощение.

Она положила руку мне на плечо:

— Вставай, Стрелок. Нам надо ехать дальше. Иначе будет, что все эти люди умерли зря, и умрут еще очень многие. Вставай, ты нужен мне.

Я, не вставая с колен, выпрямился и поднял голову, глядя на Нее снизу вверх. Она смотрела мне прямо в глаза, и во взгляде Ее были любовь, понимание и сострадание, каких я не видел никогда в жизни. Она склонилась ко мне, взяла мою голову обеими руками снизу, как чашу, и медленно поцеловала меня в лоб.

Content

Доминик Пасценди
КОНШАРСКИЙ СТРЕЛОК

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17