Тим Вернер

Мы, монстры. Книга первая: Башня

Глава 1. Дети Даара

Яркий свет прорывался в огромные дворцовые окна и бил прямо в глаза, будто пытался ослепить. Меховой тяжелый плащ то и дело соскальзывал с плеча: его приходилось перехватывать, отбрасывать назад. В общем, идти быстро у Дэшона не получалось.

За годы жизни в Дааре, он так и не научился носить эти плащи. Привык к новому имени, к местным повериям и обрядам, привык к вечному холоду и каменистым горам, к оборотням, великанам и гномам. А вот с плащами справиться никак не мог.

И со слепящим светом.

Здесь, на горной вершине, где ничто не стояло на пути лучей дневного светила Ирхана, он был невозможно ярким.

“Кто придумал с?троить дворец на самой высокой горе? - в который раз мысленно? проворчал Дэшон. - Поставили бы где-нибудь в тени… Кто придумал лепить в коридоре окна высотой с коридор? Как тут с открытыми глазами ходить?!”

Справился наконец с плащом — и пошел быстрее.

Рен просил зайти еще утром, хотел побеседовать о чем-то важном, но Дэшон был слишком занят детьми. Непросто совмещать должности советника и учителя. Однако Рен сам настоял на этом.

— Ты странный, Дэшон, — говорил он, — но ты обладаешь знаниями и умеешь принимать верные решения. Нельзя, чтоб ты унес все это с собой в бесконечные снега, когда придет твое время. Ты должен учить детей.

— Я же странный, — напоминал ему Дэшон. — Многие вообще считают, что безумный. К тому же — я чужак.

— Ты давно не чужак, — качал головой Рен. — Даар — и твой дом тоже. И ты знаешь это, Дэшон, хотя все еще отрицаешь.

Рен был прав. Дэшон знал.

Даар стал даже слишком домом, и теперь принимать любое решение было вдвойне труднее. Да и Рен уже не был просто Реном — взойдя на престол, взял себе традиционное королевское имя, а Дэшона назначил советником. И учителем заодно. Чтоб не расслаблялся, наверное.

Вот честное слово: проще было, когда Рен был просто другом, с которым бок о бок бились за каждый дюйм заснеженных равнин, за каждый кусок ледяных скал. И было еще холоднее, было страшно, было трудно, зато слушать его можно было не всегда и не обязательно. И спешить к нему на прием — тем более.

“Сам меня сразу на все должности назначил, — сердито думал Дэшон, — сам и виноват, что я к нему опоздаю…”

Круто завернул за угол, и чуть не врезался в младшего принца Шаайенна, который, зараза, как раз делал вид, что его тут нет. Он часто такое проворачивал: когда нужно было незаметно куда-то просочиться, передвигался беззвучно и сливался с обстановкой. Мог хоть вазой в углу коридора прикинуться. Большой рыжей вазой.

Шаайенн вовремя замер — столкновения избежали. Окинул Дэшона беглым взглядом и понимающе кивнул:

— Спешишь... К его величеству? Тоже насчет гномов?

Дэшон вопросительно приподнял брови и вдруг осознал: он смотрит на мелкого снизу вверх. Быстро растут дети... А ведь совсем недавно учил и его. Ну, как учил… Пытался. Йен слушал исключительно то, что находил интересным. То есть практически никогда и ничего он не слушал.

И никого.

— Ты мне сразу скажи, — проникновенно заговорил Дэшон и выразительно ткнул указательным пальцем вверх, — к отцу сейчас лучше не идти?

В последнее время это повторялось все чаще: Йен доводил величество до состояния, когда лучше не попадаться тому на глаза — а то еще убьет ненароком. После чего еще и жаловался, делая честные глаза, мол, знает же отец, что не надо меня воспитывать, так чего воспитывает? Но Дэшон слышал затаенную гордость в голосе. И видел насмешливую ухмылку: в уголках губ, в глазах миндального цвета.

Сейчас, правда, ничего не видел — Ирхан светил Йену в спину, и тот замер напротив темным силуэтом в золотом сиянии. И может потому, что ничего не было видно, Дэшону на мгновение показалось, что с младшим принцем что-то не так.

— Как быстро ты уворачиваешься от летящих в тебя тяжелых предметов? — деловито уточнил Йен, и Дэшон подумал: “Всё с ним так. Что ему будет, заразе рыжей?”

— Что на этот раз случилось? — устало спросил он.

— К нему…

— К отцу, — исправил Дэшон.

— Ага, — согласился Йен и продолжил. —  Гномы приходили. А я встречу пропустил. Так к нему же приходили! Я здесь при чем?

Йен отчего-то особенно старательно избегал официальных встреч с высокими гостями. Даже если это грозило Даару неприятностями. А может, именно поэтому.

— Ты прогулял встречу с кланом Ветряного хребта? — обреченно спросил Дэшон.

— А что мне там делать? — пожал плечами Йен и, продолжая движение, небрежно закинул за спину соскользнувший было светлый плащ. Он, в отличие от Дэшона, прекрасно справлялся с плащами. Плащи у него были легкие, парящие, резко контрастирующие с массивными пряжками на поясных ремнях и высокими тяжелыми сапогами — обязательными атрибутами гардероба даарской знати. И холодно ему не было.

Все здесь были мо?розоустойчивыми, но Йен — особенно.

— К тому же, — продолжил о?н, — ты знаешь, я натура творческая, увлекающаяся, могу задуматься, засмотреться, ненароком на гнома наступить…

— Йен! — строго оборвал Дэшон.

Йен знал: от договора с гномами зависит снабжение Даара драгоценными камнями и редкими травами. Которые Даар потом выгодно перепродает другим, отдаленным от гор, государствам. И знал: гномы разозлились — для них, с их клановой системой, неявка одного из членов семьи на официальную встречу равносильна кровной обиде. И грозит серьезным конфликтом.

“Что же ты творишь?” — бессильно подумал Дэшон.

И будто в ответ его внутреннему голосу из другого конца коридора рявкнули:

— Шаайенн!

— Ой, — демонстративно спокойно проговорил Йен, покосившись туда через плечо. — Еще не все члены семьи высказались. Ты уже высказался, Дэшон? Поторопись.

И снова Дэшону что-то послышалось в голосе. Что-то ранее незнакомое. Полное ледяной злости.

А по коридору к ним, ступая широко и тяжело, шагал Каарэй, старший принц Даара. Йен развернулся к нему, скрестил руки на груди, ждал молча, и лишь когда тот приблизился, намеренно громко бросил Дэшону, не отрывая взгляда от брата:

— Кажется, Рэй вступил в смолу и теперь приклеивается к полу.

Тот подошел вплотную, облаченный в плотный плащ из темной кожи, огромный и тяжелый, куда более похожий на отца, чем любящий парящие плащи Йен. По-отцовски навис над младшим — сверкнули, отразив лучи Ирхана, металлические пластины на плечах, груди, рукавах — и грозно глянул на Дэшона.

Явно хотел серьезно поговорить с Йеном, но не при советн?ике же: по мнению Рэя, Дэшону и так слишком много позволялось. Нет, он никогда этого не говорил, но Дэшон прекрасно умел читать все его тяжелые взгляды. Рэй тоже вырос на его глазах. Правда, в отличие от остальных детей, его воспитанием занимался лично король: наследник все-таки. И у Рена все получилось, если он хотел воспитать такого же мрачного типа, как он сам.

— Я буду ходить так, как мне удобно, — процедил наконец Рэй в ответ младшему. — И бегать за тобой не буду.

Снова покосился на Дэшона. Тот и ушел бы, в конце концов, эти двое всегда могли разобраться между собой... Ушел бы, но что-то словно не пускало. Все-таки что-то не так было с Шаайенном.

— Правильно, — кивнул тот тем временем. — А то побежишь, не догонишь, разочаруешься еще в себе. Оно тебе надо? Ты тоже права гномов пришел отстаивать?

— Пойдем, — сказал Рэй, осознав, что Дэшон никуда не собирается. Схватил Йена под локоть и потащил его за собой к лестнице. — Поговорим.

— Личное пространство, — процедил Йен в ответ, пытаясь выдрать локоть. — Лич… — замер, выдохнул, перебивая сам себя. — Смотри! — и ткнул пальцем в ?окно.

Рэй круто развернулся, ослабив хватку. Йен вырвался и помчался к лестнице.

— Эй! — возмутился Рэй.

Йен сбежал по ступеням вниз.

— Ш-шут, — сквозь зубы бросил Рэй. И снова грозно уставился на Дэшона, будто это Дэшон его от воспитательного процесса оторвал. Тот развел руками, мол, а я-то что? Стою здесь, никого не трогаю. Рэй бессильно рыкнул сквозь зубы и решительно направился к лестнице.

Было ясно: от Рэя Йен не убежит. Рэй всегда его догоняет. Так что найдет рано или поздно и выскажет всё, что собирался. Зачем вот только — этого Дэшону было не понять.

Иногда ему казалось, что Рэй пытается заменить Йену отца, хотя кому как не Рэю знать — и одного такого отца, как у них, бывает слишком много.

Глава 2. Предчувствие

Дэшон собрался с мыслями, круто развернулся и направился к королю Даарену. Так теперь называли Рена.

Одолел еще одну лестницу, толкнул тяжелую кованую дверь, вошел. Зал был пуст и полон света. Белые шкуры лежали под ногами вместо ковра. Прачки работали на славу: шкуры сияли чистотой всегда. Их каждый вечер стирали, сушили, чесали и вновь стелили на пол. Дэшон старался шкуры обходить — чтоб меньше работы людям.

Но как тут обойдешь, когда в них — весь пол. Еще и на стены хватило. А где не хватило — там Рен тоже нашел, что повесить: рога, когти, головы убитых зверей.

“Хорошо, хоть головы врагов не вешаешь, — пробормотал как-то вслух Дэшон, рассматривая стены, и натолкнулся на такой задумчивый взгляд Рена, что тут же быстро добавил. — Не вздумай! Иначе я сюда больше не войду”.

А потом еще пообе?щал себе никогда не рассказывать ему, что такое скальпы.

У дальней стены, прямо под развесистыми рогами, стоял стол. За ним Рен обычно сидел над бумагами, за него же приглашал присесть визитера. Его личное кресло сейчас пустовало, остальные же стулья, тяжелые, с высокими деревянными спинками, сгрудились у противоположной стены. Судя по всему, Йену стул не предлагали. Отчитывали, пока тот стоял.

У Рена были свои представления о том, как разговаривать с детьми. Да что с детьми — он и с людьми не сразу научился говорить, все рычал и приказывал. На детей — рычал до сих пор. И Дэшону говорил, стоило тому попытаться вмешаться: "Я тебе и так всех детей доверил, не мешай разбираться со своими".

Дэшон пересек зал, толкнул дверь на балкон, плотнее запахнул плащ и сощурился. Мелкие снежинки носились по воздуху, вплетались в порывы ледяного ветра, каждая отражала сияние Ирхана, а вместе - слепили, как тысячи маленьких светил, мельтешащих перед глазами.

Даарен стоял у перил и глядел вдаль. Его плащ остался висеть на спинке стула. А сам он, привычный к морозам и яркому свету, вышел в одной рубахе, распрямил могучие плечи и замер так, не боясь злых северных ветров.

“Чтоб ты с детьми своими по-человечески поговорить не боялся! — сердито подумал Дэшон. — Стоит он тут. Героически...”

Он сердился за Йена, а еще — за расшитую золотом рубаху Рена, которая отражала свет так, что прямо на него было не взглянуть. Хоть в чем-то они с Йеном были похожими: умением встать в лучах так, что ничегошеньки не рассмотришь. Его хоть в подвал засунь — и там найдет луч света и в него станет.

Героически.

Подходить не хотелось — у перил было еще ветренее. Потому Дэшон остался у двери, кутаясь в ?меха. И от двери спросил:

— Чего хотел?

— Дэшон… — задумиво констатировал Рен, не оборачиваясь.

“Чудеса наблюдательности!” — мрачно восхитился Дэшон, но промолчал. Тем более, что снова заговорил Рен.

— Нужно что-то делать с Шаайенном, — заявил он, все так же глядя в снежную даль.

— Например? — уточнил Дэшон.

— Может, его в темнице запереть? — задумчиво пробормотал Рен.

— Ре-ен… — угрожающе протянул Дэшон.

— Не ренкай, — раздраженно отмахнулся тот. — Шучу.

И потом совсем обреченно пробормотал:

— А если выпороть?

— Рен!

— Ну, а что делать? — он круто развернулся и посмотрел прямо в глаза. Взгляд у него был нехороший.

— Оставь его, — твердо сказал Дэшон. — Тебе не нужен конфликт в семье. Даару не нужен конфликт в семье.

— Даару не нужна война с гномами, — напомнил Рен. — Гномы требуют демонстрации лояльности, и мы…

— Что ты ему сказал? — перебил Дэшон.

Рен вскинул густые брови.

— Он не в себе, — сообщил Дэшон. — Что ты ему сказал?

— Тебя сейчас это больше всего волнует? — с обманчивым спокойствием спросил Рен. — Душевное состояние моего отпрыска?

И включил угрожающий взгляд.

Дэшон с вызовом скрестил руки на груди и выгнул бровь: а что? Да, его это волнует. Его душевное состояние всей их семьи уже третий десяток лет волнует. Что обидно — только его одного и волнует.

После смерти королевы — только его.

Рен просверлил его темным взглядом насквозь, но Дэшон тоже умел быть жестким. Редко бывал, но умел. Особенно — когда защищал королевских детей. Что от ядов, что от кинжалов, что от рассерженного отца.

И Рен, вновь отмахнувшись, вернулся к созерцанию своих драгоценных снежных далей.

— Что мне не нужен такой сын, — глухо? проговорил он. — Что он мне больше не сын.

“Ну, на это Йен не купился бы, — подумал Дэшон. — Йен как никто другой знает, как его величество заносит в порыве гнева. Как его заносит, что оно кричит и чем оно кидается. Йену еще и не такое кричали. Йен — умный мальчик, должен понимать, что отец на самом деле не то имел в виду”.

А даже если бы вдруг и то — Йена разве таким проймешь? Его ничем не проймешь уже давно.

Не проймешь ведь?

Дэшон шагнул к Рену, положил руку на огромное плечо.

— Пойдем, — сказал он. — Тут холодно. Пойдем.

Тот помолчал, тяжело вздохнул. Выдохнул. Собрался.

— Холодно! — презрительно фыркнул. — Ты еще не знаешь, что такое “холодно”, Дэшон.

Но к двери пошел.

— Вот такой я, — пожал плечами Дэшон. — У меня, знаешь ли, нормальный человеческий теплообмен. И рост. И вес. И кровь внутри течет, а не лава. И занесло ж меня сюда. В снега, в горы, к ненормальным северянам…

— Ты уже сколько жалуешься? — спросил Даарен. — Двадцать лет?

Дэшон захлопнул за собой балконную дверь, снова запахнул плащ плотнее — все еще немного знобило.

— И буду жаловаться! — с вызовом сообщил он.

— Тебе бы в битву, — сочувственно предложил Даарен. — Чтоб дурь из тебя выбить.

Подошёл к столу, тяжело сел в кресло, кивнул Дэшону на стулья у стены: возьми и себе.

Может, он и Йену так кивал? Может, тот гордо отказался?

— “В битву”! — передразнил Дэшон.

Подошел к стене, взялся за спинку стула и потащил его за собой, сминая шкуры на своем пути. Рен поморщился, но сказать ниче?го не успел, потому что Дэшон продолжил ворчать:

— О чем я и говорю. Дикие люди! Совершенно варварс?кие методы...

Дотащил стул, сел напротив, а Рен неожиданно остро глянул через стол в глаза и сказал:

— А он этого у тебя нахватался. Шаайенн. Манеру вести дискуссии — у тебя перенял...

Рен еще какое-то время сверлил взглядом, потом со вздохом резюмировал:

— Лучше бы перенял твое умение мыслить.

— Думаешь, он не умеет мыслить? — удивился Дэшон. — Да он лучше нас всех соображает. Он просто любит прикидываться дурачком.

— Может, отправить его куда-нибудь? — слабо предложил Рен. — В Феррон, например. У Каарэя с Хранителями теплые отношения, его там примут… Хотя нет, отношения теплые, их лучше не портить. А если в Верхние земли? У нас с ними никаких договоров нет, вот и скажем владыке Тейрину, что Шаайенн прибыл наладить связи. С Торговцами, к примеру.

— Нам нужны официальные связи с Торговцами? — уточнил Дэшон. С Торговым Орденом Верхних земель все было схвачено уже давно, просто — без договоров, пошлин и прочих трудностей.

— В том-то и дело, что нет, — пожал плечами Рен. — Потому там Шаайенн может разрушать все, что его душе угодно.

И мечтательно добавил:

— И мы здесь от него отдохнем…

— А войну он не спровоцирует? — задумчиво поинтересовался Дэшон. — Нам война с Верхними землями ни к чему.

— А пусть попробует, — пожал плечами Рен, и черные глаза воинственно блеснули. И плечи сами собой распрямились. И будто помолодел на пяток лет сразу.

— Все бы тебе воевать, — хмыкнул Дэшон и прежде, чем Рен заведет свое любимое “все бы тебе прятаться”, перевел тему. — Ты о чем поговорить хотел? А то у меня дети…

— У всех дети, — мра?чно напомнил Даарен. Но перешел к сути. — В Мадаге скоро начн?утся ритуалы по чествованию Мертвых богов… Погоди! Я знаю, что ты скажешь. Это не наш город, и вести людей в него я не предлагаю. И знаю, что ты скажешь, что Мертвые не поднимутся из небытия. Но боги — это боги. Непредсказуемы, опасны. И мертвы не навсегда. Если они полезут из-под земли…

— Под землей ничего нет, — в который раз обреченно повторил Дэшон, — кроме еще одного слоя земли.

Историями о богах, которые давным-давно померли, в Дааре не увлекались. Не до них было. Зато в близлежащих землях о них ходили сотни легенд. У даарцев легенды были свои: они пришли в горы, которые долгое время именовались Чужими, выгнали местных монстров и остались здесь. Дэшон был уверен — стоит каким-нибудь богам заявиться сюда, даарцы выгонят и их. Изучат и победят, как было со змеями, оборотнями и великанами. Но — Дэшон и в этом был уверен — никакие боги сюда не заявятся. Легенды о Мертвых — всего лишь легенды, которые, сколько стоит мир, рассказывают детям в других странах.

В Дааре же детям рассказывают о том, какой травой травить оборотня, как победить великана и обмануть хитрого гнома.

И все же Рен был осторожен.

— Тебе напомнить, как кто-то не верил в оборотней? — спросил он.

— В любом случае, — примирительно сказал Дэшон, — не стоит лезть на чужую территорию.

— Я не предлагаю лезть на территорию, — возразил Рен. — Я предлагаю выставить кордоны. Феррон так делает. У них Хранители вдоль стен стоят, в прямом смысле, Дэшон. Они стоят на стенах и смотрят, сутками, пока в Мадаге не утихнут. И каждый раз, когда у нас просыпаются оборотни, они просто переходят на другую сторону стены — обращенную к нам. Мне кажется, можно перенять эту тактику.

— И ког?о ты вдоль чего ставить будешь? — уточнил Дэшон.

Южные границы? Даара с Верхними землями были очень условными — собственно, границей являлись сами горы. Поднялся в горы — и уже на даарской территории. Но в горы никто не совался: кому охота нарваться на тварей, которые все еще водятся здесь? Даарцы много здешних обитателей перебили, но далеко не всех.

Еще и гномы — гномы считали горы своей землей и делили ее с Дааром неохотно. Мирились с присутствием людей, потому что и сами даарцы к ним не совались, а в последние годы стараниями Рена и самого Дэшона даже наладили торговлю.

Гномам были нужны теплые шкуры и мясо, а этого добра в Дааре было хоть отбавляй. Охоту на зверей тут любили так, что Дэшону казалось — еще немного, и не останется, на кого охотиться. Оборотней почти всех перебили, теперь зверей перебьют.

Правда, оборотни появлялись снова и снова. Справиться с ними насовсем не получалось никогда. Хоть логово найди, хоть все стаи в округе перебей — придут новые. Считали, что их возвращают из небытия Снежные волки — белые призраки гор, подручные могучего духа Зверя, праотца всех чудовищ, якобы обитавшего тут испокон веков.

Когда, после очередного рейда, оборотней, пусть ненадолго, но все же становилось меньше, даарцы принимались за зверей. Говорили: чтоб не потерять хватку. А Дэшону казалось — из какой-то врожденной кровожадности.

Пару лет назад Рен убил своего первого Снежного волка, и тогда всем Дааром такую пьянку закатили, что потом всех их, воителей фиговых, пришлось неделю отпаивать травами. Еще бы! Великий день! Король победил призрака! Того, кого раньше никому не удавалось достать. Стал на шаг ближе к победе над тем самым праотцом.

А что призрак — просто белый пушистый волк, красивый даже, и к оборотням отношения не имеет, обычная редкая зверюшка, — так кого это волнует?

С тех пор Рен объявил Снежным волкам настоящую травлю.

А Дэшон все пытался мягко предложить развести каких-нибудь животных вместо того, чтоб постоянно гоняться за ними по горам. Ведь с гномами можно было бы торговать не только трофеями. Но кто его будет слушать? Кому здесь нужны коровы или овцы? Да и не факт, что приживется кто-нибудь в этакой стуже.

Разводили в Дааре исключительно виверн. Вивернами гордились. Только здесь, только им удалось одомашнить летучих гадов. Но в торговле это не помогало никак: виверн не продавали чужакам.

Зато даарцы с? юных лет учились с ними управляться. Вопрос безопасности — против любой армии у Даара было преимущество. Если армия, конечно, какой другой летающей фигни не притащит. Но с армиями на памяти Дэшона Даар и не воевал. Оборотней уничтожали, великанов оттесняли обратно в горы: охотничьи вылазки, не полноценные битвы.

“И хорошо, — мысленно говорил Дэшон, — хорошо”.

Случись здесь настоящая война, Даар долго не продержится, какими бы воинственными ни казались мальчики на вивернах, величающие себя Королевскими охотниками. Да, они легко раскидают стаю оборотней. Но лишь потому, что на оборотней их и натаскивают. А что делать с людьми — не поймут, не будут знать.

“Йен поймет, — неожиданно подумал Дэшон. — Йен с его жестокостью и расчетливостью. И Рэй, потому что Рэй — не охотник. Он тренировался с ними, он охотился с ними, но он — воин. Его натаскивал отец. Что до остальных мальчиков — забери с дороги оборотня и поставь такого же, как они, человека с оружием, что они сделают?”

Не говоря уже о мифических Мертвых богах…

— Подведем к предгорьям отряды, — предложил Рен. — Разобьем лагеря.

— И если боги полезут из-под земли, что должны будут делать отряды? — прищурился Дэшон. — Феррон Хранителей вдоль стен ставит? Вот и ты своих вдоль стен ставь. Тут горы, тут стены, тут — тактическое преимущество, когда ты наконец выучишь это словосочетание! Начнется война — обороняться нужно здесь. Тем более — от богов.

— Разведчика послать… — не унимался Рен.

— Вот не сидится, да? — устало вздохнул Дэшон. — Ну, посылай. Разведчика? — посылай.

— Дэшон, — тихо, глухо сказал Рен, и Дэшон напр?ягся. Потому что стало понятно: вот оно — вот к чему этот разговор. — У меня очень нехорошее предчувствие. Что-то приближается. Что-то, с чем мы не сможем справиться.

И поднял тяжелый взгляд. Рен редко бывал таким. И редко делился подобным, даже с ним, с Дэшоном. Всегда замкнутый, вечно злой, отчаянно смелый и самоуверенный до чертиков. Казалось, он боялся, что поделись какими-либо опасениями, да любыми, вообще любыми чувствами, его обвинят в слабодушии. Несмотря на то, что знал: только не Дэшон. Знал, но все равно предпочитал молчать.

А теперь, значит, дело совсем дрянь.

— Справимся, — уверенно ответил Дэшон.

И будто в ответ ему издалека долетел страшный звериный рев.

Глава 3. Случайности

Дверь в кабинет отворилась с душераздирающим скрипом. Бордрер поморщился. Старое здание, ничего не поделаешь. Сколько ни смазывай, ни чини — вскоре опять начнет скрипеть, потому что, как говорят мастера, не в двери дело. Само здание кривое.

Это Нат-Кад. Здесь даже чертовы башни неровные, что уж говорить о старом особняке.

Кровер шагнул в кабинет, с тем же скрипом закрыл за собой дверь и стащил с плеч длинный черный плащ. Легонько встряхнул — на ковер брызнуло грязной водой.

В Нат-Каде всегда шел дождь, и плащи были обязательным атрибутом — все прятались от сырости и грязи как могли. Но не все имели наглость стряхивать грязь с одежды прямо в кабинете Бордрера.

— В коридоре отряхнулся бы, — пробормотал он.

Кровер поднял на него удивленный взгляд. Глаза у него бы?ли по-старчески выцветшими, и казалось даже странным, что он ?все еще умеет удивляться. Впрочем, он не удивлялся. Прикидывался. Как всегда.

— В коридоре на меня таращатся твои ротозеи, — сказал Кровер. Коротко глянул по сторонам и добавил. — Мог бы и вешалку поставить.

— Вешалка — тоже в коридоре, — сквозь зубы ответил Бордрер.

— Да? — снова деланно удивился Кровер. Неспешно приблизился к столу, перебросил плащ через спинку стула, медленно опустился на стул сам. Возможно, он уже был слишком стар, и медлительность его движений была естественной. Но Бордрер был уверен: при необходимости эта змея плюнет ядом молниеносно. А сейчас — опять прикидывается.

Как всегда.

— Угу, — кивнул Бордрер, внимательно глядя в водянистые глаза. — Рядом с ротозеями. Которые охраняют меня, потому обязаны быть там. И совершенно не обязаны отводить взгляды от гостей. Скорее, наоборот. К тому же ты выглядишь колоритно. Всем охота посмотреть на настоящего колдуна.

Кровер был высоким, сутулым, иссушенным. А благодаря непроглядным теням, навеки залегшим под узко посаженными глазами, казался истощенным до полусмерти, но таким он казался последние двадцать лет — так точно.

И был еще тем живучим гадом.

Иногда Бордрер размышлял о том, сколько грима в этой его маске колдуна, а сколько — настоящего Кровера.

— Тебе тоже охота посмотреть? — прищурился тот. — Или перейдешь к делу?

— А мне, колдун, охота выпить, — признался Бордрер и открыл нижний ящик стола: там хранил бутыль с мутной огненной жидкостью и деревянные кружки. Одну кружку запустил по столу Кроверу, но тот лишь прид?ержал ее, чтоб на пол не упала и качнул головой.

— Я тебе не с?обутыльник, — сказал он. Откинулся на спинку стула, сплел между собой узловатые пальцы рук и положил на стол. — Зачем позвал?

Бордрер наполнил свою кружку до половины, сделал большой глоток, выдохнул и уставился Кроверу в глаза. Тот не подавал вида, но наверняка злился, а может, даже нервничал: Бордрер, глава Ордена Чистильщиков, вызвал его к себе. Не пришел, не условился о встрече — выдернул из хижины посреди бела дня.

“А чтоб не расслаблялся”, — думал Бордрер. Хотя на самом деле все было гораздо серьезнее.

Он сделал еще глоток и наконец сказал:

— Нужно что-то делать с Нивеном.

Кровер с прохладным удивлением приподнял брови и уточнил:

— С твоим недо-эльфом?

Будто у Бордрера было много Нивенов. Он не ответил, продолжал смотреть в глаза. Кровер наконец сдался, пожал плечами:

— Делай. От меня ты чего хочешь?

— Совета, — ответил Бордрер.

— Я не твой советник, — с едва уловимым раздражением напомнил Кровер, — ты мне за это не платишь.

— Я сам не понимаю, за что тебе плачу, — хмыкнул Бордрер. — Но речь не о тебе. Что-то случилось с Нивеном. Он... — Бордрер нахмурился, подбирая слово. — Он сломался.

— Уши отвалились? — все так же холодно уточнил Кровер.

— Помнишь часы? — спросил Бордрер. — У стены стояли.

Сейчас на месте часов на стене было огромное пятно — как напоминание о том, что когда-то эти стены были светлыми. Но то было давно. Пока все не прогнило, не покосилось и не стало скрипеть, разваливаясь на глазах.

— Годы проработали без единого сбоя, — напомнил Бордрер. — А потом раз — и все. Часовщик сказал, ч?то уже ничего не поделать. Боюсь, с Нивеном так же.

— Ты мне д?ушу изливать будешь? — раздраженно уточнил Кровер. — Твоя душа черна, Бордрер. И мне не интересна. И я все еще не понимаю, что я здесь делаю.

— Нивен, — с нажимом повторил Бордрер. Послушает колдун, никуда не денется. — Нивен тоже работал без сбоев. Быстро и чисто. А сейчас — медлит, не выполняет приказы, оставляет свидетелей. Я списывал на случайности, но третий заказ кривой. Бывает три случайности подряд?

— Всё — случайности, — пожал плечами Кровер. — Вся жизнь из них состоит. Особенно жизнь твоего… монстра. Он сам — случайность. Но ситуация выглядит знакомой, Чистильщик. Сколько у тебя уже было таких? Осознавших и отказавшихся?

У Бордрера их было предостаточно. Несмотря на практику обучать наемников с малых лет, несмотря на то, что его люди, пройдя все этапы, вырастали злыми, зубастыми, лишенными ненужных чувств. Проколы случались — куда без них?

Иногда его люди вырастали, менялись и отказывались убивать.

Правда, с Нивеном такого быть не могло. Нивен был лишен чувств еще до того, как его отдали Бордреру. Его потому и отдали. Слишком опасно было держать при себе.

И с каждым днем Нивен становился только опаснее.

— Не всё оказывается тем, чем выглядит, — напомнил колдуну Бордрер: ему ли не знать? — Нивен — не человек. Ты когда-нибудь ему в глаза смотрел? Там ничего нет, кроме жажды крови. С чего ему терять хватку? С чего ломаться?

— “Жажда крови”, — презрительно передразнил Кровер. — Давно пьешь?

— Не твое дело, — отмахнулся Бордрер. — Вот ты колдун, ты должен понимать, что с этими тварями происходит. Так объясни мне: что?

— Я по тварям не спец, — напомнил Кровер. — Ты знаешь, к? кому идти с этим вопросом. Но не идешь. Сидишь тут, пьешь, м?еня спрашиваешь. Боишься ты её что ли?

— Ей я не плачу, — напомнил Бордрер. — Я плачу тебе. И сейчас я жду ответа от тебя.

— Хочешь моего ответа? Пожалуйста. Твой выродок, как многие до него — вечного им сна — ушел в отказ, потому что убивать людей нехорошо. Разонравилось. Растерял всю свою хваленую жажду крови.

— Нивен ненавидит людей, — возразил Бордрер

Нивену нравилось убивать. Он жадно хватался за каждое следующее дело. И с блеском выполнял — до последнего времени. Нивен был лучшим в их деле: прирожденным убийцей, ручным монстром, химерой из шкатулки. И химеру очень не хотелось терять. Или признавать, что уже потерял.

— Может, он хуже работает, потому что ему стало хуже, — предположил Кровер. — Я не спец по тварям, но даже я знаю: эта — вообще не должна жить. Здесь, в Нат-Каде, его берегла ведьма с амулетами, а вдали от колдовской силы… Сколько ему лет?

— А я знаю? — удивился Бордрер. — Это только ведьме известно. Она это сделала — она должна помнить.

— Может, пришло его время уходить? — спросил Кровер. — Может, он слабеет перед смертью. И потому ошибается. Ты его куда заслал? В северные леса, к даарским предгорьям? И сколько лет он уже там? Вызови к себе, посмотри сам, что и как.

— К себе? — хмыкнул Бордрер. — Тут без него дряни хватает…

Вновь наполнил кружку. И внимательно глянул Кроверу в глаза — чтоб намекнуть, что и самого Кровера не слишком приятно терпеть под боком. Но куда без него.

— Тогда отправь своих людей к нему — убрать и не мучиться.? У тебя ведь и без того сейчас проблем полно, — Кровер ответи?л на взгляд и едва заметно усмехнулся.

— Проблем? — переспросил Бордрер.

— Тейрин, — объяснил Кровер. — Чем не проблема?

Повелитель Верхних земель и впрямь был серьезной проблемой. Но бывают такие проблемы, справиться с которыми невозможно. Тогда их проще счесть обстоятельствами.

— Не понимаю, о чем ты, — пожал плечами Бордер.

А есть такие, с которыми можно и нужно справляться. Такие, как, например, вышедший из-под контроля монстр.

— Конечно, — легко согласился Кровер. И сменил тему. — Если будешь отправлять людей на зачистку, отправляй побольше. И не таких, кто будет друг другу на ноги наступать. Опытных. Имевших с ним дело. С такой тварью лучше перестраховаться. И мне скажи: помогу своими силами — химер напущу.

Кровер наконец расцепил пальцы и развел ладони: он решил вопрос.

— Теперь позволь удалиться, — сказал он, — мне это отвратительно.

— Что именно? — нахмурился Бордрер.

— Что ты пьешь, как свинья, Чистильщик.

Кровер поднялся, не дожидаясь ответа. Медленно распрямился, снял со спинки стула плащ — с плаща снова полилось на пол. Скупым движением набросил его на плечи и медленно побрел к двери. Бордрер и сам уже давно не мог позволить себе быстро ходить. Он набрал слишком много веса. И прожил слишком много лет.

Они с Нивеном похожи в этом: оба уже давно живут сверх того, что им отведено.

Бордреру шел пятый десяток. Еще не дряхлый старик, но он будто прожил по десятку лет за год. К тому же со всех сторон поперли новые люди. Молодые, зубастые. Бордрер все еще держал в кулаке Орден Чистильщиков, ?но Нат-Кад принадлежал уже не ему.

И черт с ним, с проклятым г?рязным городом!

Бордрер бросил косой взгляд в окно. Дождь тарабанил по стеклу, и сквозь него едва виднелась вдалеке белая башня — символ былого величия города.

Немногие знали, что она кривая.

Говорили, когда-то Нат-Кад весь был белым. Высеченным из мрамора. Что древние построили его в честь светлой богини Сорэн — ныне Мертвой — что она нередко сама спускалась с горы Гъярнору, ступала белыми босыми ногами по мрамору, и там, где оставались ее следы, сквозь мрамор прорастали цветы, от одного ее взгляда в небеса прекращался дождь, потому что старший сын богини, дневной свет Ирхан разгонял тучи, чтоб улыбнуться матери.

Говорили всякое. Врали, конечно.

Тут всегда были дождь и грязь. И башни, и дворец белого камня в скале над городом, и центральная площадь — всего лишь попытка одного из древних правителей из этой грязи вырваться. Но грязь никуда не денется. И дождь никогда не закончится.

Однако Нат-Кад — все еще столица Верхних земель. Место, где решаются судьбы всей цивилизованной земли. Империя Тейрина огромна — от реки Магарат на Юге до северных границ с Ферроном и Дааром, землями, слишком замкнутыми на себе, чтоб иметь с ними дело. И слишком опасными, чтоб на них нападать.

Всего несколько лет назад Бордрер контролировал предыдущего Повелителя. После его смерти помог мальчишке Тейрину взобраться на трон. Но тот оказался хитрым демоненком — Бордрер не успел опомниться, как у него остался лишь его Орден. Да и то — не весь. Тейрин провел его, провел всех и взял контроль над? Верхними землями в свои руки. В шелковых белых перчатках.

Мальчик пред?ал его.

А теперь предает и второй.

Или умирает.

Нивен немногим старше Тейрина. Двадцати еще, кажется, нет. Но это уже на двадцать лет больше, чем ему положено было бы жить.

— Что ты делаешь, Нивен? — пробормотал Бордрер, глядя уже не в окно — в кружку, на дне которой оставался глоток мутной браги.

Что сделал Тейрин, он знал. Не успел вовремя пресечь, но теперь-то знал: Тейрин развернул мощную агентурную сеть прямо у него под носом, под носами глав других Орденов. Переманил, перекупил, запугал, и теперь добрая половина людей Орденов подчинялась непосредственно ему, Повелителю Верхних земель.

И чтобы Бордрер не питал никаких иллюзий, Тейрин сообщил ему об этом лично. Сидел, уткнувшись носом в фигурки на доске, бормотал что-то, а потом старательно выстроил пирамидку из игральных костей, поднял ясный взгляд и поставил ультиматум: либо Бордрер ведет игру на его условиях, либо Тейрин подключают своих агентов. И те начинают открытую войну внутри Ордена.

И Бордрер до сих пор как на иголках. И каждый из его людей может быть предателем.

И все же об этом он хотя бы знает.

А вот что происходит с Нивеном — совершенно неясно.

И сейчас бы самое время вернуть его в Нат-Кад, потому что Нивен уж точно не стал бы работать на Тейрина — Нивена невозможно ни уговорить, ни подкупить, ему все чуждо. В нынешних обстоятельствах такое существо под рукой оказалось бы как нельзя кстати. Но вот проблема — Бордрер не знал, что это теперь за существо.

— А мы посмотрим! — решительно выдохнул Бордрер, допил содержимое стакана и тут же плеснул себе еще.

Для этого ведь не обязательно его возвращать. Можно послать не команду чистильщиков, как предложил колдун. Для этого будет достаточно одного верного человека. Дать задание: проследить за работо?й с новой целью, и если Нивен ошибется — убрать. Получится убрать — хорошо: Бордреру ни к чему слабые существа рядом. Не получится — отправить вдогонку отряд с поддержкой Кровера, чтоб наверняка.

А если Нивен выполнит задание гладко — вот тогда пусть возвращается.

Иначе нечего ему делать в Нат-Каде.

И без него всякой дряни полно.

Глава 4. Нивен

Нивен шагал по лесу. Тяжелый кожаный плащ в заплатах застегнул на все ремни и тщательно зашнуровал. Тут, на Севере, редко носили такие плащи, предпочтение отдавали мехам и широким одеждам, но плащ был удобным и привычным, а что не по погоде — так Нивену холод был не страшен.

Он понимал, что приходит зима по тому, как кутаются в теплые одежды окружающие, как меняют окрас звери, как увеличивается количество снега и туч на небе. Набрасывал шкуру по ночам, плотнее шнуровал плащ днем — и хватало.

Нивен редко что-либо чувствовал.

Он знал, что пробыл в северных землях уже четыре зимы. Возможно, близилась пятая. Точно Нивен сказать не мог: у него не было необходимости следить за временем. Зато мог сказать, сколько заданий выполнил в этих землях. Где, кого и как именно он убрал. Какие-то работы ему нравились, о них было приятно вспоминать, другие — забыл бы с радостью. Но забыть не получалось.

Последние несколько были как раз из таких. Потому сейчас он шагал легко и уверенно, но радостного предвкушения, которое испытывал раньше перед каждой работой, не было.

Выходить из лесов к людям всегда муторно и отвратительно. Это же люди. Но тепер?ь еще и делать с ними ничего не хотелось. Наоборот — уйти под?альше. Забиться поглубже в пещеру, закопаться под корни здешних дубов, стать землей, раствориться в древесных соках.

На опушке Нивен сбавил шаг. Ирхан уже почти закатился за край земли и не слепил больше, отражаясь стократно от вездесущего снега, но все равно было неуютно. Нивен любил не сумерки — тьму. Перед тем, как шагнуть из-под сени ветвей, приложил ладонь к стволу ближайшего дерева. И тихо пообещал:

— Скоро вернусь.

Не вслух, конечно — с деревьями, как и со зверями, бессмысленно говорить вслух. Нивен говорил с ними иначе. И деревья отвечали. Жаль, Нивен плохо понимал их язык: деревья — не звери, ничего не разберешь, кроме смутных описаний незнакомых чувств. Человек, может, и понял бы, что это за чувства, но не Нивен.

Он ведь редко что-либо чувствовал.

Он только несколько лет назад — сколько точно, не знал, не умел считать время — впервые почувствовал боль. Но работу ту помнил, и она была из таких, которые хотел бы забыть.

***

Тогда в Нат-Каде к власти пришел новый Правитель — Тейрин. И Бордрер, стоящий за ним, как стоял за предыдущим, зачищал теперь город под него.

Нивен не знал, кого именно они убирали. Ему было наплевать. Но люди говорят, и Нивен слышит, даже если говорят не с ним. Тейрин скурпулезно уничтожал всех, кто имел отношение к его семье. Кто мог оспорить его право на трон. Кто мог даже подумать об этом. Сейчас, завтра, в отдаленном будущем. Вообще. В принципе.

Короче говоря, работы было много.

— Тебе понравится, — пообещал Бордрер, отправляя на то задание, и ткнул пальцем в точку на карте. — Уничтожить всех, кто внутри. Дом сжечь.

Нивен? ухмыльнулся и забросил лук на плечо.

Тог?да еще лук был ему велик, неудобен, но Нивен начал учиться им пользоваться, как только впервые смог натянуть тетиву. Придумал удобное крепление для колчана — на бедре. За плечами ему места не было: там Нивен крепил ножны для легких мечей.

Задание было простым: пара охранников да дворовые псы.

Низкий забор, каменный, белый. Редкая постройка для окольных улиц Нат-Када — весь белый камень собран в центре и во дворце Повелителя, высеченном в нависающей над городом скале. А здесь, на краю столицы, среди наполовину сгнивших деревянных построек, белое здание казалось чуждым. И тем более логичным выглядело решение его убрать.

Нивен перемахнул забор одним прыжком. Выбросил ладони вперед, останавливая псов. Послал сигнал: “Стоять!” — и те послушно замерли. Следующий: “Лежать” — и те легли к его ногам. От крыльца уже спешили люди, выхватывая оружие на ходу. Нивен поднял взгляд на них, шевельнул пальцами и даже не про себя — вслух приказал:

— Разорвать.

Собаки, круто развернувшись, рванулись к целям.

А он неспешно двинулся к двери. С тихим шорохом вынул меч из заплечных ножен. Только один — второй остался на месте. Не настолько сложная работа, чтобы хвататься за оба сразу.

Коротким рубящим движением полоснул по шее человека, который умудрился одолеть пса и рванулся было к Нивену. Кровь хлынула фонтаном, Нивен шагнул на крыльцо и ударил сапогом в дверь.

Дверь послушно слетела с петель.

Нивен вошел.

Двинулся вперед, ступая мягко, неслышно. Оставляя за собой на светлом полу кровавые грязные следы. В доме было тихо.

"Попрятались, ?мыши..."

Нивен дошел до камина, вынул толстое полено и швырнул на ковер рядом. Ковер начал тлеть. Нивен ухмыльнулся. Вынул еще одно. И еще. Поднялся, отряхнул руки — на перчатках осталась сажа.

— Я иду искать, — предупредил он и сбросил капюшон. Ему нравилось, когда жертвы видят его лицо. Нравилось смотреть им в глаза, чувствовать их ужас. А потом — раз! — и навсегда убирать. И смотреть, как ужас во взгляде гаснет.

Жаль, он не мог убить их всех.

Поиграть в прятки не получилось — нашел их по крику ребенка в комнате на втором этаже. Мужчина шагнул было навстречу с оружием наперевес, вскрикнула женщина, и Нивен даже успел многообещающе улыбнуться — послать улыбку лично ей. Увидеть, что она поняла: это — ей. Увидеть, как округлились ее глаза, когда рассмотрела его. Как испугалась еще больше.

Мужчина замахнулся, Нивен с разворотом пропустил удар по касательной, коротко всадил в сердце кинжал, отбросил тело в сторону. Перевел взгляд на нее. Она стояла, бледная, дрожащая, закрыв собой люльку. В люльке надрывно кричали.

— Ты же… — прошептала она и протянула к нему дрожащую ладонь, будто пыталась остановить, как он только что остановил собак.

— Монстр, — подсказал Нивен, улыбаясь. Потому что пауза затягивалась.

— …ребенок, — выговорила наконец она.

Нивен хмыкнул и коротким скупым движением швырнул второй кинжал — играть перехотелось. Кинжал пронзил ее сердце, женщина рухнула на пол, но все еще тянула руку к нему.

“Что ты ко мне тянешься? — удивился Нивен. — К отродью своему тянись”.

И решительно направился к люльке. Существо в ней все не замолкало. Нивен никогда раньше не видел таких маленьких существ. Мелкое, отвратительное, пищащее так, что хотелось поморщиться. И отвернуться, чтобы больше не видеть. И как-то заткнуть, заставить замолчать. Нивену подумалось, что так смотрят на него самого. Как он сейчас — вот на это.

“Я хотя бы так не ору”, — подумал он, склоняясь ниже.

Оно вопило и дергалось так, будто его уже режут. И словно пыталось выпутаться из белоснежной пеленки. Такой же белой, как стены вокруг дома, как чертовы башни Нат-Када. Хорошо, сам дом был деревянным — мраморные башни так просто не сожжешь.

На подоконнике лежала такая же белая подушка. Вышитая цветами и узорами. Маленькая, но чтоб заставить это существо замолчать — вполне подходящая. Нивен взялся за нее — та стала кроваво-грязной в руке. Нивен удивленно посмотрел на руку: не успел заметить, когда испачкал ее в крови.

А потом под ногами затрещал пол, Нивен выпустил подушку, подхватил орущее существо и одним прыжком оказался на подоконнике.

Он ничего не почувствовал тогда. И ни о чем не подумал. Он просто действовал. Он всегда так делал. Еще один прыжок — и он на земле. Не глядя выбросил руку в сторону собак, которые рванулись было снова к нему. Бездумно бросил:

— Стоять… — и растерянно покосился на сверток во второй руке.

Дом за спиной снова затрещал, застонал, будто стонал его дух, живший тут уже не одно столетие, а теперь попавший в огненную западню.

Нивен решительно двинулся к забору. Покосился на существо в руке. Оно уже молчало, теперь просто смотрело на него. Пристально, внимательно, будто пыталось запомнить.

“Запоминай, — подумал Нивен, — кошмары тебе обеспечены. Когда вырастешь и сможешь за себя постоять — приходи”.

Забор на обратном пути он преодолел так же легко. И подумал, что сверток надо бы развернуть прежде, чем подбросить под чью-то дверь. Потому что простыня уже не белая — в крови и саже.

Потому что его руки — в крови и саже. Может, он и не пачкал их кровью только что. Может, в них впиталось столько крови, что теперь проступает наружу. Сквозь кожу.

И немного жжет.

И лишь потом, намного позже, он понял: так чувствуется ожог. До того дня Нивен никогда не ощущал боли от ожогов. Ни от ожогов, ни от порезов, ни от бесконечных синяков и ссадин. Едва заметно зудили переломы. Больше ничего. Наверное, потому он так хорошо помнил тот день. Даже сейчас, после нескольких северных зим, после многих десятков новых работ, новых ожогов, ссадин и порезов.

Что-то изменилось тогда. Если бы Нивен мыслил категориями Бордрера, он бы определил: в тот день он сломался. Но Нивен не знал, что сломался. Он даже не знал, что Бордрер недоволен его работой. Работу-то он выполнял.

Он просто не трогал тех, кто подворачивался под руку случайно.

Глава 5. Сын своего отца

Рев прилетел издалека, его подхватило мощное многоголосое эхо, и показалось, что ревет не один — ревут десятки голосов. Стены дрогнули, дворец будто слегка шатнуло. Или скалу, на которой он стоял. Или это показалось Дэшону, потому что шатнуло его самого — он был единственным здесь, кто вздрагивал, если пугался. Остальные застывали каменными изваяниями, чтоб через мгновение броситься в бой.

И испугался он впервые за много лет не на шутку. Рев был слишком чуждым: не человеческим, не звериным?, потусторонним. Будто одной из черных скал сдел?али очень больно, но этим лишь разозлили — и она взревела.

Эхо все еще разносило отголоски, а Дэшон все еще пытался выдохнуть, когда за окном оглушительно свистнули. Этот свист знал весь Даар. Этим свистом Каарэй призывал Мирта — свою дикую виверну.

“Идиот, — подумал Дэшон, — истинный даарец и сын своего отца…”

Рен был таким же — тоже сначала бросался в бой, а потом уж думал, стоило ли. Или не думал вовсе. Теперь и Рэй туда же. И в каждой битве — он, старший принц, уже десять лет наравне с отцом и его воинами принимает участие в походах — бросается в самую гущу, в кровавую кашу. И сколько ни говори ему: “береги себя”, плевать на это он хотел.

В этом Рэй был похож на Йена: обоим было плевать на слова Дэшона.

А отец — того Рэй слушал — бывало, отчитывал его за безрассудство, но даже не пытался скрыть гордую ухмылку: смелого наследника воспитал. И какая разница, что идиота…

И виверна была ему, идиоту, под стать.

Мирта Рэй нашел после своей третьей битвы — кровавой и долгой бойни с великанами за Мохов кряж. Великанов оттеснили за скалы, а возвращаясь назад, на одном из каменных уступов, в кровавых ошметках, оставшихся от гнезда дикой виверны, Рэй заметил живого детеныша. Детеныша хотели, как полагается, добить, — дикие не живут в неволе — но Рэй не позволил. Оставил при себе.

Мирт вымахал тем еще чудовищем, кромешно черным, огромным — вдвое больше домашних собратьев — и совершенно неконтролируемым. Он был ночным кошмаром всех смотрителей и погонщиков. Но еще и оборотней, и великанов, и любого другого существа, которое встанет на их с Рэем пути.

Рэя Мирт любил, хотя не всегда слушался. Он не был ручной виверной в обычном понимании, но совершенно точно был другом. Существом с отвратительным характером, готовым по первому свисту броситься на помощь.

— Его надо зарезать, — не раз тихо ворчал Рен, — скотину надо зарезать, пока она не сожрала Рэя. Он ведь сам не знает, чего от нее ожидать.

Рэй не знал. Но Дэшон видел: стоило им вместе взмыть в небо, они становились одним целым, смертельно опасным для врагов и до идиотизма бесстрашным. Вместе бросались навстречу любому противнику. И конечно же, стоило неведомой пакости взреветь неподалеку, как и к ней решили броситься.

Дэшон перевел взгляд на Рена — тот был непривычно бледен. Невидяще смотрел перед собой, вцепившись в стол одной рукой. Вцепился так, что Дэшону даже показалось, будто стол испуганно потрескивает.

— Так, — сказал Дэшон, подался вперед и хлопнул в ладоши перед носом величества, чтобы вывести из ступора. Это всегда срабатывало. — Что там за хренотень? Знаешь?

Сработало и сейчас: Рен сосредоточил взгляд на нем, но вместо ответа поднялся, бросил:

— Бей в колокол, — и направился к двери, ведущей в спальную комнату: все было очень серьезно, король шел облачаться в доспехи.

— Эй! — возмутился Дэшон, обогнул стол, решительно догнал Рена и схватил за локоть, разворачивая к себе. Настойчиво повторил, ткнув пальцем в окно. — Что там?

Темные глаза Рена гневно вспыхнули.

— Ты теряешь наше время, — глухо сказал он, — и время Рэя.

Выдрал руку и вновь двинулся к двери.

— Что мне охотникам говорить? — возмутился ему в спину Дэшон. — На кого мы идем?

— На ?Зверя, — бросил Рен, не оборачиваясь.

— Зверя? — переспроси?л Дэшон. — Которого? У нас тут зверей — куда ни… — оборвал себя, потому что Рен все-таки развернулся и уставился прямо в глаза.

И Дэшон понял, о ком идет речь.

Тот самый главный оборотень. Праотец и Зверь с самой что ни на есть большой буквы. Очередная глупость, выдумка и легенда, надумавшая вдруг стать явью.

Тот, кто обращает людей в монстров, защищает чудовищ и укрывает от охотников. Тот, кто стелет под ноги волчьи тропы и швыряет снежные бури в лица людей, чтобы сбить с пути. Тот, которого нельзя победить — он бесплотный дух.

Говорили, что лишь когда в эти горы пришли люди, он научился обретать плоть. Говорили, он делал уже это дважды за последние столетия — дважды перерождался и дважды был повержен. И каждое поколение охотников готовилось к тому, чтоб одолеть его снова, если придет в третий раз.

А знахари твердили: потому нельзя было людям приходить в эти горы. Не просто так те звались Чужими. Не для людей они были. И без участия люд?ей Зверь никогда не смог бы ожить в полной мере.

Во все это Дэшон не верил. Как объяснить факт, что даарцы никак не справятся с оборотнями? Придумать большого босса, победить которого невозможно. И вечно готовиться к бою.

Но Рену он об этом не говорил: война с оборотнями для Даара была священной. И не ему, пришлому, ставить под сомнение существование ее главной цели.

Но теперь все зашло слишком далеко.

— Того самого Зверя? — спросил Дэшон очевидное. — Ты так решил, потому что этот ревел громче остальных?

— Заткнись, Д-шон! — прошипел Рен и даже почти правильно произнес его старое имя. Что означало, что сейчас он серьезен как никогда. — Ты чужак. Ты его не чуешь. Бей в колокол.

И хлопнул за собой дверью.

Дэшон бегом направился в коридор. Он мог спорить с Даареном сколько угодно, но когда тот отдавал приказы, выполнял быстро и беспрекословно. К тому же, какой бы это ни был зверь, охотников в любом случае нужно созывать.

А даже если и правда тот самый — разве это плохо? Ночной кошмар обрел форму, и теперь его можно победить. Так чем это плохо? Даже если предположить, что он, как говорят, умеет оборачиваться по своему хотению и в человека, и в животное, и в птицу. Что они — птицу не победят? Пусть даже очень большую и злую птицу. А с животным уж точно справятся.

Так чего им бояться? Рычит громко? А Рен себя слышал? Как он сам рычит, когда злится?

Дэшон добрался до винтовой лестницы, взялся за перила, выдохнул и быстро пошел вверх.

“Уйду на пенсию, — мрачно подумал он. — Вот возьму и уйду. Возраст уже не тот, чтоб по лестницам бегать…”

И перешел на бег.

“Оборотни, тропы, звезды, ветви, травы, — перечислял про себя все, что мог вспомнить о Звере. — Человек, животное, птица. ?Хочет уничтожить людей. Очень страшно, да, нас тут все местны?е пытаются уничтожить, и ничего, живем. Громко ревет, значит, большой. Великаны тоже большие. Что я упускаю? Еще раз: оборотни, тропы, звезды…”.

Почему-то покоя не давали звезды.

Говорили, знамением его появления станет яркая звезда в небе. Звезда, которой не было до дня, когда он придет, которой не будет после. А Дэшон никаких новых звезд в последнее время не замечал, хотя небо всегда изучал внимательно. Поначалу, когда только попал сюда, надеялся определить по звездам, куда это его занесло. Потом — по привычке. Звезды тут были близко, низко, небо — чистым, мерцающим, бездонным. Дэшон даже пытался рисовать созвездия и составлять звездные карты. И потому точно знал: никаких новых звезд на небе в последнее время не появлялось.

Он уже почти поднялся по лестнице, почти добрался до колокола, когда споткнулся и схватился за перила и мотнул головой, отгоняя одну простую мысль: день, когда зверь придет, и день, когда зверь заревет, — это разные дни. Вряд ли он родится — и сразу примется уничтожать род людской, так?

И мысль была бы не настолько важной, если б не внезапно вспыхнувшее давнее воспоминание. Дэшон и не думал, что вспомнит об этом, мелкой незначительной детали, мелькнувшей в череде серьезных событий тех дней. С тех пор, черт возьми, уже почти двадцать лет прошло... Да, почти двадцать. Полугода не хватило.

***

Девятнадцать с половиной лет назад Каарэй зачем-то вышел на балкон среди ночи.

Рен тогда был в отъезде, в очередном походе, впервые — без Дэшона, потому что оставил того присматривать за Роанной, которая должна была вот-вот разродиться. К?оролева находилась в своих палатах в окружении знахарей и пов?итух, Дэшон бродил по коридорам, потому что внутрь его не пускали, а сидеть на одном месте он не мог.

Потому и заметил: Каарэй вышел на балкон. Стоял, держась за перила и запрокинув голову. И не шевелился — искал что-то в небе. Пятилетний, он был уже невероятно взрослым, серьезным и по-отцовски мрачным ребенком, потому Дэшона и удивила такая заинтересованность небом. К тому же вышел он в легкой одежде — и тут весь в отца. Дэшон сбросил плащ, шагнул на балкон и набросил Рэю на плечи. Спросил:

— Что-то ищешь?

Рэй круто развернулся, передернул плечами — и падающий на пол плащ пришлось подхватывать.

— Нет, — ответил, глядя исподлобья.

И стремительно удалился, оттолкнув с дороги плечом.

Плечи у него уже тогда были мощными.

Глава 6. Колокол

“Что ты там искал?” — подумал Дэшон.

Добежал до площадки, схватился за веревку на колоколе, рванул на себя.

Тяжелый звон ударил по ушам.

“Ты ведь не звезду там искал?”

И еще раз: "Бам-м-м..."

Сейчас это, конечно, было формальностью. Звериный рев услышали, наверное, и в предгорьях, и в Мадаге, и за Ветряным хребтом. Да и свист Рэя половина Даара слышала. Но охотники все равно слетались на площадку у колокола, туда же погонщики вели виверн для короля и самого Дэшона.

А колокол должен был прозвонить трижды — традиция.

Когда Дэшон рванул веревку на себя в третий раз, почти все были в сборе.

Виверны приземлялись на площадку одна за другой, тяжело пружинили мощными лапами, порывались обратно в небо, утробно рычали и высоко выкрикивали что-то на своем языке. Ох?отники крепко держали поводья, перебрасывались короткими приветс?твенными фразами, но долгих разговоров не заводили. Ждали, когда заговорит Дэшон. И молча оттаскивали в сторону зверюг, чтобы дать место для посадки, когда подлетали новые. Все были напряжены, готовы по первому же слову вскочить на спины виверн и сорваться вниз, в полет. Стояли, как натянутые струны. Но Дэшон молчал — сегодня в бой их поведет сам король.

Последним прибыл Риирдал. Этого, как и многих других, Дэшон учил с малых лет, знал и его уверенную спокойную медлительность, и умение подумать прежде, чем рваться в бой — одно из редких у представителей здешнего народа качеств. Но на этот раз — Дэшон был уверен — Риирдал прибыл так поздно не потому, что медлил. Скорее, сначала он рванул за Рэем, потом услышал колокол и вернулся. Бросился на помощь другу, но поступил другой приказ — и Дал последовал ему.

Риирдал всегда по-своему расставлял приоритеты.

И теперь нетерпеливо переминался здесь с ноги на ногу бок о бок с остальными.

И хором с остальными приветственно взревел, когда Даарен наконец вышел к ним. Естественно, висевший низко над горами Ирхан тут же швырнул на площадку сноп лучей, и доспехи Рена вспыхнули золотом.

“Хорошо, хоть корону напялить не додумался”, — подумал Дэшон.

Рен окинул охотников придирчивым взглядом, и те как по команде разом встали навытяжку.

— Вы слышали Зверя, — заговорил Рен. Голос у него всегда был мощным, а когда воодушевлял людей на очередную битву — от басов вибрировал и дворец, и площадка, и даже немного дергались виверны. — И слышали К?аарэя. Он уже идет за Зверем и ждет, что мы пойдем следом. И ?мы пойдем за ним! Широкой полосой, на высоте леса. Глядите в оба. Держите наготове оружие и травы. Когда увидите Зверя, не вступайте в бой, дайте сигнал остальным. И не теряйте его из виду. Если увидите Каарэя… помогите ему.

Король шагнул было к своей виверне, но неожиданно заговорил Риирдал. Молчаливый обычно, вечно стоящий в задних рядах, а сейчас — непривычно бледный, еще бледнее, чем всегда, но внезапно осмелевший.

— Это тот Зверь? — спросил Риирдал.

Рен чиркнул по нему сердитым и слегка удивленным взглядом, мол, ты еще кто такой?

“Лучший друг твоего старшего сына, — мысленно ответил ему Дэшон. — Отец года, чтоб тебя...”

— Да, — бросил Рен и запрыгнул на свою виверну.

Пришпорил — и та сорвалась с площадки, тут же раскинула крылья, пошла в потоке воздуха. Дэшон взлетел следом. Остальные — за ним. Шли за королем широкой полосой, не слишком спешили, но и не медлили. Уверенные в себе, сильные, лучшие охотники Даара.

А на деле — дети еще. Собранные, всегда готовые к битве, смеющиеся в лицо ветру и снегу, презирающие опасность дети. Такими были в Дааре. И смириться с этим было еще труднее, чем с вечным холодом: детей приучали любить битвы. Рваться в битву. Их возбуждал запах крови и приводили в восторг вырванные сердца врагов. И страшно было их терять. Да, они были лучшими, потому летели сейчас рядом с королем, но даже лучшие могут пасть в бою. Особенно — если они всего лишь дети.

Но страшнее всего сейчас было за Рэя, который никогда не ждет остальных. Который сейчас там, впереди, один.

“Ну, не совс?ем один, — сказал себе Дэшон. — С Миртом”.

И постарался не задавать, даже мысленно, настойчиво крутящийся в голове вопрос: “А где Йен?”.

Где сейчас Йен?

Дэшон прекрасно умел сложить два и два, но старался не делать этого раньше времени.

Внизу проносились заснеженные поля, поселения и одинокие домики, реки, несущие изломанные льдины, еловые рощи. А потом Дэшон увидел кровь: в одной из рек потоки воды были темнее обычного, и грязно-алые кромки льдин. А слева, сверху по течению, пронзительно свистнули: сюда. Даарен рванул вперед, Дэшон наклонил виверну, поворачивая. За ним перестроилось правое крыло группы. На зов пошли уже другим порядком — плотным клином.

Но боевой порядок оказался ненужным. Они пришли слишком поздно — Дэшон увидел кровавое месиво на снегу. Вслед за Даареном пустил виверну стрелой вниз. И прежде, чем группа последовала за ними, выбросил назад растопыренную пятерню: оставаться вверху. Кто знает, что там. Не ловушка ли.

Даарен приземлился первым, Дэшон — следом.

У кромки проломленного льда, наполовину в воде, лежала виверна. На берегу остались лишь задние лапы, одно крыло безжизненно распласталось на льду, второе вместе с головой ушло под лед. И кровь из рваной раны на шее обагряла ручей. Грудь тоже была разодрана и, кажется, вырвано сердце.

Грязь под телом — растаявший снег, перемешанный с землей. И грязные кровавые следы, что вели прочь по белоснежному полотну. Огромные следы. Дэшон сказал бы “львиные”, но в Дааре не водилось львов.

Дэшон присел, потрогал пальцем в плотной перч?атке след, будто тот мог что-то сказать, если его коснуться. ?Большой зверь, судя по всему. Но всего лишь зверь. Зачем так паниковать?

Дэшон проследил взглядом за следами, вновь обернулся к виверне, и его в который раз за сегодня передернуло. На лапе стояла королевская метка: виверна — из личного зверинца Даарена. К которому имеет доступ не так уж много людей.

“Йен в том числе”, — подумал Дэшон.

Кто еще? Рен был рядом. Погонщики привели виверн к колоколу. Рэя слышали все. Остаются: парочка смотрителей да Йен.

А девятнадцать лет назад Рэй смотрел на звезды…

Нет, глупости.

Даже если предположить, что Йен и есть тот самый монстр из легенд, а значит, может превращаться в чудовище, когда ему захочется, зачем так глупо себя выдавать? Армию оборотней поднять, трон захватить, придушить в конце концов старшего принца, пока тот спит, и унаследовать Даар — такие планы должен был строить Йен, будь он Зверем.

К тому же Дэшон, черт побери, его с пеленок помнит.

Да, Йен мог взять виверну, чтобы полетать, продышаться после ссоры с отцом. И — дальше что? Наткнулся на Зверя?

Дэшон еще раз бегло огляделся. В таком случае Зверь должен был съесть его целиком. С одеждой и кольцами, и браслетами, потому что никаких следов самого Йена тут не было. А такое количество побрякушек никакой Зверь не переварит, пусть про него хоть десять легенд написано. Конечно, тело могло уйти под воду...

Но — пусть это попытка утешить себя, но иначе Дэшон сейчас не мог — он отлично знал Йена. Йен — не Рэй, Йен развернет виверну и уведет подальше от любого монстра.

“Тело могло уйти под воду, — мрачно напомнил себе Дэшон. — Вместе с кольцами и одеждой. Хватит бодриться. Проблема ест?ь, она серьезна как никогда. Хватит отшучиваться. Всю жизнь о?тшучивался. Хватит”.

Дэшон поднялся, глянул на Рена. Тот глядел вдаль, на кромку леса на горизонте. И ничего не было видно в его тяжелом темном взгляде.

— Метка, — тихо сказал ему Дэшон. Рен коротко и будто через силу кивнул, не глядя на него. Развернулся и вскочил на виверну. Дэшон взлетел следом, и вновь они помчались вперед по следу, хотя и так было ясно, куда след вел: к Синему лесу, в котором на виверне не пройдешь. Оставалась надежда, что зверь свернул, что остановился в пути.

А потом вновь раздался рев, на этот раз — знакомый. Дэшону даже поворачивать голову не надо было, чтоб его узнать. Но он повернул, все они развернулись. И увидели вдали черную точку. Мирт взмыл в небо ниже по руслу реки. И ревом звал их к себе.

Мирт был один.

— Да чтоб вас! — с отчаянием выдохнул Дэшон и рванул к нему так быстро, как только мог, чувствуя, как непроизвольно сжались зубы, вцепились в узду леденеющие, даже в перчатках, пальцы. Как вообще все внутри заледенело. И вдохнуть уже не мог: лед не дышит. А в голове крутилось предательское: “Только не Рэй. Если уже Йен, то не надо еще и Рэя. Потерю сразу двоих Рен не переживет. Пусть хотя бы Рэй останется”.

Он изо всех сил пытался обогнать Рена, потому что если там, вниз по реке, окажется Рэй, Дэшон должен был быть на месте первым.

Но Даарен был с детства знаком с вивернами, Дэшон же — впервые оседлал такую тварь, будучи почти взрослым. И “оседлал” касательно его первых попыток справиться с вивернами — это сильно сказано. Конечно, Даарен был б?ыстрее. К тому же — он летел к сыну. Он обошел Дэшона на пару? корпусов. Остальные остались далеко позади. Но тоже шли следом. Разделиться и отпустить одну из групп по следу было бы логичным решением, но кто будет эту группу вести? Кто скажет им, что делать, если они найдут Зверя, если оба наставника наперегонки мчатся на зов Мирта?

А потом Даарен заставил свою виверну сложить крылья и уйти круто вниз, и Дэшон помчался следом. Мирт уже был на земле, рядом с Рэем, и, задрав голову, выжидательно таращился вверх. Рэй не шевелился, стоял на коленях у воды, сжимая что-то в руках.

Даарен спрыгнул с виверны, стоило той коснуться лапами земли. Дэшон — за несколько секунд до своего касания. Мирт снова грозно рыкнул, толкнул Рэя мордой в плечо, и тот лишь тогда медленно поднял голову, так же медленно поднялся и развернулся к ним. И Дэшон рассмотрел наконец, что именно у него в руках.

Черная перчатка, уже тоже промокшая, сжимала обрывок светло-бежевого плаща в кровавых разводах, уже почти заледевший, но все еще роняющий редкие мутные капли на белый снег. Рэй поднял взгляд, и Дэшон заметил: он сам белее снега. Смотрит невидяще сквозь них, а пальцы вцепились в чертов лоскут так, что стоит сейчас рвануть — прорвет ткань.

Даарен замер — он не был готов увидеть обрывок плаща Йена. Он не просчитывал все, как это делал Дэшон. Он вообще редко думал. Это дало Дэшону время, чтобы пойти вперед — к Рэю. И когда Даарен рявкнул:

— Где он?! Где он, я тебя спрашиваю! — оказаться между ними.

Дэшон решительно развернулся спиной к Рэю и уперся ладонью ?в грудь королю. Он, наверное, смешно смотрелся — маленький человек между двумя великанами, — но сейчас было не до смеха.

— Стоять! — жестко скомандовал он, впустив в голос так много лязгающего металла, как только мог. — Он в шоке, Даарен. Стой.

— Убью! — рявкнул Даарен и рванулся было к Рэю снова, но вновь наткнулся на ладонь Дэшона. И на его взгляд.

— Ты тоже в шоке, — отчеканил Дэшон. — Шаг назад. Шаг назад, я сказал!

Взгляд Даарена слегка прояснился, он моргнул, разъяренно уставился на Дэшона, но отступил.

Дэшон глянул за его спину. Там, сбившись в плотную кучку, ждали команды охотники.

— Перегруппироваться! — приказал Дэшон. — Отступить, перегруппироваться и ждать приказа короля. Быстро!

Охотники переглянулись, замешкались ненадолго, но послушались. Запрыгнули на виверн и рванули назад.

Молодняк, они привыкли к мягкому, доброму Дэшону. Никогда не видели, как он отдает приказы. Им просто очень везло до этого момента. Командование на себя Дэшон брал в критических ситуациях. И сейчас ситуация была именно такой.

Дэшон развернулся к Рэю и так же жестко приказал:

— Сядь!

Рэй шагнул назад и не сел — прислонился к сидящему на снегу Мирту. Дэшон выдрал у него из рук тряпку, стащил с себя меховую накидку и набросил ему на плечи. Рэй не сопротивлялся. Его трясло.

— И ты сядь, — рыкнул он на Даарена, схватил за локоть и тоже усадил на Мирта. Мирт злобно покосился, но Дэшон качнул головой: не сейчас, животное. Не до тебя. И Мирту пришлось потерпеть.

— С-след... — заговорил Рэй, — след в-ведет в лес. Я… пошел по течению вниз, чтобы найти что-?то. Для собак. Взять след…

— Сволочь, — мрачно бросил Даарен, ?не глядя ни на кого из них. А потом перевел взгляд на Рэя и рявкнул ему в лицо. — Сволочь! Ты знал! Ты отпустил его! Там такой след, что никакие собаки не нужны!

Вскочил было, но в очередной раз наткнулся на ладонь Дэшона.

— Иди к виверне, — отчеканил Дэшон, — бери охотников. Бери собак. Отправляйтесь по следу до леса. Я буду ждать…

— Ну нет, — мотнул головой Даарен. Чертовски злой Даарен. Который сейчас на Дэшона смотрел так, как обычно смотрел на зарвавшихся троллей. — Ты будешь ждать во дворце. Ты уже достаточно сделал. Вы оба.

На Рэя он не смотрел вообще.

— Отведи Каарэя домой. Это приказ.

Поднялся, и на этот раз Дэшон не попытался его остановить. Даарен был прав. Нечего делать в лесу, ни Дэшону, ни Рэю.

— Ты как? — тихо спросил он у Рэя, глядя, как Даарен взмывает в небо на виверне.

— Это сейчас имеет значение? — глухо спросил Рэй, глядя под ноги. Дэшон несвоевременно подумал, что голоса у них с Йеном очень похожи, когда Рэй говорит тихо. Рэй просто очень редко говорит тихо. А Йен никогда не повышает голос.

Не повышал...

— Естественно, имеет, — ответил Дэшон. — Если верну тебя отцу в негодном состоянии, он меня убьет.

— Не время для шуток, — бросил Рэй.

— Не уверен, что шучу, — сказал Дэшон. — В любом случае, нам пора в путь.

— Я должен быть там, — чуть слышно сказал Рэй, глядя вслед исчезнувшим во вновь усилившемся снегопаде вивернам. — С ними.

— Ты не охотник, — напомнил Дэшон. — Ты принц. Наследник. Ты должен быть дома, и должен быть здоров. И кажется, ты замерз.

Рэй, которого до сих пор заметно ?трясло, растерянно уставился на меховую накидку, висевшую? на плечах. Сдернул с себя и швырнул Дэшону.

— Не об этом сейчас нужно волноваться, — мрачно сказал и прыгнул на Мирта.

— Домой, — строго напомнил Дэшон.

Мирт взлетел, бросил через плечо короткий внимательный взгляд. Кажется, Мирт понял команду.

“Хоть кто-то здесь меня слушает”, — мысленно вздохнул Дэшон.

Глава 7. Волки

Зубы уже не попадали друг на друга, но Йен пытался правильно дышать и не останавливаться. Снегопад усилился, и от этого стало как будто теплее. Снег обволакивал, убаюкивал.

Только спать было нельзя. И останавливаться — тоже. Стоит остановиться — упадешь. И тогда белая пелена накроет с головой. И будет теплее. Наверное, будет теплее.

— Ш...шел… — прошептал он, и слово выговорилось со второго раза, а строфа — с третьего. — Шел... Шел охотник... на скалу.

Йен заговорил громче. Звук собственного голоса терялся, увязал в мягком снегу. А нужно было — чтобы бил по ушам. Чтоб заставил встряхнуться, собраться. Потому что проще всего сказать себе: это ночной кошмар. Я сплю, мне снится кошмар, сейчас я усну в кошмаре, а проснусь по-настоящему.

Вдвойне похоже на правду, потому что иначе чем кошмаром это все быть не могло.

Втройне — Йену снились похожие кошмары, часто снились. Не этот конкретный, где он упал на снег, а руки — в крови. Другие, но после них так же болела голова. И ныло все тело.

— Шел охотник на скалу, — упрямо отчеканил он слова детской считалки, делая по шагу на слово. — Поднял... черную... стрелу. Раз и два — враги... убиты. Три-четыре — в-в?олки сыты.

Сделал еще несколько шагов, прищурился, глядя вдаль?. Показались очертания крыш среди метели. Но иллюзию разорвал очередной порыв ветра. И Йен продолжил еще громче, будто хотел перекричать снежную тишину.

— Пять и шесть! Убил волков! — по слову на шаг. По вдоху перед каждым словом. По выдоху на счет. Следы заметет снег. — Семь и восемь! Жив-здоров!

Самое ужасное: он понимает, на что это похоже, но не понимает, почему. Он даже не охотился ни разу. Ни у одного оборотня не было ни единого шанса его укусить. Он просто не может обернуться. Что тогда все это значит? Глупая шутка? Но — чья? Кто додумается шутить так?!

Он помнил, как злился на отца. Как сбежал по лестнице. Как незаметно пробрался к гнездам и взлетел на виверне так тихо, что даже смотритель не заметил. Как летел вперед, бездумно и быстро. Просто летел — и ветер в лицо помогал продышаться. А потом — вязкий кошмар и боль во всем теле.

— Девять... Десять…

И голова. Голова болит так, что веки сами собой закрываются — кажется, что если закрыть глаза, будет меньше болеть, но проверять он не станет. Потому что знает: стоит закрыть глаза среди метели, больше их не откроешь никогда.

— Тебя... повесить...

Странно, что он вспомнил ее, эту считалочку. Единственная пришла в голову. Все песни, стихи, всё забылось, и малейшее усилие, чтобы вспомнить, вызывало новый взрыв боли. Потому пришлось начать заново. И он начинал, снова и снова.

А потом вдруг понял, что в голове осталась всего одна строчка. Последняя строчка.

— Тебя. Повесить, — сказал он. И снова. — Тебя... повесить...

Остановился, потому что ?не осталось уже ни слов, ни сил, но увидел: недавний мираж не был миражом, и теперь она совсем рядо?м, в нескольких шагах — стена. Обычная невысокая стена, за которой — селение. Там люди, должны быть люди. Значит, он действительно видел их, крыши в снежной мгле. Потом потерял в метели, но дошел. Он до них дошел!

Йен выдохнул и решительно двинулся к стене.

Перебраться через нее было непросто. Стены тут от волков, не от людей, потому невысокие — чуть выше его головы, но руки уже не слушались, и заставить пальцы схватиться за стену казалось невозможным.

— Шел, — сказал Йен, пытаясь сжать и разжать кулак, — охотник. На. Скалу.

Выдохнул, схватился все-таки за край стены и перебросил себя на ту сторону. Медленно поднялся, и тут же заслышал лай: к нему мчались местные собаки. За собаками бежали люди — смутные силуэты в белом снегу.

— Тихо, — пробормотал он, одной рукой схватившись за стену, вторую — поднимая навстречу им. — Тихо-тихо...

Собаки не напали — остановились в нескольких шагах. Рычали и пятились. А вперед вышли люди. Несколько мужиков с мечами и вилами наперевес, за их спинами — силуэты женщин. И где-то вдалеке, сквозь снежный вязкий туман, детские голоса.

“Маленькое поселение, — зачем-то определил Йен. — Все рядом. Близко. Вон как быстро прибежали”.

— Эй, — выдохнул он. — Н-нужна помощь.

Те поудобнее перехватили оружие, не остановились. Медленно наступали, брали в кольцо.

— Тихо, — повторил он, уже людям. — Тих… — и перебил себя отчаянным выкриком, потому что они не останавливались. — Вы же должны помочь!

В Дааре это было нерушимым правилом: люди помогали друг другу всегда, др?узьям и незнакомцам. Иначе они не выжили бы в снегах, метелях? и скалах.

— Только перекинулся, — хмыкнул один из местных. — Еще не понял. Повезло. Долго не будешь мучаться.

— Нет, — мотнул головой Йен, — н-нет. Это ошибка. Это…

Губы не слушались, голос хрипел. Самое обидное: Йен знал, что уболтал бы их. Он любого бы уболтал, но сейчас он попросту не мог нормально говорить — слишком замерз.

— Меня не кусали, — прошептал он, глядя тому в глаза, уперевшись в стену и удерживаясь на ногах уже невозможным, титаническим усилием. Шепот получился совершенно невнятным, но его услышали и даже ответили.

— Собаки не обманут, сынок, — качнул головой мужик. И впрямь как будто сочувственно. — В отличие от оборотней. Ты без одежды, в лесу, в крови, а наши собаки чуют в тебе зверя.

И коротко замахнулся мечом. Йен отпустил стену, упал на колено, и меч свистнул над его головой. Второй удар должен был уже точно достичь цели, но Йен вскинул голову, и его взгляд ненадолго заставил человека испуганно отшатнуться.

— Что ты себе позволяешь? — процедил Йен, удерживаясь в сознании уже только на злости. Перед глазами было темно, и видел он уже не человека. Смутный силуэт, который застыл, и его нужно во что бы то ни стало удержать застывшим. — Я принц Даара! Замахнешься на меня еще раз…

Йен даже снова уперся рукой в стену, снова попытался подняться на ноги, но человек вышел из ступора, вновь вскинул меч. А вместе с ним — и остальные. Шагнули к нему разом, а потом над его головой, перемахивая забор, пронеслись тени. Так сначала Йену показалось — белые беззвучные тени, огромные плотные сгустки снега. Достаточно большие, чтоб слету снести л?юдей с оружием со своего пути. Люди закричали, завизжали женщины, с лаем бросились на них псы, зарычали белые создания, и только тогда Йен понял, кто они. Он никогда не видел Снежных волков живьем. Знал, что они очень редки, даже в предгорьях Даара, знал, что выследить и убить такого волка почти невозможно. Отец не раз об этом говорил и невероятно гордился своими успехами.

Однажды Йен видел, как с белоснежных шкур смывают потемневшую кровь. Ему стало плохо. Наверное, это было заметно, потому что тогда Рэй, который обычно ничего не понимал, который и сам все пытался выследить и поймать своего Снежного волка, подошел к нему, аккуратно взял под локоть и увел подальше. С того времени Йен больше не спускался в подвалы несколько дней после возвращения отца с охоты. И в кабинет к нему тоже старался не ходить. Что толку, что шкуры сейчас белоснежные? Он же знал, все же знали: на них была кровь.

Отец был одним из немногих, кому удавалось убить Снежного волка. Они призраки. Духи гор. Ходят поодиночке и никогда не оставляют следов. Сторонятся людей, гномов, селений и даже протоптанных троп.

Почему духи гор сейчас пришли такой толпой? Зачем сунулись к людям? За ним?

Не сейчас, подумал Йен, непроизвольно сжав в кулаке снег прежде, чем попробовать подняться в очередной раз. Сейчас не об этом надо думать.

— Эй, — позвал он. И поднялся. Потому что вокруг, вызывая то ?же отвращение, что и раньше, белый снег разъедала неуместная? на нем кровь, неподалеку сквозь снегопад и гаснущий перед глазами свет угадывались силуэты лежащих на земле людей, а из-за метели и невозможного холода, почти совсем уже взявшего верх над ним, кричали женщины и дети.

— Эй! — громче повторил, потребовал Йен.

Один из зверей тут же выпрыгнул из белой пелены навстречу, встал под руку, и Йен схватился за него, сжал клок белой шерсти в кулаке, как только что сжимал снег. Волк был теплым. Он двинулся вперед, Йен пошел следом. Еще один оказался с другой стороны и тоже попытался встать под руку.

— Нельзя, — сказал ему Йен, и за него уже не схватился — удержался на ногах. — Скажи… своим. Не трогай. Безоружных. Они… запутались. Ошиблись.

Он не знал, говорил ли это, или просто губами шевелил, потому что сам себя не слышал. Не знал, понимает ли его волк. Не знал, жив ли еще сам. Бодрствует ли. Но в любом случае попытаться было нужно.

"Иначе отец потом злиться будет... — подумал Йен. — Снова будет кричать... Зачем постоянно кричать?"

Волк вошел в ближайший дом, толкнув носом дверь. Йен сделал деревянный шаг следом. Повторил:

— Нельзя… — но больше уже ничего сказать не смог.

Перед глазами окончательно потемнело. Волк не остановился — вел его вперед. А потом мотнул головой, стряхивая руку. Йен отпустил, попытался сделать шаг и тут же рухнул, схватившись за что-то. Как оказалось — устланную жесткими шкурами лавку. Медленно заполз на нее, закрыл глаза. Почувствовал, как его укрывают чем-то тяжелым и теплым.

***

За окном выли волки, им подпевала мет?ель. И больше не кричали люди.

Он пришел в себя, когда все стихло.

***

Открыл глаза и уста?вился перед собой. И тут же увидел нависшую над ним белоснежную морду.

— Если вы насчет шкур, — чуть слышно прохрипел Йен, — то ошиблись поколением. Это к папе...

Волк наклонил голову набок. Совсем не по-волчьи, по-собачьи, и Йен медленно сел. Пошевелил пальцами. Как ни странно, пальцы шевелились нормально. Он вообще чувствовал себя на удивление нормально. Отвратительно нормально. Хотелось лежать в бреду и ничего не видеть, не слышать, не знать. Но мыслил он ясно, тело было послушным и даже не подумало заболеть.

“Чихни хоть что ли...” — сердито подумал Йен. Вновь уставился на волка. Тот ждал. У его лап на полу лежал ворох одежды.

— Тряпок принес, — пробормотал Йен, осторожно разгреб ногой принесенные вещи. Вещи были влажными, и Йену не хотелось думать, от растаявшего ли снега или от чего-то другого. — Молодец. Хорошие тряпки. Грязные. Рэю бы понравились.

И осторожно натянул на себя рубаху, несколько пар штанов, кожаную куртку, на нее набросил нечто, похожее на меховую накидку, видавшую виды, облезлую и грязную. Ноги сунул в сапоги. Те оказались порванными в нескольких местах по нижнему шву, но Йен сейчас был не в той ситуации, чтобы перебирать.

Поднялся, постоял, привычным жестом сунул руки в карманы — благо, в куртке нашлись. Сначала осторожно и неуверенно, а потом — решительно, быстро двинулся к выходу. Вышел за дверь, свернул к забору, стараясь не смотреть по сторонам. Зачем? И без того ясно, что означает мертвая тишина вокруг: битва окончена. Рядом с ним волки, а не люди — очевидно, кто вышел победителем.

А во всем теле — странная, непривычная легкость. И ухмылка почему-то прорывается наружу. Будто не волки сейчас победили — он сам. Будто не волки отомстили неудавшимся убийцам — он сам.

А что женщины, что дети...

Так ни отца, ни Рэя рядом нет, никто не упрекнет. Нет больше никаких запретов. И дышать — хорошо. И идти — легко.

Йен легко перемахнул забор.

Теперь — куда?

Волки перепрыгнул следом, и Йен обернулс?я к ним. И даже узнал среди них того, что принес ему одежду. ?Но теперь уже другой, покрупнее, вышел вперед, прошел мимо и обернулся. Сделал еще пару шагов и обернулся снова: звал за собой. И этот уже на собаку был похож гораздо меньше. В нем была дикая сила и грация, он прекрасно осознавал свою мощь и превосходство, но почему-то не бросался на Йена и не уходил в лес. Ждал.

— Дался я вам... — пробормотал Йен.

Покосился на того, который сидел с ним, пока он был в отключке, будто совета хотел спросить: идти за этим здоровяком или как? Волк ничего не ответил, и Йен пошел. А остальные — прыгнули в стороны и тут же растаяли, рассыпались снежной метелью. Призраки даарских гор.

Йен обернулся через плечо — и увидел позади лишь белую пустошь. И забор селения уже не был виден среди метели. Будто и не было всего этого. Очередная сцена из сна, которая забудется через мгновение. Растает в памяти, как уже растаяла в снегах.

“Хоть последнего волка не потеряй, — мрачно сказал себе Йен. — Сон или нет, но давай, выживай. Иди за ним”.

Он старался не думать обо всем, что происходит. Он знал, что не готов сейчас мыслить трезво, потому предпочел не мыслить вообще и снова принялся бормотать себе под нос считалку.

— Шел охотник на скалу,

Поднял черную стрелу.

Раз и два — враги убиты.

Три-четыре — волки сыты.

Пять и шесть — убил волков,

Семь и восемь — жив-здоров.

Девять, десять — тебя повесить...

Волк несколько раз оборачивался, будто раздумывал, не съесть ли его вместе с его считалкой, но не ел. Шел вперед, и Йен ?шагал за ним. Лишь когда лес стал редеть, вдали показались ?знакомые очертания скал, но волк свернул — к приземистой горе Щит, низкой, плоской и поросшей непроходимой чащей, Йен остановился и решительно сказал:

— Нет.

Волк замер, развернулся.

— Я не пойду с тобой, — пожал плечами Йен. — Ты ведешь меня в леса. К оборотням или еще кому, с кем вы там водитесь. Там — леса. А вот там, — развернулся и показал рукой в том направлении, откуда они пришли. — Там — Даар. Я там живу. Мне — туда.

Волк угрожающе рыкнул.

— Страшно, — сказал ему Йен. — Но ты или ешь меня, или иди отсюда. Мне нужно домой. Вы все ошиблись, понимаешь? Ошиблись.

Сунул руки в карманы и неспешной уверенной походкой двинулся мимо волка — к скалам. Всем своим видом пытаясь продемонстрировать, насколько глубоко ему наплевать на пожелания волка. Это он умел — демонстрировать, что ему плевать. Постоянно тренировался на окружающих. В основном, потому что плевать ему на самом деле и было. Ну, а кто виноват, что его окружают одни идиоты?

И все же — дом в Дааре. Там хоть и идиоты, но свои. И одежда — нормальная. Чистая, сухая. И никто убить не пытается.

Йен замер на полпути к скалам. Неуверенно покосился через плечо, но волка уже след простыл. Образно — настоящих следов они и не оставляли. Будто были легче снега.

— Никто убить не пытается, — повторил вслух Йен и поднял взгляд в потемневшее небо.

Правда?

“Хватит увиливать, — сказал он себе, — хватит избегать этих мыслей. Соберись и подумай. Что-то с тобой случилось. Люди считают тебя оборотнем. Волки считают тебя своим. Ты не помнишь, что было. Так хватит увиливать и хотя бы себе признайся: есть такая вероятность. Возможно, ты стал оборотнем. Я не знаю, как! Девку зараженную поцеловал. Поцарапался где-то. Это ведь — единственное объяснение, так?”

— Так, — тихо согласился с собой Йен. — Значит, дома меня тоже будут убивать. Значит…

С тоской уставился в небо. И снова — на скалы. Там были гнезда диких виверн. И — Йен не пробовал, но всегда что-то делаешь в первый раз, — дикую виверну можно было оседлать и направить. Правда, если случится погоня в воздухе, с дикой виверной будешь не таким маневренным, как с ручной.

С другой стороны, если направить ее обходными путями — погони не случится. А Йен знал, какими путями добраться до Даара. И что самое главное: если его отправились ловить — дома никого нет. Он знал их, отлично знал: его будут искать в лесах, полях, таких вот мелких поселках, как тот, что растворился в тумане, но никто не подумает охранять дворец. Им всем нужно вперед, на поле боя. Они не из тех, кто подумает о том, чтоб прикрыть тыл. Дэшон подумает. Но кто его будет слушать? Его вообще кто-то слушает, ненормального старика?

А с ним одним Йен уж как-нибудь справится, если что.

А там, дома — и одежда, и деньги, и ручные виверны. На ручной виверне можно махнуть куда подальше. И когда он доберется до ручной — его не догонят. Главное, чтоб Рэй в гонку не ввязался. Но Рэй не ввяжется — не охотник. И папа не разрешит.

“Значит, домой, — сказал себе Йен. — А потом — прочь из дому”.

В конце концов, он давно мечтал вырваться куда-нибудь. Странно даже, что ни разу не попытался. Плохо, конечно, что все происходит вот так. Плохо и немного тошно: как тогда, когда впервые увидел кровь на чистой шкуре снежного волка.

— Зато у меня есть план, — наставительно напомнил себе Йен. — Хороший план. Ам-би-ци-оз-ный... — мечтательно добавил. — Может, даже переоденусь...

И двинулся к скале.

Глава 8. Курьер

Нивен замер в тени, у черного хода. Всмотрелся в освещенные окна трактира. Там, в отблесках неверного пламени свечей, сновали тени. Слишком много теней. Трудно сразу найти тех, кто нужен.

— Не двигайся, — серьезно предупредили из-за спины.

Нивен поднял взгляд выше — к подернутому тучами небу — и мысленно выругался. Голос был детским. В последнее время дети встречались на каждом шагу. То ли людской род решил слишком активно размножаться, то ли ему стало так везти на мелкую дрянь, то ли он просто ?начал обращать на них внимание. Замечать, как их много. Снуют? туда-сюда, насекомые.

Но на этот раз дело было явно не в том, что он замечает, а что — нет. Тут уже попробуй не заметь. Ребенок сам пришел к нему в темноте. Как злая насмешка судьбы. Пожалел ребенка раз? Вот тебе еще. И еще. Всех пожалеешь?

Нивен медленно развернулся.

Паренек лет семи сжимал в руках самодельный игрушечный лук и очень серьезно смотрел в глаза. Пытался смотреть в глаза, потому что их под тяжелым капюшоном видно не было. И хорошо, что не было: ни глаз, ни лица. Не рассмотрит пацан, что там, под ними, — лучше спать будет.

— Не так целишься, — сказал Нивен.

Мальчик нахмурился.

— Если выстрелишь так, — продолжил Нивен, — пробьешь мне ногу. Ты хочешь пробить ногу?

Тот посопел, грозно покосился на лук, потом решительно вскинул его выше. Нивен шагнул к нему и спросил:

— Ну?

— Что “ну”? — растерялся пацан.

— Ты сказал не двигаться. Я двинулся. Стреляй.

— Я играю, — попытался донести тот. — Я не хочу в тебя стрелять.

— Зачем тогда угрожаешь? — спросил Нивен.

Пацан замешкался, переминаясь с ноги на ногу, переводя взгляд с Нивена на игрушечное оружие. Но выстрелить так и не успел — дверь широко распахнулась, и с порога рявкнули:

— Итан, сволочь мелкая! Хватит отпугивать гостей! Брысь отсюда!

Пацан тут же шмыгнул в кусты, а Нивен медленно развернулся навстречу хозяину заведения. Тот был высок и широкоплеч — темный силуэт на фоне света и шума. Нивен сделал мягкий шаг вперед — в полоску света, брошенного на темную влажную землю. И заявил:

— Он никого не отпугивает.

С?илуэт напрягся, тоже шагнул навстречу. И аж шею вытянул,? пытаясь рассмотреть, что там под капюшоном. Потому что Нивена всегда выдавал голос — слишком чистый и ровный для человека. Лишенный эмоций, лишних хрипов и полутонов. И в отличие от ребенка, взрослый сразу понимал: перед ним — не человек.

— Я не стану твоим гостем, — ответил на его мысли Нивен.

— М-могу предложить место на ночь в пристройке... — неуверенно пробормотал трактирщик.

— Это лишнее, — отозвался Нивен.

— Тогда позволь спросить, что в таком случае… что ты здесь… зачем ты здесь стоишь?

— Ищу человека, — сообщил Нивен. — Должен был прибыть сегодня. Имя — Волахан.

— А-а, — с изрядной долей облегчения протянул трактирщик. — Да, забронировано на него, но его еще нет. Под утро доберется только. Дороги ж перекрыли, даарцы снова какую-то пакость ловят. Разводят и ловят, разводят и ловят. А мы тут из-за них терпим убыт…

Оборвал себя на полуслове, осознав, что несет лишнее, и подозрительно поинтересовался:

— А тебе он зачем?

— Я курьер, — ответил Нивен, развернулся и двинулся прочь. Так, чтобы больше не попадать в полосу света.

В темноте лучше.

Сапоги из мягкой кожи с плотными, но не жесткими подошвами, делали его бесшумным даже на каменных мостовых. Здесь, в небольшом городке, где каменной была разве что городская стена, и та — лишь у ворот, потом превращалась в деревянный забор, а за ним и вовсе становилась совершенно условной, Нивен легко растворялся в темноте.

Но Мадаг все равно был городом, и потому Нивен спешил покинуть его поскорее, как и любое д?ругое место скопления людей.

Перемахнув стену, двинулся вверх по ск?лону. Дальше — вглубь леса. Там, в чаще, стояла хижина: доски, прутья и наваленные сверху листья. Не слишком удобно для человека, но для Нивена — сойдет. Дождь не заливает — и хорошо. Нивен не любил дожди. А тут, в солнечном обычно Мадаге, последние несколько дней было пасмурно и сыро. Вода не обрушивалась с неба сплошной стеной, как это бывает в Нат-Каде, но время от времени валилась на голову мокрым снегом. Нивен начал подозревать, что она ходит за ним — серая нат-кадовская сырость. Преследует, куда бы ни направился.

Он замер, не сделав очередного шага. Вместо этого — схватился за ближайшую ветку, толкнулся ногами и взмыл на дерево. Он был не любитель лазить по деревьям — это удел белок, да и попахивает расхожим клише, что эльфов хлебом не корми, дай на дерево залезть. Нивен предпочитал мрачно думать: “я вам не белка” и держать ноги на земле. Но не всегда получалось.

Присел на ветке, схватившись за еще одну, повыше, и всмотрелся вдаль. Что-то было не так. Трава и кусты примяты. И запахи не те. Здесь побывал чужак. Осторожный, но неуклюжий. Шел по тропе, к хижине.

Нивен замер. Вслушивался, всматривался, пытался распознавать запахи. Потом осторожно спрыгнул. Медленно двинулся вперед, с мягким шорохом вытащил из-за пазухи кинжал.

Силуэт разглядел издалека, да тот и не прятался. Стоял у хижины, скрестив руки на груди и разглядывая ее.

Один прыжок, захват за шею — и клинок у груди гостя.

— Кто? — спросил Нивен.

— Тихо ты! — растерянно прохрипел тот — не ожидал. Никто не ожидает. — Свой?! Метку на шее глянь, ну!

Нивен слегка отстранился, наклонил г?олову, изучая клеймо — пожизненную метку сзади на шее. Да, этот был из них, Чистильщиков.

— Зачем? — спросил Нивен. Отпустил человека, отступил на шаг, но кинжал не спрятал.

Гость развернулся, выдохнул и пробормотал:

— Тьфу, бешеный! Говорили, что ты ненормальный, но даже меня напугал! Меня к тебе отправили...

— Зачем? — повторил Нивен.

— Подстраховать, — пожал плечами гость.

— Не нужно, — ответил Нивен, шагнул к человеку, небрежно отодвинул с дороги, хотя тот и сам с готовностью подвинулся, только слегка запоздало. Нырнул в хижину, отстегнул заплечные ножны, сбросил плащ на землю. Улегся на него, закинул одну руку за голову, второй обхватил ножны и обнял, укладывая себе на грудь. Демонстративно протянул ноги в сторону входа, забросил одну на другую. Так, что гость теперь видел лишь торчащие из хижины подошвы сапог. Гость еще немного потоптался рядом, потом выругался сквозь зубы, смачно сплюнул себе под ноги, процедил:

— Буду ждать на месте, — и направился прочь.

Нивен прислушался к тому, как тот уходит. Он не любил гостей. Не любил людей, а таких — и подавно. Не мылся этот тип, судя по запаху, уже не первый день, не третий и, пожалуй, даже не пятый. Голову и вовсе с полгода не мыл. Хотелось отмыть руки после захвата за шею — хоть те и были в перчатках. А люди ещё брезгливо на Нивена косятся. Ха. Попробовали бы они вот это схватить. Чистокровный, чтоб его, человек. Хотя, какой он, к черту, человек. Тоже монстр, просто в другой шкуре, — метка Чистильщика не ставится просто так.

Нивен глу?боко вдохнул, медленно выдохнул. Привычный способ уснуть — ра?ботать с дыханием. Правда, в этот раз получалось плохо. Он злился, и даже не на этого, немытого. Он злился, потому что понимал: не просто так его решили страховать. Не в перекрытых дорогах дело. Ему и дороги, и вся даарская армия нипочем, это-то уже все должны были уяснить. И что напарник для него — обуза, — тоже.

Когда этого типа сюда отправили? День? Два назад? Если он из Нат-Када, не местный, то неделя пути, не меньше. А дороги перекрыли совсем недавно.

Нивен не слишком внимательно следил за временем, но такую кривую накладку невозможно было не заметить.

Все это пахло очень нехорошо. Ничуть не лучше, чем незваный гость.

В сон удалось провалиться под утро, и сон был тьмой. Нивен уже привык к таким снам: к абсолютной беззвучной темноте, которая окутывала, обнимала, давала короткую передышку. И он использовал ее сполна — открывал глаза уже через несколько часов, вновь готовый к тому, чтобы двигаться дальше.

Обычно Нивен приходил в одно и то же место не больше одного раза. И уходил навсегда.

А вот к трактиру идти нужно было снова.

Глава 9. Хороший знак

Как только Ирхан шагнул в небо, Нивен выбрался из хижины, огляделся, прислушался: лес встретил пением птиц и утренней сыростью.

Нивен поднял взгляд вверх и сощурился — свет пробивался сквозь пелену туч. Значит, скоро будет солнечно.

“Значит, скоро я уйду, — подумал он. — Хороший знак”.

Вытащил тяжелый плащ, встряхнул, придирчиво осмотрел. Протер грязное пятно, набросил, отряхнул ладони. Он не знал, кому принадлежала кожа, из которой сшита его? одежда, но материал был удобным - с него все стиралось очень? легко, и грязь, и кровь.

Пристегнул ножны, запахнул плащ, надвинул капюшон поглубже и зашагал вперед.

Шел быстро, прямо, повторяя вчерашний путь. Только за квартал от трактира свернул на боковую улочку. Нельзя было подходить так близко, как вчера. И с той же стороны.

Остановился, заприметив невысокое здание, на которое можно взобраться. С разгону прыгнул на забор и, как только ступни коснулись его, толкнулся еще раз.

Прыжок, ветка дерева, крыша. Присел, замер. Прислушался, потянул носом воздух. Осторожно, пригнувшись, двинулся вперед по крыше, с нее перебрался на другую, повыше. Оттуда — на третью, и на ней, у самого края, снова замер.

Отсюда был видел трактир. Окна, посетители. И вчерашний приятель. Тот стоял на крыльце и хмуро всматривался в дорогу — ждал. Нивен огляделся по сторонам и тихо свистнул. Условный свист давался ему непросто — он и говорить по-человечески не мог, а тут свистеть: тон выше, тон ниже, щелчок языком.

Тот, на крыльце, принялся крутить головой.

“Вверх смотри, идиот! — подумал Нивен. — Почему никто из вас никогда не додумается поднять голову вверх?”

Да, дом стоит далеко. Да, Нивен сидит на крыше так, что издалека его можно принять за трубу.

"Но ты же, как бы тебя там ни звали, ты же тоже Чистильщик! Ты должен, обязан быть быстрее, умнее, внимательнее всех этих ротозеев!"

Так. Подними. Голову.

Нивен уже готов был повторить условный свист, когда тот наконец понял, куда смотреть. Коротко кивнул и, не поднимая руки, показал три пальца.

“Три человека”.

Потом - большой палец вверх, и дальше - два.

“Сверху, второй этаж”.?

Потом пятерню.

“Комната под номером пять”.

“Хоть какая-то от те?бя польза”, — подумал Нивен и скользнул вниз. Мягко спрыгнул на землю, двинулся вперед. Трактир он осмотрел вчера. Черный ход, через который заносят мешки и закатывают бочки, не охранялся совершенно, пройти там — раз плюнуть. Если, конечно, опять никакие дети под ноги не полезут...

Он зашел с нужной стороны, но до калитки не дошел. Не глядя, перемахнул невысокий забор, двинулся наискось по кустам. Вышел у самой двери, толкнул ее, сбежал по ступеням вниз, в подобие погреба. Замер, вжавшись в угол, — мимо прошли люди. Двинулся дальше. Утренние лучи Ирхана били в окна, но Нивен давно научился находить тень в любом, даже самом светлом помещении. Находить и сливаться с ней.

И идти вперед, унося тень с собой.

Он вышел на лестницу, взбежал на второй этаж. Нырнул за полуоткрытую дверь пустующей комнаты, пропуская мимо прислугу с ворохом простыней. Мог и не прятаться — та за простынями все равно ничего не видела. Снова двинулся вперед. Коридор был освещен слабо: небольшое окошко в торце, открытое сейчас — чтоб проветрить огромное душное помещение.

Остановился у двери под номером пять. Прикинул расстояние до окна, взялся за ручку. Дверь была заперта — Нивен осторожно постучал. Не открыли — он постучал еще раз, громче.

Щелкнул замок, дверь приоткрылась и сквозь щель на него хмуро глянул недовольный человек. Нивен втолкнул его в комнату. Шагнул следом, щелкнул засовом за спиной — лучше запереть. Несмотря на раннее утро, в комнате не спали. Судя по мешкам на полу - только въехали. И не три, а целых пять пар глаз смотрел?и сейчас на него. То ли человек, посланный в напарники, плохо? считает, то ли решил устроить ему сюрприз.

В любом случае, это проблемой не было. Все пятеро были просто людьми, к тому же — озадаченными его внезапным визитом. Естественно, оружие выхватили, а тот, которого Нивен толкнул, приставил к его шее короткий зазубренный меч, но что Нивену их ножики?

Куда серьезнее вопрос: почему все-таки ему соврали насчет количества противников? Личная неприязнь? Приказ сверху? Очередная проверка?

Единственный по-настоящему опасный противник стоял у окна, стоял расслабленно, опустив руки, но в руках было что-то — метательное оружие, незаметное и непредсказуемое.

В чистом итоге расклад все равно выходил не в их пользу.

Кроме парня у окна, всего трое с мечами, и те — слишком крупны, чтобы быстро двигаться. Один держит оружие у горла Нивена, еще два — слева и справа от стола, стоящего под стеной. Грузный седой старик, сидящий за столом, не вооружен и вряд ли опасен — ему и дышать, кажется, непросто, не то что двигаться. Зачем его вообще убирать — непонятно. Сам скоро помрет. Впрочем, это не его, Нивена, дело.

— Волахан? — спросил Нивен у старика.

— Кто спрашивает? — ответил вопросом тот.

— Курьер, — ответил Нивен. — У меня послание. Личное.

— Я не жду курьеров, — ответил тот, и охранник, держащий меч у шеи, коротко обернулся, ожидая приказа. Приказ последовал — мягкий, едва заметный кивок. Но вместе с движением старика начал движение и Нивен.

Сместился в сторону, перехватил запястье противника одной рукой, второй — швырнул кинж?ал в шею Волахана. Парень у окна взмахнул рукой, но Нивен уже? развернул охранника так, чтоб тот оказался на линии броска — и в него вонзился зубчатый метательный диск. Парень прыгнул в сторону, выбросил руки вперед, швыряя на этот раз сразу два диска, но было поздно: Нивен оттолкнул от себя тело первого охранника и ушел в кувырок вперед — навстречу еще двоим, что стояли у стола.

Те двое, как Нивен и предполагал, были медлительны — успели сделать всего шаг к нему. Он вышел из кувырка на колено, выбросил руки в стороны - подсек обоих под ноги. Над головой просвистели диски. Нивен развернулся на колене, выхватил короткие мечи из ножен за спиной. Воткнул оружие в лежащих по обе стороны, не глядя. Потому что смотрел на парня с дисками, который уже шел на третий бросок.

Парень был действительно быстр, и будь на месте Нивена обычный человек, парень успел бы. Но Нивен не был человеком. Он кувыркнулся в сторону, уходя от дисков, прыгнул к Волахану, пока противник доставал следующие два, рванул из шеи кинжал рукой, ногой — ударил по ножке стола, и тот рухнул как раз вовремя, чтобы прикрыть Нивена столешницей.

Диски свистнули, глухо вонзились в нее, Нивен поднялся и швырнул кинжал. Проблема человека была в том, что он замирал на месте, чтоб прицелиться, потому Нивену целиться не пришлось: он точно знал, куда и с какой силой нужно бросать.

Человек не успел даже вскрикнуть.

Никто не успевал. Если Нивен, конечно, этого не хотел.

Он присел над Волаханом, снял перчатку и приложил два пальца к шее — привычка. ?Он и без того всегда знал, убил жертву, или только покалечил, а иног?да заказчики требовали и этого. Опустил взгляд на собственные пальцы. Кожа на руках в сравнении с мертвенной бледностью жертвы казалась еще более серой, едва ли не отливала синевой. Нивен отдернул руку, отряхнул ее, будто пытаясь избавиться хотя бы от оттенка - с цветом ничего поделать не мог.

Поспешно вернул перчатку на место, стащил с шеи Волахана светлый платок, наполовину залитый кровью, и чистой его частью принялся вытирать руки и запястья. Кровь всегда видна — что на серой коже, что на темно-зеленом плаще. Ну, или так кажется.

Она чувствуется, висит на тебе, жжется.

Потом Нивен собрал и так же тщательно протер свое оружие. Покосился на торчащие из столешницы диски и осторожно выдернул оба. Задумчиво покрутил в руках, вертикально воткнул в пояс.

“Удобно, что ли, ими кидать? — подумал, направляясь к двери. — Надо будет попробовать”.

У двери прислушался к голосам и запахам за ней. Их стало больше: трактир постепенно просыпался, и теперь Нивен рисковал наткнуться на типичную утреннюю суету в коридоре, среди которой его, стоящего в тени, может, и не заметят, но обязательно врежутся.

Дождался, пока за дверью станет относительно тихо, поправил капюшон, осторожно выглянул и - пока коридор пустовал - быстрым шагом двинулся вперед по коридору. К окну в торце. Крупный человек туда, конечно, не протиснулся бы, но Нивен не был крупным. В сравнении с большинством людей он был даже мелким.

Коридор пустовал, однако по лестнице уже поднимались, потому Нивен перешел на бег и пры?гнул в окно ласточкой за мгновение до того, как с лестницы по?вернули в коридор. Падая, кувыркнулся через плечо, вышел на колено и замер в кустах, впечатав ладони в землю. Очень тихо и очень глубоко вдохнул. Так же тихо, медленно выдохнул. Шевелиться не спешил. Если кому из идущих по коридору и придет в голову бросить мимолетный взгляд в окно, его темно-зеленый плащ примут за продолжение куста. С тем условием, конечно, что куст не начнет двигаться.

Поднялся, когда шум в коридоре вновь стих. Выбрался из кустов и хотел уже было перемахнуть через забор, как на тропинку, идущую вдоль него, выскочил вчерашний пацан.

Пацан круто затормозил и тут же вскинул лук. На этот раз правильно — деревянный наконечник стрелы целился точно в грудь. Правда, стрела была кривой, да и тетива на луке — едва натянута. Но все понемногу. Научится еще всему.

“Научился бы, — поправил себя Нивен. — Будь у него время”.

— Ты что тут делаешь? — подозрительно спросил пацан, и Нивен выдернул из пояса метательный диск. Взвесил на ладони. Глянул пацану в глаза. Тот сощурился — Ирхан слепил его, из-за спины Нивена. Очень неудобную позицию выбрал мальчик.

— А ты? — спросил Нивен.

“Что ты вообще тут делаешь? — хотелось спросить. — В кустах! Что ж за привычка у тебя, мелкой пакости, лезть куда не надо? Это опасно! Еще и с таким кривым оружием. Еще и разговор затевать. Нет, чтобы сразу стрелять... Чего зря трепаться? Чего трепаться, когда можно сразу стрелять? А, Нивен?”.

— Ищу клад, — ответил пацан. — У нас тут недавно пираты останавливались.

— Я тоже его ищу, — зачем-то сказал Нивен. — Только это секрет.

Пацан медленно опустил лук, серьезно кивнул и развернулся. И вскинул оружие снова, но Нивен успел раньше — прыгнул к нему, толкнул в ближайший куст, падая на колено — над головой свистнула настоящая стрела, а напротив, в двух шагах стоял вчерашний человек. И ароматы источал все так же неприятные.

Нивен медленно поднялся.

— Вот в этом тебя надо было подстраховать, — сообщил человек. Он уже выхватил следующую стрелу и целился теперь в Нивена. Пацан шевельнулся в кусте, но Нивен выбросил в его сторону раскрытую ладонь. И очень надеялся, что тот, хоть и мелкий, поймет: "замри, не путайся под ногами".

— Были подозрения, что ты стал хуже работать, — сказал человек, — но, как показала проверка, ты готов к неожиданностям. Это главное. Еще были подозрения, что стал работать грязно. Потому давай так. Убери свидетеля сейчас — и я ничего не видел.

— Это ребенок, — напомнил Нивен, — и он тоже ничего не видел.

— Знаешь, откуда взялись подозрения? — спросил человек. Он продолжал держать Нивена на мушке, явно чувствовал себя хозяином положения и не прочь был поболтать. Нивен тоже был не прочь — ждал момента. — Слишком много слухов было, о человеке в зеленом плаще. То одного он пощадил, то другого пожалел. Зачем тебе это, а? Захотелось с людьми подружиться? Ждешь, что пожалеешь детеныша, и люди тебя полюбят? Но о ком ходили слухи? О че-ло-ве-ке. А знаешь, что они сделают, когда покажешь им лицо? То, что и всегда. Закричат: “монстр!”. И когда вырастет этот…

На слове “этот” человек допустил ошибку — покосился на пацана. И Нивену хватило времени, чтобы швырнуть диск. Диск вонзился в шею человеку, тот захрипел и рухнул на землю, выпустив стрелу в небо.

“Хм... — подумал Нивен, глянув на второй висящий на поясе диск. — Действительно удобно”.

Протянул руку пацану, рывком поднял его на ноги, сказал:

— Беги к своим, — и шагнул к забору.

Когда схватился руками, чтоб перемахнуть, зачем-то оглянулся через плечо. Пацан все еще стоял, глядя на него. Нивен подмигнул и легко перепрыгнул на ту сторону. И уже потом, шагая к холму, подумал, что пацан и не увидел, как он подмигнул — лица-то не видно.

Что хорошо. Лучше спать будет.

Глава 10. Гнёзда

Морозная ночь была тихой, воздух — светлым, прозрачным. С небес проливала ручьи молочного свет Рихан, и даже северный ветер замер, любуясь ее белым ликом.

Насчет ветра, правда, Йен точно не знал — предполагал. У него-то в ушах свистело.

И дикая виверна под ним брыкалась.

К гнездам со своими домашними собратьями она не поворачивала ни в какую, и Йен, заложив несколько бесполезных витков, направил ее ко дворцу. Правда, и здесь все получилось далеко не сразу. Если б не ночь и не тот факт, что охотники ?ушли в леса, наверняка его заметили бы. На второй попытке приб?лизиться — так точно. На третьей пошли бы на перехват.

Он вышел с южной стороны Замковой горы, повел виверну строго вверх — вдоль склона, вдоль стен... Туда она еще худо-бедно, но шла. А вот стоило направить ее к самому замку — скотина тут же дергалась, пыталась увернуться и в итоге едва ли не таранила собой стену, потому что попасть ею в балкон не удавалось. Еще и огрызалась: рычала, выворачивая длинную шею и норовила укусить. Йен уворачивался от зубов, ударял кулаком по морде, сжимал ногами бока и, схватившись за складки кожи у основания шеи, выкручивал ту так, что виверне приходилось разворачиваться.

И снова пытался повторить маневр.

Садиться на башне у колокола было бы неплохой идеей, если бы это было идеей. На самом деле Йен повел виверну выше балконов, на площадку, от безысходности. Они взмыли в очередной раз почти вертикально вдоль стены, Йен дернул ее, чтоб выровнять, и на этот раз она не пыталась увернуться — башня была самой высокой точкой замка, а Йен держал виверну чуть выше. Она наконец увидела перед собой не глухую стену оплота человеческой цивилизации — свободное небо. Путь домой. И рванула вперед, на север, уже по своей воле.

А Йен разжал руки и прыгнул, когда она была над площадкой. Слишком высоко, но другого шанса у него могло не быть. И так слишком много шансов израсходовал.

Рэй не охотник — вспомнил свои же мысли. Соответственно, Рэй — дома. И если он сейчас не смотрит в окна, выходящие на север — правда, Йен был уверен, что смотрит, а может, и рванул туда на Мирте б?ез разрешения отца... Но — если он сейчас туда все-таки не смотрит, то может заметить маневры дикой виверны у? южной стены. Потому что такое количество маневров трудно не заметить. И если он заметил, тогда…

“Тогда Рэй меня убьет”, — мрачно определил Йен. Потому что у Рэя уже давно руки чешутся. У него просто повода не было.

Йен жестко упал на площадку: пытался упасть так, чтоб на ноги, но те не выдержали удара, и он завалился на бок. А грохот от падения в ночной тишине показался ему оглушительным.

Полежал на боку, не шевелясь. Стараясь дышать ровнее: от боли в обеих пятках и в руке перехватило дыхание.

“А что? — сказал себе, чтоб отвлечься. — Полежу. Если кто выйдет — в темноте может подумать, что куча тряпья навалена. С другой стороны... Ох, как же больно... С другой стороны, лучше бы Рэю все-таки не выходить. Рэй старое и рваное тряпье любит, собирает, не выбрасывает. Понравится куча, попытается себе унести..."

Он мог бы говорить с собой еще долго, но лежать было холодно, а боль понемногу отступала. Вновь на удивление легко и быстро. Йен сел и осторожно размял запястье. Потом встал и сделал мягкий шаг. И еще один. Смутный зуд в костях — не более. Разве что хочется их почесать. Прорвать ногтями кожу и почесать.

Йен осторожно вышел на лестницу и направился вниз, теми же мягкими шагами, едва касаясь ладонью перил.

“А если Рэй вдруг из-за угла выскочит, — думал он, — можно вжаться в стену, и тогда он примет меня за зеркало. В темноте-то. И в этом... в том, что на мне надето. И прическа, наверное, у меня сейчас такая, как у него обычно… А вообще — Рэй в зеркала, по-моему, принципиально не смотрит. Боится...”

Ему никто не встретился. И, передвигаясь по темным коридорам почти на ощупь, он все же добрался до своей комнаты. Вошел. Осторожно, но плотно прикрыл тяжелую две?рь. Прыжком оказался у шкафа и принялся переодеваться. Теплая? и — что самое важное — сухая одежда подействовала странно. Йен толкнул ногой сброшенные на пол мокрые тряпки — под ложе. С глаз долой. Медленно сел, прикрыл глаза и понял, что невероятно хочет спать. Даже больше, чем в снежном лесу, хочет спать. Потому что там сон означал немедленную смерть, а тут — можно было спать до утра.

Или еще сутки — пока эти умники не додумаются проверить комнату. А проверят — в шкаф спрятаться. В шкафы Йен прятаться умел мастерски — это даже могли подтвердить некоторые замужние женщины Даара.

“Так и приживусь тут, — думал он, понимая, что веки уже сомкнулись, что он уже не думает — скорее, видит сон об этом. — Стану призраком замка. Буду по ночам, Рэя пугать. Отца не буду — отец пришибить спросонья может. Рэй, впрочем, тоже. С другой стороны, можно пугать издалека. Звенеть цепями. Надо будет найти, где у нас есть цепи…”.

Он уже видел в полусне, как спускается в подвал за цепями. Все еще сидел, но уже спал. И тут дверь скрипнула, открываясь.

Йен вскочил раньше, чем открыл глаза. А когда открыл — увидел перед собой Дэшона. Судорожно вдохнул, но выдохнуть не смог.

“Только не кричи, — мысленно взмолился он. — Тебя одного я уложу, а вот если на крик сбежится стража…“.

— Ну? — долетел издали голос Рэя.

“А, нет, можешь кричать, — с безразличным отчаянием подумал Йен. — Тут уже все равно”.

— Пусто, — ответил Дэшон, глядя Йену в глаза. Развернулся и захлопнул за собой дверь. Йен наконец выдохнул и нырнул под кровать. Через несколько мгновений дверь вновь распахнулась. Йен хорошо знал брата — тот обязан был? проверить. И перепроверить.

Рэй вошел, остановился посреди комнаты.

Йен отчетливо видел его боти?нки прямо перед собой: любимые ботинки Рэя, один из которых перемотан серой лентой, будто порвался, а нового Рэй себе позволить не может. Отчетливо слышал, как колотится его собственное сердце, как громко, прерывисто он дышит. Ему казалось, это должен был слышать весь замок. Но Рэй не услышал: постоял немного, а потом отчего-то спешно вышел и даже громыхнул за собой дверью.

Йен не шевелился. Из коридора долетели голоса.

— Ты уверен, что это необходимо? — спросил Дэшон.

Говорил он, как всегда, тихо — Йен с трудом разобрал слова.

— Уверен, — ответил Рэй, и его было слышно прекрасно. — Нужно, продолжать осматривать дворец.

— Хорошо, — сказал Дэшон, — значит, дальше наверх?

“Дальше наверх”, — повторил себе Йен, осторожно выбираясь. Ковер под ладонями оказался неожиданно щетинистым.

Они идут вверх — Дэшон донес это очень внятно. Если заглядывают в каждую комнату по пути, у Йена есть минут десять, чтобы спуститься. Он поднялся, открыл тумбу, вынул полупустой кошель, набил всем, что попалось под руку. Сгреб в горсть кольца, вышел и, уже шагая по коридору, ссыпал их в карман.

До виверн можно добраться по земле. Для этого нужно пройти по дворцовому саду, перелезть забор, спуститься по склону к гнездам так, чтоб смотритель не заметил. Йен только сейчас посмотрел в окно. Их в коридорах было полно, но только сейчас он понял, что за ними что-то не так. И во дворе замка, и дальше, в саду, горели факелы. Десятки факелов.

Йен даже замер на миг, всмотрелся, зачем-то попытался сосчитать их. А потом увидел — что-то не так и в нем самом. Сосредоточил взгляд на собст?венном отражении. Глаза отсвечивали желтым.

“И волосы растрепа?лись, — тут же сокрушенно подумал он, намеренно отвлекая себя от ненужных мыслей. — Надо будет придумать дорожную прическу — чтоб не укладывать ежедневно. Уходя от погони, как уложишь? А потом собственных отражений пугаешься…”

От погони еще нужно было уйти. В саду факелы. Смотритель тоже небось начеку.

Обычно они бывали ленивыми и сонными, и до виверн Йен добирался без проблем. Потом — если становилось известно, что Йен добрался, — смотрителям влетало от отца, смотрителей меняли, а Йен снова воровал птичек. А что? Он ведь потом возвращал. Покатался — и вернул. Он так и говорил отцу. И был уверен, что Дэшон советовал королю что-то вроде: “Не трогай, пусть летает, пусть хоть чем-нибудь занимается”.

Дэшон не знал, что Йен не от любви к полетам ворует виверн. Йену просто нравится находиться подальше. А виверна — самая удобная возможность убраться как можно дальше и как можно быстрее.

“Кстати о Дэшоне…”

Йен приоткрыл тяжелую створку огромной входную двери, выскользнул в сад и замер, вжавшись в дерево. Кроме факелов, как оказалось, здесь еще и людей целая толпа.

“Кстати о Дэшоне, — мысленно продолжил, осторожно выдохнул и попытался прикинуть самый незаметный путь к гнездам. — Это что было? Дэшон, конечно, всегда немного тронутый, но тут… совсем что ли тронулся? Или он — за них? За оборотней? Предупредить остальных что ли как-то… А то вдруг настоящий, злой оборотень во дворец проберется?”

Пройти незамеченным никак не выходило. Слишком много факелов и людей. Слишком много…

Где отец набрал стольких? Гномов на ходули поставил?

“Ох и всыпали бы мне гномы за это, — подумал Йен и ухмыльнулся. — Точнее, гномы всыпали бы отцу. А уже отец — мне. И Рэй бы сверху добавил, гад..."

И все-таки: кто все эти люди в саду?

Йен знал в ?лицо всю дворцовую охрану. Но охраны было мало — по пал?ьцам пересчитать. Зачем охранять Даарена? Зачем охранять Рэя? Даже тронутого Дэшона? Это от них надо охранять, если они решат кого-нибудь победить. Йен знал всю их бесполезную охрану в лицо.

Но главное — и те знали в лицо его.

Только те.

А этих — этих было слишком много.

Йен коротко решительно выдохнул, накинул капюшон, распрямил плечи и уверенно пошел вперед. На него никто не обратил внимания.

“А не буду предупреждать, — подумал он, — горите вы огнем. Вместе со своими факелами, Дэшоном, гномами и оборотнями. Я ухожу”.

Гнезда были ниже по склону. Нависающий над ними настил мог уберечь виверну от взлета, но не гнезда от визитера сверху. Йен перепрыгнул через забор в шаге от калитки. Калитка могла скрипнуть, а забор был ему по пояс — очередное бессмысленное даарское строение. Лестница вела от калитки вниз, но Йен двинулся не по ней — по тропе рядом. Очень условной тропе: спуск был слишком крутым, и чтоб не упасть, нужно было придерживаться за хилые редкие деревца, что росли на горе.

Для них с Рэем этот спуск был уже куда привычнее каменной лестницы — и сейчас Йен хватался за ветки, почти не глядя. Не глядя, перемахивал с одного камня на другой. Местами можно было просто ехать вниз на ногах. Но лишь в том случае, если знаешь, где остановиться, а где — схватиться за еще одну ветку, чтоб удержаться от падения вниз.

Йен знал.

Тропа выводила прямо к гнездам. Домик смотрителя располагался у ступеней. Еще один — внизу, на ровной площадке, куда по сигналу прилетали виверны. Сейчас в домиках было темно и тихо, но Йен прекрасно рас?смотрел — по площадке ходит человек. Облаченный в темную форм?у смотрителя, он был почти не заметен в темноте, но не для Йена.

Йен замер на склоне, удерживаясь за край ближайшего гнезда. Смотритель, будто почувствовал взгляд, вскинулся, и Йен зажмурился. Почему-то подумалось, что желтое свечение в отражении могло быть не отблеском факелов. Это его глаза могли светиться желтым во тьме. И сейчас могут выдать.

— Раз... — беззвучно сосчитал Йен. — Два... Три!

Открыл глаза. Фигура внизу уже не смотрела на него. Вновь двигалась размеренно. Мерила шагами площадку. Йен ему даже посочувствовал. Они ведь никогда не сталкивались с настоящей угрозой. Ну, украдет королевский ребенок птичку-другую. Поиграет — и вернет. А тут ситуация куда опаснее. Птичку может украсть невесть что.

И оно украдет.

“Бедняга смотритель, — подумал Йен. — Ты ведь даже не знаешь, куда смотреть. Что тебе делать. Как охранять птиц, если у них нет клеток?”

Естественно, он заметит движение. И даст сигнал. И если кто-нибудь из охотников поблизости… Черт, да Рэй в нескольких шагах. И Мирт вон — в своем, отдельном гнезде. Не спит. И даже как будто смотрит прямо на Йена.

На мгновение мелькнула мысль, не обнаглеть ли окончательно и не своровать ли Мирта. Ну, просто назло Рэю. И чтоб никто не догнал, конечно, но в первую очередь — назло. И будь Мирт нормальной виверной, Йен так бы и поступил. Но  Мирт — это Мирт. Он съест любого, кто сунется в его гнездо, если этим любым будет не Рэй.

Да и не нужен ему Мирт, порождение хаоса. Вокруг достаточно птиц, чтоб и без Мирта хаос посеять. В конце конц?ов, Йен всегда умел его сеять без посторонней помощи. А уж сейчас?…

Он знал все условные свисты. И знал тот, которым призывают взлететь в воздух, когда чистят клетки.

Йен ухмыльнулся, ближе придвинулся к гнезду, и тут почва под ногами поехала. Смотритель начал разворот — услышал звук. Но рассмотреть ничего толком не успел, потому что Йен засвистел — мягкая легкая трель, и десятки крыльев захлопали, поднимая сонных виверн в воздух. Йен толкнулся ногами — допрыгнул до ближайшей. Схватился за узду, подтянулся, взобрался на спину и тут же мягко повел ее в сторону — вдоль темной скалы, на фоне которой ее не будет видно.

Не будет же?

Бросил сердитый взгляд на Рихан. Вздумалось ей сегодня выползти. Обычно что ни ночь, за снежными тучами прячется. Но не сегодня. Нет, сегодня ей понадобилось покрасоваться, заразе такой.

Смотритель свистел внизу, возвращая животных на место. Сверху разноголосо кричали и бежали к гнездам. Позади раздался свист Рэя, но тут же оборвался.

“Кто-то схлопотал подзатыльник от Дэшона, — ухмыльнулся про себя Йен. — Нечего будущему королю ночью на монстров охотиться. Ему только при свете дня. И с группой поддержки. И желательно — на зайцев. И очень, о-очень издали. Ну, а вдруг укусит? Зайцы нынче зубастые пошли...”

Рэй злился, что его так старательно оберегают. Ругался, жаловался, возмущался. Но это совершенно не мешало Йену подшучивать над ним. Йена никто не оберегал. Может, потому что Йен и сам никуда не лез. А может, на него всем было плевать.

Теперь уже не проверит.

Глава 11. Погоня

Он вел виверну все ниже и ниже по склону, на бреющем. Та едва не задевала б?рюхом кусты, с трудом уворачивалась от внезапно возникших пер?ед мордой редких деревьев, но шла тихо, молча. Пока не поняла, что Йен не будет ее поднимать. Что ведет ее в лес. Прямиком мордой в лес. И уже на подлете к опушке внезапно возмущенно взревела и дернулась: испугалась.

— Да чтоб тебя! — прошипел Йен, рванул поводья на себя над самой землей, выровнял виверну в последний момент. Ударил пятками в бока и круто повернул, заваливая набок — так, если он прижмется к ее спине, будет проще пройти между деревьями. Виверна еще раз слабо взвизгула, за что получила новый тычок — и все-таки умолкла. Но было поздно.

Скорее всего, их уже услышали.

Йен прижался к ней плотнее и снова подстегнул. Вокруг мелькали деревья. Но нужно было, чтоб мелькали быстрее. Еще быстрее.

— Не умеешь летать тихо — будешь летать быстро, — злобно прошипел ей, хотя ветер бил по ушам так, что вряд ли она расслышала. Он и сам себя не слышал.

Ветки хлестали по плечам, голове, спине. Она мчалась вперед, вытянув шею и немыслимо выворачиваясь. Ее то и дело заносило, и деревья она сметала хвостом, так что тихо идти не получалось в любом случае. Да и необходимости не было — за ними шли поверху. Йену даже смотреть не нужно было — он знал, чувствовал. Но вскинулся раз — проверить. Успел заметить в небе размытые пятна, а потом получил веткой по щеке так, что чуть не упал. Вновь вжался в ее спину, зашептал:

— Давай, давай, давай!

Нечего ему вверх таращиться. Главное он уже знал: Рэя с Миртом там нет. А уйти от остальных — раз плюнуть. Если птичка не подкачает.

Рэй ?уже догадался бы, куда Йен ведет их. А эти, пусть хоть десять? раз охотники, не знают. И заметно отстают, хоть и поверху идут. Они, наверное, охотятся хорошо. А летают — не слишком.

Виверна, повинуясь очередному тычку, увеличила скорость до почти невозможной, чуть было не снесла развесистую ель на опушке и вылетела к ущелью.

— И еще раз! — выдохнул Йен и направил ее вглубь, вновь вниз головой. Виверна возмущенно взвизгнула в ответ, но пошла. Охотники неслись следом. Йен услышал отдаленные глухие выкрики — и мимо просвистело несколько отравленных стрел.

— А так? — спросил он, крутанулся всем телом, натягивая поводья — и заставил виверну падать, вращаясь. Та уже даже не пищала, а сердце у нее колотилось так, что Йен чувствовал его сквозь толстую шкуру. И всерьез начал опасаться, чтоб с ней не случилось какого-нибудь приступа раньше времени.

— Еще немного, зверюшка, — прошептал он. — Потерпи...

Коротко оглянулся через плечо и добавил, будто решил перед ней оправдаться:

— А нечего громко вопить, когда я пытаюсь незаметно выбраться!

Охотники мчались следом. Трое решились повторить его трюк, и их птички теперь тоже шли в падении, головами вниз. Двое зависли над ущельем — чтоб вести его поверху в случае чего. Еще двое спускались следом неспешно, мягкими спиралями. То ли духу на падение не хватало, то ли просто решили, что спешить уже некуда, что никуда он не денется. Каменное дно ущелья, каменные стены, и он, зажатый здесь между камнями.

Пф!

Рэй бы знал.

Йен ухмыльнулся и вновь рванул поводья — как раз вовремя, чтоб виверна не прочесала носом каменистое дно. Та выровнялась, ?но не успела облегченно вздохнуть — если виверны, конечно, эт?о умеют, — как Йен круто рванул в сторону. Он знал, когда повернуть, чтоб, не замедляя хода, влететь в пещеру. И знал, как вести животное по пещере, чтобы выйти с другой стороны. Охотники, конечно же, рванули следом. Но вот они совершенно не представляли, что в пещере делать. Потому что в юности у них были куда более важные дела, чем на пару со старшим братом исследовать здешний ландшафт. У брата, правда, тоже были важные дела, но иногда Каарэй умел расставить приоритеты правильно и плюнуть на все дела со смотровой башни.

У Йена дел не было — Йен сразу всех поставил перед фактом, что он ни на что не способен, никуда не годен и делать ничего не собирается.

Смирились все, кроме Дэшона. Тот до последнего следом ходил.

“И что? И как? — злобно подумал Йен. — Много выходил?”

Мимо проносились каменные стены, вокруг должно было быть темно, это Йен помнил, но сейчас он прекрасно видел всё. И даже не пришлось угадывать, где повороты, как в прошлый раз. Он видел — и поворачивал. Виверна снова стала жалобно попискивать, и Йен расценил это, как хороший знак. Оживает. Все лучше, чем мертвая тишина. А то он уже всерьез стал побаиваться, что виверна внезапно решит прикинуться мертвой. Вот тогда ему точно настанет конец.

Или им — тем, кто идет следом. Тут все зависит от того, во что он превращается, и почему он это делает.

“Какая-то ошибка...” — в очередной раз подумал он, хотя уже догадывался, что пытается себя обмануть. Но? слово “ошибка” в голове было сейчас спасительным якорем, кот?орый можно было бросить, чтобы потом вернуться и все обдумать. А пока — убегать и раз за разом повторять себе: “Ошибка”.

Еще один рывок в сторону, еще один поворот, на полной скорости — вперед. Выйти по ту сторону ущелья. А там — вниз, снова вниз. И снова идти меж деревьями, чтоб не заметили. Ведь сверху осталась еще парочка охотников. Они, конечно, не знали, куда смотреть, чтобы заметить, как Йен выйдет из пещеры, но ведь и виверна — не то существо, которое трудно заметить.

И все же ему повезло. Йен несколько раз косился вверх, но ничего, кроме мелькающих на фоне чистого неба ветвей, не видел. И дальше гнал вперед — пока Ирхан не взошел, не повис красным блином в небе, пока виверна дышала ровно, пока у самого не свело мышцы от долгого напряжения. И лишь спустя несколько часов плавно потянул на себя поводья, останавливая животное. Спрыгнул на землю. Пошатнулся и, чтоб не упасть, привалился спиной к ближайшему дереву. Дерево было твердым и неровным. В спину давил какой-то сучок. Виверна таращилась на него выжидающе.

— Чего? — спросил Йен. — Чего ждешь? Любви и ласки? Не хочу огорчать, милая, но я не настроен на ласку сегодня. Давай, вали отсюда, — и взмахнул рукой, отпуская.

Виверна не шелохнулась.

Йен осмотрелся, и внезапно его захлестнуло волной запахов. Слишком четких и ярких, смешавшихся в одну невыносимую кашу. Он зажал нос рукой и отмахнулся от озадаченного взгляда виверны. Выдохнул и сказал сам себе:

— Значит так, высочество, отныне ты не путаешь понятия “?осмотреться” и “принюхаться”. Не надо принюхиваться. Вообще.

С?о зрением было куда проще — глаза сами определяли, как им видеть в темноте, а как — при свете. Это он понял в пещере. А вот различать запахи было слишком трудно. Особенно в лесу.

— Во дворце хоть пахнет приятно, — сообщил он в ответ на очередной озадаченный взгляд виверны.

Отлепился от дерева, сделал шаг вперед, вскинул голову к небу и, щурясь, уставился на Ирхана.

— Ладно, — ткнул пальцем вверх. — Если Ирхан, уходя под землю, висит слева от меня… то где у нас Юг?

Обернулся к виверне, но та продолжила бессмысленно таращиться. Впрочем, Йен подозревал, что сейчас его собственный взгляд не намного осмысленнее.

— Надо было ходить к Дэшону на уроки, — пробормотал он, — хоть иногда.

Огляделся по сторонам и радостно выкрикнул:

— Ага!

Виверна слегка дернулась, отошла на шаг и косилась теперь с опаской.

— Мох, — доверительно сообщил ей Йен. — Мох растет севернее, так? Так. А как выглядит мох?

И принялся бродить вокруг деревьев. Потом остановился, поднял взгляд на животное, тяжело вздохнул и сообщил:

— Я тут пытаюсь сосредоточиться, а ты мешаешь. И не надо на меня так смотреть. Нам было хорошо вместе, но пришло время прощаться.

Подошел к ней очень близко и доверительно сообщил:

— Дело не во мне, а в тебе, дорогая. Ты слишком заметная.

Провел ладонью по холке и легонько шлепнул, отправляя прочь:

— Давай, пошла!

Виверна покосилась, как ему показалось, с легким сомнением. Мол, пропадешь ведь тут без меня. Йен фыркнул, жестко скомандовал:

— Вон отсюда! — и шлепн?ул на этот раз сильнее. И по заднице. Виверна фыркнула в отве?т и лениво, будто нехотя, поднялась в воздух. А Йен долго смотрел ей вслед, пока она не растворилась в вечернем сапфировом небе. После чего развернулся и огляделся. Деревья вокруг. Ни тропинки тебе, ни звука, ни какого-нибудь понятного запаха. Только птицы орут, как сумасшедшие, но это кажется, потому что слышит он теперь тоже слишком хорошо.

Йен снова глянул вверх, и тут его осенило. Виверна ведь полетела домой? Значит, ему просто нужно идти в противоположную сторону. И если в ней внезапно не проснулась жажда странствий, то выйдет он куда-то южнее. Что будет делать потом, еще не знает, но выйдет.

Выйти из леса было необходимо. И пяти минут здесь еще не пробыл, а уже хотелось куда-нибудь к людям. Под крышу, за стены. Отдышаться. Поесть. Поспать. Может, даже выпить. Нет. Обязательно, черт возьми, выпить! Чего-нибудь покрепче...

Через час пути хотелось уже не покрепче — хотелось просто воды. Через два — лечь и не двигаться. Через три — сдохнуть. Но Йен упорно продолжал шагать вперед, спотыкаясь о каждый корень и поражаясь собственному упорству. Потом начали нестерпимо болеть ноги, и от этого он даже пошел быстрее. Будто сигнал получил — раз что-то болит, значит, он еще жив.

“Давай, не ной, — говорил себе. — Если выполз из даарского снега, что тебе корни и кочки? Не холодно? Вот и иди. И не останавливайся”.

Больше всего хотелось остановиться, потому что тут-то — можно. Риска замерзнуть не было, а погоня могла и мимо пролететь. Если под очень большим деревом спрятаться.

“Как же, — спорил сам с собой. — Мимо. Они собак по следу пустят. Как только след найдут”.

Ино?гда Йен поглядывал на небо. Иногда ему почти хотелось увидеть? там преследователей, чтобы с чистой совестью упасть на землю и больше не шевелиться. Никогда. Но их не было — и нужно было идти вперед.

“Они, наверное, уже рассказали Рэю, — думал Йен. — Вернулись и рассказали о пещере. И тогда Рэй показал им, где там выход. А значит, они уже вышли на мой след. Значит, нужно идти быстрее. И найти новое средство передвижения”.

С этим была проблема. Лошади могли зачуять в нем… что-то не то. По крайней мере, от оборотней лошади шарахались. От него тоже наверняка будут. Виверны слишком заметны. Тем более — в этих краях. Да и не найдешь их здесь.

Где-то неподалеку, если он правильно понимает, должен быть Феррон. Там разводят зогров. Зогры сильны и быстры, привычны к монстрам, но как они реагируют на оборотней, неясно. Вообще в Феррон попасть было бы неплохо. Туда не пустят охотников. С другой стороны, там Хранители. А этим, если верить байкам, вообще плевать, кто ты такой и откуда. Хоть ты принц, хоть ты оборотень, хоть два в одном — только попробуй прийти незваным. Разорвут в клочья и не спросят, как звали.

К тому же “где-то неподалеку” — понятие относительное. Неделя пути — для кого-то немного, а кто-то и сдохнет в лесу.

— Зато никому не достанусь, — пробормотал Йен, — ни Хранителям, ни охотникам. Буду самодостаточным. Сам убьюсь.

И будто в подтверждение собственных слов ударился лбом о висящую над дорогой ветку. Выругался шепотом и остановился. Разговоры в дороге, даже с самим собой, отвлекают и дезориентируют. А он и так дезориентированный, дальше некуда.

И не просто потому что совершенно не понимает, где находится.

А потому что все происходящее — какой-то бредовый ночной кошмар. А сам он стал кошмаром для всех вокруг. Он, конечно, и раньше был не сахар, но так явно и дружно его еще убить не хотели. Даже Рэй теперь наверняка хочет. Хотя как раз Рэю-то это должно принести облегчение: Рэй любит, когда все ясно. Ему всегда тяжело давались конфликты с участием Йена — трудно было определиться, на чьей он стороне. А от неопределенности Рэй еще больше хмурился и мрачнел.

“Теперь хоть порадуется, — подумал Йен. — Может, он такой злой был, потому что я ему все принципы путал”.

Рэй ведь, идиот, если взвалит себе на плечи ответственность за кого-то — будет тащить ее до конца. Даже если еще в начале пути поймет, что взвалил что-то не то. А тут — такое облегчение. Йен теперь никакой не Йен, а страшный зверь. И тут уж определиться проще простого. Потому что никакого Йена больше нет.

— А я здесь, — процедил он сквозь зубы. — Вот он я.

Остановился, вскинул голову и с ненавистью заорал в небо:

— Вот я! Здесь! Слышите?!

Мир перед глазами пошатнулся, Йен зажмурился, удержался за дерево, помотал головой, выдохнул. Задумчиво уставился вперед и пробормотал:

— Молодец какой, а! Совсем не привлекаешь внимания. Со-вер-шен-но.

И сделал еще шаг вперед. Ноги отказывались идти, но Йен пока еще мог ими управлять.

— Слышишь, ты, — прошипел он, обращаясь к тому, который жил внутри. И прекратил повторять бессмысленное слово “ошибка”. Какая-то дрянь там была, сидела в нем. Еще большая дрянь, чем он сам.

— Как мою жизнь внезапно разрушать, так ты у нас главный. А как по лесу идти — то мне? — и процедил. — Выползай, сволочь! Если ты не заметил, я тут нас двоих тащу. Выходи. Вы-хо-ди!

Но зверь так и не вышел. Ирхан тоже вскоре спрятался. И Рихан на этот раз не соизволила выглянуть.

"Естественно, — мрачно думал Йен, — мне ведь уже никуда не нужно пробираться незамеченным. Теперь и поспать за тучей можно, да, гадина?"

Он злобно косился в небо, потому слишком поздно заметил очередную корягу на пути. Нога зацепилась. Йен упал. Полежал немного, уткнувшись носом в сухую землю, собрался с силами и вытащил из-под коряги сапог. Перевернулся на спину и раскинул руки в стороны, глядя на звезды. Те слабо мерцали сквозь тонкие тучи — самую толстую забрала себе их хозяйка. Небо здесь было не такое, как над Дааром. Небо было далеким и мутным. Может, потому здесь не летали виверны — до неба слишком далеко.

— Неплохо прилегли, да? — спросил он у притаившейся внутри дряни. — Грациозненько. Ну, ты пока посторожи тут, а я…

Не договорил, зевнул вместо этого и позволил тяжелым векам сомкнуться. Сверху равнодушно подмигивали далекие звезды. Ночные птицы выводили серенады, но ему наконец было плевать — он устал так сильно, что даже с нынешним чутким слухом не слышал больше ничего.

Только разобрал напоследок, что где-то вдали завыли волки.

Последней мыслью перед тем, как окончательно провалиться в сон, было: “Не тронут. Свои”.

Глава 12. Кто его остановит?

На третий день Нивен соорудил из досок настил у верхушки дерева, на пересечении двух толстых ветвей. И почти все время проводил теперь там. Он не успел проверить карманы своего покойного напарника. Да и не факт, что в этих карманах что-то было. Может, он и впрямь собирался подстраховать. А может, где-то там, за пазухой до сих пор лежал желтоватый кусок пергамента с выведенным на нем: “Нивен”.

Нивен не знал. Но привычно предпочел перестраховаться.

В первый день он отправил ворона Бордреру. Краткое послание гласило: “Посылка доставлена. Новый сосед ушел”. Согласно протоколу, через несколько дней — два, пять, максимум десять, тут всё зависит от погодных условий — ворон должен был вернуться с ответным посланием, в котором простеньким шифром будет указано, где, у кого и когда Нивен получит оплату за проделанную работу. А пока ворона не было, Нивен занялся досками.

Ворона не было неделю. Запасы воды заканчивались, еда закончилась еще сутки назад, а Нивен понемногу свыкся со своим настилом. Даже лук откопал из тайника и перетащил туда. И теперь, лениво развалившись на досках, игрался ножиком, подбрасывая его вверх и наблюдая за полетом: несколько оборотов вокруг оси — и тяжелая рукоять снова в ладони.

А еще ножик красиво поблескивал в свете Рихан — хозяйки ночи и звезд. Благодаря тому, что следил за полетом ножика, Нивен заметил, как в небе беззвучно мелькнула черная тень, заслонив на мгновение свет.

Он схватил рукоять падающего ножа, вскочил и вжался спиной в ствол дерева. Черные тени в небе над его хижиной, да еще и такие огромные, да еще и в такой час — не к добру. Потом услышал людей. Они шли тихо, крадучись. Окружали.

“Вот и всё, — подумал Нивен, — за мной пришли”.

Проговорил про себя. Констатировал факт, еще до конца не осознав. А когда осознал — сердце стало колотиться так громко, что Нивену показалось, будто сейчас его засекут все скопом. И эти, с земли, и те, с неба.

Худшие опасения, в которые сам толком не верил, подтвердились. За ним идут. Его окружают. Очевидно, не для того, чтобы передать письмо лично, потому что у них ворона заболела.

Нивен пытался забить внутренним монологом дрожь в руках и гулкие удары сердца. Но сердце было громче. И с каждым ударом ему слышалось слово.

“Всё, — говорило сердце, — всё. Всё”.

Он один теперь. А на него вот-вот обрушится последнее, что у него было. Единственное, за что держался, и что держало его. Орден Чистильщиков Нат-Када. И это последнее поперло против него. Поперло со всех сторон — даже с неба.

Черные тени неслышно снижались, и Нивен уже разобрал, что они из себя представляют. Химеры — мертвые тушки животных, подконтрольные колдуну. Или даже нескольким колдунам — Нивен насчитал трех летунов. И насколько он знал все эти колдовские штучки — а знал он их хорошо — контролировать сразу троих, еще и на большом расстоянии под силу лишь мощным чародеям.

Химеры ходили кругами — пока только наблюдали. Понемногу снижались, и когда тень в очередной раз мелькнула над головой, Нивен наконец рассмотрел, что за тварь она из себя представляет.

По его душу прислали тройку мертвых грифонов. Это если не считать четверых людей снизу. А не считать людей было бы ошибкой: за ним пришли Чистильщики. Почти такие же нелюди, как он сам.

Запахло смолой.

Воздух у поляны со свистом пронзили горящие стрелы, пущенные с четырех сторон. Вонзились в хижину. Та вспыхнула, и люди медленно, осторожно шагнули на поляну.

“Так, — сказал про себя Нивен, — возможно, этих я слегка переоценил”.

На фоне полыхающей хижины они были видны, как на ладони, все четверо.

Нивен вскинул лук и запустил, подхватывая с досок, одну за другой три стрелы. Те запели в воздухе и впились в жертв. Двое рухнули мертвыми, третьего — только ранил, то ли в плечо, то ли в спину: тот успел понять, что происходит, и прыгнуть в сторону.

Четвертый человек нырнул в кусты, но Нивену было уже не до него — на него, сложив крылья, камнями падали химеры.

И это было куда страшнее.

Он и с одной-то не представлял, как справиться. А тут целых три. И каждая — вдвое больше человека, Нивена — и подавно. Крылатые, когтистые, мощные твари. Черт, да Нивен даже не знал, где у них болевые точки. Есть ли у них болевые точки? Куда их вообще бить?

Правда, он даже этим вопросом не успел толком задаться. Успел лишь спрыгнуть, сжав в руках лук с одной так и не выпущенной стрелой. Прыгнул, перекатился вперед как раз вовремя, чтоб на него не обрушились доски — одна из химер с грохотом врезалась в них, еще две развернулись, чтоб атаковать вновь.

Нивен вскинул лук, выстрелил в ту, что сломала доски — она была все еще дезориентирована, и стрела в глазу окончательно вогнала ее в панику. Так проще: лучше добить третьего противника, чтоб осталось двое, чем пытаться ранить еще одного. Это, черт возьми, мертвый летающий лев с клювом! Что ему стрела?

Нивен успел отскочить в сторону, и его лишь задели когтистой лапой в плечо. Снова кувыркнулся, метнул нож не глядя, на выходе из кувырка. И в секунду, пока одна химера забрала круто в сторону, чтоб уйти от броска, развернулся навстречу второй. Рванул мечи из ножен за спиной. Одним мечом блокировал замах когтистой лапы, вторым — попытался ударить под брюхо, но тут же пропустил ответный мощный удар в грудь. Упал, откатился, продолжая движение. На место, где он только что лежал, приземлился второй грифон.

Ненадолго его ножик отвлек.

Приземлялся грифон, чтоб добить, вбить когтистыми лапами в землю. И совершил ошибку: попытался поставить точку там, где ее не нужно ставить.

Замешкался, пока осознавал, что противника на месте уже нет. К тому же — на мгновение перекрыл обзор готовой атаковать второй химере. И мгновения Нивену хватило. Прыжок — чтоб подняться на ноги. Два удара накрест, почти наложившись друг на друга. Одним мечом резануть по глазам — дезориентировать не только тварь, но и колдуна, что видит ее глазами. Вторым мечом — по шее. Отсечь голову.

Голова все еще падала на землю, тело заваливалось набок, второй грифон взмыл, чтоб атаковать. А третий, со стрелой в глазу, мчался от дерева к ним. И вдруг падающее тело совершило последний рывок — тяжело прыгнуло на Нивена, заваливая его на спину.

Нивен воткнул оба меча в грудь — туда, где когда-то билось сердце. Мощным ударом обеих ног столкнул с себя недобитую тварь, прыжком вскочил. У него снова не было времени. Ни на что.

Мгновение.

Половина удара сердца.

Два противника на подлете.

Один метательный диск в поясе.

И бросок.

Он не думал. Действовал автоматически, подсознательно выбрав все ту же тактику выведения из уравнения лишнего. Здоровой химере один диск не навредит. А ту, у которой в одном глазу стрела, хотя бы ослепит окончательно.

Что он, безоружный, собирается делать с последней, оставшейся невредимой и при этом очень злой тварью, Нивен придумать не успел. Диск вонзился в последний глаз полуслепой химере. До нового удара когтями оставалось меньше мгновения. Ослепленная тварь с диким визгом тоже была на подлете.

И, как оказалось, дезориентировалась окончательно.

Потому что вместо того, чтоб добить Нивена, снесла нависшую над ним химеру за мгновение до смертельного удара. Продолжая двигаться по инерции, обе влетели в полыхающий на месте хижины огромный костер.

Раздался дикий визг, пахнуло палеными перьями и мясом. Они еще и подраться попытались прежде, чем сгорели обе.

Нивен замер, растерянно уставившись на костер.

Через мгновение подумал, что надо бы закрыть рот.

И что с координацией у колдуна не слишком хорошо. Либо их и впрямь несколько, либо кто-то взял на себя больше химер, чем умел. А зачем? Неужели двух не хватило бы, чтобы справиться с Нивеном?

Он знал, что внушает людям опасения, но не думал, что настолько.

В общем-то — правильно внушает.

Подошел к лежащей неподвижно ослепленной голове, наклонился к самому уху и прошипел:

— Птички хорошо горят.

Поднялся, выпрямился. И мощным пинком отправил голову туда же — в костер.

Потом выдернул мечи из тела, схватил его за лапы и тоже потащил к хижине.

“Значит, так победить химеру, — сказал себе, — сжечь. Ладно. Будем жечь...”

Тело уже не дергалось — колдуну было очевидно не до того. Со своими тварями они связаны очень тесно. Видят, слышат и, что самое главное, чувствуют все, что должны чувствовать химеры. И сейчас колдун чувствует, что горит заживо. Втройне.

Тут лапами особо не помашешь.

Нивен медленно прошелся по поляне. Коротко, не глядя, добил раненого, который безуспешно попытался уползти в кусты. Шагнул в чащу, сообщил:

— Я иду искать, — и направился по следам.

Люди всегда оставляют слишком четкие следы. Сломаные ветки, примятая трава, отголоски запаха.

Четвертый человек уже почти успел выбежать на склон холма, когда Нивен догнал его. Заслышав погоню — Нивен больше не прятался, — человек развернулся и швырнул в него нож. Нивен легко ушел от броска в сторону. Человек бросил второй нож, но тот и вовсе свистнул возле лица, не задев. Человек паниковал, и руки его не слушались.

Человек выхватил меч и даже попытался нанести удар, но это уже не имело значения.

Нивен перехватил занесенную для удара руку и с хрустом выкрутил запястье. Тот не успел даже завопить — Нивен коротко ударил под дых, чтоб шум не поднимал. И пока человек задыхался от боли, навалившейся со всех сторон, без труда опрокинул его на спину еще одним ударом, сам приземлился сверху, впечатав коленом в землю.

Правой рукой сжал мертвой хваткой глотку, левой — рванул из-за пояса человека его же нож. Меч — слишком длинный, чтоб удобно удерживать при таком захвате. К тому же — много чести этому.

— Кто послал? — спросил Нивен. Сердце, ровно работающее во время драки, вновь заколотилось слишком сильно, и Нивену пришлось приложить немало усилий, чтоб говорить спокойно. Дышать, а не задыхаться. Задыхался сейчас противник — хрипел, пытаясь вырваться. Глупый человек. Знал, должен был знать — уже не выйдет.

Глупцы. Загнали Нивена в угол. И теперь ему нечего терять.

Человек снова захрипел и задергался.

— Тебе трудно говорить. Моя рука на шее, — сказал Нивен. — Я уберу. Во второй руке нож. Возле живота. Ее не уберу. Понял?

Человек странно дернулся, Нивен решил, что это либо предсмертные конвульсии, либо кивок. В любом случае захват с шеи можно убрать. Разжал пальцы, подождал, пока жертва несколько раз судорожно схватит ртом воздух и прокашляется. Повторил вопрос:

— Кто послал?

Человек криво ухмыльнулся. Хоть что-то он понимал: что ему уже не уйти. Разве что — в царство мертвых. И уходить туда решил по-своему.

— Могу разрезать тебя на куски. Не хочу — это долго. Но могу, — честно сообщил Нивен. — Разрезать?

— Ты хочешь услышать, что мы сами так решили? — хрипло спросил человек, продолжая криво ухмыляться. — Мы все желаем тебе сдохнуть, но не стали бы руки марать. Приказ сверху.

— Чей?

— Ты понимаешь, что тебе конец, да? — ухмылка была уже болезненной маской, кривым оскалом. И человек старался ударить напоследок хотя бы так — словом. — Тебя найдут, куда бы ты ни…

— Бордрер? — спросил Нивен.

— Да все! — с ненавистью выдохнул человек. — Все хотят от тебя избавиться!

— Почему? — спросил Нивен. И хоть прозвучало ровно, на него вместе с этим вопросом навалилось отчаяние.

— Понятия не имею, — выдохнул человек, и Нивен поморщился. Пахло от него ничуть не лучше, чем от того, недавнего. Ничуть не лучше, чем от любого из них. Гнилые изнутри. — Может, потому что Хозяин наконец понял, что с такими тварями, как ты, нельзя работать? — и уже не просто с ненавистью, с отвращением выплюнул. — Выродок!

Нивен коротко резанул по его горлу. Тот захрипел и дернулся в последний раз.

Нивен какое-то время не шевелился, глядя, как кровь заливает руку с ножом. Пусть — все смоется.

“С такими тварями… — мысленно повторил он. — Как я... Глупцы. Они еще не знают, с какой тварью связались”.

Наконец шевельнулся и только сейчас почувствовал, как все болит. Ноет плечо, огнем горит в боку, на который пришелся удар, — так, что дышать тяжело. Рука и вовсе не сжимается в кулак. И в крови. Всё — в крови.

“Смоется”, — вновь пообещал он себе. Поднялся, схватил тело за ноги и потащил к лесу.

А через несколько часов после рассвета ступил на людную улицу Мадага.

В лесу он все сжег. Обобрал карманы пришедших за ним, стер кровь — и сжег. Уничтожил следы. Теперь от него пахло лишь дымом костра. Ирхан уже залил щедрым светом все вокруг, и Нивен непроизвольно поглядывал на рукава, на полы плаща, на сапоги: вдруг, пропустил в темноте пятно?

А потом думал: даже если пропустил — что с того? Он идет туда, куда не должен был. Но в том и дело — он больше никому ничего не должен. Нет больше правил.

В частности, нет правила не пополнять припасы в городе, где только что сработал. Потому что — кто его остановит? Кто ему что скажет?

Он собрался в Нат-Кад.

Так — кто его остановит?

Глава 13. Чистильщик

— Курьер! — окликнули сзади, и Нивен узнал голос трактирщика. Остановился и мысленно выругался.

“Там пять трупов было, — мрачно обратился к нему Нивен. — Пять. Трупов. Ты один. У тебя с мелким это общая черта: лезть, куда не надо?”

И медленно развернулся. Трактирщик шел навстречу с мешком за плечами, пацан был тут же — топал следом за ним.

— Слушай, — тихо сказал трактирщик, останавливаясь в паре шагов, и с облегченным вздохом свалил мешок на землю. — Такое дело… Твой Волахан был у нас. Но он, понимаешь… скоропостижно.

И замолчал, глядя то ли виновато, то ли сочувственно.

— Жаль, — ровно соврал Нивен и коротко глянул на пацана. Тот неуверенно улыбнулся, почувствовав взгляд.

— К нему, понимаешь, грабитель забрался, — говорил трактирщик, а Нивен не сводил с пацана взгляда. — Или еще кто похуже. И он там… всех… море крови, короче, там было. Только и они не дураки. Отбились. И он у нас прям под окнами. Тоже… того...

— Скоропостижно? — подсказал Нивен.

Трактирщик кивнул, пацан улыбнулся шире и подмигнул.

— Хорошо, что ты не видел, что там было, — заговорил трактирщик, который как будто пытался оттянуть время, чтоб не хвататься снова за тяжелый мешок. Или просто любил потрепаться — Нивен никогда толком не мог понять таких людей. Он и пацана-то понять не мог.

Зачем пацану врать о том, что было? Чтобы прикрыть? Кого? Он ведь даже не знает, кого. Не знает, что там, под капюшоном.

И ему повезло, что не знает. Больше не повезет никому.

Нивен развернулся, бросая этого разговорчивого на полуслове, и решительно направился прочь.

Он терпеть не мог людей. Особенно — если с ними нужно разговаривать.

***

Белые башни Нат-Када сверкали в ласковом утреннем свете Ирхана. Алеста отошла от окна и присела на устланное пушистой шкурой ложе у стены. Взяла в руки птичьи кости и, встряхнув, выбросила рядом с собой. Надолго засмотрелась на них, как только что глядела на одну из башен: бездумно. Когда дело касалось Нивена, она не могла толком рассмотреть ничего, даже в костях.

Она всегда чуяла, когда с ним что-то было не так. В такие дни — подолгу нашептывала защитные заклинания, надеясь, что он, несмотря ни на что, все же носит амулет при себе. Слабая помощь, но лучше эта, чем вообще никакой.

Правда, не смогла бы ответить, делает она это из лучших побуждений, или для того, чтобы хоть как-то заглушить чувство вины. Единственное чувство, которое он внушал, — чувство вины. Хотя нет, не единственное — еще страх.

За дверью зарычал Пёс, и Алеста на миг задержала дыхание. Вдруг он?

Но тут же отогнала от себя эти мысли. Ему здесь делать нечего.

Будь он даже в Нат-Каде, будь в соседнем доме, башня должна рухнуть, чтоб он решил заглянуть. Он ненавидел Алесту всей своей темной душой, всей прорвавшейся в этот мир сущностью. Ненавидел, как весь этот город. Как весь мир.

Глупо ожидать от него другого.

Да и не рычал бы на него Пёс.

Она, кутаясь в шаль, неспешно побрела к двери. Толкнула клюкой — и дверь медленно отворилась. У изгороди маячил огромный силуэт. Бордрер. Глава Ордена Чистильщиков. И сердце защемило: значит, права была. Значит, все-таки что-то не так с Нивеном.

Она цыкнула на Пса, кивнула Бордреру, предлагая войти. Сама не стала дожидаться в дверях — поплелась обратно к ложу. Медленно села, сложила руки на крюке, вопросительно уставилась на него. Ее дом был мал для человека размеров Бордрера — тому приходилось пригибаться. И сесть ему было некуда. Разве что на устланный шкурами пол.

— С чем пожаловал? — спросила она, насмешливо изучая его, застывшего полусогнутым на пороге. Он был у нее очень давно. Уже, видно, забыл, как радушно она принимает гостей.

Но быстро сориентировался. И, пыхтя под нос, пробрался через комнату. Тяжело уселся на лавку рядом с ней, выдохнул, стащил с головы шляпу и бережно уложил рядом. Потом повернулся, уставился в глаза и заговорил.

— Уродец твой. Что можешь сказать о нем, ведьма?

— О-о, — насмешливо протянула она с облегчением. Судя по всему, жив уродец. Он вообще живучий, это она давно поняла. С того самого момента, как вытаскивала его из чрева умирающей матери на этот свет.

Оно не должно было родиться. По всем законам природы его не должно было существовать. Но оно существовало. Не в последнюю очередь — благодаря ее умениям. И все чаще она думала: может, зря?

Мир отторгал Нивена. Как отторгало когда-то чрево матери, но та, глупая упрямица, упросила, заплатила, сказала: все, что угодно, лишь бы он жил. И сколько бы Алеста не повторяла: “такие живыми не рождаются”, та твердила: “мой будет жить”.

Алеста поила ее отварами, шептала над животом, вытаскивая на свет нечто чуждое. И что именно вытаскивает, поняла слишком поздно — когда услышала дикий, звериный крик матери. Предсмертный. Он начал убивать, не успев родиться. И начал — с матери.

Потом Алеста уже не слышала ее, зато слышала его — протянула к нему невидимую нить и вздрогнула: он кричал в утробе так же дико, будто подражая выносившей его женщине. Передразнивая ее. А потом - этого не могло быть, но было - сквозь крики прорвался смех. Жесткий, презрительный, торжествующий.

Алеста отшатнулась, глянула на роженицу, но та уже смотрела в потолок, невидяще и мертво. И были слышны лишь страшные крики существа из утробы.

Через один удар сердца она схватилась за разложенные тут же, рядом, ножи. Женщина умерла, но шансы спасти существо во чреве еще были.

Алеста до сих пор не могла понять — чего тогда ринулась спасать? Деньги были уплачены. Платильщица почила с миром. Никто ничего не спросил бы с нее. Но нет. Надо было его достать. Заразу живучую.

Но не об этом же рассказывать Бордреру.

А вот о том, что из существа выросло, ему знать лучше. Лично учил все-таки.

Бордрер внимательно смотрел в глаза, ожидая ответа.

— Да что сказать? — хмыкнула Алеста. — Больше тебя вряд ли скажу. Злее любой собаки. Ничего не чувствует, ни боли, ни страха. Ничем и никем не дорожит. Ты ж и сам знаешь. Потому тебе он и пришелся ко двору. Чего ж от меня хочешь?

— Я не о том, — отмахнулся Бордрер. — Он может обладать… какой-нибудь силой?

— Силой? — изумилась она. — Да мне неясно, откуда у него взялись силы до сих пор дожить. Еще и при тебе. Он ведь… жив еще?

— Ты надеешься на это или боишься? — всмотрелся в глаза Бордрер.

“Знать бы самой”, — мысленно хмыкнула она. А он продолжил, по-своему расценив ее молчание.

— Правильно боишься, ведьма. В твоем выродке что-то сломалось. Он действовал с нарушениями уже очень давно, а сейчас — попер против меня. Моих людей положил. Куда пойдет дальше, что будет делать — неизвестно. Может, в леса, а может, сюда. Тебя резать, меня. Он с ума сошел. Так что вспомни, ведьма. Все, что можешь, вспомни о нем.

— Ты сейчас, — снова насмешливо прищурилась она, — просишь моего совета, чтоб справиться с твоим слетевшим с катушек наймитом? Орден Чистильщиков уже за собой подчистить не может без помощи со стороны?

Конечно, она помнила.

Помнила, что не убила его тут же, на месте, чтоб похоронить вместе с матерью, потому что в его глазах отражался свет Рихан. Всю ночь, как родился, он кричал. И тихо подвывал с улицы Пёс. А она и рада была бы избавиться, но она никогда не умела убивать, даже тварей. Она только спасать могла.

А наутро он замолчал. И свет ушел из глаз, и взгляд опустел. И с тех пор был пустым. Менялся лишь изредка, когда удавалось причинить кому-то боль или напугать до полусмерти. Тогда в глазах появлялись едва заметные безумные искры. А губ касалась мимолетная жесткая усмешка.

И каждый раз она вспоминала тот смех, что слышала перед тем, как вытащить его. И думала, что кривая ухмылка — эхо того смеха. Потому что Нивен не смеялся никогда.

Она помнила, как он впервые до полусмерти напугал гадалку Марлу. Как оставила их наедине лишь на мгновение, а вернулась — было поздно. Белая, как снег, Марла пятилась к двери, а это отродье сидело с ногами на столе, крутило в руках карту и ухмылялось.

— Что ты сделал? — рассердилась Алеста.

— Погадал, — ровно ответил Нивен. Он всегда говорил ровно. Голос его был чистым. Мертвым.

— Избавься от него! — посоветовала Марла и выскочила за дверь, громко ею хлопнув.

— Что ты сделал? — повторила она сквозь зубы.

Из-за Нивена она потеряла многих знакомцев и еще больше - клиентов. Его боялись. Серое ушастое существо, лишь отдаленно похожее на человеческого ребенка, перестало слушаться и сидеть в подвале. Более того — научилось выползать из подвала в самый неподходящий момент, потому что ему нравилось пугать всех вокруг. Оно любило, когда его боялись.

Марла мало чего боялась, да и его знала давно, но вот — и ее напугало.

Нивен не ответил, прокрутил в руке карту. И тогда она разозлилась. Она редко била его, но в тот раз не сдержалась - подошла и отвесила тяжелый подзатыльник. Он круто развернулся и врерился в глаза. Тогда он посмотрел на нее так, как никогда раньше не смотрел — показалось, что он сейчас в ее руку вцепится. Укусит, и укус будет отравленным. И все это — где-то глубоко-глубоко, потому что глаза — пустые.

Она отдернула руку, с трудом сдержалась, чтоб не отшатнуться. Сработал защитный механизм: Алеста часто имела дело с монстрами, и знала - покажешь свой страх, и тебе конец.

А он смотрел так еще несколько мгновений, потом бросил карту на стол и легко соскользнул с него.

А ведь эти карты были дороги Марле. Колода гадалки - как правая рука. И забрать карту из нее - что палец отрезать. И кусок сердца вырвать. И что такого надо было сделать - что он сделал, - чтоб она сама оставила палец и кусок сердца и хлопнула дверью?

Алеста подняла карту - там была Башня. Высокое строение, падающее под ударами молний. Это означало то ли крах основ мироздания, то ли новый этап в жизни. Подумала рассерженно: “Будет тебе новый этап, демоненок”.

И окончательно решила отдать его.

И никто не согласился бы принять такое, кроме Бордрера.

А он, не подозревая, что его судьба уже решена, уже тоже ушел за дверь. То еще кого-нибудь пугать, то ли играть с Псом. Пёс его почему-то любил. Наверное, был единственным, кто его любил. Она даже догадывалась, что и Нивен к Псу мог привязаться. По-своему, но привязаться.

Но не говорить же теперь Бордреру, что слабое место Нивена — ее Пёс. Потому что — она была в этом уверена — если Нивен решит, что это надо для дела, он и Пса расчленит без труда. И ничего не дрогнет внутри, ничего не изменится в глазах — там будет все так же пусто.

— Орден Чистильщиков, — заговорил Бордрер, отвечая на ее вопрос, — занят более важными делами, чем преследование одного спятившего уродца. Потому и зашел к тебе, ведьма. Он на моей совести. И на твоей. Я его привел, я и решу вопрос с ним. А ты подскажешь, как.

— Я и рада бы, — соврала она, — но не знаю, как помочь.

А вот последнее было правдой.

Бордрер вновь надолго уставился в ее глаза, потом опустил взгляд на кости, что так и лежали рядом с ней. И так же долго изучал их. Наконец с тяжелым вздохом поднялся, побрел к выходу.

Он сильно сдал с того времени, как она видела его в последний раз. С другой стороны, когда это было? Лет десять назад? А люди стареют быстро, очень быстро. В дверях Бордрер обернулся и предупредил:

— Если ты как-то помогаешь ему, тебе это выйдет боком.

— Угрожаешь? — удивилась она.

— Нет, — вздохнул и отмахнулся он. — Не меня тебе стоит бояться, ведьма. Его.

И вышел.

Пёс проводил утробным рыком.

А она вновь взялась за кости.

***

Прежде чем уйти, Бордрер еще раз обернулся на ее окна. И подумал, что глупая ведьма зря отпирается. И что она, должно быть, куда сильнее, чем все считают. Потому что Нивен уже не раз, будто случайно, выживал там, где выжить невозможно. И вот сейчас — опять.

О подаренном ведьмой амулете он не знал.

***

Алеста же не знала, что амулет уже много лет как был сорван с шеи и заброшен в глубокую темную пещеру, потому теперь ее шепот помогает разве что летучим мышам да змеям, которые там обитают.

Глава 14. Мадаг

— Ура, — пробормотал себе под нос Йен, — я вышел...

Шагнул на дорогу, огляделся и задумчиво спросил:

— А куда я вышел?

Естественно, ему никто не ответил.

Конечно, хорошо было выбраться из лесу и увидеть наконец ровную дорогу и даже следы от колес на ней. С другой - за поворотом вполне могли оказаться Троллевы ступени, ведущие к Даарским воротам.

Трудно не сбиться с пути, ориентируясь в лесу по принципу “идти в сторону, противоположную направлению полета виверны несколько дней назад”. Да какое там направление! Йен уже не помнил, сколько именно дней прошло с тех пор, как он решил идти на Юг.

Кажется, еще немного — и вообще забудет, кто он такой.

"А кто ты, кстати, такой?" — задумчиво обратился к себе. Но решительно мотнул головой, отгоняя несвоевременные мысли. Сосредоточился на настоящем. Сейчас не важно, кто он такой. Сейчас важно — куда ему дальше.

Посмотрел в небо, по сторонам. И снова в небо. Развернулся в одну сторону, потом — в другую. Тяжело вздохнул, развернулся в третий раз и решительно направился вперед, а заодно прекратил пытаться понять, где именно тут перед.

Ноги, стертые, наверное, уже в кровь, он почти не чувствовал - одеревенели от боли и усталости. Но крови под сапогами видно не было, и Йен пытался двигаться так, будто ее там и правда нет.

Его обгоняли несколько раз - повозки, телеги, всадники. Объезжать начинали еще издалека, но, поравнявшись с ним, лошади все равно норовили рвануть в сторону, чтоб оказаться еще дальше. Как можно дальше от него.

— Да ладно, — бормотал он им вслед, — можно подумать... не такой уж я и страшный...

И нечего так шарахаться — расшибутся же. А потом охотники выйдут на него по следу из приключившихся дорогах смертей. Правда, даже если б ему вот прямо сейчас какая-нибудь гадалка клятвенно пообещала, что так оно и будет, он черта с два свернул бы с дороги.

Все, что угодно, только не снова лес.

Там ветки колючие, ноги подворачиваются на корнях, спать холодно, а спина после проведенных на земле ночей не болит только потому, что он уже ничего не чувствует от боли.

А еще эти звуки... И грязь. И насекомые. Раньше Йен и не подозревал, что в мире существует столько насекомых, скольких встретил в одном чертовом лесу!

Когда впереди показалась стена, ограждавшая поселение, Йен ускорил шаг, чтобы перебраться через нее, не растрачивая время на поиски ворот. Тем более, что стена больше напоминала забор. Подошел, схватился за край, подтянулся, вышел на прямые руки, перебросил ногу... А потом перевалился через стену и мешком упал на землю.

Он слишком устал для красивых приземлений. А что больно — так все равно все тело болит.

— И снова грациозненько... — пробормотал Йен. Поднялся медленно, с усилием. И встретился взглядом с одиноко стоящим в нескольких шагах местным жителем.

"Так, оружием в меня не тычет... Собаки не бросаются... Уже лучше... Только вот воняет страшно"

Спиртным от него, мелкого, небритого и нечесанного, несло так, что хоть обратно, прочь из города лезь. Йен придержался за забор, чтоб не упасть. Прокашлялся и спросил:

— Где я?

Получилось все равно хрипло. И страшно, судя по тому, как на него вытаращились.

“Попробовал бы ты по лесу сутками шляться”, — обиженно подумал Йен.

— М-мадаг, — неуверенно пробормотал человек.

— О, да… — кивнул Йен. — Теперь все стало намного яснее...

Мадаг? Это город или это мужик представился? Или обругал его?

Тот был одет в какие-то обноски, глаза у него были красными, а из какофонии исходящих от него неприятных запахов, Йена неожиданно для себя определил еще один — рыбный. Попытался вспомнить, как выглядит карта окрестностей Феррона, и где там какие-нибудь водоемы, в которых рыбу можно добыть.

Не вспомнил. Собеседник попытался было незаметно попятиться, но Йен шагнул к нему и схватил за локоть.

— Феррон где? — спросил он и слегка встряхнул.

— О-о… — со странной интонацией протянул мужик, и Йен понял: далеко. А тот тем временем ткнул пальцем за левое плечо Йена и уверенно ответил:

— Там.

Подумал, ткнул за правое и уже менее уверенно добавил:

— Или там.

— А трактир? — спросил Йен. — Трактир-то ты должен знать, где.

— Да! — обрадовался тот и ткнул теперь пальцем за собственное плечо. — Там!

— Молодец! — похвалил его Йен, отпустил, отряхнул руку и, решительно отодвинув впавшее в раздумия тело с дороги, направился в указанном направлении.

— Вот теперь и выпьем, — тихо пообещал он дряни внутри. — Ты как хочешь, а я выпью. Они потом, конечно, узнают, что я здесь был, но к тому времени выпить я успею. Всё.

Касательно трактира собеседник не ошибся — Йен вышел к нему через несколько кварталов. Шагнул на крыльцо, придержался за перила, чтоб не упасть раньше времени. Выдохнул, собрался, распрямил плечи, ногой распахнул дверь и стремительно вошел.

Народу было много. Пахло всякой дрянью и все той же рыбой. До тошноты. Но Йен заставил себя промаршировать к стойке и громогласно потребовать:

— Трактирщик!

Через мгновение к нему из подсобного помещения вышел крупный мужик и вопросительно уставился. Вопросительно и немного устало — видимо, клиентов было слишком много. Или просто устал мужик. С кем не бывает.

— Комнату хочу, — ответил на его взгляд Йен.

— Такое дело… — сказал тот. — Не могу всех разместить. В этом году все, как ненормальные едут. Будто мы мед тут варим, а не вино откупориваем. И рано ж еще. Ничего не готово, а они… десятками! Но, смотри, есть варианты. Значит, разделить комнату с кем-нибудь, если договоришься…

Йен мог и с мертвым договориться, но не сегодня. Сегодня он слишком устал. Потому просто снял одно из колец, положил его на стол и вопросительно уставился на хозяина. По кольцу его точно вычислят, но вариантов у него больше нет. Сил — тоже. Меньше всего хотелось провести еще одну ночь на сырой земле.

“Лучше уж пусть вычисляют, — подумал он. — Пусть приходят”.

Трактирщик тем временем поднял кольцо, поглядел на свет, покрутил его в пальцах, покатал на ладони. Присмотрелся, щурясь на свет. Спрятал в кулаке, но ненадолго — кольцо тут же скользнуло в расшитый мешочек на поясе. А трактирщик перегнулся через стойку. Йен прищурился и тоже подался вперед, оказываясь с ним нос к носу.

— Есть одна комната, — прошептал тот. Рыбой несло и от него. Рыбой тут несло так, что Йен понял: теперь он на всю жизнь возненавидит рыбу. Сколько бы той жизни ни осталось. — Там недавно беда случилась. Мы-то кровь отмыли, но, знаешь, пятна…

— Устраивает, — кивнул Йен. — Будет напоминать о бренности бытия, — заметил, как трактирщик впал в раздумья, посоветовал. — Не запоминай эту фразу, — протянул раскрытую ладонь и потребовал. — Ключ! Обед — в комнату. Сейчас.

Отодвинулся было, чтоб уйти, но передумал. Вновь перегнулся через стойку, поманил трактирщика и его же заговорщицким шепотом уточнил:

— Что там было про вино?

Трактирщик уставился на него осуждающе. Мол, как можно такого — да не знать?

— Скоро Восхваление.

Йен продолжал смотреть ему в глаза. Трактирщик снова вздохнул — и снова устало.

— Льем вино в землю, чтоб напоить Мертвых богов. И когда они вернутся…

— …будут пьяные вхлам, — закончил за него Йен. — Вы хоть бы воду им лили, а? А вина — мне принеси.

Трактирщик смерил его таким взглядом, что стало ясно: если бы не кольцо, он бы уже вышвырнул его за неуважение к здешним ритуалам. Ну, по крайней мере, попытался бы вышвырнуть. Потому что Йена и в нормальной жизни из кабака было непросто вышвырнуть. А после недели лесов — тем паче.

“А чего ты хотел? — мысленно спросил у него Йен. — Я и даарские ритуалы не слишком уважал. Скорее, даже наоборот”.

Развернулся и направился к комнатам. Бормоча себе под нос:

— Вино они льют… Это я удачно зашел.

Нашел нужную дверь на втором этаже, прикрыл ее за собой, сделал несколько шагов к креслу у стены и бессильно упал в него. Закрыл глаза, но уснуть не успел — в дверь постучали. Йен тихо выругался, медленно поднялся и, хромая, поплелся открывать. На пороге стоял мальчик и держал в руках огромное блюдо.

Посмотрел снизу вверх, спросил:

— Может, пропустишь?

Йен отошел в сторону, мальчик втащил блюдо в комнату, бахнул им об стол, который казался Йену письменным, но другого тут просто не было. Развернулся и выжидательно уставился.

— И? — уточнил Йен, все еще стоя в дверях.

Мальчик требовательно протянул руку ладонью вверх.

— Ага, — кивнул Йен. — Разбежался. Я твоему отцу только что состояние отдал. Пойди у него кусочек попроси.

— Он мне не отец, — надулся мальчик.

— Душещипательно, — кивнул Йен. — Вот прямо сразу взял и передумал. Пошел вон.

И уже недвусмысленно ткнул пальцем в коридор.

Мальчик смерил его обиженным взглядом, но в коридор вышел. Побрел было прочь, когда Йен вдруг вспомнил о вопросе, задать который трактирщику не подумал — слишком устал, чтобы думать о чем-либо, кроме отдыха. А надо было задать. С него надо было начинать.

Что ж, так даже лучше. Трактирщика такие вопросы насторожат, а пацан — что пацан? Нажалуется кому-нибудь?

— Хотя, постой, — окликнул он, и пацан обернулся. — Один мой друг пишет книгу об оборотнях. С кем ему поговорить, чтобы побольше о них узнать?

— У нас оборотней нет, — гордо сообщил мальчик.

“Ха!” — подумал Йен, но промолчал.

— Ему, наверное, в Даар... — предположил мальчик.

— В Дааре холодно и ветрено, — напомнил Йен. — У моего друга слабое здоровье, на него раз чихнешь — и все. Заболел. А если даарец чихнет — развалится. Короче, Даар не вариант. Есть еще идеи?

— Тогда в Нат-Кад, — пожал плечами мальчик. — У них много колдунов. Где колдуны, там и монстры, так?

— Наверное… — задумчиво пробормотал Йен. Собрался уже было удалиться в комнату, как мальчик возмущенно выкрикнул:

— Эй!

— Тихо, — шикнул на него Йен. — Смотри! — и ткнул пальцем ему за спину.

Пацан обернулся.

Йен захлопнул дверь.

Глава 15. Мышка

Йен деревянными шагами добрался до стола, уперся в него ладонями и медленно опустился на стул. Собрался с силами, согнулся и осторожно потянул с ноги сапог. Задержал дыхание, чтоб не зарычать от боли. Рывком сдернул и швырнул в стену, будто сапог был в чем-то виноват.

Стена отозвалась глухим "бух!", а Йен выругался про себя.

"Вот так ты тихо и незаметно себя ведешь? — мысленно возмутился и тут же сам себе возразил. — А зачем? Кольцо у трактирщика. Потому во-первых, сам он выгонять меня точно не придет, а во-вторых, охотники вычислят по нему. Так что хоть молчи, хоть песни пой — ничего не изменишь".

Йен склонился ко второму сапогу. Сразу — рывком, тоже — в стену.

Усмехнулся второму глухому удару. Развернулся к столу, вытянул ноги под ним и подумал, что это даже хорошо, что здесь везде пятна от крови. Новых не заметят. Поднял крышку с блюда и фыркнул — кружка с вином была маленькой, низкой. И была одна.

“Правильно мелкой пакости ничего не дал, — подумал Йен. — Ушлый хозяин. Неужели неясно, что “вина” — означает... ну хотя бы кувшин!”

Осушил кружку одним глотком, вернул на стол, уставился на еду, решительно вздохнул и... обессиленно уронил голову на руки.

Даже не уснул, провалился в бессознательное состояние, из которого все понимал, но ничего не мог сделать. Как сквозь вату чувствовал, что мешает боль в ногах, и даже помнил, что надо что-то сделать с ранами. Знал, что нужно лечь на кровать, чтобы спина не ныла. Постоянно нырял в размытые видения, видел лица и слышал голоса, а потом выныривал и понимал: это голоса других постояльцев.

А за окном кричат ночные сойки.

И громко фыркают лошади в стойле.

Звон посуды на кухне.

И запах, тошнотворный рыбный запах, который то и дело наваливается тяжелыми волнами.

Уже среди ночи все-таки смог вытолкнуть себя из тяжелой полудремы — когда услышал оглушительный рев за окном. Вскочил, сбрасывая с себя груз сна. Зашипел от боли в ногах. Но сжал зубы, чтобы поменьше шуметь, метнулся к окну и замер у него, всмотревшись в ночную тьму.

Боль понемногу отступила, а он рассмотрел, что хотел. Шевельнул губами, бездумно повторяя свои же слова:

— Это я удачно зашел...

Во двор въезжала повозка, запряженная двумя зограми.

Йен осторожно приоткрыл окно, закрыл глаза и прислушался. В нос вновь ударила волна смрада, но сейчас это было неважно. Йен обратился в слух. Оказалось совсем нетрудно. Если нужно — можно сосредоточиться и услышать всё.

Трактирщик и этим гостям жаловался на судьбу и наплыв посетителей. Но в конце концов очень сильно постарался — не бесплатно, разумеется — и нашел для них место. На чердаке. Зогров отвели на задний двор. Гремели решеткой и звенели ключом, закрывая на замок. Зогра в конюшне не оставишь. И не умыкнешь, как какую-нибудь лошадь.

Но Йен-то — Йен давеча двух виверн подряд угнал. Почему бы не попробовать теперь с зогром.

Гости долго топали по ступеням, вносили тяжелые мешки и сундуки. Йен, прильнувший уже к двери, слышал каждый шаг, каждый стук, каждое слово. И как трактирщик предложил поужинать, и как хозяин зогров согласился. И как оба, мирно беседуя, направились вниз.

"Слишко удачно..." — отметил про себя, но терять ему было нечего, других вариантов у него не было, а подозревать судьбу в том, что она подложила очередную свинью — бессмысленно. После той, что уже подложена, другие свиньи — и не свиньи вовсе, а какие-нибудь мыши.

Голоса затихли. Йен осторожно вышел в пустой коридор. Ключ от клетки с зограми мог быть либо в комнате на чердаке, либо у их хозяина с собой.

“Сначала чердак, — сказал себе Йен, — потом знакомиться с хозяином".

Рихан игриво заглядывала в маленькое окошко, расположенное в конце коридора.

Йен сделал несколько шагов, вспомнил о том, что сапоги так и не надел, а потом решил, что правильно не надел — тише будет. И кровь уже не сочится — так что даже следов не оставит. И ногам не так больно, как в сапогах. Дверь на чердак была маленькой. В нее можно было войти либо согнувшись, либо ползком. Йен вздохнул, осторожно толкнул ее и с трудом протиснулся внутрь.

Помещение за дверью оказалось выше. В нем у Йена даже почти получилось выпрямиться. Хлам был сложен аккуратной кучей у стены, а у чердачного окошка, спиной к нему, стояла девушка. Такая мелкая, что поначалу показалась ему ребенком. Она обернулась на шум, ожидая увидеть другого, но увидела Йена.

Плечи слишком широкие, отметил Йен, а сама она, будто быстрым росчерком, незавершенным эскизом нарисована. Словно линии забыли сгладить. Нос картошкой, полные губы, рубленые скулы. И маленькие бусинки глаз, которые, впрочем, стали больше, когда она поняла, что к ней вошел чужой.

Она хотела было вскрикнуть, но Йен прыжком оказался рядом, зажал рот ладонью. Прошептал:

— Тихо-тихо, я тебя не обижу. Ладно? Я сейчас уберу руку и…

Она попыталась завизжать, и Йен, тихо выругавшись, вновь накрыл ладонью ее губы.

— Я же попросил тихо! — шепотом, возмутился он. — Я, между прочим, не такой и страшный.

Осторожно убрал руку, и она на этот раз заговорила тихо. Взгляд стал более осмысленным - и черные бусинки глаз злобно сверкнули.

— В зеркало себя видел? — процедила она.

— А у тебя есть? — спросил Йен. — Зеркало? Дай посмотреть, а?

Бусинки снова изумленно округлились.

— Дай! — попытался убедить ее Йен. — Я всерьез начинаю беспокоиться…

Она не дала договорить — вынула из-за пояса маленькое зеркальце и ткнула ему под нос.

— Ч-черт… — ошарашенно прошептал Йен, глядя на себя. — Это же… Да, правильно кричала. Я сам сейчас готов закричать.

Отражение было совершенно не похожим на него. Всклокоченные волосы торчали во все стороны похлеще, чем у Рэя, под глазами залегли черные тени, сами глаза таращились совершенно безумно, а рыжая борода топорщилась клочьями, за которые так и хотелось схватиться и вырвать к чертовой матери.

— Ужасно, — припечатал Йен и вернул ей зеркальце. — Не могу смотреть на это без слез.

— Ты кто такой? — спросила она.

— Жертва обстоятельств, — ответил Йен.

— Жертвы обстоятельств не вламываются в чужие комнаты, — ответила она, чуть прищурилась, и на этот раз Йену показалось, что игриво. Почти как Рихан.

“Рассмотрела, значит, — подумал он, — красоту души под слоем грязи. Умница. Я б не рассмотрел”.

И напомнил:

— Это — не комната. А я не вламывался. Дверь была открыта.

— Ой! — неожиданно испугалась она — вспомнила об открытой двери. И о том, наверное, что ждала кого-то.

И будто в ответ на ее возглас дверь распахнулась и на чердаке появился тот самый хозяин повозки, что говорил с трактирщиком. Этот тоже был приземистым широкоплечим, раза в два старше Йена, и раза в два — ниже. Еще более квадратным он казался из-за широкого бежевого плаща, что был ему слишком длинным — почти волочился по полу. Кроме того, новоприбывший обладал мощной темной бородой и не менее мощным голосом. Почти как у Рэя.

— Ты кто такой?! — взревел он.

— Тише, пожалуйста… — попросил Йен, но дядька его даже не услышал. Продолжил реветь:

— Ты что делаешь рядом с моей женой?!

— Женой? — удивился Йен и шепотом бросил девчонке. — Сочувствую.

— Да что ты себе позволяешь?! — вконец озверел тот.

— А, это ты, значит, услышал? — вскинул брови Йен.

Дядька шагнул к нему и рванул из ножен меч. Йен выхватил у побледневшей девчонки из рук зеркальце и метнул тому в лицо. Ощутимого вреда оно, естественно, не нанесло, но нападающего отвлекло. И Йен успел прыгнуть вперед, перехватить руку с мечом и с размаху ударить противника лбом. Второй удар все же отправил того в отключку.

— Ай, — сказал ему, свалившемуся на пол, Йен и потер лоб. И пожаловался барышне. — Твердый у тебя муж...

— Ты что сделал? — растерянно спросила она.

— Честно, не хотел, — признался Йен, — я вообще зогров ваших услышал, собирался купить, а тут ты, потом зеркало, потом он, и я...

Йен осекся, потому что внезапно ее мышиные глазки, пристально глядящие на него, вновь начали увеличиваться в размерах.

— Ой-ой... — пробормотал он. — Это нехорошо.

— Ты… он, — определила девчонка. — Ты — даарец! Оборотень!

— Оборотень?! — изумленно вскинул брови Йен. — Так они говорят? Я — оборотень?!

— Н-ну-у… — неуверенно протянула она.

— И ты веришь им? — продолжил изумляться Йен. — Да посмотри на меня, милая! Какой из меня оборотень?

— И кто ты тогда? — подозрительно прищурилсь она.

Йен твердо посмотрел ей в глаза и представился:

— Шаайенн, младший принц Даара.

— И почему ты здесь, в таком виде, младший принц? — фыркнула она, прикрыв этим фырком легкий восторженный вздох, который Йен все-таки заметил.

“Не каждый день к тебе на чердак принцы наведываются, да, крошка?” — мысленно хмыкнул.

И ответил:

— Если что не так с принцами, милая, ответ всегда один — власть. Борьба за трон. Ты же услышала слово “младший”, да? Так вот, есть и старший, — презрительно продекламировал. — Старший принц Каарэй. Сволочь.

Тут Йен почти не соврал — Рэй частенько бывал той еще сволочью.

И злоба его была вполне искренней. Хотя, если подумать, то злиться на Рэя нужно было в последнюю очередь. Не он обратил Йена. Да он даже не преследовал! Хотя тут, скорее, папочке спасибо: не отпустил, видать, престолонаследника в столь опасную погоню.

И все же Йен злился. Потому врать получалось гладко, как никогда.

— Чем старше я становился, тем больше ему мешал, — доверительно говорил девчонке, — и Каарэй пошел на крайние меры — объявил меня монстром, чтоб устроить всенародную травлю. И ему хорошо, и другим — развлечение. Ты же знаешь, как даарцы любят охотиться?

— Вот только зубы не заговаривай! — фыркнула она. — Знаешь, как я поняла, что ты оборотень? — заглянула в глаза, и взгляд бусинок был внимательным, цепким. Вредная мышь. — Зогры — не лошади. И не боятся диких зверей. И не станут бояться оборотней.

“Отлично!” — мысленно обрадовался Йен. Значит, и правда не станут бояться. Значит, осталось только выяснить у девчонки, где ключ от замка.

— Зогры быстрее лошадей, вот и все, — пожал плечами он. И как можно более проникновенно сказал. — Мне нечем доказать свою правоту, и ты имеешь полное право мне не верить. И если не веришь, я уйду. Но прежде, чем уйду, ответь мне на один вопрос.

— Какой? — спросила она, изучая его внимательно, будто что-то искала в глазах. Хотела найти. Но найти не получалось, наверное.

— Как ты вообще умудрилась? — спросил Йен, кивнув на лежащего в отключке мужа. — Замуж… За вот это вот…

— Деньги были нужны, — ощерилась она. — А принцев, как назло, не встретилось!

Йен посмотрел ей в глаза и очень твердо сказал:

— Милая. Встреться ты мне тогда, все могло бы быть иначе. Но в какой-то степени я рад, что этого не произошло. Иначе сегодня нас травили бы обоих.

Он присел над ее супругом, ткнул того кулаком в бок, уточнил:

— У тебя неприятности из-за этого теперь будут?

— Не больше, чем у тебя, — фыркнула она.

— А давай поможем друг другу? — предложил Йен. — Ты мне зогров, я тебе — денег. Развернешься — и уедешь от этого… голосистого.

— Много денег нужно будет, — насмешливо отметила она, — очень много.

— Я же сказал, — произнес Йен и поднялся, — я принц.

И легким движением снял с пальца пару колец. Протянул ей. Отметил:

— Даарские мариины чистой воды. Как ты. Думаю, этого хватит на первое время.

— А я тебе — зогров? — уточнила она.

— Для начала еще раз зеркало, — попросил он. — И гребень. И… где у твоего мужа бритва?

Потом Йен надолго засел перед темным окошком, используя его как зеркало. Маленькое - разбилось. А больше зеркал не нашлось. Девчонка подносила воды и полотенец, когда он просил. Оставляла рядом и возвращалась к поклаже — молча и решительно паковала свои вещи в отдельный мешок.

А когда он развернулся, а она подняла на него взгляд, то наконец посмотрела так, как смотрели всегда. Как положено. С восхищением.

— Вот теперь на принца похож больше, чем на оборотня, — честно призналась она.

— Правда? — мягко спросил он. Так же мягко подошел и опустил руки ей на плечи. Она подняла на него взгляд. И уже потянулась для поцелуя, но тут Йен услышал собак. Даарские ищейки шли группой в несколько десятков, шли из лесу, пока еще не вышли к холму, но вот-вот должны были появиться. А значит, охотники на вивернах уже прочесывают небо. И уйти теперь будет в разы сложнее.

“Все-таки Рэй показал дорогу”, — мрачно подумал Йен. И вместо поцелуя в губы, смачно чмокнул барышню в лоб, оставил растерянно хлопать глазами и шагнул к окну, всматриваясь вдаль, принюхиваясь к воздуху.

— А теперь мне нужны зогры, — тихо сказал он.

— Ты! — возмущенно выдохнула она, но подходящих слов не нашла, а Йен круто развернулся к ней и честно сказал:

— Если бы не надо было спешить, поверь…

— А бриться, значит, время было!

— Милая, да с тобой нужно ночь провести! — с чувством ответил он. — Ночь, не меньше! И я проведу. Но сейчас мне нужно бежать, понимаешь? Бежать!

Непроизвольно вновь покосился на окно, а девочка с неожиданным пониманием уточнила:

— Они уже близко?

Умная мышка. Прекрасно поняла, что он их чует. И что всем его россказням - грош цена. Но он уже взял ее в оборот.

— Да, — тихо ответил он, глядя в пол.

“А теперь поднимаем взгляд, - сказал себе, - раз, два, три…”.

Он уже вычислил, опытным путем, что именно так виноватый взгляд работает лучше всего. Если смотреть не сразу в глаза, а сосчитать до трех. Правда, Рэя с отцом его взгляд никогда не пробирал, слишком толстокожие. И слишком хорошо знали Йена, потому должны были понимать, сколько времени тот репетировал его перед зеркалом и на скольких людях опробовал прежде, чем задействовать в важном разговоре.

Девочка продержалась пару мгновений, потом тяжело вздохнула. Задумчиво глянула в окно и наконец вынесла вердикт:

— Возьмешь одного, — сказала она.

— За два кольца? — удивился он.

— И плащ отдашь, — припечатала она и присела над распростертым на полу мужем. — Бежевый цвет любишь?

Йен ухмыльнулся.

Очень умная мышка.

Глава 16. Несущий свет

— Что значит, нет следов?! — рявкнул Даарен на человека, принесшего очередную весть. — Мне лично оседлать виверну и показать вам, недоумки, как следы искать?! На кого ваши шавки натасканы?!

— Мой король, — попытался оправдаться тот, — собаки научены брать след обычного оборотня, откуда им…

— Оттуда! Королевские, чтоб их, ищейки! Найдите! Еще одна такая весть, и твоя голова…

— Рен, — тихо перебил Дэшон, стоявший в углу зала, — не думаю…

— Молча-ать! — взревел тот, вскакивая и круто разворачиваясь. Гонец коротко глянул на Дэшона, и тот так же коротко мотнул головой в сторону выхода: беги, пока цел.

Рен прятал горе за злостью. Он всегда так делал, и Дэшон прекрасно знал, что о поступках, совершенных в порыве гнева, тот потом сожалеет. Не признается, но сожалеет. А сейчас на них, на всех, на весь Даар и на королевскую семью, обрушилось такое горе, что сам Дэшон не знал, как с ним справляться. И до сих пор не был уверен, что правильно поступил тогда, заглянув в комнату Йена.

А Рен и вовсе с ума сходил.

Странно, что еще леса не начал выжигать.

Приход Зверя — сбывшееся страшное пророчество. Мощный удар по всему Даару и Даарену лично. Но Рен был стальной — не боялся ударов. А вот потеря Йена — это уже не не просто удар, это кинжал, под латы, под кожу, прямо в сердце.

Рен любил Йена. Он плохо умел любить, но все же — любил.

— Ты знал, что это случится! — неожиданно заявил он, пробуравив Дэшона темным тяжелым взглядом.

— Не сходи с ума, — мягко попросил Дэшон. Рен уже неделю вымещал злость на всех, кто попадался под руку. Не знал, кого винить в произошедшем, и винил каждого. Странно даже, что самого Дэшона зацепило только сейчас.

— Ты с самого начала все знал! — процедил Рен, продолжая глядеть исподлобья и надвигаясь медленно, но неумолимо. — Ты плешь мне проел, твердя о том, как много ему нужно внимания! Какой! Он! Необычный! Мальчик!

— Потому что так и было! — жестко отрезал Дэшон.

Его назвали Шаайенном — Несущим свет. Сейчас это выглядело жестокой насмешкой, но Дэшону всегда казалось, что имя подходит ему как никому другому. В нем не было ничего от отца, в отца пошел Рэй. А этот вышел копией матери, этот был ее любимцем, любимцем Ирхана и дворцовых нянек. Стоило ему выйти в непогожий день на крыльцо, как Ирхан разгонял тучи просто для того, чтоб потрепать его волосы. Ярко-рыжие, в лучах светила они сияли золотом. И искрились, сверкали глаза, таящие в глубине пронзительную насмешку, которая нет-нет да и прорвется поверхность. Она, эта насмешка, всегда сидела там — с тех пор, наверное, как научился улыбаться.

Дэшон вспоминал сейчас его тогда, совсем маленьким, в который раз пытался найти тот момент, когда он проглядел. И что именно он проглядел.

Йен казался слишком живым, теплым для здешних снегов и темных холодных скал. Заразительно смеялся, мягко говорил. Даже Рэй смягчался рядом с ним. А Йен будто ждал момента, когда все смягчатся и заразятся его смешливостью, чтобы вытворить какую-нибудь пакость. Или глупость. И потом с ухмылкой встречал всеобщее негодование.

Дэшон просмотрел тот момент, когда эта ухмылка стала и маской, и щитом. И об нее стали разбиваться любые попытки достучаться до мальчика.

Йе считал себя лучше всех. Умнее всех. Ему все давалось легко, играючи. Все быстро надоедало и становилось скучно. Все они стали ему скучны. Дэшон это заметил слишком поздно. Остальные не заметили — внешне Йен не изменился. Все так же сверкал в лучах Ирхана.

— Ты просто не понимал, кто он такой, — вздохнул Рен и отвел взгляд. — Мы все не понимали. Он обманул нас. Всегда обманывал.

Дэшон промолчал. Каждый раз, когда он мягко пытался уточнить, не слишком ли рано они сделали выводы, Рен будто с цепи срывался. Кричал, что чужаку не дано понять, что не его ума дело лезть в их веру и их наследие. Что сейчас Дэшон пытается дать себе и другим ложную надежду, и дальше уже не говорил — дальше Дэшон понимал сам: ложная надежда короля добьет. Ему, похоронившему младшего сына, нельзя сейчас задаваться вопросом: а не живьем ли похоронил?

Да и не было надежды. Даарен уже все решил: Йен никогда не был его ребенком. Йен всегда был монстром. И этот рыжий идиот со всеми его ухмылками, с издевками и насмешками, с холодной уверенностью в собственном превосходстве, в легенду вписывался идеально. Настолько идеально, что уже и Дэшон не был уверен ни в чем.

— Он любил тебя, — напомнил Дэшон, — любил Рэя.

— Он уже даже не старался прикидываться, — с тяжелым вздохом возразил Рен. Вернулся к креслу и бессильно рухнул в него. Кресло тихо хрустнуло. А Рен глухо повторил. — Под конец он даже не старался. Ты всегда видишь в людях хорошее, Дэшон. Даже, если его там нет. Даже, если в них нет людей…

И пробормотал, глядя вдаль:

— Вшивые шавки... Ничего найти не могут…

Дэшон понял: беседа окончена. Двинулся к выходу и почти дошел, но вовремя отшатнулся от распахнувшейся с грохотом двери. Каарэй всегда перемещался с такой скоростью, что не дай Мертвые кому-нибудь встать у него на пути. Собьет и не заметит. Учитывая его габариты — только что дверью мог случайно Дэшона о стену расплющить. Мимоходом.

Одет Рэй был, как всегда, неправильно. Из-под неприлично короткого кожаного плаща, больше похожего на куртку, выбивались полы длинной красной рубахи, на руках — кожаные перчатки с обрезанными пальцами, уместные, когда управляешь виверной, но не в тронном зале. Смоляные волосы торчали во все стороны так, будто его и впрямь окунули головой в смолу.

А Рен на этот раз даже не бросил привычное усталое: “как ты выглядишь”. Не до того. Только поднял мрачный взгляд, и Рэй не прошел — пролетел с десяток шагов до кресла. Замер напротив, так же мрачно глядя на отца.

А Дэшон вновь почувствовал, как щемит в груди, потому что, будь сейчас Йен здесь, он обязательно прокомментировал бы эту битву взглядами. Сказал бы что-нибудь совершенно неуместное. Разбил бы вазу. Чихнул. Он часто так делал — вызывал отцовский гнев на себя. Внезапно становился неуклюжим, разговорчивым, неуместным, раздражая отца куда больше, чем это мог в принципе сделать старший брат.

“Хоть завалите меня своими легендами, — подумал Дэшон, — но так Йен защищал Рэя. Может, не осознавал этого сам, но защищал”.

Рэй, в свою очередь, всегда становился на сторону Йена. Потом, конечно, Йену от него влетало, но не при чужих. И даже не при отце. При отце Рэй просто молча смещался так, чтобы прикрыть младшего плечом.

Возможно, Рэй даже считал, что они с Йеном дружны. Да что Рэй — Дэшону тоже иногда так казалось, и только сейчас, анализируя поведение Йена в свете произошедшего, он начал понимать: Йен ни с кем не дружил.

И подставил Рэя, сам того, возможно, не желая. На Рэе Даарен срывался за эти дни неоднократно. И Рэй, который всегда мог за себя постоять, теперь просто опускал взгляд и молча выслушивал. И молча уходил.

“Будь ты селянином, которым постоянно выряжаешься, еще куда ни шло! — рычал Даарен. — Селянину можно простить глупость! Но ты — наследник престола! Как ты мог?!"

Дэшон потом пытался поговорить с Рэем, сказать: ты не виноват. Сказать хоть что-нибудь, но не удавалось. Стоило подойти, как Рэй рявкал ничуть не хуже отца, мол, отвали, сволочь, ты вообще не из нас, тебе не понять.

Дэшон прекратил попытки, когда разглядел за яростью во взгляде тоску. Такую отчаянную тоску, которую никакими разговорами не перебить. Которую просто нужно пережить.

И вот теперь в первый раз за неделю Рэй первым пошел на разговор. И сказал тихо, угрюмо:

— Нужно собирать людей.

— Куда? — так же угрюмо уточнил отец. Чем старше становился Рэй, тем больше он был похожим на отца. Нет, на сегодняшнего Даарена парень пока не тянул, не дорос еще, но Дэшон помнил Даарена в возрасте Рэя. И тот тогда был даже мягче.

“Что из Рэя вырастет — страшно представить, — невпопад подумал Дэшон. — Если этот — стальной, Рэй вообще камнем будет. Скалой”.

— Никуда, — мрачно ответил Рэй. — Не нам идти — к нам идут. Я только что из смотровой башни. И пока ты здесь сидишь, вокруг Даара смыкается кольцо. А с Юга идут ураганы. И если мы хотим…

— Конкретнее! — рявкнул Рен, перебивая, и стукнул кулаком по ручке кресла. Тяжелый удар утонул в мягкой ткани.

— Оборотни, — сказал Рэй. — Со всех сторон. Зверь, появившись здесь, призвал их — и они идут. Не просто группы — это армия. Нужно отзывать охотников.

— Ты этого хочешь? — процедил Рен. — Чтоб охотники дали Зверю уйти?

— Я хочу, чтоб Даар выстоял! — процедил в ответ Рэй. — Интересы Даара — приоритет! И лишь потом — личные дела!

— Он влез в нашу семью, — напомнил Рен. — В сердца. В головы. Он до сих пор у тебя в голове сидит?

— А что у тебя в голове?! Соберись, отец! Подумай! Нас окружают! Я смогу повести за собой один отряд. Ты — второй. А кто будет с остальными биться? Дэшон?!

Рен дико вытаращился на вконец обнаглевшего сына, но Рэй был прав, и все это прекрасно понимали.

— Я хочу отомстить не меньше твоего, — веско сказал Рэй, и наконец Дэшон понял, как тот воспринимает происходящее — точно так же, как все остальные. А все крики Даарена о том, что Рэй едва ли не заодно со Зверем, — просто очередная попытка найти виновного. — И я отомщу.

— Никому ты не отомстишь, — неожиданно устало отмахнулся Рен. — И никакой отряд не поведешь. Ты нужен мне здесь. Ты — будущий король Даара. И тобой я не буду рисковать. Бери пергамент, пиши. Отзывай. Посылай птиц.

— Птицы не пройдут, — мрачно напомнил Рэй. — Ураганы.

— Тогда шли гонцов. Пусть седлают виверн. Но, Каарэй, если кто-то, хоть кто-нибудь вышел на его след — оставить его там. Пусть идет дальше по следу.

Рэй круто развернулся и решительно направился к двери. Походки у них с Йеном были похожими. Развязными. Не королевскими. Только Йен постоянно прятал руки в карманы и сутулился, а этот держал плечи ровно, энергично размахивая руками по мере движения.

— Сам не вздумай лететь, — бросил вслед Рен. И с нажимом добавил. — Я приказываю: оставаться во дворце.

Рэй прожег отца взглядом напоследок, но спорить не стал. Бросил сквозь зубы:

— Да, ваше величество, — и захлопнул за собой дверь.

Им всегда было трудно друг с другом — слишком похожи. Теперь труднее было вдвойне: каждый будто напоминал другому о Йене.

Глава 17. Плащ

Собаки вышли в город. Риирдал, вцепившись в сбрую, дал отряду короткую команду на снижение. Пошел на бреющем за сворой, а та — рванула к трактиру. Он был готов уже посадить виверну, когда ворота распахнулись, и по дороге галопом рванул зогр унося на себе всадника. Рванул с такой скоростью, что рассмотреть Риирдал ничего не успел — лишь трепещущий на ветру темный плащ.

Собаки на миг замерли, а потом помчались следом за зогром, но тот был слишком быстр даже для королевских ищеек. Риир дернул узду на себя — рано снижаться. Круто развернул виверну, повел вперед. Отряд последовал за ним.

Зогр вывернул на широкую дорогу, ведущую прочь из города, с трудом вписался в поворот, не сбавляя скорости. И уж на дороге разогнался по полной. Собаки с лаем шли следом, но понемногу отставали, и Риир не к месту подумал, что если бы бежали тихо, молча, экономили силы и воздух, то бежали бы быстрее. И вполне возможно, догнали бы. Он стиснул зубы и пришпорил виверну.

Нужно было заканчивать это представление. И так слишком затянулось.

С Шаайенном нужно было покончить давно. Риирдал знал об этом с самого начала. Чуял в младшем принце пакость, просто не осознавал, насколько пакость огромна. Конечно, стоит быть честным с собой и вспомнить о том, что не он начал их вражду — Шаайенн. Но тогда Риирдал был ребенком — что он мог почуять? А Шаайенн уже был Зверем. Иначе, чего бросался на людей? Исподтишка, пока Каарэй отворачивался? А стоило Рэю вновь оказаться рядом, как Шаайенн принимался втихаря ухмыляться и растерянно хлопать широко раскрытыми глазами, когда его обвиняли в чем-либо. Вполне справедливо обвиняли.

“Ничего, — подумал Риирдал. — Больше не будет ухмыляться. Пора заканчивать”.

Виверна обогнала зогра, когда тот был уже за чертой города — чтоб больше никто не пострадал. Хватит. Риирдал слишком хорошо знал Шаайенна, знал, что тот попытается использовать любые средства, лишь бы спастись - он не пренебрегал никакими средствами для достижения своих целей.

И лишь когда зогр ушел достаточно далеко от людей, он вывел виверну вперед, обогнал и усадил, поднимая клубы были и преграждая дорогу. Зогр круто затормозил — встал на дыбы, едва не сбросив всадника.

И лишь сейчас Риирдал осознал ошибку.

Всадник успокоил зогра, хлопнув по холке, спрыгнул на землю. Отбросил капюшон, и Риирдал выругался сквозь зубы. Это был не Шаайенн — какая-то девчонка в его плаще. Чего следовало ожидать. Женщин Шаайенн умеет использовать, во всех смыслах этого слова.

Следом приземлились остальные, перехватили подоспевших собак. Девчонка нахмурилась, озираясь. И озадаченно спросила:

— Вы кто такие?

— Охотники, — процедил Риирдал. — Где хозяин плаща?

— Я хозяин плаща, — пожала она плечами. — Мне его подарили. Вам он дорог? Если очень хотите, пять медяков…

— Где он?! — рявкнул Риир, шагнул к ней и тряхнул за плечи, будто надеялся вытрясти информацию. — Где человек, который тебе его подарил?

— А, этот, — поняла она наконец. — Он вчера уехал.

Риирдал понял, что сжимает ее слишком сильно, отпустил и отступил. Спросил тише:

— Куда?

— А я почем знаю? — удивилась она. — Слушайте, мы с ним не слишком много говорили. Нам не до разговоров было...

— Подумай, — настойчиво попросил Риирдал. — Может, что-нибудь вспомнишь.

Она надолго задумалась. Потом хитро прищурилась и уточнила:

— Так что насчет пяти медяков?

Риирдал сунул руку в карман, не глядя сгреб в горсть мелочь, протянул ей. Она старательно пересчитала монетки, кивнула. Так же старательно принялась отсчитывать сдачу, и в этот момент вызвала точно такой же приступ раздражения, как нередко вызывал сам Шаайенн.

Все почему-то смотрели на его выходки снисходительно, особенно, когда они были детьми. И только Риир всегда злился, не мог понять: как такое поведение можно прощать? К тому же — принцу?

Неудивительно, что он с девчонкой поладил. Два сапога пара.

— Оставь себе, — раздраженно бросил Риир, жестом останавливая подсчеты, которые грозили затянуться. — Ну? Куда он поехал?

— Он всё про Феррон вспоминал, — сказала она. — Говорил, мой зогр его боится, а вот чистокровные ферронские — не станут. А чего боится — не пойму. Хороший же парень...

— Прочь отсюда, — устало перебил ее Риирдал, отмахнувшись. Не стал дожидаться, пока она вскочит на зогра — первым запрыгнул на спину виверне и щелкнул языком — дал команду на взлет.

Вернувшись к трактиру, усадил виверну прямо перед воротами, ударил в них кулаком. И еще раз, и еще. Пока их не распахнул сонный и хмурый трактирщик. Собаки рванули мимо него внутрь, а тот мрачно уставился на приземляющихся за спиной Риирдала виверн. Без должного трепета, скорее — будто они у него денег украли. Конечно, это можно было списать на то, что его разбудили посреди ночи, но разве не должен он быть рад гостям в любое время суток?

На крыльцо высыпали самые смелые и любопытные постояльцы. Менее смелые — высунулись из окон.

— Проблемы? — холодно уточнил Риирдал, оставляя за спиной виверну и шагая к крыльцу.

— Да, понимаешь, — вздохнул трактирщик. — То никого нет, потому что дороги перекрыты, то как повалят все. Торговцы, курьеры, убийцы, зогры, виверны вон уже… Дальше кто?

— Мы не будем останавливаться, — утешил его Риирдал. — Мы ищем… существо. Похоже на человека. Рыжие волосы, темный плащ, говорит с акцентом. Говорит... много. Скорее всего, был не один, а с женщиной.

Трактирщик задумчиво уставился куда-то над его головой, вспоминая. Потом перевел взгляд на Риира, развел руками и покачал головой.

— Гостей, понимаешь, куча.

И тут же сунул руку в карман, будто проверить что-то хотел, не потерялось ли. Продолжил бормотать, пытаясь что-то нащупать:

— И женщин, и мужчин, понимаешь... И кто там с кем — откуда мне знать? Не помню этого, но мог и пропустить. Может, и того... и был такой. Вот не помню!

“Врет, — определил Риир. — Шаайенна невозможно не заметить и не запомнить”.

— Что в кармане? — спросил у трактирщика.

Тот удивленно глянул на него, снова пожал плечами:

— Деньги, уважаемый, — извлек оттуда увесистый мешочек, подбросил его на ладони. Ядовито уточнил. — Желаете пересчитать?

Риир шагнул вперед и тоже сунул руку в его карман. Трактирщик изумленно вытаращился, но не сопротивлялся. Карман был пуст. Собаки выскочили на улицу, так никого и не обнаружив. Принялись метаться вокруг здания. Толпа зевак стала понемногу рассасываться.

— Плохо, — честно сказал Риирдал и поднял на растерянного трактирщика взгляд. Задумчиво посмотрел в глаза, повторил:

— Плохо…— развернулся и направился прочь.

Он уже должен быть на полпути в Даар. Письмо от Каарэя ему вручили еще вчера, но вчера же собаки вышли на след, и лишь сейчас след в очередной раз оборвался. Это было не просто плохо — из рук вон плохо. До зубного скрежета.

Он как никто другой хотел добраться до Шаайенна и выпотрошить его. Вывернуть наизнанку. Шаайенн уже очень давно был той еще дрянью, отравляющей жизнь всем, и шанс с ней расправиться казался Рииру вполне справедливым подарком судьбы.

Но Каарэй — другое дело. Каарэй был другом, ему и другим охотниками. Он учился с ними, тренировался с ними, жил их радостями и бедами. Да, охота была для него лишь увлечением, не жизнью, но — увлечением страстным. Он легко, походя, стал одним из лучших, если не лучшим, и Риирдал, добившийся своего звания лишь упорством и тяжкими тренировками, иногда даже завидовал ему. Но завидовал по-доброму. И всегда был готов прийти на помощь. А теперь, когда помощь Рэю на самом деле понадобилась, Риирдал остался здесь. И остался в дураках.

“Ничего, Шаайенн, — думал он, стиснув зубы, — это я тебе тоже припомню. Я всё тебе припомню”.

В Феррон - значит, в Феррон. И пусть только тамошние Хранители попробуют встать у него на пути.

“А ведь они встанут”, — сказал себе Риир, пытаясь рассудить трезво. В этом было его отличие от многих других охотников — он умел рассуждать холодно и трезво в любых ситуациях.

Хранители встанут на его пути. Феррон закрыт для чужаков. И тем более — для чужих охотников. А с монстрами, что со своими, что с пришлыми, Хранители справляются собственными методами. Так, что от тех и пылинки не остается.

И Риирдалу — без головы зверя домой возвращаться.

Что Каарэю, что королю сказать, как отцу в глаза смотреть? Не пришел на помощь, когда созвали охотников, но и добычу упустил.

Какой он после этого охотник?

Примерно такой, каким любил выставлять его Шаайенн в своих шуточках.

Неужели лишь Риирдал видел, с кем они имеют дело? Неужели больше никто вокруг не замечал, что улыбаться-то Шаайенн улыбается, но глаза у него при этом — холодные, злые?

Подлая зверюга.

— Пройдусь, — бросил Риирдал своим и решительно направился прочь. Мимо виверн и отряда. Подышать воздухом и подумать.

Он вышел на дорогу, ведущую к холму. Остановился и надолго засмотрелся туда. Когда они шли мимо, собак отвлекло огромное кострище, и теперь Риирдал раздумывал над тем, не вернуться ли туда. Мог ли Шаайенн быть связан с тем, что там горело?

Он знал: звери боятся огня. Но разве этот — боится? Этому ничего не страшно. Его и в костер бросишь — выползет, гад. Добивать надо будет...

— Эй! — тихо позвали из-за спины, и Риирдал обернулся. Рядом стоял паренек, уверенно сжимая в руках деревянный лук. — Ты что тут делаешь?

— Думаю, — ответил Риирдал. Паренек подозрительно прищурился, изучая его. Потом уточнил:

— Это ты ищешь рыжего человека?

— Не человека, — исправил Риирдал.

— А деньги у тебя есть? — спросил мальчик. Забросил лук за плечо и требовательно протянул ладонь.

— Возможно, — ответил Риирдал. Что нового может сказать ребенок? Посоветовать, как отвлечь Хранителей, пока они будут за Йеном по Феррону гоняться?

— Давай, — потребовал пацан, протянув ладонь.

— За что? — удивился Риир. — Ты мне еще ничего не сказал.

— Я скажу, а ты уйдешь, — фыркнул пацан. — Знаю я вас.

По этому “знаю я вас” Риирдал понял: пацан имел дело с Шаайенном. Кто еще опустится до такой низости — обмануть ребенка? Впрочем, это далеко не самый гадкий поступок младшего принца.

— Не уйду, — пообещал Риир и опустился на колено — чтобы быть на одном уровне с мальчиком, смотреть прямо в глаза. Пусть знает — не все в Дааре такие, как Шаайенн. — Даю слово. Мне сказали, он собирался в Феррон. Это ты хотел сказать?

— В Феррон? — переспросил мальчик и насмешливо фыркнул. Риирдал подался вперед и с недоверчивой надеждой спросил:

— Нет?

Мальчик качнул головой.

— А куда?

— Нат-Кад, — сказал мальчик, и Риирдал недоверчиво всмотрелся в его глаза.

— Он ищет оборотней, — серьезно сообщил тот.

“Еще?! — подумал Риирдал. — Ему даарских мало?! Он их по всему миру собрать решил?! Что же ты делаешь, Зверь?”

— Хорошо, — кивнул он. Поднялся, сунул руку в карман и ссыпал в протянутую ладонь паренька горсть монет. И пока тот пересчитывал, прошелся туда-сюда по дороге, сжал руку в кулак и закусил костяшку, потер лоб. Повторил себе. — Хорошо...

Хорошо было, что не в Феррон. Нат-Кад — это уже проще. Да, столица Верхних земель. Да, если оборотень побежал еще вчера, то сегодня, вероятно, уже в их черте. А сунуться в Верхние земли без позволения их властителя Тейрина — почти то же самое, что развязать войну.

Но Риирдал очень хотел догнать зверя. И Риирдал умел быть невероятно настойчивым. А при должном желании и настойчивости за несколько дней можно не только до Тейрина достучаться, можно и самих Мертвых перебудить. Однако Мертвые Риирдалу были ни к чему. А Тейрин — что ему Тейрин?

По сути — такой же пацан, как вот этот, с луком. Только чуть старше и на троне сидит.

Глава 18. Тейрин

Тейрин крутанул доску и, пока та вращалась, принялся складывать очередную башенку из игральных костей. Кости были частью игры в крисскрай — сколько ходов выпадет, на столько клеточек передвинешь фигурки. И каждый раз, пока доска крутилась, Тейрин складывал свои пирамидки. И каждый раз, стоило доске завершить вращение, ломал пирамидку, сжав в кулаке, и выбрасывал на стол.

Вне зависимости от того, кто с ним говорит, насколько важные дела его ждут, и как долго переминается с ноги на ногу сидящая на столе почтовая сойка.

Сойка глядела вопросительно, и Тейрин сказал ей по-человечески:

— Жди.

Хотя знал, что птица не понимает языка, лишь команды.

Прежде чем отвечать, ответ нужно сформулировать. Прежде чем сделать ход, необходимо предугадать его последствия. Тейрин знал, что он не по годам рассудителен. Ему рано пришлось повзрослеть и научиться принимать решения. Он был еще ребенком, когда умерла мать, а вскоре скончался и отец, которого Тейрин никогда не видел. Но знал о нем, о нем все знали — он был повелителем Верхних земель.

А вот о Тейрине не знал никто. Так и не узнал бы, если б он, как только пронеслась по Нат-Каду весть о смерти правителя, не направился к Бордреру, сжимая в руке белый камушек — все, что у него было.

Ордена Нат-Када всегда были истинной силой. Торговцы и Чистильщики — самыми мощными ее очагами. И логичнее было бы сначала идти к Торговцам, но Тейрину было нечего им предложить, не за что сторговаться. А Бордрер — тот не понаслышке знал цену войны. И понимал как никто другой — если трон владыки Верхних земель никто не займет, война начнется. Смертоносная война между Орденами. А вот если трон займет наследник, пусть даже неизвестный доселе, пусть бастард, но хоть какой-то наследник, вопросы можно будет решать куда спокойнее.

Естественно, Бордрер предполагал, что, сидя на троне, Тейрин будет говорить его голосом. Но у Тейрина на этот счет было свое мнение. Просто до поры до времени он этого не озвучивал. Он слушал, учился, искал нужных людей, раскидывал по землям сети информаторов и агентов, и к моменту своего пятнадцатилетия обладал большей властью, чем его отец за всю его жизнь. Он больше не был куклой на троне.

Конечно, каким бы дальновидным Тейрин ни был, он ничего не смог бы сделать, не будь у него белого камня. Но камень был, и теперь Тейрину необходимо взвешивать каждое свое слово, каждый шаг, каждый поступок — чем больше власти ты имеешь, тем большую ответственность несешь.

В письме, лежащем на столе, у самого края доски, было короткое, будто наспех черкнутое, сообщение от даарцев: “Просим разрешение на преследование Оборотня в Верхних землях”.

И он, властитель Верхних земель, сейчас стоял перед выбором: пустить сюда оборотня, которого почему-то отметили заглавной буквой, или пустить оборотня вместе с толпой даарских охотников, которые могут посеять больше хаоса. Вокруг и так было слишком много хаоса, но Тейрин понимал: его не упорядочишь в той мере, в которой хотелось бы. Иногда с ним просто нужно уметь сосуществовать. Однако стоит ли впускать в земли еще один его элемент?

Даарцы — сами что горные великаны. Огромные, шумные, дикие, перевернут вверх дном любой городок, а если до Нат-Када доберутся, обязательно еще и во дворец захотят. В гости. И во дворце тоже все перевернут, и дворец перевернут. Победят всех, кого нужно и не нужно, и уйдут, оставив за собой руины.

Правда, во дворец Тейрин волен будет не пустить — печать на письме не королевская. Сойка — здешняя, почтовая.

Так что же выходит? Какой-то рядовой даарский охотник потерял по дороге оборотня и теперь так хочет его найти, что обнаглел и написал самому Тейрину? Гнал, значит, оборотня, гнал, но слишком увлекся? Это как надо увлечься, чтоб зверюга от Даара аж сюда добежала?

С другой стороны, хорошо, что предупредил. В Верхние земли вломилась неизвестная дрянь с заглавной буквы. И теперь Тейрин пытался определить, где меньшее зло, кто нанесет больше ущерба и посеет больше паники: монстр или толпа крикливых даарцев верхом на вивернах.

И то, и другое было неприятно.

Он бросил кости. Задумчиво взялся за фигурку, размышляя, как оптимально использовать выпавшие пять ходов.

И если не пускать охотников, какими ресурсами останавливать оборотня? У них много всякой пакости водится, но такой — нет.

— Пока нет, — шепотом исправил себя Тейрин. Иногда он говорил сам с собой. Больше ему было не с кем. А даже если кто и находился рядом — что они понимали?

Потому Тейрин и не боялся, что его подслушают. Его собеседники — а врагов он держит близко, как положено, и с ними беседует постоянно, — зачастую не могли понять его, даже если он облачал мысли в речи. Так что поймут из брошенного вскользь обрывка фразы?

"Слишком высокого ты о себе мнения, - подумал Тейрин. - Это тоже опасно. Даже если ты в этом мнении прав".

Итак, о пакости.

Пакости становилось все больше. Расползалась, разрасталась по землям, не только Верхним — по всему миру. Вот уже бегут к ним оборотни из Даара, а в Даар скоро полезут нат-кадовские монстры, и придет время, когда ферронские Хранители, которые только затем и существуют, чтоб с этой дрянью бороться, не будут успевать ее сметать.

Тейрин поднял взгляд на стену. Там, на стене, висели письма и документы, расчерченные карты и шпионские доносы. Удобная штука, если хочешь видеть всю доску… гм! ...всю картину.

Он хотел сказать — “всю картину”.

Мир пребывал в хаосе. И пребывал очень давно. На полях играли разные фигуры, заметные и не очень, некоторые менялись ежедневно, некоторые оставались, преумножая мощь, но в какой-нибудь поворотный момент откуда-то из чащи, из-под земли, из грязи и болот выбиралось еще что-нибудь — мощнее. Наносило удар и рушило все вокруг. И не было никого, кто следил бы за порядком. А все потому, что боги мертвы.

Старая, как мир, легенда. Ее рассказывали детям в многодетных семьях, мол, не ссорьтесь, не деритесь, а то будет, как с Мертвыми: шестеро братьев и сестер, шестеро главных, сильнейших богов, шестеро, на которых держался мир, не поделили между собой власть и уничтожили друг друга в Последней битве. У Тейрина братьев не было, да и матушка рассказывала совсем другие сказки.

Но о богах-то он все равно слышал. И точно знал имя - Сорэн, - когда подобрал тот белый камень. Сорэн была старшей из шести Мертвых.

Сорэн была Светом.

Глава 19. Белый камень

Тейрин поднял камень в одной из подворотен. Таких камней в Нат-Каде было полно - белый мраморный город разрушался уже давно, и его осколки лежали под ногами, в грязи.

Тейрин убегал от людей, что гнались за ним. Или от монстров, или от вечерних теней, которые показались живыми, - он толком не разобрал. Он был из Нат-Када, потому с детства знал: если рядом с тобой шевельнулась тень, если услышал странный звук, если показалось, что услышал странный звук, - беги. Не оглядывайся.

Он влетел в подворотню, завернул за угол, споткнулся о кочку и упал на груду камней. То ли там недавно что-то разломали, то ли, наоборот, собирались строить и привезли камни, но груда была огромной, и даже странно, как смог он схватить именно тот камень.

Тот самый камень.

Схватил его и развернулся ко входу в подворотню. Убежать он уже не успел. Зато мог метнуть в преследователя камень. Сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит из груди, дыхание сорвалось еще пару кварталов назад, и Тейрин никак не мог его успокоить. И едва не задохнулся, когда услышал голос.

Женский, теплый, нежный, голос прозвучал в его голове, но Тейрин сразу понял - это заговорил камень. Точнее, то, что было в этом камне заключено.

- Не бойся, дитя, - сказал голос.

- Я не… боюсь… - срывающимся шепотом ответил Тейрин.

- Я помогу тебе, - пообещал камень.

В подворотню так никто и не вбежал, Тейрин оторвал наконец взгляд от неровной арки и покосился на камень. С сомнением хмыкнул. Тот потеплел в ладони.

- Поможешь... как? - спросил Тейрин.

- Я буду вести тебя, - пообещал камень.

- Кто ты? - спросил Тейрин.

- Я Свет, дитя. Я - Сорэн.

- Первородная? - спросил Тейрин, потому что помнил ее имя. - Из Мертвых богов?

Она рассмеялась, нежно и тихо. И так же нежно поправила его:

- Я уже не мертва. И я помогу тебе.

- А я - тебе, - согласился Тейрин, потому что уже тогда, десятилетним ребенком знал, в мире ничего не делается просто так. За все надо платить.

Теперь он в этом убедился окончательно.

За воскрешение Сорэн придется заплатить огромную цену. Ему, его людям, его землям.

- Ты же была первой, да? - спросил он тогда, шагая к дому и сжимая в ладони камень.

- Я была первой богиней, - исправила она.

И он вспомнил легенду.

***

Первым было море, Мирдэн, огромные солёные небо и земля, не было в мире ни Тьмы, ни Света, ни крови, ни слёз, лишь хлад и пустота, и дна у моря не было. И не было никого живого, ибо море было ядом, а яд был солью.

Но встал из соли и камней, из воды и травы морской муж многоликий, сильный и крепкий, рождённый в сердце солёных вод, и имя ему было Д’хал, был он Всемогущим. И создал землю, чтоб ногами ступать, и небо, чтоб отделить землю от звезд. И создал детей своих: Свет, дочь любимую, и Тьму, нелюбимого сына.

И нарек Тьму Лаэфом, Диким. И нарек Свет Сорэн, Ласкающей.

Прекрасна ликом была Сорэн, и сказал Лаэф:

— Возьму тебя в жены, сестра моя.

Но воспротивилась Светлая воле темной.

— Тогда силу мою на себе испытаешь, силой возьму я тебя, - молвил Лаэф. Девять дней и ночей шел он за Сорэн, ни Света, ни Тьмы мир не знал.

Сорэн в небеса бросила чад своих: Ирхана, Светило Дня, что парит, освещая людям дорогу, и сестру его, что ночью даёт зверям путь, Рихан, Светило Ночи.

И выжгли те светом глаза Лаэфа, выжгли чары его колдовские, и негде укрыться, настал его черед бежать.

Создал Темный скалы крутые, овраги глубокие, леса густые, ущелья бездонные, глубины морские, что стали убежищем ему, домом и кровом.

Рихан создала тогда птиц, что следили за тенью его там, куда луч её не доставал, и был её вестником коршун. Ирхан в пруды и озёра, и реки с морями рыб пустил, и с тех пор его душою была акула.

***

Сорэн не отрицала, что так все и было. А Сорэн никогда не врала. Почти никогда.

Лаэф был тенью.

Сорэн помнила, как впервые увидела его на вершине горы Гъярнору. Он стоял к ней вполоборота и смотрел не на нее - вдаль, на бесконечную водную гладь. Капюшон скрывал его лицо, а ветер трепал полы длинного плаща, под которыми — она видела — были еще одни, а под ними — еще. Спина была прямой, а голову склонил набок, и Сорэн подумала: отец создал ей поломанную тень — она-то голову не наклоняла никогда.

Он и был поломанный — потом она узнала. Изломанный на тысячи своих отражений. Многоликий. Многослойный, как его плащ. Дикий. Так его называли. Он заметил ее, раскинул руки в стороны — и под ноги легла тень. Стала ковром, снесла его с горы к ней. Он был немногим выше, и она разозлилась еще больше — младший, а выше.

— Что ты создал, отец? — спросила она, и он сбросил капюшон.

Как и ожидала — он был ужасен. Лик его был темным, губы искривлены в отвратительном оскале, который никто не подумал бы назвать улыбкой. Что он улыбается, было понятно лишь по фиолетовым глазам: неожиданно ясным и чистым. То была его первая ложь: глаза говорили одно, облик — другое.

— Я — Тьма, — ответил он ей, и в голосе тоже оказалось много слоев: и яд, и мед, и шепот ветра. — Я буду вечно править вместе с тобой, — вгляделся в нее и добавил. — С-сестра...

Вновь улыбнулся лишь глазами, когда губы по-волчьи скалились, и Сорен взмыла вверх лучом света. Ей нужно было подумать. Умерить злобу, унять отвращение. И отдышаться — чтоб не дрожали белые руки.

— Зачем, отец? — растерянно спросила она.

— Ибо не может быть Света без Тьмы, — отозвался тот громом из-за облаков.

— Но я же была! — отчаянно выкрикнула Сорэн. — Я была! И мир не рухнул! Зачем мне, зачем тебе — вот это?!

Д’хал не ответил. Не признаваться же ему было, что поспорил.

— Чти брата своего, — приказал он, — он всегда будет рядом.

— Ну, нет, — прошептала Сорэн. Стрелой помчалась вниз, вспышкой света явилась перед Лаэфом, вскинула голову и приказала:

— Уходи!

— Сестра… — мягко заговорил Лаэф и сделал к ней такой же мягкий шаг.

— Ты — Тьма, ты — тень, ты — мерзость, — выпалила она. — Не буду терпеть тебя вечно!

Он поднял на нее сияющие глаза, и Сорэн подумалось, что это — осколки того света, из которого Д’хал соткал ее саму. Остатки Света, вкрапленные во Тьму.

— Ты всегда так чувствительна? — спросил Лаэф насмешливо. — Или это я вызываю у тебя столь сильные чувства?

В ее ладони вспыхнул сияющий кинжал, она взмахнула рукой, но тот лишь свистнул в воздухе — Лаэф отступил на шаг, вскидывая руки. И тихо засмеялся. Тихий смех рассыпался хрустальным звоном. Утонул в пьянящей патоке его взгляда. А как иначе, если его глаза — частица ее души.

Как мог Д’хал так поступить?! Сделать нечто отвратительное таким… прекрасным?

Сорэн сжала кинжал сильнее. Но не могла оторвать взгляда от него. А он вновь шагнул к ней и протянул руку. И так просто было взяться за нее. И быть рядом. Вечность. И вечно утопать в сиянии его фиолетовых глаз.

— Идем, сестра, — сказал Лаэф. И заговорил жестче — будто уже был ее повелителем. Будто он, младший и кривой, стал старше, главнее. — Брось кинжал, тебе меня не убить. Не кинжалом — так точно.

Но Сорэн была богиней. Старшим и еще вчера единственным ребенком всеотца Д’хала. Она была Светом, Правдой, Жизнью. А Свет не может позволить себе полумер.

— Не убью, — пообещала она, и в другой руке тоже вспыхнул кинжал, и вся она стала вспышкой света. Рванулась к нему, разворачиваясь совсем рядом, чтобы вбить кинжал в сердце, но он отшатнулся, — и тогда полоснула вторым кинжалом по глазам. Так и хотела, так и задумала. Обманный маневр — не убить его хотела, а уничтожить те кусочки себя, что видела в сияющем взгляде.

И возненавидела себя после — впервые обманула. Из-за него.

Лаэф не вскрикнул — зашипел по-змеиному. Взмахнул полой плаща, провалился в тень, пропал, исчез.

А Сорэн гордо вскинула голову и швырнул кинжалы вверх - в глубокое небо, отражение Мирдэна.

И, развернувшись, стремительно направилась прочь - чтоб не заплакать. Но заплакала все равно.

Конечно, этого никто не видел. И не могли об этом написать в легендах. И не мог прочесть Тейрин. А вот она - она не могла об этом забыть. И о том, как ненавидела Лаэфа, и о том, как это стало просто, когда он больше не смотрел на нее ей в глаза, носил повязку на лице, и лишь криво, недобро усмехался, встречая сестру на своем пути. Но руки не поднимал, только змей иногда подсылал.

До поры до времени.

***

Тейрин задумчиво глядел на доску. Мир едва выстоял после Последней битвы богов. И на века погрузился в хаос.

А теперь Тейрину его выводить. Вести к порядку. Не Тейрину, конечно, — Сорэн. Но пока камень холоден и молчит — ее сил не хватает на долгие беседы. Да и тактик из нее, судя по всему, не слишком хороший. И Тейрин сидит в тронном зале с распахнутыми настежь окнами, крутит доску с фигурками и смотрит на стены.

Ответ нужно писать сейчас.

И пока со всех сторон ползет зараза, и у нее — клыки, охотники, армии, а у него — лишь белый камушек в руках, противника нужно переигрывать.

Тейрин сдвинул три фигуры на доске — бессмысленный, казалось бы, ход. Укрепляет Замок в центре, оставляя свободными фланги. На самом деле — ждет. Потому что противники уже двинулись к центральному полю. И готовы перебить друг друга. И если не хватает времени на ход, то не надо идти. Надо просто подождать.

Выдвинул тяжелый ящик стола, достал пергамент и перо.

Разрешить.

Правильное решение — разрешить. Они всегда приходят, правильные, если дать себе немного времени на отстраненные размышления.

— Думай о том, кого впускаешь в свой дом, — неожиданно заговорила Сорэн. Камушек в ладони потеплел. Силы вновь ненадолго вернулись к ней. — Охотники ничем не лучше своих оборотней. Все повязаны, кровью.

Слишком самоуверена.

— И как посоветуешь остановить его? — спросил Тейрин и сам услышал, что вопрос прозвучал недостаточно уважительно. Даже как будто слегка раздраженно. Нет, он, конечно, ничего такого не имел в виду. Он просто немного устал от того, насколько она смелая и бескомромисная. Но она же Свет. Свет всегда такой.

— Он остановится, — уверенно ответила она. — Или его остановлю я.

“Конечно”, — мысленно согласился Тейрин.

Иногда ему казалось, что он слишком заигрался в повелителя и стратега. Что слишком самоуверен, что должен верить ей, а не своим умозаключениям. Ей же лучше знать. Она же — богиня.

Ведь пока шел вперед, следуя ее советам, все было так, как она говорила. Все получалось, случалось. Она вела его — и привела на вершину. В буквальном смысле — в замок правителя Верхних земель, стоящий на скале, возвышающийся даже над белыми башнями Нат-Када.

Но теперь, на вершине, откуда все видно, он мог принимать куда более осмысленные решения сам. И ее это раздражало ничуть не меньше, чем его злила ее вера в собственную несокрушимость.

— Ты его сможешь остановить, когда вернешься, — сказал он.

— Так верни меня, — напомнила она. — Ты знаешь, как.

Тейрин вновь поднял взгляд на стену и тихо попорсил:

— Еще немного.

— Ты боишься?! — изумилась она. — После всего, что знаешь, все равно боишься?

— Я жду, — исправил он. — Подходящего времени. Которое придет очень скоро.

Ей не хватало терпения. Никому из ее семьи, судя по всему. Терпения, терпимости. Умения сесть над доской и продумать ход. А Тейрину - хватало.

“Может, потому она меня выбрала? — думал он. — Потому что только я смогу учесть все условия, чтобы сделать ее возвращение безболезненным?”.

Слишком много людей погибнет, когда она будет возвращаться. Будет много крови, много недовольства, не все примут ее. И пока она будет набираться сил, его земли погрязнут в восстаниях и местечковых войнах. Этого не избежать, но это они переживут, если таким положением не воспользуются внешние враги. Северные соседи слишком далеки и слишком замкнуты на себе, а вот Юг — Юг опасен. И люди там опасные, и дряни там всякой развелось столько, что полные колдунов и выродков нат-кадовские улицы в сравнении с ними — почти что вот этот пустой тронный зал. И вся эта дрянь, услышав о возрождении Света, попрет, попытается смести их, пока они не окрепнут.

Сорэн уверенно, со звенящей утренней прохладой насмешкой повторяла: “Пусть попробуют”, а Тейрин решил — ждать. Он знал, чего именно. Южнее Нижних земель — леса Иных. А Иные нынче, если верить шаманам из Кайто, готовятся к чему-то очень серьезному. Да, Сорэн и о шаманах, и о его методах сбора информации отзывалась нелестно. Что уж говорить о колдунах, без подсказок которых в одном только Нат-Каде черт ногу сломит прежде, чем осмотреться успеет?

“Но это такой мир! — хотелось закричать иногда в ответ на ее раздраженные наставления. — Сейчас — такой! Стал таким!”.

И пока она не пришла, не выжгла слепящим светом всю грязь и чернь, ему среди этой грязи и черни жить. И ждать, пока пожрет друг друга. И верить слухам, и крепить на стену очередной донос своего агента из шаманского поселения.

Тейрин крутнул доску и, пока та вертелась, задумчиво подбросил камушек, уже вновь безжизненный и холодный, в ладони. Такое обращение с временной ипостасью Светлой, вероятно, было за рамками приличия, но Тейрин нередко забывал о приличиях, когда думал.

Глава 20. Дождь

Дождь шел вторые сутки подряд, то ливнем, то мелкой зыбкой рябью в воздухе. Уже даже не мешал — Нивен свыкся с дождем, дождь стал частью окружающего мира. Нивен умел свыкаться со всем, а уж дожди у него, рожденного в Нат-Каде, и вовсе были в крови.

Разве что шел он теперь ближе к дороге — по размокшему лесу получалось слишком медленно.

Широкий тракт тянулся вдалеке, а эта дорога была узкой, на одну повозку. Одна из тех, по которым проезжают местные, знающие, куда и как свернуть, чтоб сократить путь до ворот.

До самих ворот Нивен, конечно, добираться не планировал, но был совершенно не против отобрать лошадь у какого-нибудь невезучего бедняги, что додумается ехать по этой дороге. Лошадь или быка, а может телегу...

“...или зогра”, — озадаченно подумал Нивен, прислушиваясь к отдаленному тяжелому топоту. Зогров тут отродясь не водилось, и местные, как правило, не умели с ними управляться. Гости же обычно предпочитали дороги пошире и посветлее.

Но Нивен четко слышал: утоптанную пыль били копыта идущего рысью зогра. Скакал бы он галопом — Нивен подождал бы кого-нибудь еще. Потому что скачущий галопом зогр, даже получив приказ остановиться, сначала сметет и затопчет, а потом уж остановится и задумается над тем, что это было.

Нивен схватился за мокрую ветку, хотел было подтянуться, но рука внезапно соскользнула. И еще несколько мгновений Нивен истратил на то, чтобы растерянно рассматривать ладонь. Раньше такого не случалось, никогда. Как бы сильно он ни уставал.

Он решительно сжал кулак, разжал снова и снова схватился за ветку. Запрыгнул на дерево, когда зогр уже был в поле зрения. Очередная ошибка. Будь наездник повнимательнее, он мог заметить Нивена раньше, чем тому было нужно. Но наездник не заметил, и зогр все так же неспешно, не меняя темпа, трусил по дороге, как заправская кляча, а вовсе не грозное боевое животное. Более того — он еще и повозку за собой тащил. Повозка жалобно поскрипывала. Наверное, не выдерживая веса сидящего в ней здоровяка.

“Зогр поэтому медленный? — подумал Нивен. — Устал везти великана? Отлично. Помогу зогру”.

Дождался, пока тот приблизится, прыгнул. Выбросил вперед руку, послал жесткий мысленный приказ: “стоять”. Зогр затормозил так круто, что тот, с повозки, чуть не кувыркнулся вперед. Пока он восстанавливал равновесие, Нивен вскинул лук и скомандовал:

— Уйди.

Человек не ушел. Хотя и по луку, и по голосу, и по манере останавливать животных, должен был догадаться, с кем имеет дело. Ну, или элементарно испугаться нацеленной в грудь стрелы. И бежать, пока есть шанс.

— Как ты это сделал? — удивился человек вместо этого. И подался вперед, будто пытался заглянуть в глаза зогру. А потом — Нивену. — Я неделю не могу его заставить галопом побежать. И останавливается со второго раза, если не с третьего, скотина. Чуть в забор вчера не врезался, пока понял, что остановиться надо.

Человек договорил и еще больше подался вперед, пристально глядя на Нивена — ожидая реакции.

“Идиот. Я в капюшоне. Не просто так, — мрачно подумал Нивен. — Хоть упади с телеги — виднее не станет”.

У самого человека капюшон тоже был, но болтался где-то на затылке, и облепленное мокрыми прядями волос лицо можно было хорошо рассмотреть. Да он и не прятался.

“Чего тогда мимо тракта понесло?” — удивился Нивен.

Черты лица были под стать самому здоровяку — крупными, рублеными, будто в граните высеченными умелым мастером: с соблюдением всех пропорций. Лишь рыжие брови выбивались из общей картины - слишком высоко вздернуты, изогнуты, будто в насмешке. И та же насмешка, едва читаемая, таилась в глубине цепкого серьезного взгляда светло-карих, почти желтых, глаз.

— Уйди, — с напором повторил Нивен.

— А давай я тебя подвезу? — неожиданно предложил тот. Он говорил с заметным северным акцентом — гортанно тянул гласные, но говорил свободно, легко.

— Подвезешь... — повторил Нивен и подумал, что сейчас ему на руку лишенный эмоций голос — иначе незнакомец отчетливо услышал бы в нем растерянность.

— Не хочу в лес, — доверительно сообщил тот, расслабленно развалившись на телеге и совершенно не обращая внимание на нацеленное прямо в грудь острие стрелы. Нет, ему было не до стрелы, он все еще пытался заглянуть в глаза. — Как оказалось, совершенно не люблю ходить по лесам. А тебе куда? Тебе в Нат-Кад? Потому что мне надо в Нат-Кад…

“Не надо, — подумал Нивен. — Тебя там сожрут. Слаб. Заметен. Предлагаешь помощь. Не боишься. Стрел — не боишься... А как тебе это?"

Медленно вернул стрелу в колчан и отбросил назад капюшон. Этот, с повозки прищурился, внимательно всматриваясь в лицо — струи дождя очевидно мешали рассмотреть сразу. Потом нахмурился. Потом щелкнул пальцами и радостно, будто разгадал загадку, воскликнул:

— Эльф!

Довольный собой, откинулся назад, чуть не упал, потеряв равновесие — будто ожидал, что там будет спинка, на которую сможет опереться.

“Я не играю в загадки! — раздраженно подумал Нивен. - Я тебя пугаю, идиот!”

— Нет, — ответил он. — Не эльф. Хуже.

Другой вопрос, сказал себе Нивен, почему я его пугаю вместо того, чтобы просто убрать с дороги?

Вынул из-за пояса кинжал и решительно двинулся к телеге. Кинжал рыжего, очевидно, тоже не напугал, потому что тот не сдвинулся ни на миллиметр, продолжал заинтересованно наблюдать. Нивен, не замедляя шага, положил ладонь свободной руки на борт повозки. Одним махом запрыгнул в нее.

— Хорошо, — сказал Нивен. — Подвези.

— Серьезно? — почему-то обрадовался рыжий. — Так поехали!

Нивен выгнул бровь. Никогда еще никто так не радовался его присутствию. Потом перевел взгляд на все еще стоящего на месте зогра.

— Поехали! — настойчиво повторил рыжий и подстегнул животное. Зогр обернулся, уставился ему в глаза так, будто давно собирался начать серьезный разговор и теперь наконец решился.

Рыжий покосился на Нивена и уточнил:

— Ты его только останавливать или запускать тоже умеешь?

Нивен не ответил.

С третьего “поехали” зогра таки сдвинулся с места.

Нивен устало прикрыл глаза. Ноги ныли, и только сейчас Нивен начал понимать, что никогда раньше не чувствовал себя настолько разбитым. Спать хотелось невероятно, но спать было нельзя. Попутчик выглядел подозрительно, пах странно, еще и с животным своим управлялся так плохо, что стоит расслабиться — слетишь в придорожную канаву.

Да и не дали бы ему поспать.

- Мокро, - сказал рыжий. Нивен коротко раздраженно глянул на него. Тот истолковал взгляд по-своему и повторил, повышая голос, чтоб его точно услышали. - Мокро тут у вас, говорю!

Дождь усилился, вдалеке гремело и сверкало. Дорогу совсем размыло, и было даже хорошо, что зогр не хочет бежать галопом.

Нивен уставился перед собой, надеясь, что таким образом даст понять: он не намерен поддерживать беседу.

Порыв ветра со стороны незнакомца швырнул ему отголосок запаха. Хорошо скрытый, за мылами и маслами, смытый пеленой дождя и срываемый бьющим в лицо мокрым ветром, он был совершенно незнакомым. А Нивен не привык к тому, что чего-то не знает. По крайней мере, как обычно пахнут люди, он точно знал. И пахнут они не так.

“Вот почему не боится, — со странным облегчением подумал Нивен, — тоже какая-то тварь...”

Покосился на него, осторожно потянул носом воздух и вдруг заметил, что тот сделал то же самое – принюхался. А потом коротко насмешливо зыркнул, и то ли Нивену показалось в отблеске разрезавшей темное небо молнии, то ли его глаза блеснули ярко-желтым.

Северный акцент, подумал Нивен, и дорога к Нат-Каду, окольная и опасная, не та, по которой прибывают гости. Значит, он от чего-то бежит с Севера. А в Мадаге кого-то там ловили даарцы — люди самого северного из материковых государств Н'ваго.

Еще раз бросил короткий косой взгляд на попутчика и мысленно отмахнулся от себя: “Да нет! Не может быть".

От Даара сюда не каждый доберется. Особенно — если за ним гонятся. Особенно — даарские охотники. А этот непуганый — хорошо, если четверть такого пути одолеет и жив останется.

Просто совпадение.

Дождь уже висел сплошной пеленой, и Нивен запоздало принялся натягивать капюшон. Попутчик коротко глянул на него, криво ухмыльнулся и неожиданно поинтересовался:

— Косички в волосах — местная мода?

Нивен перевел на него взгляд. Уставился в глаза.

— Ладно, чего ты, — поднял руки рыжий. — Просто спрашиваю! Как доберусь до города — планирую привести себя в порядок. Думал, ты знаешь, какой у вас нынче принят порядок. Но дело твое: не хочешь — не говори…

— Следи за дорогой, — устало напомнил Нивен.

— А чего за ней следить? — беспечно пожал широкими плечами рыжий. — Ее все равно не видно...

Нет, он никак не мог добраться сюда от самого Даара...

Дороги ему не было видно, плащ на нем топорщился, а капюшон постоянно съезжал назад — по размеру, видать, не нашлось. Говорил он много, вел себя глупо. Почти, как тот ребенок из Мадага со своим деревянным луком. Только у этого даже лука не было.

Может, потому Нивен до сих пор его не тронул — он уже давно определил, что не трогает детей. А этот, хоть и здоровый, все равно что ребенок.

Но убрать его нужно будет обязательно.

“На повороте, — подумал Нивен. — Он едет к воротам. Мне в другую сторону. И отпустить нельзя: разболтает лишнего”.

Что этот разболтает — можно не сомневаться. Даже если очень попросить его молчать. Разболтает какой-нибудь бабе в притоне, собутыльнику в трактире, парикмахеру, к которому пойдет плести косы. Разболтает в любом случае. А у Бордрера в Нат-Каде везде есть уши. Нат-Кад принадлежит Бордреру.

“Не надолго, — напомнил себе Нивен. Ведь скоро в Нат-Каде появится он. И повторил себе. — На повороте”.

Он смотрел вперед, в пелену бесконечного дождя. Лес тянулся по обе стороны, дорога петляла, и башен еще не было видно, но Нивен знал — они вот-вот появятся далеко впереди. И тогда нужно будет действовать. Самое страшное — он больше не хотел действовать. Всю дорогу прошел на чистой отчаянной злости, а стоило сделать передышку, просто прекратить идти, как захотелось отдохнуть. Спрятаться под какое-нибудь огромное дерево, посидеть там, переждать дождь, и уж тогда, с новыми силами выдвигаться в путь. Проблема была в том, что переждать дождь под стенами Нат-Када невозможно — дождь здесь всегда.

— Полуэльф? — вдруг спросил рыжий.

Оказывается, он все еще продолжал разгадывать загадку.

— Нет, — ответил Нивен.

— Но что-то эльфийское в тебе есть, — со знанием дела отметил рыжий. Окинул Нивена задумчивым взглядом и пробормотал. — Уши что ли…

Нивен снова перевел на него взгляд. Но теперь он и не подумал поднимать руки или оправдываться. И взгляд остался таким же задумчивым.

— Понимаешь, что у меня кинжал? — спросил Нивен.

Рыжий фыркнул, но не успел ответить. Из-за деревьев раздался рев виверны.

— Серьезно? — спросил Нивен, обернувшись на звук. Виверн за ним еще не посылали. Он в принципе не подозревал, что где-то в окрестностях Нат-Када можно найти виверну. И что Бордрер будет ее искать ради него, Нивена.

“Меня боятся”, — подумал он. И лишь потом в голове вновь мелькнула отброшенная ранее мысль о даарских охотниках.

“Или — его? — подумал Нивен. Покосился на рыжего в очередной раз и в очередной раз себе возразил. — Его боятся?"

Глупости, конечно. Его кинжалом пырнуть — раз плюнуть. Зачем за ним целую виверну отправлять?

Рев повторился ближе, теперь — многоголосый.

”Нескольких виверн”, — поправил себя Нивен, совсем озадачившись.

Рыжий тем временем привстал, вытянул шею и принялся крутить головой, пытаясь определить, откуда ждать опасности.

— Левее, — сообщил Нивен, — догонят через…

Рыжий глянул левее, потом покосился на Нивена и неожиданно толкнул его с такой силой, что тот слетел с телеги. И хлестнул зогра с такой силой, что тот, взревев не хуже виверны, наконец перешел в галоп.

Глава 21. Охотники

Виверна вышла наперерез: всадник пошел на снижение, чтобы преградить повозке путь. Еще двое на вивернах следовали за ним.

Зогр начал буксовать, но прежде, чем он остановился, рыжий спрыгнул с телеги и тяжело приземлился на землю.

"Плохо с ногами," — определил Нивен. Что не помешало рыжему, однако, резво рвануть в заросли по другую сторону дороги.

Всадник дернул на себя поводья, приказав виверне остановиться. Легко соскользнул с чешуйчатой спины. Размытая земля чавкнула под тяжелыми сапогами. Всадник замер на мгновение, обернулся к остальным. Те спешивались не так быстро, и он нетерпеливо мотнул головой в сторону леса. Огромный - все они были какие-то переросшие, - широкоплечий, с пронзительным хищным взглядом светлых глаз, он определенно был опасным противником. Такого лучше пырнуть кинжалом в спину, чем встретиться лицом к лицу. Нивену, который ему едва достал бы до плеча, — так точно. Если рыжий казался странным ребенком, то этот определенно был взрослой особью. Взрослой и опасной. Взявшей след.

Отдал отрывистую жесткую команду своим и первым направился в заросли. Слово было знакомым, и Нивену понадобилось несколько мгновений, чтоб распознать даарский и перевести: “быстро”. Двух других рассмотреть не успел — слишком резво вняли приказу. Определил лишь, что габаритами первому они не уступали. И что первый, наверное, был у них главным.

Какое-то время Нивен задумчиво смотрел им вслед.

Уже услышал даарский. Уже увидел охотников на вивернах. И все равно никак не мог поверить: его первоначальная догадка верна, и это чучело из повозки — самое разыскиваемое существо в Дааре, а теперь очевидно и далеко за его стенами.

Кого ж они там ловили?

“Кто ты?” — подумал Нивен, медленно поднялся и, продолжая удерживать лук наготове, плавно двинулся вдоль кустов. Виверны остались на дороге. А зогр, сделав было пару осторожных шагов назад, неожиданно рванул вперед, обогнул виверну, преграждавшую путь, и помчался в сторону Нат-Када. Нивен проводил его взглядом, поравнялся с жабами, прислушался к ним. Те не обращали на него внимания. Думали о еде. Хотели спать. Ничего необычного.

Нивен повел плечом, которое все еще давало о себе знать после приземления. Сделал несколько шагов мимо жаб в сторону города. Подумал, что хорошо бы оседлать сейчас одну из этих тварей — и рвануть вперед. Перемахнуть стену. Его и сбивать не станут — Правитель очевидно в курсе, что тут у него и жаб, и охотников под стенами развелось.

"Или догнать зогра, — подумал Нивен, разворачиваясь к лесу — в сторону, куда рванула вся даарская братия. — Оседлать. Оставить телегу. Зачем рыжему телега? На зогре не умеет? Или зогр его не умеет — тяжелый?”.

Нивен остановился у кустов, глядя на четкие следы в траве. Двигались охотники, не стесняясь. По такому следу только слепой на них не выйдет. Осторожно набросил лук на здоровое плечо и шагнул вперед: посмотреть, что будет. Что оно такое, этот рыжий.

На самом деле Нивен в очередной раз пытался оттянуть свое прибытие в Нат-Кад. Его там убьют — он знал это наверняка. Такие вещи чувствуешь. И чем ближе к стенам Нат-Када он подходил, тем яснее понимал это. Потому что начал очень отчетливо чувствовать сам.

Но больше ему идти было некуда.

Разве что свернуть в кусты — за рыжим и его друзьями. Недолгая отсрочка перед последним выходом.

Заслышав голоса и запахи, не замедляя шага, схватился за ветку и взмыл на дерево. Не высоко — чуть выше земли. Этого обычно достаточно — они никогда не смотрят вверх. Перемахнул на соседнее дерево. И на следующее. Так, длинными бесшумными прыжками, двинулся за ними.

Рыжий бегал быстро, только врезался во все ветки подряд. Лес будто мешал ему бежать. Будто вместо того, чтоб укрыть от преследователей, хватал, останавливал, бросал им в руки. Рыжий ориентировался в лесу примерно так же, как разбирался в людях. Или нелюдях. То есть — вообще никак. Как еще объяснить тот факт, что он взялся подвозить Нивена?

Тройка преследователей разделилась. Эти точно знали, что делали. Быстрым шагом двигались вперед, прочесывая местность, и если б этот идиот бежал по прямой, то уже давно оторвался бы. Но очевидно идиот не понимал, где у него прямая. Он перемещался кривыми и зигзагами, и можно было предположить, что зачем-то пытается запутать след, если бы на очередном повороте не свернул навстречу одному из охотников. Вылетел прямо на него.

“Как ты выжил? - мысленно спросил у него Нивен. - Даже без охотников. Вообще. Как ты выжил?"

Как может выжить настолько неприспособленное существо?

Рыжий тем временем резко затормозил, схватившись за ствол ближайшего дерева. Охотник рванул из-за пояса аркан, а тот вместо того, чтобы выхватывать оружие или бежать, выбросил вперед свободную ладонь и скомандовал:

— Стоп!

Охотник растерялся на мгновение, а рыжий крутанулся вокруг дерева, за которое держался, и снова рванул прочь. Будто в игру играл. Опять.

“Да что ты играешь! — неожиданно разозлился на него Нивен. — Тебя идут убивать! А ты играешь!”.

Охотник двинулся следом, коротко свистнул своим, обозначив направление движения, и вся троица начала неспешно сужать круг.

Рыжий снова свернул не туда и налетел на второго. Затормозил, пытаясь развернуться, так резко, что чуть не упал. Оттолкнулся рукой от земли и помчался вперед, сжав что-то в кулаке. Когда вылетел навстречу третьему — главному — крикнул:

— Лови!

Тот поймал летящую в лицо шишку. Швырнул ее на землю, жестко отчеканил:

— Шаайенн! — и снова двинулся за рыжим.

Нивен прыгнул на следующую ветку и подумал: “Что за слово? Имя? Ругательство?”.

Когда рыжий вновь оказался в поле видимости охотников — все трое уже шли совсем рядом друг с другом, - главный метнул кинжал. Тот свистнул у самой головы, зацепив даже, как показалось Нивену, парочку торчащих во все стороны рыжих прядей, и вонзился в ствол дерева перед ним.

Рыжий замер, вздохнул так глубоко, что даже Нивену с его дерева и сквозь дождь был виден этот вздох. И, не разворачиваясь, поднял руки.

— Младший принц Даара... — продолжил чеканить охотник, неумолимо надвигаясь.

“Принц?! — удивился Нивен. — Серьезно? Настоящий? Хотя... Тогда понятно, как он выжил".

Ему не нужно было — за него всё делали. Да, это, конечно, многое объясняет. Что дурак — не объясняет. Дурак он потому, что дурак.

— …Я не хочу убивать тебя ударом в спину.

— То есть если я буду стоять к тебе спиной, ты меня не убьешь? — уточнил рыжий, не оборачиваясь. — А если попробуешь меня обойти, и я буду крутиться?

“Совсем идиот”, — с жалостью определил Нивен.

— Ты посмешище даже из собственной казни устроишь? — холодно удивился охотник и коротко глянул через плечо на двух других. Те уже держали наготове арканы.

— Зачем мне устраивать посмешище, если у нас тут уже одно есть? — фыркнул рыжий.

— Развернись! — неожиданно сорвался на крик охотник. — Посмотри мне в глаза!

— Еще и разнервничалось, — хмыкнул рыжий и все-таки развернулся.

Глаза у него были злые, холодные. Взгляд — полный презрения, ухмылка на губах — совсем недобрая. И черты лица будто заострились. И образ наконец собрался — теперь-то рыжий не играл на публику, теперь он был собой. И сразу стало ясно: та еще пакость этот рыжий. А глаза снова странно блестели — почти светились желтым.

— Ри-ир-дал… — проговорил он по слогам с таким презрением, что тут точно было ясно: это он обращается к Охотнику. Но больше ничего сказать не успел. Риирдал щелкнул пальцами, и арканы взметнулись вверх. От одного рыжий увернулся, второй — набросили. Правда, он оказался широковат, и, дернув на себя, хозяин аркана затянул его не на шее — на плечах. Но рыжему этого оказалось достаточно. Он мгновенно побледнел, странно потянул носом воздух и пошатнулся. Охотник молча передал веревку Риирдалу, и тот, удерживая ее, широкими шагами направился к рыжему. Рванул на себя — рыжий упал на колени. Риирдал замер рядом, глядя сверху вниз.

— Я всегда знал, кто ты такой, — сказал он. — И я всегда знал, что настигну тебя первым…

— Ты… речь… — с трудом проговорил рыжий, поднимая на него взгляд. Веревка, хоть и не на шее, почему-то мешала ему дышать, — долго… заготавливал?

И снова губы тронула ухмылка. Едва заметная, а все та же — гадкая и холодная.

— Стихи… будут?..

Риирдал не ответил. Рванул из-за пояса кинжал, а рыжий почему-то поднял взгляд еще выше. И увидел Нивена. Его и без того высокие брови медленно поползли еще выше, желтые глаза изумленно округлились.

Риирдал занес кинжал для удара.

Двое других уже давно держали наготове свои луки.

Нивен выстрелил трижды, прежде, чем спросил себя, что он, собственно, делает. Реакция у главного охотника была почти нечеловеческой. Человек не увернулся бы от его стрелы. Тем более — если б не ждал выстрела. Этот — успел дернуться, и Нивен не убил, лишь чиркнул по плечу. Охотник прыгнул в кусты. Рыжий медленно завалился набок. Двое с луками разом развернулись в сторону Нивена и выстрелили в ответ.

Следующие две его стрелы достигли целей. А одна, запущенная в него с поляны, свистнула прямо над ухом.

“Неплохо..." — с запоздалым уважением отметил Нивен. Больше-то уважать было уже некого. Кроме, разве что, прыгнувшего в кусты.

Нивен мягко спрыгнул, медленно, осторожно двинулся вперед. Замер у кустов, настороженно всматриваясь в лес. С Риирдалом не хотелось неожиданной встречи, даже с раненым. Но в кустах было тихо, а рыжий за спиной прохрипел:

— Э-эй… э-эльф…

— Не эльф, — бросил Нивен, еще раз огляделся, закинул лук на плечо и двинулся к рыжему. Тот побледнел еще больше, губы посинели, будто веревка душила, медленно убивала его, будучи даже не на шее. Нивен присел рядом, принюхался. Веревка источала незнакомый горький запах, но опасной не выглядела.

— Ты не… нюхай, — выдавил через силу рыжий. — Ты… сними…

— Что за дрянь? — спросил Нивен. Вынул кинжал и чиркнул по ней, разрезав одним ударом. Взял в руку и зачем-то взвесил на ладони. Веревка как веревка. Только пахнет странно.

— Гостинец из дому, — пробормотал рыжий. Все еще тихо, хрипло, но уже не задыхаясь. Осторожно сел и доверительно попросил. — Выбрось ее подальше, а?

Нивен несколько мгновений изучал веревку. Потом коротко замахнулся и зашвырнул в чащу. Рыжий несколько раз глубоко вдохнул, выдохнул. Уставился на Нивена и не попросил — потребовал:

— И не размахивай больше ножом возле моей груди.

“Посмотрим”, — мрачно подумал Нивен, поднялся на ноги и решительно направился к двум убитым. Присел над ними, принялся обыскивать карманы. Чтобы хоть как-то оправдать свое решение влезть в это совсем нехорошее дело. Ему своих проблем достаточно, а теперь — нажил еще одного врага в лице этого Риирдала.

— Страшно же, — сообщил в спину рыжий, — вдруг промахнешься мимо веревки?

— Я не промахиваюсь, — ровно ответил Нивен, ссыпал в карман горсть трофейных монет.

— Ну да, — насмешливо согласился рыжий.

Нивен вспомнил, как Риирдал увернулся. И как соскользнула рука с мокрой ветки. Покосился снизу вверх на рыжего, но тот уже отвлекся. Замер над телами, заметно побледневший, и как-то растерянно смотрел на них.

— А они… — начал он.

— Мертвы, — подсказал Нивен.

Как раз закончил с карманами. Поднялся и зашагал прочь, а из-за спины долетело очередное: “эльф!”. Нивен не остановился, но рыжий был не просто идиотом — настойчивым идиотом: догнал его и зашагал рядом. Нивен всерьез задумался о том, чтобы побежать. В лесу он быстро оторвется от человека. Этот — так вовсе заблудится шагов через пять.

— Ты все еще собираешься в Нат-Кад? — спросил этот.

Нивен промолчал.

— Ты не через главные ворота пойдешь?

Нивен промолчал.

— Мне через главные, как видишь, нельзя. Меня там точно ждут.

Нивен молчал.

“Может, — думал он, — надо быстро идти. Рыжий пусть говорит. Выдохнется. Отстанет".

— Но в Нат-Кад мне нужно. И я уверен, что есть специальные ходы для…

И замолчал, подбирая определение.

— Договаривай, — холодно посоветовал Нивен, не оборачиваясь. — Для кого?

— Для… эльфов? — предположил он. И снова это выглядело так, будто он пытается угадать ответ, получить приз, выиграть в игре, все что угодно — только не вести себя серьезно.

— Я. Не. Эльф, — отчеканил Нивен. И сдержал желание дернуть плечом — стряхнуть с себя это слово.

— Так скажи, кто ты, — предложил рыжий. — Гораздо проще будет общаться.

— На четверть, — ответил Нивен, — эльф. И не общаюсь.

— У меня есть деньги, — неожиданно сообщил рыжий. Нивен бросил косой взгляд на кошель на поясе, и тот быстро добавил:

— Не здесь, не с собой. Мне нужно попасть в Нат-Кад. Я уже понял, что ты мрачный, опасный и не разговорчивый тип, и могу всю дорогу молчать, но ты должен провести меня туда. После я с тобой рассчитаюсь.

— Не совершай ошибку, — сказал Нивен.

— Я бы сказал, что подобный совет нужно было давать мне раньше, но если бы мне его дали раньше, это все равно ничего бы не изменило, потому что…

— Не ври, — перебил его Нивен, разъясняя, о какой именно ошибке он говорит. — Врать мне — ошибка. У тебя нет денег.

— Я принц Даара, — напомнил Шаайенн.

— Бегущий от охотников, — напомнил в свою очередь Нивен.

— Ладно, — легко согласился Йен. — За мной идут Охотники. А в чем твоя проблема? Ты почти бежишь. За тобой тоже гонятся?

Нивен помолчал, подумал, дернул плечом и честно ответил:

— Да. Сначала они за мной. Потом я за ними.

Рыжий тихо рассмеялся, а потом хлопнул Нивена по плечу. Тот совершенно такого не ожидал и круто развернулся, в очередной раз сжав кинжал. Уставился в глаза.

А рыжий сказал:

— Шаайенн, — и протянул руку. И снова Нивен чуть было не зарезал его — слишком резко выбросил в его сторону ладонь. Перевел взгляд с руки. Уточнил:

— Это имя?

Таким, как Нивен, руки не пожимают. Не представляются первыми. Нивен — одна из немногочисленных и оттого явно заметных в любых кругах ошибок природы. И вряд ли в Дааре дела обстоят иначе. Этот идиот, вероятно, просто не в курсе. Он вообще никогда таких не видел. Потому такой смелый.

Зря.

Всем известно: такие, как Нивен, пришли в этот мир не по-человечески. Они — нелюди. И ничего человеческого в них нет.

— Нивен, — сказал наконец Нивен, сунул кинжал за пояс и направился дальше, оставляя за спиной рыжего с протянутой рукой.

Тот догнал, какое-то время шагал рядом молча. А когда вышли к дороге, так же молча остановился напротив виверны главного охотника и задумчиво уставился на нее. Нивен прошел несколько шагов по инерции, обернулся, бросил:

— Нет. За мной, — и нырнул за высокие кусты на обочине по другую сторону дороги. Вышел на едва заметную тропу. С троп нужно было уходить, но чтоб отдалиться от дороги, эта могла сгодиться.

— Злой ты, эльф, — сообщил ему в спину Шаайенн, намеренно делая ударение на слове “эльф”. Помолчал, направился следом, громко шурша ветками - будто решил пройти не мимо куста, а сквозь него. — Может, хотя бы не по лесу? Может, по дороге?

— Плащ запачкается? — спросил Нивен.

— Это ты шутишь? — сочувственно уточнил Шаайенн. — Ты как-то давай понять, когда шутишь. Ну, я не знаю... в ладоши, например, хлопай. О! Или подпрыгивай. Тогда хоть что-то смешно будет...

Нивен покосился на него как раз в тот момент, когда Шаайенн задел плечом дерево, чертыхнулся, пнул дерево и двинулся дальше. Зато замолчал.

“Путь будет долгим”, — мрачно подумал Нивен.

Глава 22. Высокий город

Дождь уже не лил, как из ведра, но и не ушел никуда. Не зря говорили — в Нат-Каде дождь вечен.

Йен такое видел впервые: мелкие капли были слишком легкими, чтобы падать вниз, и просто висели в воздухе полупрозрачной рябью. Идущий далеко впереди эльф то и дело пропадал из виду. И даже когда был в поле зрения, приходилось очень внимательно всматриваться, чтоб обнаружить его серо-зеленый плащ в зарослях леса.

Плащ был длинным, даже сапоги прикрывал, но никак не мешал эльфу передвигаться. И огромный лук на плече ему не мешал — будто эльф его чем-то приклеил. И колчан на поясе, и ножны за спиной - все сидело как влитое. Заколдованное оно у него что ли? Или сам он заколдованный?

Эльф шел вперед быстро, легко, уверенно. Иногда Йену казалось, что он не касается ногами земли. Ни разу не оступился, не споткнулся. И ветки ему были не страшны, и коряги под ногами, и полное отсутствие чего-либо, хотя бы отдаленно напоминавшего тропу. Лес расступался перед ним, давал ему дорогу, а потом смыкал за его спиной ветки, в которые Йен то и дело врезался, хотя шел за эльфом почти след в след.

“Это потому, что эльф мелкий”, — обиженно думал Йен.

Мелкий, легкий, леса эти знает, вот и ходит, как у себя дома. И очевидно считает себя самым умным, сильным, и вообще к нему не подходи... А на деле — просто мелкий.

Йен никогда раньше не встречал таких существ и до сегодня не был уверен, что они существуют. Потому все еще не мог определиться, как к Нивену относиться. Обычно в таких случаях он косился на Рэя — у того на лице было написано, как он к чему относится. Сейчас Рэя не было рядом, но и коситься было не обязательно: Рэю Нивен вряд ли понравился бы.

Смешение разных кровей под строжайшим запретом на всех землях континента (кроме, разве что, Нижних, но там вообще творится черт-те что) не просто так. Дети от него не рождаются — умирают в утробе, нередко прихватив с собой и мать. Живым ребенок от запретной связи может родиться только при помощи черной магии. И проживет недолго.

Потому и не берутся обычно за их рождение колдуны — оно требует слишком много усилий и совершенно не имеет смысла.

А вот этого, значит, вытащили. Он еще и выжил как-то. И раскидал трех охотников. От него даже мстительный гад Риирдал смылся.

Он еще и частично эльф. Не просто смешанных кровей — Иной! Это же кто-то когда-то додумался — связаться с Иным, еще и детёныша понести. А потом этот детёныш, значит, тоже... того... Странные люди здесь обитают, в общем. Вон, даже по Нивену, который на четверть, видно, какие уродцы живут в эльфийских лесах.

А стоит Йену задеть ветку плечом, тот поворачивает свою серую рожу и бросает ледяной взгляд, по которому неясно, хочет убить, если Йен зацепит еще одно дерево — кто его знает, какие у него отношения с деревьями, — или просто так выражает свое эльфийское презрение. Мало того, что рожа — серая, на ней каждая морщинка — черной бороздой. И уродливый кривой тоже черный шрам на поллица.

Неприятное, в общем, существо.

Опасное.

По крайней мере, мнит себя таковым. Но Йену-то ясно: будь оно таким страшным, каким хочет казаться — театрально так капюшон сбрасывает, — полезло бы оно спасать Йена от охотников? Остановило бы себя, схватившись за ножик, как сделало уже… сколько раз? Не один, точно.

"Жаль, что ты не человек," - подумал ему в спину Йен.

В людях-то он разбирался, особенно в таких - мрачных, тяжелых, молчаливых. Спасибо отцу и брату. Черт, да по сравнению с отцом, Нивен сам был самим добродушием. Только — серомордым.

Йен слишком задумался, потому чуть не врезался в замершее впереди добродушие. Врезался, если б эльф в последний момент не обернулся - и Йен снова наткнулся на прозрачный холодный взгляд. Резко затормозил. Эльф, глядя в глаза, поднял ладонь - призвал к тишине. И снова отвернулся, изучая что-то впереди.

“Хоть не ножик”, - подумал Йен.

- Что там? - прошептал он, когда решил, что пауза затянулась. Эльф не ответил. Вновь поднял ладонь. И осторожно шагнул вперед. Йен двинулся следом, а через несколько шагов вокруг неожиданно посветлело: они вышли на опушку.

Нивен привалился спиной к дереву, скрестил руки на груди, покосился на Йена, кивнул вперед и ровно сказал:

- Вот.

Йен проследил за его взглядом и вдалеке увидел Нат-Кад.

Высокий город.

Столицу Верхних земель.

За огромными серыми стенами не было видно построек. Лишь четыре белые башни, тонкие, высокие, мерцающие в свете Ирхана, который каким-то чудесным образом пробивался к ним даже сквозь тяжелые тучи. И — если присмотреться — часть дворца такого же белого камня, вмурованного в одну из скал, что прикрывали город с востока от ветров, носящихся над бурлящими водами Вечного моря, Мирдэна.

Зато остальным ветрам было где разгуляться прямо здесь — леса, окружавшие раньше Высокий город, давно вырубили, а почву то ли заколдовали, то ли отравили, и теперь Нат-Кад был заключен в широкое кольцо из утоптанной серой пыли.

Главные ворота располагались дальше к Западу, к ним вел далекий, но хорошо различимый отсюда тракт, по которому, не спеша, двигались повозки, караваны и пешие путники. Так в Нат-Кад входили и так его покидали честные люди, которые никого не убивали и ничего не крали, ну, или хотя бы просто были людьми.

— А теперь что? — спросил Йен. — Пойдем к стене и перелезем?

Нивен не ответил. Молча глядел на город, и совершенно ничего не было видно в прозрачном эльфийском взгляде. Йен подумал, что сейчас неплохо было бы присесть — ноги уже почти не чувствовали боли, но боль была. Никуда не делась. Не присел только потому, что казалось: стоит ему присесть, эльф куда-то рванет, и не догонишь. Потому Йен остался на ногах, выжидательно глядя на Нивена.

— Думаешь, если долго смотреть на стену, то стена придет к тебе? — заговорил снова после недолгой паузы. И снова эльф не обратил на него внимания. Застыл неподвижным серым памятником, и Йену даже на мгновение показалось, будто тот не дышит. Вот так, привалившись к дереву, и помер. И взгляд уже на самом деле мертвый. Не моргает даже.

“А он вообще моргал?” — задумался Йен.

Постоял, глядя на Нат-Кад вместе с эльфом. Покосился на эльфа. Прошелся по опушке. Нашел шишку, подцепил носком сапога, подбросил повыше и пнул. Шишка прошла по красивой дуге и попала бы эльфу точно в лоб, если б тот в последний момент не поймал ее. Сжал в кулаке, перевел прозрачный взгляд на Йена.

— Я целился в грудь, — сообщил тот, — ты просто слишком мелкий.

— Зачем? — спросил Нивен. Кажется, он и правда пытался понять, зачем пинать в него шишки. А может, возмущался так. Ни во взгляде, ни в интонациях не было ничего, за что можно было бы зацепиться.

Как с мертвецом разговаривать.

— Проверял реакцию, — ухмыльнулся Йен. Не признаваться же, что проверял, не помер ли. И с уважительного расстояния — чтоб ненароком не попасть под руку — додумался только шишкой бросить.

— А, — понимающе кивнул эльф. И метнул шишку обратно. Йен попытался увернуться, но не успел. Шишка попала в плечо — туда, где совсем недавно была веревка. Там все еще будто огнем жгло, а от удара боль вспыхнула по новой. Йен тихо зашипел, схватился за плечо. И выругался, тут же отдернув руку — от захвата стало еще больнее.

— У тебя хуже, — ровно сообщил Нивен и перевел взгляд на город.

— Что?!

— Реакция, — сказал Нивен, уже не глядя на Йена. - Хуже. Реакция. Меткость. Скорость. Ловкость...

— Зато у меня уши нормальные, — обиженно пробормотал Йен себе под нос. Нивен осекся, медленно повернулся, уставился прямо в глаза, и на мгновение Йену показалось, что на этот раз его точно убьют. Вероятно, над этим вариантом думал и Нивен, потому что ответил он не сразу. Смотрел какое-то время, потом спросил, кивнув на плечо:

— Больно?

И Йен подумал, что если прислушаться, в его голосе все-таки можно разобрать что-то. Вот например сейчас там определенно пряталась издевка. И незаданный вопрос: кто ты все-таки такой, и что это за чертова веревка?

Он наверняка за этим и целился в плечо, сволочь эльфийская.

Но напрямую сволочь ничего не спросила, а Йен не сказал.

Веревка была ключевым аргументом. Ему до последнего казалось, будто это неправда. Будто он — не оборотень. Кто-то что-то перепутал: люди, волки, лошади, он сам. Но веревка окончательно расставила все по местам.

Зверь-трава, вплетенная в нити, безвредна для человека. А значит, он — нечеловек. Это эльф хочет услышать?

Или ничего он не хочет услышать, а Йен придумал и услышал эмоции, которые должен испытывать человек на его месте. О, Йен много этому учился: понимать, что должно испытывать в определенных ситуациях. И только теперь, кажется, он начал понимать, почему ему пришлось учиться.

Он не знал.

А эльф — учился такому? Или, может, просто уточнил, больно ли ему. Может, ему интересно, что такое “больно”.

— Сам как думаешь? — спросил в ответ Йен.

И Нивен наконец, в тот самый миг, когда Йен окончательно записал его в непонятные нелюди, повел себя нормально: почти по-человечески мстительно, коротко и жестко, усмехнулся уголком губ. Йен даже проморгался: не почудилось ли? Эльф тем временем отлепился от дерева, мотнул головой в сторону, призывая следовать за ним и медленно двинулся вдоль кромки леса, внимательно глядя себе под ноги и будто бы прислушиваясь, принюхиваясь к земле.

— То есть теперь мы можем идти? — уточнил Йен. — Когда последнее слово осталось за тобой?

— Слово? — переспросил Нивен, сделал очередной осторожный шаг и напомнил. — Говорил ты.

— Я образно, — объяснил Йен. — Мы чего стояли-то? Это у тебя такой эльфийский привал был?

— Стены, — ответил Нивен, не оборачиваясь. — Обход. Сейчас здесь слепая зона. Можно идти.

— Куда?

— Тихо.

— Да кто меня здесь услышит? — удивился Йен. — Если даже на стенах сейчас никого…

— Я слышу, — перебил Нивен, — этого достаточно.

Йен хмыкнул, но прекратил задавать вопросы. И постарался утешить себя тем, что всегда любил сюрпризы.

Глава 23. Подземелья

А эльф все шел и шел вперед, иногда замирал, прислушивался, потом коротко дергал плечом, будто стряхивал что-то, и продолжал движение. Ирхан поднялся уже высоко, и Йен решил было спросить, не потерялись ли они. И что он вообще ищет — под ноги смотрит, на стену, что тянется сбоку, даже не глянет. И почему так долго? Не может найти, что ли? И не признается?

Но стоило ему решиться задать вопрос, как Нивен остановился. Опустился на колено, взялся за кинжал и принялся разгребать им траву под ногами.

Прошел миг. Другой. И Йен наконец не выдержал:

— Подземный ход вырыть решил?

— Уже вырыли, — тихо ответил эльф, вынул из земли толстый корень и с видимым усилием потянул на себя. Дерево за его спиной, оказавшееся вовсе не деревом, а хитроумным механизмом, со скрипом легло на бок, открывая под собой дыру в земле.

Нивен поднялся, посмотрел на дыру, потом - на Йена. И спросил:

— Пролезешь?

И снова Йен не услышал в голосе ничего, но почуял скрытую издевку. А эльф, не дожидаясь ответа, легко поднялся, подошел к самому краю ямы и спрыгнул. Йен присел, осторожно заглянул в яму. Темно было, хоть глаз выколи, совершенно ничего не видно. Йен прищурился — и рассмотрел землю на дне глубокого колодца. Эльфа не было. Принюхался. Пахло сыростью и гнилью. А еще — чем-то тошнотворно-сладковатым. Нехорошим.

— У тебя там падаль? — спросил Йен в темноту. — Мертвечина?

Лезть туда не хотелось. Конечно, мертвецов он не боялся. Он и Нивена не боялся — чего его бояться? А вот задохнуться в этом смраде можно было.

— Прыгай, принц, — отозвалась темнота. — Закрываю.

"А ты не нюхай, — скомандовал себе Йен,  — не нюхай и не задохнешься. Ты смотри. Посмотреть-то тебе, что там такое, интересно?"

Задержал дыхание и прыгнул.

Почва оказалась намного ближе, чем он ожидал, потому приземление получилось жестким, болезненным. Он тут же вскочил на ноги, огляделся, ожидая натолкнуться на очередной презрительный прозрачный взгляд, но Нивен не обратил на его прибытие внимания.

Одной рукой он держал еще один корень-рычаг, торчащий из земли в нескольких шагах, второй — снова сжимал любимый кинжал и настороженно таращился вглубь пещеры. Йен осторожно вдохнул — в нос ударила целая смесь ядовитых и гнилостных запахов, в которых невозможно было ничего разобрать. Только глаза заслезились.

— Не знаю, что ты там увидел, — пробормотал он, отряхивая колени, — но у тебя здесь падаль.

— Здесь много падали... — ответил Нивен и потянул за рычаг.

За мгновение до того, как все растворилось в темноте, Нивен оглянулся, и Йену показалось, что прозрачные глаза нехорошо блеснули.

Нивен двинулся вперед. Йен моргнул несколько раз, но стало видно не намного лучше. Света было слишком мало даже для его нечеловеческого зрения.

А эльф снова уверенно шел, разве что чуть медленнее, чем в лесу — мягко прощупывал почву под ногами перед каждым шагом, но не сбивался с темпа.

— Знаешь эту дорогу? — спросил Йен шепотом. Шепот получился свистящим, отразился многократным эхо от стен и сводов пещеры. Эльф коротко глянул через плечо, белесые глаза снова недобро блеснули в темноте.

— Идешь уверенно... — пояснил Йен, пытаясь шептать тише.

Нивен вскинул ладонь, останавливаясь. Долго к чему-то прислушивался, вновь застыв, превратившись в безжизненный серый памятник.

Двинулся дальше.

— А чего мы боимся? — спросил Йен, стоило только вновь начать движение. На предыдущий вопрос ему отвечать не собирались. Ну так у него было еще много их, этих вопросов.

— Боимся? — переспросил Нивен.

Он даже не шептал, говорил все так же — по-эльфийски чисто и ровно, разве что — на тон ниже. Но его голос не звучал в пещере чем-то чуждым. И даже эхо его не подхватило.

— Почему ты постоянно переспрашиваешь? — не выдержал Йен. — Я невнятно говорю? — и намеренно громко повторил. — Я говорю: чего мы боимся? Мы крадемся и шепчем. Значит, от кого-то здесь прячемся. И мне бы хотелось знать, от кого именно, чтоб иметь возможность…

— Защитить себя? — перебил эльф, все так же ровно, все так же тихо. — Не умеешь. Умеешь шишки бросать. Криво.

— У них была веревка! — напомнил Йен. — Если бы не веревка…

— Забросал бы шишками? — предположил эльф. И Йен впервые не догадался — услышал в голосе издевку.

“Да нет, — подумал он, — если бы не веревка, я бы, наверное, их убил. Только это был бы уже не я”.

— У тебя какие-то проблемы с шишками что ли? — спросил Йен. — В детстве на голову часто падали? Ну, пнул раз в тебя. Всю жизнь помнить будешь?

— Память хорошая, — сообщил эльф, и снова Йен не разобрал интонацию. А потом стало не до разборов, потому что впереди явно кто-то был. Еще далеко, очень далеко, но запах там, впереди, был другой. И смрад — плотнее. И он не шевелился, не двигался вместе с массами воздуха. Йен дернул эльфа за плечо. Тот крутанулся, как ужаленный, одной рукой впечатал в стену, вторую, с ножом, остановил в миллиметре от глаза и замер. Но Йен к такому маневру уже был вполне готов — ко всему привыкаешь. Только приложил палец к губам.

Нивен вопросительно выгнул бровь, но ножик убрал. Второй рукой продолжал удерживать у стены.

Йен хлопнул его по ней, раздраженно сбивая, и многозначительно кивнул в ту сторону, куда они только что шли.

Потом вскинул ладонь — так же, как делал это сам эльф, призывая к тишине, — он быстро перенимал чужие жесты и манеру общения. Закрыл глаза и принюхался. Когда открыл снова, эльф стоял, скрестив руки на груди и пристально глядя в глаза: черный силуэт напротив и две тусклые точки в почти что кромешной тьме. Он был раздражен — этого Йен не видел, но почти физически ощущал. Конечно же, эльф ничегошеньки не чуял. А раз он — эльф! — не чует, то считает, что там и нет никого. И сейчас было самое неподходящее время объяснять, что какими бы эльфийскими ни были его чувства, нюх оборотня сработал раньше.

Йен ткнул ему под нос растопыренную пятерню и кивнул вперед — он различил там пятерых. Очень далеко и очень неприятных. И слишком неподвижных, слишком молчаливых: они определенно кого-то ждали. Нивен покосился вглубь пещеры, наклонил голову набок, прислушавшись, вновь уставился на Йена — ничего не услышал.

“Конечно, ты не услышал! — подумал Йен. — Они не хотят, чтоб их услышали! Потому и молчат!”

И упрямо повторил жест.

Нивен раздраженно дернул плечом, сбрасывая в руку лук, развернулся в сторону засады, бесшумно достал стрелу из колчана и натянул тетиву. Глянул на Йена. Тот кивнул, предлагая немного приблизиться.

Первым двинулся вперед, Нивен — следом. Все так же тихо: пришлось оборачиваться несколько раз, чтобы проверить, не растворился ли случайно в здешнем мраке.

Когда подошли на расстояние выстрела, Йен остановился, вскидывая ладонь. Снова потянул носом воздух, ткнул пальцем туда, куда, по его мнению, стоило стрелять. Эльф несколько мгновений изучал палец, переводя с него взгляд на самого Йена и обратно — просчитывал линию до точки. Затем прицелился и выстрелил. Стрела коротко свистнула и не успела достигнуть цели, как вслед за ней устремились еще две, пущенные вдогонку чуть левее и правее — эльф пытался достать еще кого-нибудь.

Впереди вскрикнули дважды, и Йен тут же почуял тягучий запах крови.

А потом из темноты хрипло рассмеялись и почти ласково протянули:

— Ни-иве-ен…

Голос тотчас же рассыпался бесконечным эхом. Говоривший знал, где стоять, чтобы сбить с толку того, кто ориентируется на слух. Эльф выстрелил еще раз. В ответ ему снова засмеялись. Мягко заговорили:

— Ходили слухи, что ты сдаешь, но чтоб настолько, мальчик… — и совсем уже сочувствующе. — Ты умираешь, Нивен? Ты ведь и так прожил слишком долго...

Нивен выпустил еще одну стрелу. И еще одну. И еще. Скупыми, короткими, рублеными движениям. И каждый раз в ответ лишь смеялись.

После очередного выстрела Нивен шагнул было вперед, на голос, но Йен остановил: ткнул пальцем в плечо и тут же отдернул руку. На этот раз эльф даже не попытался его зарезать. Только круто развернулся и уставился в глаза. И впервые за все время общения с эльфом Йен увидел, что его взгляд может иметь выражение. Нет, он был все таким же, мертвым и тусклым, но злым, полными ледяной ненависти.

"Ого, — подумал Йен, — значит, мы умеем злиться... Серьезно так злиться..."

Нивен моргнул, возвращаясь в свое нормальное отсутствующее состояние, и в очередной раз вопросительно изогнул бровь. Йен осторожно взялся за верхнее плечо его лука и медленно потянул на себя. Нивен вскинул на этот раз обе брови, но вцепился в оружие, дернул к себе. Йен снова потянул, Нивен — опять дернул.

Йен ткнул пальцем в собственный нос — мол, я же чую, куда стрелять.

— Ниве-ен, — протянули тем временем впереди, — выходи, тва-арь…

Нивен снова рванулся было на голос, но Йен продолжил удерживать лук. Нивен раздраженно хлопнул его по руке. Йен вскинул ладонь, потом — сжал кулак оставляя указательный палец: внимание.

— А это не Нивен! — громко сказал он. — Здрасьте!

Там замолчали, Йен решительно рванул на себя лук, и Нивен все-таки отпустил, кажется, тоже растерявшись. Дернул плечом, но вынул из колчана стрелу и протянул ее Йену, приглашающе кивнул, мол, давай, покажи, что можешь.

— Кто бы ты ни был, Нивен с тобой, — отозвалась темнота впереди, обдумав услышанное, — я знаю его стрелы. И мы можем договорить…

Йен вскинул лук, отпустил натянутую тетиву, и оратор закончил фразу хрипяще-булькающим звуком. Нивен тихо хмыкнул. Как показалось Йену, удивленно. Йен и сам готов был удивленно хмыкать. Он выстрелил по наитию, почти не целясь. К тому же он никогда не был хорошим стрелком. Даже по сравнению с Рэем и охотниками. Куда уж ему до эльфов. Если и стрелял в Дааре, то только ради интереса и только под настроение. И не по живым мишеням. Ему в целом претило развлечение охотой.

И теперь он начал понимать, почему.

А еще начал понимать, что одним лишь везением да помощью добрых людей уже невозможно оправдывать то, что он до сих пор жив.

“Шаайенн не попал бы в цель, — определил он. — Вопрос: кто сейчас в нее попал? Неужели оно и правда во мне всегда? С другой стороны, если оно за меня нюхает, почему бы ему и не начать за меня стрелять? Хоть что-нибудь полезное пусть делает…”

Он не вовремя задумался и поздно осознал, что остальные противники подошли слишком близко. Но тут наконец сработали эльфийские инстинкты, и прежде, чем Йен успел сказать что-нибудь, Нивен с тихим шорохом вынул мечи из ножен за спиной, легко крутнул их в руках и шагнул в темноту. А через мгновение Йен услышал звон, хруст и сдавленные всхлипы. В нос ударила новая волна запаха крови.

Слишком близко, слишком сильный запах.

Все смешалось.

Он отступил на несколько шагов назад, поднял лук, удерживая, как дубину, и напряженно всмотрелся вглубь пещеры.

— Не дергайся, принц, — холодно приказали оттуда. — Путь свободен.

Йен неопределенно фыркнул, опустил оружие и двинулся вперед. Нивен стоял на колене возле одного из убитых противников, старательно вытирая об него меч. Убивал он эффективно, следуя тем же правилам, о которых рассказывал Рэй, когда все еще надеялся увлечь Йена охотой. У одного покойника была перерезана глотка, второму вогнали в глазницу кинжал. Йен протянул Нивену лук, присел возле второго, взялся за рукоять кинжала, чтобы помочь достать, и вдруг с удивлением заметил рядом с ним третьего, тоже уже не подающего признаков жизни.

— Угу, — сказал эльф, поднимая голову и проследив за его взглядом. — Их было шесть. Ты показал пять. Считаешь, как дерешься.

— Это карлик, — пожал плечами Йен, присмотревшись к нему повнимательнее. — Карлики не считаются.

— Это гном, — холодно исправил Нивен.

— Тем более, — заключил Йен, эльф промолчал, но некоторое время сверлил его взглядом прежде, чем вернуться к обыску.

— Что? — удивился Йен. — Об эльфах я же ничего не говорил!

— Я не эльф, — напомнил Нивен. Йен рывком извлек кинжал, брызнула вязкая кровь, и ее запах по новой ударил в нос. Он поднялся, шагнул назад, прикрывшись рукавом. И невпопад пробормотал в руку:

— У моих хоть деньги в карманах были, а за тобой голодранцев каких-то отправили...

Нивен вместо того, чтоб ответить, молча кивнул, будто признал в этом споре победу за ним. Или просто заметил, что спорить Йену становится все труднее, потому что ему и дышать тут уже трудно.

Йен отошел на несколько шагов и, как только смог набрать в грудь воздуха, добавил:

— …и гнома.

Двинулся дальше. Добрался до небольшого, почти правильной круглой формы зала, и снова закрыл лицо. Запах крови был везде. Двое из убитых стрелами лежали почти в центре круга, третий — поодаль, у стены.

— Почему замер? — спросил из-за плеча догнавший его эльф. — Их не будешь грабить?

— Как будто у них есть что забрать, — пробормотал Йен, стараясь дышать как можно медленнее.

— Есть, — сказал Нивен. — Оружие.

И присел возле мертвеца. Йен тихо выдохнул, тяжело опустился на колено рядом со вторым. Не хотелось выглядеть неженкой рядом с эльфом. К горлу подступила тошнота.

“Ну, нет, — упрямо сказал он себе, — мне после придорожных трактиров ничего не страшно. Вы видели, как там готовят?”

Вытащил стрелу из груди погибшего, перебросил Нивену, тот не глядя поймал. Потом пришла очередь огромного зазубренного ножика, что был за поясом противника. Йен взвесил его в руке. Ножик был удобным, тяжелым, рукоять в ладони лежала как влитая. Подбросил вверх, ножик перевернулся в воздухе, но не с той скоростью, на которую рассчитывал Йен. Потому руку пришлось отдернуть — чтоб по ней не чиркнуло лезвие. Нож со звоном упал на каменный пол.

— Не порежься, — бросил эльф, поднимаясь: он закончил со своим.

Йен спешно подхватил с пола ножик, сунул себе за пояс и тоже встал на ноги.

— И который из них, — спросил он, — самый разговорчивый?

— Этот, — Нивен легонько пнул того, что лежал у его ног. Йен вытянул шею, заглянул Нивену под ноги, и тут его окончательно скрутило: запахи захлестнули, он утонул в них. Кровь, смрад, грязь, падаль...

"Здесь много падали"...

Йен спрятал лицо в ладонях. Яростно потер щеки. Потом — виски. Помотал головой, выдохнул и натолкнулся на бесцветный взгляд эльфа.

— Никогда раньше не убивал? — спросил тот. И на этот раз Йену почудилось в бесцветном голосе совсем уж неуместное то ли понимание, то ли сочувствие.

— Сложный вопрос… — неуверенно пробормотал он. — Скорее нет, чем да.

Взглянул все-таки на лежащее под нивеновскими ногами тело и отметил:

— А я молодец.

Как оказалось, стрелять в людей ему было проще, чем в животных. Что тоже вполне объяснялось его природой.

Или их природой. Разве они здесь, в этой грязи и вони, в каких-то рваных тряпках, с гнилыми зубами — разве это люди?

Нивен в очередной раз раздраженно покосился на него.

И вдруг оттолкнул.

Йен даже испугаться не успел — отлетел в сторону, и уже оттуда увидел, что эльф упал на колено и выбрасывая вперед руку, с которой срывается кинжал. А над его головой свистнул тяжелый нож, брошенный человеком, что лежал у стены. Эльфийский кинжал вонзился тому в шею, кровь хлынула фонтаном, человек захрипел и умер на этот раз окончательно.

Йен тихо выдохнул.

— Нет, — ровно сказал Нивен, поднимаясь. — Я молодец.

И шагнул к жертве.

— Ага, молодец, — пробормотал Йен ему в спину, — сначала не добил, а потом — молодец...

— Ты мне показывал, куда стрелять, — напомнил Нивен.

— Я в того показывал, — Йен ткнул пальцем через плечо — будто Нивен мог увидеть. И снова перевел взгляд на лежащего под ногами. Задумчиво поинтересовался:

— А почему у него гнездо на голове?

Эльф поднялся, вытерев ножик, молча глянул в глаза.

— Он главный, так? — спросил Йен. — Раз он говорил, он главный. Может, у главного злодея должно быть гнездо? А что тогда означают косички?

Эльф подбросил в руке кинжал, сказал:

— Слишком интересуешься прическами, — и снова ушел вперед.

— Ты всегда так делаешь? — спросил Йен, двинувшись следом. — Уходишь, когда тебе удобно закончить разговор?

— Я не разговариваю, — ответил эльф. Подумал и добавил. — Обычно.

— То, что он сказал… — заговорил Йен после паузы, — что ты умираешь… Это он о чем?

Нивен молчал так долго, что Йен решил было, что ему уже не ответят, но Нивен ответил.

— Он ошибся, — сказал Нивен. — Хватит вопросов.

Йен вздохнул. У него было вопросы. О, у него было очень много вопросов. Но эльф ни разу не заговорил об охотниках и вивернах, потому Йен решил не уточнять, чем он сам не угодил этой компании.

— Еще один — и тогда хватит, — пообещал он. По нему снова скользнули раздраженным взглядом, он снова не обратил на это внимания. И задал вопрос, который тревожил его сейчас особенно сильно. — Что так воняет?

— Канализация, — ответил Нивен. — Вход из города. Через нее.

— Значит, нам...

— ...тоже через нее, — кивнул эльф, не оборачиваясь. — Где ты думал выйти? Во дворце?

Йен разозлился. На всё сразу. На всех сразу. И на эльфа в том числе.

И на эту вонь. И... какого черта он так быстро ходит?!

— Привыкай, — посоветовали из темноты, будто услышали мысли. — Это Нат-Кад.

Йен ускорил шаг: вонь все усиливалась, перебивая другие запахи, так что потерять эльфа из виду теперь было чревато тем, чтобы остаться в местных подземельях навсегда.

Глава 24. Учитель

Рассветные горы сияли оглушительно белой чистотой. Замершие в тишине. Заледеневшие.

Тут всегда так, в этих горах. Снег скрывает все. И каждый раз — будто заново жить начинаешь. И каждый раз — с чистого листа. И все, что было вчера, доброе, злое ли, остается там, под снегом.

Но сегодня все изменится, Дэшон знал. Сегодня будет пролито слишком много крови, и багровая грязь проступит из-под утреннего снега и завтра, и послезавтра. И по нему, зараженному кровью оборотней, страшно будет ступать. И не уберешь никак — только ждать, пока впитается в промерзлую насквозь землю. Пока и ее не отравит.

Говорили, кровь оборотней питает Зверя. Ни одна смерть оборотня не напрасна — все дает ему силы. А теперь — что? Когда Зверь возродился и отправился черт-те знает куда, кого будет питать их кровь?

“Если Шаайенн, конечно, Зверь, — напоминал себе усомниться Дэшон, — и если легенды не врут”.

Старые путанные легенды.

Дэшон смотрел в окно, когда Рен вышел из покоев, уже в доспехах и с мечом наперевес.

— Идешь? — спросил Рен.

Он даже ходить начал легче после того, как облачился. Даже говорить. И черные глаза недобро блестели в предвкушении. Оборотни были на подходе. Впереди был такой бой, которого Даар не видел уже не один десяток лет. И его правитель нашел наконец, куда выплеснуть злобу и отчаяние.

— Где Рэй? — спросил Дэшон в ответ.

— Не о нем сейчас нужно думать, — глухо бросил Рен, горящий взгляд потускнел.

“Угу, — подумал Дэшон, — умею я сбить настрой. Всегда умел”.

И попросил:

— Хватит говорить мне, о чем думать. Думаю у нас я. Ты воюешь.

— Сегодня и тебе придется воевать, — напомнил Рен. — Всем придется.

— Именно потому я пытаюсь понять, где Рэй.

— За него не переживай, — ушел от прямого ответа Рен. — Его там не будет. Ты идешь?

— Я догоню, — пообещал Дэшон.

Рен пристально уставился в глаза, предупредил:

— Не трать время на поиски Рэя, — и, тяжело ступая, двинулся прочь.

“Я бы его не тратил, старый упрямый хрен, — сердито подумал Дэшон, проводив его взглядом, — если бы ты сказал мне, где он”.

В любом случае у него было еще пару часов.

Даарен готовился к битве заранее, как принцесса к свадьбе. Сейчас пойдет обходить виверн, поправлять сбрую и ругаться на смотрителей, что плохо отполировали. Потом пойдет строить солдат. Потом — до охотников доберется. И лишь потом — вызовет всех предводителей отрядов к себе. Изучать схему, которую Дэшону изучать не нужно, потому что сам ее рисовал.

Но Дэшон к тому времени должен быть на месте.

Ему-то изучать не нужно, а этим, остальным — нужно разъяснить.

Дэшон подождал, пока тяжелые шаги в коридоре затихнут, и лишь потом выскользнул сам. Он всегда слушал Даарена, всегда был на его стороне и действовал за спиной лишь изредка, причем в его же интересах. И сейчас чувствовал себя предателем. Но, как оказалось, предавать Даарена выходило гораздо легче, чем предавать его детей.

“Нужно было раньше встать на их сторону, — думал Дэшон, сбегая по тяжелым каменным ступеням в подвалы. — На сторону Рэя так точно, к тому же — там хотя бы понятно, где его сторона. Йен, тот демонстративно был сам по себе, а вот Рэй — нет. Он потому отталкивал меня — злился. Я должен был его защитить”.

Уже спустившись в подземелье, Дэшон понял, что пришел правильно — услышал удары. Размеренные, мощные, глухие удары вдалеке. Пошел быстрее.

Судя по всему, Рэй пытался выбить металлическую дверь. Это идиотское упрямство у них в крови, у всех в семье, даже у Йена. Что уж говорить о Рэе, который — копия отца. Выбить дверь, которую невозможно выбить? Да пожалуйста. Будет бить, пока не снесет с петель. Завтра, через неделю, через год. Не остановится. Только вот руку сломает раньше.

Дэшон подошел к двери, в которую били и коротко ударил в нее сапогом.

Удар снаружи очевидно заставил Рэя задуматься — на мгновение за дверью воцарилась тишина. И Дэшон даже успел сказать:

— Рэй! Прекрати!

А потом удары возобновились с той же монотонной уверенностью: бам, бам, бам…

— Рэ-эй, — протянул Дэшон, — ну, правда. Хватит.

— Скажи отцу, чтоб открыл, — выдохнул Рэй. — Тогда и будет хватит.

— Я тут не от его имени, — сообщил Дэшон.

— Тогда, — удар, — открой, — удар, — сам!

— Не могу, — честно признался Дэшон, — я не знаю, где ключ. Послушай, Рэй…

— Не хочу я слушать! — рявкнул тот из-за двери так, что Дэшону показалось, что она все-таки дрогнула. Но бить перестал. — Не сейчас! Не тебя! Открой дверь или пош-шел вон!

И Дэшону совсем не понравилось, как сорвался его голос.

— Каарэй, — строго сказал он. — Ты слышишь себя? Ты кричишь. Тебе нужно успокоиться.

— Пришел меня успокаивать? — спросил Рэй с таким шипящим, кипящим презрением, что на мгновение Дэшону показалось, будто разговаривает через дверь с Йеном. С очень злым Йеном.

Это Йен умел шипеть. Рэй, как правило, рычал.

— Пришел попросить прощения, — ответил Дэшон.

Рэй не ответил. Но и не ударил в дверь снова.

— Мне очень жаль, Рэй, что я не смог помочь ни тебе, ни Йену, — искренне сказал Дэшон. — Я был рядом с вами, но не поддерживал вас. Я только сейчас это понял. И мне жаль.

— Закончил? — мрачно спросил Рэй. — Теперь уходи и не мешай мне ломать дверь.

— Ты руку сломаешь, — устало вздохнул Дэшон, — а не дверь. Или ногу. Ты чем ее бьешь?

—Уходи, Дэшон, — попросил Рэй, и Дэшон услышал: он тоже устал.

— Мне жаль, что я не смог…

— Да иди ты со своей жалостью! — рявкнул Рэй, и снова его голос нехорошо звенел. Будто расплачется сейчас. Но Дэшон знал — в Дааре не плачут. Слезы превращаются в лед. — Ты вообще здесь ни при чем! Это не твое дело, не твоя вина, не твоя война! Пр-роваливай!

“О, — подумал Дэшон, — рычит. Наверное, хороший знак...”

— Я живу здесь, Каарэй, — напомнил он. — Но вины в том, что произошло, действительно нет. Ни моей, ни чьей-либо еще.

И тут Рэй расхохотался. Дэшон не помнил, когда тот в последний раз улыбался по-человечески, а чтоб смех, еще и такой — надрывный, хриплый, — он даже не знал, что Рэй умеет так смеяться. А Рэй еще и продекламировал с издевкой:

— У-чи-тель Дэшон!

И Дэшон понял, что совсем не знает Рэя. Он видел в нем лишь тень, отражение отца. И на гены списывал его мрачную молчаливость. Почему Рэй молчал на самом деле, о чем он молчал, было известно лишь самому Рэю.

Хотя Дэшон начал догадываться.

— Ты так уверен, что знаешь все и обо всем вокруг, — продолжал из-за двери Рэй, которого впервые в жизни прорвало. И впервые Дэшон услышал настоящего Рэя. — Строишь из себя главного мудреца! — и фыркнул совсем по-йеновски. — Но не знаешь ты, Дэшон, совершенно ничего. Тебе и не следует.

— Ты искал звезду в небе, — сказал Дэшон. — Ты догадывался, в кого превратится Йен. Об этом я не знаю, по-твоему?

И снова Рэй надолго замолчал.

— Ты оберегал его, — напомнил Дэшон. — Теперь я понял, почему ты так оберегал его. Но не понимаю до сих пор, какого черта ты не сказал ничего? Мне — ладно, мне ты не веришь, но отцу!

Рэй молчал.

— Ты носил всю эту дрянь в себе, Рэй, — Дэшон приложил ладонь к двери, будто пытался хоть так услышать, почувствовать, что за ней с ним происходит. — И сейчас тебе тяжело…

— Да не тяжело мне! — заговорил наконец Рэй, и Дэшон услышал в голосе ту же отчаянную тоску, что не раз видел во взгляде со дня появления Зверя. — Остальным тяжело! Из-за меня! И да, ты прав. Я должен был сказать. Отцу. Он убил бы Йена, но это было бы… правильно. Потому что теперь погибнет больше людей. И все — из-за…

— Из-за Зверя, — перебил его Дэшон, чтоб не слушать очередного “из-за меня”. — Ты сделал все, что мог. Йен твой брат, и ты его защищал. Ты не виноват, Рэй. Слышишь?

— Уходи, — в который раз тихо попросил тот. Совсем тихо и глухо.

— Как ты узнал? — деловито поинтересовался Дэшон вместо того, чтоб уйти. Рэя нужно было привести в чувство. Рэю нужно было выговориться, пока не сломал себе ни руку, ни голову. Ему уже двадцать лет как нужно выговориться, упрямому ребенку.

Дэшону показалось, что он услышал, как тот тяжело вздохнул за дверью.

— Угу, — кивнул Дэшон, будто Рэй мог видеть его кивок. — Я не уйду. Рассказывай.

Уселся прямо напротив двери и сообщил:

— Я тут сел. Мне удобно. Могу долго сидеть. Могу даже битву пропустить, — скрестил ноги и подпер подбородок кулаком. Было на самом деле совершенно неудобно, было твердо и холодно.

Рэй заговорил, все так же глухо, медленно, будто подбирая слова. Будто боялся сказать лишнего.

— Я помню, как услышал: ее Величество говорила со служанкой, — Рэй никогда не называл Роанну мамой, Даарен так научил. Для него она была королевой — частью правящей династии, не более того. Родитель у Рэя был один — отец. Хреновый, правда, но Рэй об этом не знал, а Дэшон так и не сподвигся сказать. — Дух Зверя приходил к ней ночью. В снах. Говорил, что она избранная. Говорил, что он переродится с ее плодом. Она сопротивлялась ему. Но он был настойчив. А потом я услышал, что она носит плод. Она догадывалась, что это за плод, была напугана, но знаешь что, Дэшон? Она не Зверя боялась — отца.

— Твой отец — не монстр, — привычно напомнил Дэшон, — ты же это должен понимать.

Рэй не ответил. Помолчал, продолжил.

— Она была напугана и хотела убить его в утробе. Но потом… они к кому-то сходили, к знахарю или колдуну, вернулись и были так рады, так счастливы. Тот сказал, что ребенок — сын Даарена. Сказал, что можно изгнать из него Зверя, не навредив ему…

Рэй снова замолчал на какое-то время, и Дэшон спросил, просто, чтобы что-то спросить, потому что еще не переварил всю полученную информацию, чтоб задавать вопросы по делу.

— Это возможно?

— Ее Величество думала, что да, — проговорил Рэй, — я тоже. А не должен был. Нельзя было давать волю пустым надеждам. Нужно было сказать отцу. Сразу же. Но я не мог. Не смог.

— Ты был ребенком, — напомнил Дэшон. — Защищал мать и брата.

— Я не просто защищал. Я хотел, чтоб он был. Чтоб он родился. Чтоб у меня появился брат.

— Ты не хотел быть один, — объяснил Дэшон.

Старший принц Каарэй, с первых дней жизни попавший на воспитание к Даарену, с момента, как начал учиться ходить, взявший в руки меч. Вынужденный всегда быть серьезным, ответственным и взрослым. Конечно, он был невероятно одинок. Йен мог бы стать для него другом, который понимает, через что ему приходится проходить. И не его вина, что Йен напрочь отказался это понимать.

И после его рождения Рэй все равно оставался один.

— Да какая разница, чего я хотел?! — снова сорвался на крик Рэй. — Что я должен — вот что важно! Я должен был остановить его! Сказать не тогда - позже! Я же видел, Дэшон!

— Что именно? — уточнил Дэшон.

Познания местных в психологии, особенно детской, были весьма удручающими. И любой одаренный ребенок, а Йен несомненно был таковым, мог восприниматься ими как монстр. И плевать, что Йен и впрямь оказался монстром. Дэшон, возможно, был самым наивным из них всех, но он все еще считал мальчика человеком.

— Ему все было интересно…

— Ему все быстро наскучивало, — фыркнул Дэшон.

И становилось интересно другое.

Дэшон вспомнил, как Йен переломал игрушки, чтоб посмотреть, что там внутри. Переломал, бросил и пошел дальше, широко шагая, сунув руки в карманы и уже тогда — ухмыляясь.

— Ему было интересно, как ведут себя люди, — объяснил Рэй. — Он пытался понять, почему люди плачут, почему смеются. Почему чувствуют боль. Будто он сам не знал, почему. Будто он сам был…

— …нечеловеком, — закончил за него Дэшон.

После игрушек Йен переключился на людей. Точно так же выворачивал наизнанку, чтоб понять, как они устроены. Ему не обязательно было ломать физически — он прекрасно умел делать это морально. И внимательно так смотрел каждому вывернутому в глаза. А потом — снова ухмылялся.

Даже Дэшона пару раз из себя вывести умудрился.

Только Рэя не трогал.

— Мы все это видели, — напомнил Дэшон. — Не только ты, Каарэй. Не бери вину на себя. И уж точно не бери на себя вину за все, что творил Йен и будет творить Зверь. Ты оберегал брата, а не монстра. И он тебя тоже оберегал, как умел.

— Ты уйдешь когда-нибудь? — обреченно спросил Рэй.

— Ты не согласен со мной, я понимаю, — сказал Дэшон. — Скажи, Рэй. Та служанка, что была…

“Ничего не сходится, хоть убей, — думал Дэшон, — Йен, конечно, похож на Зверя, и да, на злобного, но на злую собаку он похож, а не на того, что уничтожит Даар и человечество. Нужно найти хоть кого-то, кто был в курсе дела, и кому было не четыре года. Служанку, знахаря, кто там еще участвовал в их маленьком заговоре?”

— Нет, — неожиданно холодно и резко перебил его Рэй. — Интересная тактика допроса, Дэшон. Передай отцу, я удивлен. Хотя отец бы до такого не додумался. Это твоя идея, да?

— Рэ-эй, — протянул Дэшон, — не говори глупостей.

— Он убьет всех, кто к этому причастен, ты же понимаешь? — мрачно спросил Рэй.

— Прекрати. Твой отец - не…

— Когда ты уже поймешь, Дэшон? — перебил его Рэй. — Мой отец — больше не тот человек, с которым вы когда-то совершали подвиги. Не знаю, каким был тот, но этот — убьет всех. Я принял природу своего брата. Почему бы тебе не принять природу своего друга?

“Удивительно, — подумал Дэшон. — Вот ты какой, старший принц Каарэй. Совсем другой. А ведь ты прав. Как я просмотрел вас обоих, сразу двух детей лучшего друга? И как я просмотрел его, самого друга?”

— Я ничего никому не скажу, Рэй, — повторил он. — Оставим это между нами. Скажи только — когда выберешься, что будешь делать?

— Исправлять ошибки, — ответил Рэй.

Да ясно было, что он будет делать. Сломает дверь. Отобьется от оборотней, хоть с армией, хоть в одиночку. А потом — отправится разбираться с Йеном.

“Это нечестно, — подумал Дэшон. — Это совершенно нечестно. Бедные дети…”

— Будь сильным, Рэй, — сказал он, поднялся и вновь приложив к двери ладонь, — и ради Мертвых, не забывай думать. Прежде, чем сделать что-нибудь, сосчитай до десяти, ладно? Сделаешь это для меня?

— А если мне в голову в это время будет лететь топор? — уточнил Рэй и снова стал невыносимо похожим на Йена. Тот тоже задавал странные вопросы, которые могли показаться смешными, дурацкими или провоцирующими, но на самом деле были важными — Йен пытался понять устройство вещей.

Или это Зверь пытался?

— Уклонись, а потом сосчитай, — сказал Дэшон и повторил. — Будь сильным, Рэй.

Типичное напутствие в Дааре. Если бы здесь было принято говорить детям о том, как их любишь, он сказал бы об этом Рэю. Оба были ему, как дети. И он, как типичный отец, совершенно не понимал, с кем имеет дело. И совершенно ничего не успел сказать Йену. И только “будь сильным” — Рэю.

“Служанка, — думал он, шагая прочь по коридору, — ладно, будем искать служанку. Победим оборотней — и пойдем искать служанку”.

На полпути к выходу из подземелья выдернул из ниши на стене железный факел, потушил в чаше с водой, что стояла у ног, открутил наконечник, вернулся к двери и покатил получившуюся палку по полу - та как раз проходила в щель под дверью. Бросил:

— Используй рычаг.

— Уч-читель! — процедили из-за двери.

И подняли палку.

Глава 25. Иные

Тейрин набросил плащ и вышел из повозки в дождь и грязь. Он спускался в Нат-Кад куда чаще, чем думали многие. И все же каждый раз его передергивало от того, как здесь грязно. Он сам будто пачкался, стоило сделать вдох. Хотелось вернуться обратно, наверх, в просторные чистые залы дворца.

Туда, где в ящике дубового стола одиноко покоился белый камушек.

Сорэн уже не раз отчитывала его за то, что бросает ее одну. Подставляет себя под удар — случись что, она не сможет защитить его. Даже знать не будет.

Но некоторые вещи должны быть сделаны. Некоторые вопросы должны быть решены. Без ее участия.

“К тому же, — думал Тейрин, — дело ведь не в камне. Если Свет избрал меня, Свет пребудет со мной. Он всегда со мной. Он — во мне”.

И уверенно шагал вперед по грязной мостовой. Чего ему бояться?

Монстров?

“Это монстры должны бояться меня,” — думал Тейрин. И судя по всему, они боялись. Ни один, ни разу не встал на пути.

Людей?

Но рядом четверо самых надежных телохранителей, идут по двое — впереди и позади. Да и сам он уже неплохо владеет кинжалами с серебристыми рукоятями, что демонстративно заткнуты за пояс. Лицо же, напротив, скрыто. Нечего горожанам видеть его на улицах. Еще узнают. А о нем должны знать лишь одно: что он — там, высоко.

Недосягаем.

А старая гадалка, к которой Тейрин шел, уже слишком выжила из ума, чтоб ей кто-то поверил, расскажи она, как ее посещает Владыка Верхних земель, чтоб расспрашивать о Мертвых богах.

Потому камень и лежит в дубовом столе — мать не рассказывала Тейрину легенд о Мертвых, он слышал их лишь от Сорэн. И сама же Сорэн научила: не верь ничему, пока дважды не перепроверишь. Пока не услышишь историю, рассказанную всеми ее участниками. Расспросить остальных участников Последней битвы богов Мэргэ'ассе, в которой все они погибли, по естественным причинам шансов не было, потому Тейрин решил обратиться к Марле.

Та, конечно, в битвах не участвовала, но знала о них многое, очень многое. Правда, у нее в голове всё давно перепуталось, но любой клубок можно распутать. Надо лишь знать, как.

Тейрин знал.

И все же ощущение налипшей на него грязи с каждым новым походом к Марле все больше усиливалось. И шторы, прикрывающие вход в шатер, вместо двери, тоже были липкими. Тейрин почувствовал это даже сквозь шелковые перчатки.

Бесполезным жестом отряхнул ладони, шагнул внутрь. В шатре было темно, лишь пара свечей на столе освещала скрюченный силуэт его хозяйки. Марла сидела за столом. Тейрин сбросил капюшон, и она отшатнулась, а потом наклонилась вперед и присмотрелась, подслеповато прищурившись.

Она делала так каждый раз — пугалась его. Будто ждала другого человека в капюшоне. Куда более страшного.

Тейрин прекрасно понимал ее. Сам знал, видел: по улицам Нат-Када, скрываясь под капюшонами, бродят монстры. Только того, что он видел, Тейрин запомнил навсегда: и мертвые глаза, и серую кожу, и такого же цвета плащ. А Марла уже не помнила и половины всего, что знала. Путала имена и лица. И каждый раз забывала, кто именно приходит к ней в длинном светлом плаще. И через раз приходилось заново объяснять, кто он такой, и чего хочет.

Но сегодня вспомнила.

— Тейрин, — прокряхтела она и улыбнулась, показала черные гнилые зубы. — Добро пожаловать, повелитель.

Он прошел к столу, сел. Не глядя, взмахом руки, прогнал на улицу вошедшего следом стража. Ни к чему ему знать, о чем Тейрин будет говорить — чтоб не появилось лишних толков. И очень удобно, что Марла — всего лишь гадалка, даже не ведьма. И все, что могут предположить стражи, — что Тейрину захотелось побольше узнать о своей судьбе.

Он бросил на стол две золотых монеты — плата за сеанс.

Марла неловко сгребла их в ладонь, иссушенные руки дрожали. Сунула в оттопыренный карман.

— Ты изменился, — неожиданно сообщила, вновь щурясь. И хитро уточнила. — Не хочешь знать, что тебя ждет?

А узловатые пальцы уже метнулись от кармана к столу и схватились за колоду. Он понимал, гадалке трудно без нее в руках. Но он не верил картам. Как и людям. И богам, кажется. Не просто так ведь проверял слова Сорэн.

Да, изменился. Еще несколько лет назад, прикажи ему Сорэн воткнуть в собственное сердце кинжал, он воткнул бы. Она была спасением, единственным лучом света во тьме. Она осталась такой же, но он вырос. И теперь видел — зачастую Сорэн слишком наивна.

— Свою судьбу я создаю сам, — тихо ответил гадалке. Хотя знал: если б не Сорэн, ничего бы он не создал. Но Сорэн уже сделала свой ход. Следуя советам белого камня, Тейрин взошел на трон. Теперь его очередь — он начал править. — Однако прежде, чем создавать, необходимо подготовить фундамент.

— Ты странно говоришь, повелитель, — прошамкала старуха. — Но будь по-твоему. О чем хочешь знать?

— Иные, — ответил Тейрин. Сейчас это было важнее всего. — Их не было в легендах, я проверил, перечитал, — и бросил на стол тяжелый свиток.

Там, в этом свитке, было обо всем. Там были боги, были люди и звери, и змеи, и птицы, гномы, демоны, тролли. Там было полно всякой знакомой, незнакомой дряни, там были истории, в которые легко можно было поверить, были такие, в которые верилось с огромным трудном.

Но вот Иных — не было.

А вести о южных эльфийских лесах от шаманов приходили все тревожнее.

— Не надо к ним соваться, повелитель, — прошамкала Марла. Тейрин поднял на нее удивленный взгляд — он был возмущен тем, что она пытается дать совет. Но Марла этого не рассмотрела — она плохо видела. Она даже подалась вперед, чтоб хорошенько вглядеться в глаза. Потом хмыкнула, подалась назад, опустила голову.

— Твой взор чист и холоден, как лед, повелитель, — невнятно пробормотала, пряча лицо за длинными спутанными волосами. — Не дай ничему его запятнать.

Тейрин вынул из кармана несколько медных монеток и принялся строить башенку. И сообщил, не отрываясь от башенки:

— Ты бесспорно мудра, Марла. Потому твои советы ценны. Но я пришел не за ними. Скажи: почему я не нашел ни одной легенды об Иных?

— Потому что ты читал легенды о Мертвых богах, — ответила она, воздев узловатый палец вверх. — Иные не имеют к ним отношения. Они — Иные. И люди не любят говорить о них. Даже боги не любят… — она оборвала себя, взгляд остекленел и уставился куда-то вдаль. С ней такое случалось. Тейрин перебросил ногу на ногу под столом, довольно сильно ударив по нему коленом, потом сапогом. Стол подпрыгнул, Марла — тоже. Монетки с тихим звоном разлетелись, покатились по столу, по полу. Телохранитель заглянул в шатер. Тейрин, не оборачиваясь, отмахнулся — тот вновь вернулся на пост за дверью.

— Кто ты?! — выдохнула Марла, отшатнувшись. Будто впервые его увидела.

— Тейрин, — напомнил Тейрин, — Повелитель Верхних земель. Когда-то я пришел, узнать, чем ты промышляешь. Твои карты мне наскучили, но твои познания в древних легендах поистине поражают. Мы говорили об Иных. Об историях, помимо этих, — и Тейрин кивнул на свиток, что все еще лежал на столе.

— Об Иных… — кивнула Марла и задумалась. Тейрин приготовился было заново объяснять ей, кто есть кто, когда она вернулась в реальность из своих размышлений. Глянула в глаза неожиданно осознанно и заговорщицки сообщила:

— Первой богиней была не Сорэн.

Тейрин обратился в слух и теперь уже он подался вперед. Стол был грязным, как и сама Марла. От нее разило старостью и гнилью. От нее разило смертью. Так со многими колдунами — смерть уже пришла к ним, но те умудряются как-то сторговаться с ней, договориться, откупиться, и смерть отступает. Может отступить на год, на десять, говорят, даже на несколько веков, и все же — она уже прикоснулась к ним. Они уже умерли. И разлагаются в живом теле.

И все же он подался вперед — информация была важнее чувств. Информация была важнее всего. Этому даже не Сорэн научила, это понял он сам. Если у тебя нет ничего, кроме белого камня в руке, если ты и меч поднять еще не можешь, бери то, что сможешь взять. И используй как оружие. Слухи, легенды, сплетни. Шепот в подворотнях, крики танцующих шаманов, смешки пьяных трактирщиков. Нет ничего неважного — важно все.

А уж тут — тут совершенно точно важно. Потому что кто-то недавно твердил: "Я первая и единственная!"

Да, Сорэн?

— Боги и люди сделали все, чтоб о ней забыли, — продолжила Марла, хитро покосившись на Тейрина. — Мирдэн создал не только Д’хала — он дал ему жену.

И зачитала по памяти:

“Одному в пустом мире никак не быть. И вздохнул Мирдэн, одиночеством сына опечаленный. И прокатился вздох по соленой водной глади, и поднял из глубин своих острова, и стали они твердой землей. И пролетел вздох над волнами, и стал ветром ураганным, и вышла из него жена Д’халу, небо, необъятное и открытое – Кхаоли, дева воздушная...”

— Этот текст где-нибудь есть? — перебил Тейрин. Он не слишком верил на слово Марле. Та многое забывала и многое путала. Ему бы найти первоисточник.

— Этого — нет давно, — ответила она. — После битвы с Иными — все тексты уничтожили. Чтоб ее не поминать, чтоб силами ее детей не питать.

— Иные — ее дети? А Сорэн? Тоже ее дочь?

— По порядку, повелитель, — она все так же хитро улыбалась, а теперь еще и погрозила ему длинным кривым пальцем с грязным обгрызенным ногтем. И Тейрину подумалось, что не она же ногти грызет. Возможно, мыши, когда она спит. Или крысы. Крыс тут очень много. А до пальцев не добираются — знают, пальцы отравлены. Она давно уже сгнила и пропиталась едкими зельями.

“Странно, — подумал Тейрин. — Колдуны выглядят гораздо лучше. Знаешь ведь, что они — еще хуже, еще сильнее отравлены, но выглядят не так паршиво. Или они просто могут наколдовать себе ровные ногти? А Марле приходится пользоваться услугами крыс?”

— Давай по порядку, — сказал он, потому что Марла, погрозив, надолго уставилась в пространство перед собой, так и оставив палец воздетым к дырявому потолку шатра. Марле нельзя было делать длинные паузы — тогда она теряла нить беседы.

— Д’халу не сиделось, — задумчиво проговорила она. — Он творил мир. И горы, и реки, и долины, все получалось хорошо. Но ему было грустно — он хотел создать живое, настоящее. Кхаоли злилась. Но смеялась.

— Что смешного? — уточнил Тейрин.

И Марла, уставившись в пространство, вновь монотонно заговорила.

***

Кхаоли смеялась: ты так одинок сам с собой? Или так любишь себя? Что все хочешь повторить, но не получается?

И говорила: пока не найдешь мир в себе, не сотворишь такой же. Но как ты найдешь, если ищешь не там?

Создал Д’хал Сорэн, сотканную из света и светом повелевающую.

— Но где тень, — спросила Кхаоли?

И создал Он Тень — Лаэфа. Самую темную и бездонную.

— А если вместе? — спросила Кхаоли.

И создал Д’хал Человека. Но Кхаоли сказала: это существо слабое. Смотри: едва дышит.

— А ты, — сказал тогда Д’хал, — способна ли ты хоть что-то создать? Или лишь говорить можешь?

— Смотри, — ответила Кхаоли. И раскинула белые руки. И призвала силу Мирдэна, и воздуха, и огня, и тверди, и шум водопадов, и шепот листьев на ветру, и грохот горных лавин. И поглотила, вобрала, впитала в себя всю мощь и чистоту созданного. И рассыпалась мелкими осколками над Бесконечным лесом. И поднялись осколки души воздуха, дыхания мира. И стали — Иными.

Глава 26. Боги

— И что было дальше? — подогнал Тейрин, потому что Марла снова слишком долго молчала.

— А дальше они ушли, — пожала она плечами. — Может, Д’хал изгнал, потому что слишком напоминали о жене. Может, сами так решили, потому что не захотели слушать его. Своенравные, гордые… Иные, что с них возьмешь.

— Как победить воздух… — пробормотал Тейрин, вернувшись наконец к своей пирамидке из монет.

Если они — кусочки богини воздуха, нужно найти то, чего воздух боится. Так найти слабые места.

— Воздух не победишь, повелитель, — покачала головой Марла. — Провалишься сквозь него. А он ударит в лицо ураганом, когда поднимешься. Иных не победишь, если ты пришел узнать ответ на этот вопрос. Они — плоть, и кровь, и душа, и дыхание от богини, сами что полубоги. Боюсь, у них нет слабых мест. Лишь мертвые глаза…

Ее передернуло от какого-то воспоминания, и Тейрин оторвался от пирамидки. Впился в нее взглядом. Спросил:

— Ты знакома с эльфами, Марла?

— Нет, что ты! — отмахнулась она, и на него обрушилась волна неприятных запахов. — Только с монстрами.

Уставилась перед собой и медленно повторила:

— Только с монстрами…

— Марла! — он щелкнул пальцами. Щелчок приглушили перчатки, снимать которые здесь он не стал бы и под страхом смерти. Потом снимет. И выбросит.

Она перевела на него взгляд. Невидящий, потом — прищурилась.

— Тейрин?

— Да, Марла. Итак, великая битва с Иными. Как победили люди?

— А люди не победили, — снова отмахнулась она, и он поморщился, отодвинулся подальше. Сколько можно размахивать руками, гоняя по помещению отвратительные запахи? — Люди путались под ногами. Если бы не боги, людей не было бы уже давно. Боги, конечно, не дружили, ни с людьми, ни тем более друг с другом, но против Иных, сам понимаешь. Заклятый враг превратится в брата…

— Не отвлекайся, — приказал Тейрин. — Боги так боги. Как победили?

— Ты читал о битве? — она кивнула на свиток.

— Там мало, — требовательно заявил Тейрин. — Мне нужно конкретнее.

— Не ищи в легендах подсказки, — неожиданно доверительно посоветовала Марла. — Ты умен, Повелитель, я вижу. И должен понимать: легенды врут. Одно дело — праздный интерес, тут я расскажу, что знаю. Другое — понять, как вести войну. Война с Иными — дело гиблое, — и повторилась. — Не надо к ним соваться.

— Если бы я решал, — тихо проговорил Тейрин и взялся за пирамидку — начал разбирать монеты и раскладывать их ровным кругом. — Я бы внял твоим советам. Ты умеешь говорить убедительно.

Поднял на нее взгляд и припечатал:

— К сожалению, здесь я играю лишь на одной стороне доски.

— А? — прищурилась она, и все ее лицо будто складками пошло — так напряглась, пытаясь понять, что он только что сказал. А Тейрин поднялся и вышел, оставив ее в недоумении.

Боги так боги.

И если легенды не ответят — пусть отвечают боги.

Он добрался до дворца менее, чем за час. Взбежал по винтовой лестнице, оставив охрану позади. Стремительно вошел в комнату, упал на стул, рванул на себя ящик стола и схватился за камень. Камень был теплым. А вот Сорэн говорила холодно.

— Где ты был? — спросила она.

— Кхаоли, — сказал Тейрин. — Иные. Почему я об этом не знал?

— Потому что Кхаоли уже давно нет, — все так же холодно отчеканила она. — Забудь о ней. И об Иных.

— Я не знаю, что делать, — тихо признался Тейрин, сел на стул, откинулся на его спинку и прикрыл глаза. — Что делать с Иными, если они пройдут через Нижние земли? Если доберутся сюда? Как победить воздух?

— Все будет хорошо, Тейрин, — смягчилась Сорэн. — Иные — лишь жалкие кусочки Кхаоли. И сама она была не слишком сильна. Скольких создал Д’хал — и остался при своих силах. Кхаоли же — раз руками всплеснула — и рассыпалась. И они рассыплются перед нами. Перед тобой. Падут к твоим ногам. Все падет к твоим ногам.

Ее голос вновь стал таким, как раньше. Родным, смутно знакомым, теплым и ласковым. Обволакивал, убаюкивал, успокаивал. Тейрин верил ей. Потому что, если выбирать, кому из них верить - светлой богине или грязной безумной гадалке из подворотни, — выбор очевиден.

Хотя, если быть уж совсем откровенным, слишком удручающую картину нарисовала Марла. И слишком безысходную. Тейрин вновь заблудился, погряз в безысходности. Ему вновь нужен был путь, ему вновь нужен был свет.

И немного воздуха.

Он покосился на распахнутое окно.

Почему тут всегда так мало воздуха?

“В Нат-Кад бы Иных, — подумал он, слушаю монотонную убаюкивающую речь Сорэн, — они тут просто перемрут. Чем можно победить воздух? Нат-Кадом. Здешней духотой. Так что — пусть приходят. Если захотят — пусть приходят. Так победим”.

— Все будет хорошо, Тейрин, — тихо повторила Сорэн — она не раз видела, как убаюкивает своих жертв Ух’эр. Она научилась. — Все будет…

Тейрин глубоко вздохнул и уснул, уронив голову на руки, сжимая в кулаке теплый камень.

***

Сорэн не любила Кхаоли. Невозможно любить неосязаемое. Кхаоли была — и в то же время не было. Лишь смех, холодный и хлесткий, проносился изредка над горными вершинами. И колеблющийся воздух рядом — смутный силуэт. Она была иногда рядом с отцом, казалась издали настоящей, живой, обретшей телесную форму, а ближе не подходила.

Но даже так Сорэн знала — ее и за руку не возьмешь. Сквозь нее провалишься.

И очень неприятно было понимать, что сама она, великая Светлая, лишь результат спора Д’хала с Кхаоли. И еще неприятнее понимать, что Лаэф — тоже. Что они в этом схожи. Не хотелось иметь ничего общего с ним.

Д’хал приказывал называть Кхаоли матерью. Как же!

Сорэн знала, кто ее отец. И знала, что матери нет — лишь холодный смех в рассветном молчании Гъярнору.

Потому, когда ее не стало, Сорэн было все равно.

Лишь отец зачем-то предупредил ее:

— Не тронь Иных.

Будто ей были интересны порожденные Кхаоли существа. Плевать ей было на них. Ушли в леса, куда почти не падает солнечный свет, куда не падет ее взор — пусть там сидят. Сорэн к тому времени уже успела стать настоящей богиней. Люди — мелкие муравьи — расплодились, расползлись по городам, стали звать ее, молиться ей, подносить дары и ждать света каждого нового утра, как начала новой жизни. Ждать света, принесенного ее белой дланью.

Конечно, она не приносила свет, не лично уж точно, она не любила спускаться с Гъярнору. Не хотела пачкаться. Она просто была светом. И все их молитвы были услышаны.

И конечно же, затаившийся до поры до времени Лаэф не смог оставить это просто так. Он проскальзывал к ним по ночами, с тенями и змеями, нашептывал на уши, склонял на свою сторону. Звал с собой и сулил дары, которых он дать не мог, но люди — существа глупые. Верили его лжи. За ним пошли немногие, потому Сорэн не обращала на них внимания. Ведь если случится спор, кто из них сильнее, она выиграет. Куда ему с его кучкой шаманов против всех остальных?

— Проверим? — насмешливо спрашивал Лаэф из глубин своих пещер, и змеи шипели у его ног. — Ты молча издали наблюдаешь за своими смертными, сестра. Я же — к каждому иду. И каждого учу. Они живут в тенях, как у себя дома. Скольких твоих последователей, которые, как дети, боятся темноты, сможет победить один колдун, который уже ко тьме и кошмарам привык? Который сам — кошмар?

— У них есть огонь, — напоминала Сорэн. — Что им твои тени и кошмары? Даже вночи огонь выжжет — и тьму, и твоих детей. Хочешь, я прикажу своим людям зажечь костры?

Д’хал громом гремел — злился, стоило им с Лаэфом завести спор. И предупреждал: развяжете войну — уничтожу всех, и людей ваших, и вас самих. Глупцами называл. И снова Сорэн злилась, что они с Лаэфом оказываются в чем-то рядом. Даже в криках отца.

“Сам глупец, — думала Сорэн, — годами сидит на вершине Гъярнору, вдаль смотрит. Тоскует по Кхаоли вместо того, чтоб делать что-то. Хоть что-нибудь”. И однажды тот будто услышал, прочел ее мысли. И проявил свое безумие в полной мере. Излил бесконечную тоску по Кхаоли — будто продолжал спорить с ней, доказывать, что способен сотворить еще одно существо, а потом — еще одно. О людях забыл, принялся снова рожать детей — младших богов.

И с каждым разом получалось все хуже.

Пока не получился наконец Ух’эр.

***

Старшим из младших стал угрюмый Заррэт. Огромный, будто Д’хал решил, что размерами исправит другие недочеты. В остальном — один сплошной недочет. Не блистал ни умом, ни красотой, ни грацией. Да и разговаривать поначалу будто не умел. С оружием носился. С палками сначала, камнями, топорами да копьями, а потом начал свои ковать. Мечи, тесаки, шпаги. И тоже с людьми сдружился. Этому наглости хватило даже темнотой не прикрываться. Нет, прямо так, средь бела дня спускался в их муравейники, приносил оружие, звал с собой. И за ним шли.

А самых сильных он забрал с собой и перековал в кузне на свой лад.

Так родилось гномье племя.

А люди стали поклоняться ему, как богу. И если шли друг на друга войной, обе стороны будто забывали о существовании Сорэн — все молитвы возносились ему, богу войны Заррэту. И кровавые жертвы приносились тоже — ему. Было обидно: ему живительная теплая кровь, ей — в лучшем случае вино. А то и вовсе просто чучело соломенное сжигали.

Сорэн злилась.

Бросала ему иногда, в редкие дни, когда тот был не в кузне:

— Бог, тоже мне. Мои люди в тебя верят, лишь когда им надо. Все остальное время — я у них главная. И не смей приводить к ним своих замшелых гномов из пещер. Перебьют.

— Чем? — мрачно спрашивал тот. И волком глядел исподлобья. Оружием-то он заведовал.

— Голыми руками, если будет нужно, — огрызалась она, и снова злилась. Почему отцу не создать таких же, как она? Чистых, честных, красивых? Зачем перекручивать всех каждый раз? Они же и ее портят: один врать научил, второй — рычать по-волчьи.

А Д’хал и дальше не унимался.

***

Второй из младших создал Тэхэ. Чудище рогатое. Той, конечно, хватило ума не лезть на их земли — она в леса подалась. Не в Иные, не в запретные, естественно. Детей Д’хал первым делом учил, что туда вход воспрещен, в святилище его мертвой воздушной жены. Но лесов вокруг было полно — и разрешенные Тэхэ взяла под свое крыло. И там веселилась-плескалась в ручьях, миловалась с ланями да медведями, и никто ей нужен не был.

Одной было хорошо, рогатой.

Но и к ней люди пошли. Как на охоту выходят — сразу ей молитву принесут. Олененка зарежут — ей несколько капель крови в землю.

“И этой — кровь, — думала Сорэн, — ничего не делает для этих муравьев, дела с ними иметь не хочет, а те все равно рады стараться. Им как будто все равно, кому молиться, лишь бы молиться”.

Заглядывала иногда к ней в леса, спрашивала, будто невзначай:

— Если случится беда с тобой, чем питаться будешь? Кто в тебя верит? Разве звери твои помогут, случись что? Они забудут тебя назавтра. Пойдем со мной, покажу, как надо быть богиней.

Сорэн и правда хотела помочь, научить. У нее-то самой матери не было, женщины не было рядом, ни сестры, ни подруги. Она хотела помочь, потому что знала, как это — быть одной в смеющемся воздухе, когда вокруг лишь безумные тени да змеи. Но Тэхэ бросала косой взгляд, и огромные медведи, и рогатые лоси, и лисы с волками выходили Сорэн наперерез. А когда разбредались — Тэхэ уже не было видно. И лишь смеялась пением птиц да звоном ручья. А Сорэн ох как ненавидела бесплотные смешки рядом.

И просила:

— Остановись, великий Д’хал. Отдохни! Ты же создаешь чудовищ!

Но еще двое явились миру прежде, чем Д’хал внял ее гласу. Или просто внимательно Ух’эра, последнего, самого поломанного, рассмотрел.

***

Последние двое, Эйра и Ух’эр. Совсем дети. Рождены были детьми, потом, конечно, выросли, но так детьми и остались. Плохими детьми.

Эйра-Любовь — та глупой получилась. Днями сидела на ветвях, яблоки ела, сдувала рыжие пряди с глаз, ногами болтала, пела песни. В гости бегала ко всем по очереди. И даже как будто — Сорэн точно не знала — Лаэф ее в свои пещеры поначалу пускал. Что ему ребенок сделает — так, наверное, думал. Сорэн сказала бы “глупец”, но и сама такой была. Нашла наконец, кому быть матерью. Научила всему. И лишь потом узнала, что у хитрой маленькой дряни и Тэхэ в матерях числится. И Заррэт в отцах. И у Д’хала она на плечах катается, стоит ей лишь попросить.

А уж люди — те вовсе как с цепи сорвались: и дары ей, и молитвы, и песни, и танцы, и слезы. А слезы — жертва ничем не хуже крови. Честнее даже.

— Что смотришь? — спрашивала ее Эйра, прищурившись и вгрызаясь в очередное яблоко. — Тоже хочешь? На!

И великодушно протягивала ей яблоко. Но щурилась так хитро, что было ясно: прекрасно она знает, чего Сорэн хочет. Такой же любви, как получает отовсюду сама Любовь. Ведь Сорэн заслужила, куда больше заслужила, чем эта глупая смешливая девка. И не ребенок уже, выросла, а все так же ногами болтает. Лишь во взгляде видно: уже все понимает. И ни за что не отдаст Сорэн то, что по праву считает своим.

Еще и в отца пошла — тоже все кого-то создать порывалась.

— Уймись, глупая, — просила ее Сорэн. — Мало тебе того, что Д’хал насоздавал? Вон на Ух’эра посмотри! Безумный, кривой, мелкий, поганый! И туда же — он, видите ли, бог! А сил — только всякую падаль на дорогах подбирать да Лаэфу подпевать! Один кривой другого нашел! Бог смерти, тоже мне!

***

Ух’эр, властелин Смерти и Снов, лишь смеялся в ответ. Он часто смеялся невпопад. И каждый раз Сорэн от его смеха передергивало: Эйра пошла в Д’хала, а Ух’эру отец отдал смех Кхаоли. Прятал его где-то, в волшебном сундуке, в леднике на самой вершине. Над ним и сидел вечность. И кто его надоумил отдать самый дорогой ему смех самому отвратительному из своих детищ? Наверное, чтоб тому было не так обидно.

Но можно было не отдавать. Ух’эру обидно не было никогда. Он был безумцем и просто смеялся.

***

А Эйра вообще чудовище породила.

Глава 27. Пара кварталов

Нивен остановился перед последним поворотом, подождал, пока Шаайенн догонит. Тот с каждым шагом двигался все медленнее, и это злило. Зато молчал. Устал все-таки. И все заметнее хромал. Может, еще и от того, что обувь наверняка промокла насквозь — его сапоги не были приспособлены к передвижению по щиколотку в воде.

Нивен глянул под ноги — вода шла сплошным бурлящим потоком, и с каждым шагом лаз сужался, а ее становилось все больше. Это хорошо — значит, на улице не просто дождь — ливень. Под ливнем гораздо проще выйти незамеченным. Если, конечно, его не ждут еще и на выходе. Но глупо ведь ставить толпу убийц у канализации на Городской площади. К тому же отсюда есть выходы по всему Нат-Каду, и Бордрер ожидает его появления где угодно, но не на белом мраморе, не в центре города.

Нивен не то существо, которое может незаметно выползти из канализации на белый мрамор. Но сейчас — ливень. Ты рассчитывал на такие погодные условия, Бордрер?

— Если... — выдохнул подошедший сзади Шаайенн, — мы снова… повернем назад… Я останусь… здесь жить.

Дышал он тяжело, будто пытался отдышаться, будто весь этот путь пробежал, а не брел со скоростью сонного зогра.

— Это угроза? — спросил Нивен, не оборачиваясь. Оборачиваться было трудно — лаз был слишком узким, и в нем приходилось пригибаться. — Я не расстроюсь, если останешься.

— Ты смотри, — хмыкнул Шаайенн. — Начал предложения строить. Умнеешь на глазах рядом со мной, а, эльф?

— Я выхожу, — заговорил Нивен, подождав, пока рыжий договорит и выдержав паузу. — Ты ждешь. Всё тихо — идешь следом.

— А, нет, показалось, — пробормотал тот себе под нос, и Нивен все-таки развернулся. Встретился в темноте с желтыми глазами. Света здесь было уже достаточно, чтоб они отразили его. И светились теперь по-кошачьи, горели что факелы.

— Тебе будет непросто, — сказал Нивен, глядя прямо в них. — Пролезть.

Круто развернулся, завернул за угол и двинулся вдоль стены. Выход на Городскую площадь светился впереди мутным светлым пятном. Лаз шел вверх, приходилось держаться за стену, чтоб сапоги не скользили в потоках воды.

Вдалеке гремел гром.

“Еще немного, — сказал себе Нивен. — Я почти дошел”.

— Опять за свое? — свистящим шепотом возмутился за спиной Шаайенн. — Говоришь и уходишь! А если я хочу ответить?

Нивен замер, упираясь ладонью в выступ на стене, чтоб не съехать. Стена тоже была скользкой. Покосился назад через плечо.

— Ну? Отвечай.

Рыжий, согнувшись едва ли не вдвое, осторожно шел за ним, упираясь руками сразу в две стены. Благо, длина рук позволяла. Поднял взгляд, и вновь глаза полыхнули желтым огнем.

“Что же ты такое?” — подумал в очередной раз Нивен.

Определенно, какая-то дрянь. Что тогда за человеческая манера поведения? Даже — слишком человеческая. Будто оно знает, какими должны быть люди лишь понаслышке, и слишком старается.

— Ушами не зацепись, — пробормотал рыжий.

— Придумай новое, — посоветовал Нивен, вновь двинулся к выходу. — Кроме ушей.

И вскинул руку, призывая к тишине — теперь жесты было видно хорошо, свет позволял командовать издалека. Если бы еще на его команды кто внимание обращал.

— Естественно! — фыркнул сзади рыжий, но на этом действительно замолчал.

Скорее, потому что устал, а не потому что его попросили.

Нивен замер у круглой дыры, что вела на площадь. Вода из нее хлестала так, что за ней почти ничего не было видно. Лишь смутные очертания ног горожан, копыт животных, колес телег. Звуки тоже непросто было разобрать сквозь шум воды. Но Нивен подождал, всмотрелся, вслушался. Привык.

Прошли двое.

Проехала телега.

Все куда-то спешили. И дальше — тихо.

Он оторвал руку от стены, встряхнул запястьями, готовясь к прыжку. Нога поехала вниз, и он уперся второй, толкнулся, прыгнул вперед, оказываясь на том же месте. Сжал и разжал кулаки.

— Ритуальный эльфийский танец? — очень тихо спросили за спиной.

Нивен глянул через плечо. Рыжий был уже совсем рядом.

— Там что, высоко? — спросил он, пытаясь выглянуть из-за Нивена. — Боишься не допрыгнуть? Может, тебя надо подсадить?

— Закончил? — спросил Нивен.

— Придумал новое, — гордо отметил Шаайенн.

Нивен качнул головой, схватился за нижний край отверстия, с силой оттолкнулся ногами, выскользнул на белый мрамор и тут же вскочил. Огляделся, поправил капюшон. Внимания на его появление, как он и предполагал, не обратили. Кто будет глазеть по сторонам в такой ливень? Все спешат укрыться от него.

Дождь омывает белый мрамор, что очень удобно — мыть не надо. Площадь всегда белая. И всегда мокрая. Только мрамор уже весь в трещинах. И трещин становится все больше. Сплошная паутина.

А больше ничего не изменилось. Как и несколько лет назад, стоят по периметру площади торговые шатры, обращенные в центр. Удобно прикрывают выход из-под земли. Все так же виднеются над крышами домов очертания Центральных строений, кривых и огромных. Едва видны за струями дождя белые башни. Будто ненастоящие — водный мираж Нат-Када.

И звук — Нивен помнит этот звук — вода разбивается о мрамор. И запахи, отвратительная вязкая смесь запахов, пряных сладостей из шатров, гнили — из подворотен.

Он думал, что все забыл. Что воспоминания о городе стерлись навсегда, но Нат-Кад ударил, оглушил, раздавил, стоило лишь вдохнуть его воздух.

Нивен сделал шаг назад, прислушался к звукам за спиной. Там что-то сдавленно прошипели, потом выругались, потом все стихло, а через мгновение Шаайенн подошел и остановился рядом, старательно отряхивая колени и локти. Потянулся было стащить плащ, но Нивен бросил отстраненно, все еще глядя вдаль, всматриваясь в город, захлебываясь в его запахе:

— Нет. И капюшон надень. Тут везде глаза.

Оторвался от своих мыслей и коротко глянул на рыжего. Тот насмешливо вскинул брови:

— Ты так проявляешь заботу?

— Ты обещал заплатить, — напомнил Нивен и жестом прервал его движение — тот, правда, не в карман и не в кошель полез, а попытался перчатку с руки стащить. — Не сейчас. Я найду тебя завтра. В таверне в Туманном переулке. Свернешь направо, два квартала вперед, потом — налево. Капюшон не снимай. Деньгами не свети.

Здесь опасно светить деньгами. Или что он там хотел достать из-под перчатки. Да и зачем пока брать деньги? Зачем покойнику деньги?

А вот если он выживет…

Ни разу до этого момента Нивен не задумывался над тем, что будет, если он выживет. Он трезво оценивал ситуацию. К тому же вновь появилось пронзительное чувство близкого конца, усиленное, подпитанное знакомым с детства запахом города. Все правильно — тут он начал свою жизнь, тут нужно и закончить.

Но теперь что-то случилось. Нивен внезапно подумал о том, что может выжить. Ну, вдруг? Случайно?

Выжить — и прийти на следующий день за деньгами, хороший план, а?

И стало невероятно жаль чего-то — чего, сам не знал.

— Э-эй, — протянул Шаайенн и помахал рукой перед носом. — Ушел в себя?

— Если не найду, не жди, — закончил Нивен и зашагал прочь. Всего пара кварталов. Бордрер обосновался недалеко от центра. По крайней мере, несколько лет назад он жил там — в приземистом двухэтажном здании, окруженном высоким деревянным забором.

А если Бордрера там не будет, можно начать с тех, кто будет.

Нат-Кад открывал свое истинное лицо, стоило покинуть Белую площадь. Сбрасывал покрытую паутиной мраморную маску. Невысокие деревянные дома стояли почти вплотную друг к другу, местами почерневшие и слегка покосившиеся, пахло гнилью и дымом, под ногами струились потоки грязи, на веревках, натянутых меж окнами, висело драное тряпье.

И невероятно далекими казались взлетающие к небу сияющие башни, и огромные белые здания со странными крышами, и отражающий слабый свет Ирхана дворец Тейрина в скале — светлая глыба на черном камне. Все это было дешевыми декорациями, такими древними, что они уже трещали по швам, разваливаясь. И сквозь щели в них Нат-Кад показывал гнилые зубы.

Фасад резиденции Бордрера выходил на Мраморную улицу, а сзади его окружали старые прогнившие домики. Конечно, с той стороны и забор был выше. Но перепрыгнуть на него с крыши одного из домиков было посильной задачей для Нивена. А если не допрыгнет вдруг, ему не привыкать. Поднимется и попробует еще раз.

Конечно, там Нивена тоже будут ждать. Там уже небось выставлен караул у каждой двери, у каждого окна. И по периметру забора.

Что ж, если ждут, надо идти, ведь так? Это невежливо — заставлять себя ждать.

Они точно не готовы к его появлению в свете дня — Нивен не работает днем. Возможно, Бордрер пока даже не знает, что посланных в подземелье людей больше нет, а Нивен — уже здесь.

Ему бы только через забор перебраться. А люди за ним — всего лишь люди. И Бордрер — человек. А будут там колдуны с химерами — так Нивен уже знает, что с химерами делать.

Сжечь.

Всё — сжечь. И химер, и Бордрера с его людьми, и дом, и город этот чертов. Жаль, что мрамор не горит. Но хоть копотью покроется.

Главное, все сделать быстро. Сейчас. Пока время на его стороне.

Нивен уже прошел один квартал, оставался всего один, когда далеко за спиной свистнули. Нивен замедлил шаг.

Не только у Чистильщиков был свой, особый свист. И Нивен знал их все. Повторить не всегда мог, но знал. Только что свистнули почти по-птичьи. Долбаные сойки, не перевелись еще.

Их так и называли — Сойками. Банды грабителей, промышлявшие в Нат-Каде и работавшие по приезжим, которых понесло в трущобы. Типичное отребье низшего пошиба. Ходят парами-тройками, но, когда замечают крупную жертву, сбиваются в стаи и загоняют в темный угол. У них даже оружия нормального нет — лишь палки да ножи.

Но десять громил с палками — это серьезная опасность даже для подготовленного человека. Что уж говорить о том, который только и умеет, что шишками бросаться?

За кем еще могли увязаться Сойки, если рыжий только что покинул площадь? И хромает. И капюшон небось снял, идиот.

“Не повезло”, — мысленно посочувствовал ему Нивен.

Сделал еще несколько шагов, остановился, посмотрел зачем-то в небо, будто там еще сидели какие-нибудь боги, и с ними можно было поругаться. Будто все они давным давно не почили в небытии. Но богов не было, ругаться было не с кем, потому Нивен просто бросил проклятие себе под нос, круто развернулся и быстро двинулся назад.

Глава 28. Всё должно сгореть

Нивен быстро прошел мимо нескольких зданий. Нашел нужное. Схватился за ветку одного из стоящих вдоль дороги деревьев, толкнулся, крутанулся вокруг нее — и оказался сверху. Снова оттолкнулся — и перелетел на соседнее дерево. Оттуда — на балкон здания. Под ногами опасно скрипнуло, но Нивен уже вновь прыгнул — и оказался на водосточной трубе, по которой взобрался на крышу. Перепрыгнул на соседнюю, пригнувшись, присел на краю. Он помнил: с этой крыши открывается обзор почти на все прилегающие улочки.

Шаайенн шел точно по заданному маршруту. И даже капюшон был на месте — только немного сполз назад, открыв лицо. Но вот походка... Над походкой надо было поработать. По походке они его и вычислили. Он почти не хромал, шагал легко, широко. И руки в карманы сунул. И головой вертел — смотрел не под ноги, как тут принято. По сторонам и вверх. Будто хотел найти на местных сгнивших карнизах какие-то архитектурные детали.

Так не ходят в Нат-Каде.

За ним увязались трое. Пока — на почтительном расстоянии, чтоб не спугнуть раньше времени. Наперерез шли еще трое.

Нивен побежал, стараясь ступать легко, и все равно под ногами то и дело скрипело. Прыгнул на одну крышу, на вторую. Услышал — не видел их сейчас, перекрывала очередная крыша — как хрипло скомандовали:

— Стоять! Кошель! Медленно снял с пояса. Чего замер? Ножа раньше не видел? Снял кошель! Быстро!

— Так медленно или быстро? — уточнил Шаайенн. — Мне же нужно знать, как двигать… Ого! — перебил сам себя. — А это что? У тебя в ухе?

Нивен остановился у края крыши, сбросил с плеча лук, и неожиданно край пошатнулся.

Весь мир пошатнулся, Нивен упал на колено, уперся ладонями в твердую крышу, лук со стуком упал рядом.

Люди снизу вскинулись на звук. Этого Нивен не рассмотрел, догадался. Мир плыл перед глазами цветными пятнами. И очень издали прозвучал голос Шаайенна, который им, вскинувшимся, объяснял:

— А это — эльф. И эльфийский ритуальный…

Люди разом двинулись на Шаайенна — пятна дернулись в его сторону. Решили, наверное, действовать быстрее. Неправильно решили. Нивен вскинул лук, поднявшись на колено, с усилием собрал картинку перед глазами в одно целое. Руки действовали будто сами по себе, но действовали. Раз стрела, два стрела, три стрела. Три мишени поражены. Медленно валятся на землю. Шаайенн делает несколько шагов назад, будто давая ему больше места, чтобы приземлиться. И прыгать совсем не хочется, и снова все плывет, а вторая тройка уже вывернула на улочку и замедлила шаг.

“Уходите”, — мысленно обратился к ним Нивен.

Подхватил лук и спрыгнул. Выпрямился, разворачиваясь лицом к ним, и сбросил капюшон. Те замерли, переглянулись. Ноги подгибались, и Нивен понимал — сейчас он с ними не справится.

— Уходите, — сказал он, теперь вслух. Те переглянулись еще раз и бросились прочь. Нивен пошатнулся, стоило им скрыться из виду. Шагнул к стене ближайшего дома, уперся в нее рукой, привалился спиной. Его мутило, перед глазами, хоть и закрыл, продолжали плыть пятна.

— Эй, эльф! — прозвучал голос Шаайенна, будто сквозь туман. — Вот это, в ухе, как называется?

— Серьга, — ответил Нивен, открыл глаза и сосредоточил взгляд на нем. Тошнота отступала, но ноги были будто тряпичными — не держали.

“Кажется, я правда умираю...” — отстраненно подумал Нивен.

Насчет серьги он правильно догадался. Шаайенн изучал большое позолоченное кольцо, торчащее в ухе одного из грабителей.

— А как ее снять? — он присел над трупом и с детским интересом принялся крутить его ухо. Нивену снова стало тошно.

“Быстро учится, — подумал он, — в лесу убежал, в подземельях смотреть на покойника долго не мог, а теперь пытается серьгу отковырять. Быстро учится. Хорошо. У него есть шансы”.

Сделал шаг, ноги уже держали, но все еще норовили подогнуться. Потому — опустился на колено рядом со вторым грабителем, бросил:

— Стрелу, — и требовательно протянул руку. Нечего в ушах ковыряться, пусть оружие достанет. Рванул на себя вторую. Стрела подалась со второго раза, вымазав перчатку кровью. Нивен бездумно скользнул по кровавому пятну взглядом.

“Я умираю”, — повторил себе, пытаясь свыкнуться с мыслью. Как ни странно, сама мысль не отдалась ничем: ни страха, ни боли, ни злости. Сам факт был нормой. В конце концов, он шел к этому всю жизнь. И просто дошел. И теперь смерть была рядом, совсем рядом, ее дыхание было здесь: холодный ручеек в смрадном мокром воздухе. И это было нормально.

Только немного жаль, что он все никак не доберется до цели. Особенно сейчас, когда осталось совсем немного. Два чертовых квартала. Эти задержки в пути, такие несвоевременные. Каждое мгновение было на счету, а он терял эти мгновения. Останавливался. Возвращался. Зачем было останавливаться?

“Я ведь так никогда не дойду, — подумал Нивен. — Я не дойду”.

Чертов город. Чертов рыжий идиот.

Все должно сгореть.

Только как все сгорит, если дождь заливает улицы?

Он, не глядя, взял протянутую стрелу. Поднялся на ноги. Устоял. Шагнул к третьему покойнику и выдернул третью стрелу, уперевшись в него сапогом. Развернулся и направился прочь. Стрелы держал в руке - и дождь омывал их, и кровь стекала в землю вместе с водой.

“Сколько же тут крови, — подумал он неожиданно. — В земле. Были бы Мертвые живы, они бы за эту землю передрались еще раз. И еще бы раз умерли”.

Нивен знал о богах много — у Алесты было много книг.

— Эй! — окликнул Шаайенн. Догнал и преградил путь. — Куда собрался?

Нивен молчал.

— Ты чуть с крыши не упал, — сказал Шаайенн и пошел спиной вперед, потому что Нивен останавливаться не собирался. — И сейчас шатаешься.

Нивен продолжил шагать.

— Думаешь, непонятно, что у тебя у на уме? Ты пришел сюда за местью? Догнать того, кто за тобой гонится? Да остановись ты хоть на секунду!

Нивен остановился. Идти было трудно. Трудно ли будет свернуть рыжему шею? Трудно. Зато приятно. Нивен скрестил руки на груди. Спросил:

— Ну?

— Не нужно этого делать, — неожиданно сказал Шаайенн. Нивен поднял бровь. — Посмотри, в каком ты состоянии! Тебя же убьют! Тебе нужно отдохнуть, прийти в себя!

“Не убьют, я уже мертв, — подумал Нивен. — Всегда был. Просто выполнял команды. Как химера”.

— Не убьют, — пообещал он, сделал широкий шаг, отодвинул Шаайенна с дороги и пошел вперед. Идти стало легче. Сил прибавилось. Но навалилась усталость. Тяжелая безразличная усталость. И легкое раздражение: рыжий все еще не отстал. Шагал теперь рядом.

— Тебе в другую сторону, — напомнил Нивен.

— А если я хочу помочь?

— Помочь?

— Вот чего ты пытаешься добиться этим своим переспрашиванием?

Нивен покосился на него.

— Чтобы ты понял: говоришь глупости.

— И в чем же здесь глупость? — вскинул брови Шаайенн. — Ты дважды меня спас. Теперь я хочу помочь.

— Ты мешаешь, — ответил Нивен. — В этом глупость. Ты не помогаешь. Мешаешь.

— Мешаю упасть? — уточнил тот. — Ты же сейчас упадешь. Тебе нужен отдых. И лекарь.

— Не поможет лекарь. Я не человек.

— Знахарь? Ведун? — Шаайенн снова будто играл в игру, пытаясь угадать правильное слово. — Колдун? Тут, говорят, колдуны на каждом шагу. Должен же быть кто-то, кто разбирается в нелюдях?

“Вот оно что, — подумал Нивен. — Так бы сразу и сказал”.

Ему снова стало тошно. Он забыл ее, вычеркнул из памяти, вышвырнул в пропасть вместе с амулетом, но она возвращалась. Она всегда возвращалась. Теперь — с вопросом рыжего.

Алеста.

Гадкая ведьма.

Думать о ней не хотелось. Знать, что она здесь, рядом, в этом же городе, не хотелось. Ее бы дом тоже сжечь, но там Пес во дворе. Пса потом куда девать? Добить, чтоб не мучился? Странно: о Бордрере думать он мог спокойно, ровно. Осознавать и планировать. О ней — нет. Вероятно, потому что с Бордрером было все просто. Его нужно было убить.

Убить же ее он не мог. И не хотел. И приближаться к ней не хотелось. И вспоминать о ней.

— Нелюдях, — сказал Нивен и свернул за угол.

— Вот сейчас даже не переспросил, — отметил рыжий, шагая следом. — Просто слово повторил. Как тебя понять?

— Ты сказал: “нелюдях”. Не “эльфах”. Речь не обо мне. Ты ищешь того, кто поможет тебе.

— Ну, если и мне вместе с тобой помогут, я не откажусь, — пожал плечами Шаайенн.

— Есть ведьма. Зовут Алеста, — заговорил Нивен, проглотив ком в горле. — От таверны идти на запад. Чтоб дворец Тейрина был впереди. Первый поворот налево. Потом прямо. Все время. Пройдешь сад, Кривую улицу. В тупике деревянный домик. Забора почти нет. Во дворе пес. Злой.

— Ну, вот! — обрадовался Шаайенн и снова забежал вперед, и снова развернулся лицом к нему. — Ты даже знаешь, куда идти. Так пойдем!

— Отстань! — выдохнул Нивен. Голос прозвучал неожиданно громко. Неожиданно по-человечески. Люди не раз кричали при Нивене. Нивен не кричал никогда. До сегодняшнего дня. - Уходи! С дороги! Сколько можно! Ты мешаешь! От меня надо бежать! Все бегут! Я тебе показал дорогу! Показал! Куда! Бежать! - выдохнул, попытался понять, что произошло. Чего раскричался. Поднял взгляд на Шаайенна и уже тихо закончил. - Так. Беги.

Шаайенн, вместо того, чтоб испугаться, снова подался вперед, заинтересованно изучая его. Будто пытался рассмотреть все детали реакции.

— Ну, убежали те трое, - пожал плечами он после паузы, — может, им серый цвет не нравится. Не скажу, что мне нравится, но если привыкнуть…

Нивен шагнул к нему, схватил за локоть и отшвырнул с дороги. Шаайенн тут же вскочил, разворачиваясь. Желтые глаза недобро вспыхнули, но Нивен не стал ожидать продолжения — двинулся дальше. Догонит — получит по шее. Не догонит — Мертвые с ним. Где таверна, он знает. Где ведьма, тоже уже выяснил. И что стоять у Нивена на пути не стоит, должен был понять.

“Оставайся, где стоишь, — мысленно обратился к нему Нивен. — На тебя нет времени”.

— Они испугались не тебя, — сказал ему вслед Шаайенн. Его голос растворялся в шуме дождя, но разворачиваться, чтоб уточнять, верно ли понял, не хотелось. Хватит. — Они испугались своих страхов. Они не знают, кто ты такой! — и уже громче, перекрикивая дождь, добавил. — Это только тебе решать! Тебе решать, кто ты!

Нивен завернул за следующий угол.

Шаайенна явно что-то задело. Зацепило за живое. Что ж, хорошо. Значит, где-то в нем есть живое. И он все еще считает, что сам решает, кто он такой. И в то же время ничего не может поделать с глазами, вспыхивающими в темноте желтым огнем. Много с такими глазами нарешает?

В любом случае его можно оставить позади.

Всё — оставить.

Нивен отвлекся от ненужных мыслей. Переключился на нужные.

Придержался за стену, когда снова повело. Вывернул к скоплению одноэтажных домов. Древних и покосившихся. Некоторые были заброшенными. Выглядели заброшенными все.

Он скользнул мимо одного, второго, перепрыгнул через невысокую изгородь у третьего — следов жизни в нем не было. Дверь была заперта, и хоть удара ноги хватило бы на то, чтоб ее вынести, Нивен двинулся вдоль стены к окну. Не стоит шуметь. По крайней мере, сильнее, чем дождь. Он толкнул ставню, но и та не подалась.

Тронул водосточную трубу — та опасно скрипнула и пошатнулась.

Отошел на несколько шагов, взял разгон, побежал. Прыжок — ногами на подоконник, руками — за верхний карниз. Тот посыпался под пальцами, но Нивен уже толкнулся, взлетел, схватившись руками за край крыши. Подтянулся, взобрался, присел, замер. В доме Бордрера было тихо, темно. Свет в окнах не горел, хотя тучи застилали небо так, что без света в помещении сейчас должно быть темно, как ночью.

Несколько крыш до забора. Несколько прыжков. Всего ничего.

Нивен сделал очередной шаг, и крыша проломилась. Он редко падал вниз. И всегда падение было контролируемым — он знал, на что и как собирается приземлиться. А тут — не успел даже понять. Упал, откатился в сторону, скорее, по привычке, чем по необходимости. Обычно на голову падало что-то еще.

Но сейчас в дыру в крыше лил только дождь. Колотил по полу. Нивен лежал, смотрел вверх и держался за плечо — второе падение подряд стало для него ощутимым. В последнее время любая боль была слишком ощутимой. С того момента, как вытащил из горящего дома того чертового младенца, как впервые обжегся, каждый удар, каждый ожог становился все ощутимее, все больнее.

И сейчас оно, кажется, достигло пика.

Потому что от боли в плече хотелось тихо выть. И совсем не хотелось шевелиться.

“Наверное, так ее чувствуют люди, — подумал Нивен. — Боль”.

Наверное, он начал умирать еще тогда, после первого ожога. Он просто умирает дольше, тяжелее, чем любое нормальное существо.

“Не хочу, — сказал себе Нивен и попытался сесть. — Не здесь. Не сейчас”.

И снова упал на спину. И снова уставился на потолок, сжимая плечо.

И подумал: может, рыжий прав? Может, ему нужно просто отдохнуть? Как рыжий сказал? Прийти в себя. Ведь если Нивен начал чувствовать боль, как люди, может, и усталость он по-человечески чувствует?

Он врал себе. И врал себе сознательно. Надежда проснуться была слабой. Но подняться на ноги сейчас он не мог. Лишь подумал с горькой насмешкой: “Так, глядишь, в человека превращусь. И устаю, и кричу уже по-человечески”. И закрыл глаза. Спасительная тьма тут же окутала мягким теплым туманом, подхватила, понесла на волнах.

“Хорошо, хоть сны человеческие не снятся, — улыбнулся он, засыпая. — Что бы им там ни снилось...”

***

Дождь колотил по крыше. Нивен спал.

Из дома Бордрера выехала повозка. И несколько человек с оружием наперевес вышли из черного входа — прочесать близлежащие территории.

***

В покои Тейрина вошел Риирдал.

***

Шаайенн, подбрасывая в ладони окровавленную серьгу, открыл дверь таверны в Туманном переулке.

Глава 29. Гость

Бордрер шагнул в просторные покои и поежился. Здесь было слишком много пустого пространства — ощущалась неприкрытой спина. Казалось, вот-вот кто-то сзади всадит нож. А учитывая обстоятельства, основания опасаться такого исхода у него были весомые.

Конечно, тут Нивен не появится, не должен появиться — слишком светло для него, а он лучше сдохнет, чем рожу свету покажет. Но это были резонные, рациональные мысли, а холодок меж лопаток, что появлялся при каждом визите сюда, был иррациональным. И сейчас — сильным, острым как никогда.

И пол, и стены здесь были холодными, белыми, мраморными. Небольшой деревянный стол посередине помещения казался неуместным, лишним. Зато сидящий за ним Тейрин вписывался прекрасно. Такой же холодный, как все вокруг. С ледяными глазами цвета неба, в которых Бордрер уже даже не пытался найти ничего человеческого.

Нечеловеческого тоже.

Бордрер знавал многих монстров, но Тейрин был не одним из них. Тейрин был куском льда. И лишь лед был в его глазах.

И сейчас он был не один. Сидел, откинувшись на спинку своего кресла, глядел на гостя, сидевшего напротив. Подбрасывал в ладони белый камень — любимую игрушку.

Бордрер подумал, что игрушки — это единственное, что любит в этом мире Тейрин.

У Тейрина нет слабостей, давить не на что. Потому что если игрушку сломать, он возьмет новую. А камень этот чертов не сломаешь. Его и в руку не возьмешь — Тейрин из своей ладони не выпускает.

— Повелитель, — позвал Бордрер, остановившись в дверях. Тейрина иногда нужно было окликать — он мог надолго засмотреться в стену. Или на доску свою. Или в белую штору, что закрывала полстены, и Бордрер был дорого заплатил за то, чтоб узнать, что там за ней. Но рядом с Тейрином всегда были его люди. И Бордреру казалось, к шторе приставлен отдельный охранник, который вечно следит за ней, даже когда Тейрин уходит спать. Если он, конечно, вообще спит.

Нивен вон почти не спит. Дрянь такая.

Бордрер сплюнул бы под ноги, но тут не то что плевать — дышать было страшно. Слишком все белое.

Правда, не в этот раз. В этот раз к столу Повелителя вели грязные следы, оставленные гостем. Ноги он не вытер. И ноги все еще были при нем. Что определенно означало, что гость Тейрину важен. Обычно он не терпел грязи рядом с собой, как и всех, кто ее приносит.

Сам Бордрер полчаса вытирал ноги, потом мыл руки, а плащ оставил слугам у входа. Чтоб ни капли дождевой воды на пол не пролилось.

Тейрин медленно перевел на него взгляд. Долго задумчиво смотрел. Гость тоже развернулся, и Бордрер увидел — у того рука висит на перевязи. Волосы светлые, глаза — голубые, ни дать ни взять старший брат Тейрина. Старший и чуть более живой. С острым внимательным взглядом, будто пытается глянуть насквозь.

“Еще родственников мне тут не хватало”, — сварливо подумал Бордрер. В шутку подумал — он знал, что Тейрин всегда один. Близких у него нет.

Разве что этот камень.

Гость был крупнее Тейрина и выше Бордрера, вширь-то сейчас вряд ли кто Бордрера обгонит, возраст уже дал о себе знать, возраст и тяга к хорошей вкусной пище...

А гость — в плечах широк, но подтянут. Сквозь бледную кожу на щеках проступают смутные веснушки, короткие светлые волосы взъерошены, весь он — взъерошен. Будто бежал куда-то, падал, снова бежал, а потом — раз! — и грохнулся за стол к Тейрину. Сапоги в грязи, плащ висит на одном плече, второе - перевязано, будто бы наспех. Ногти короткие, грязные. И кривые — словно искусанные.

— Бордрер, — кивнул Тейрин, приветствуя и приглашая войти одновременно. Потом кивнул на гостя и представил его. — Риирдал, Охотник из Даара.

“Из Даара, ясно, — подумал Бордрер. — Тогда всё ясно. В Дааре все, говорят, такие дикие”.

Даар был загадкой. Тайной. Что происходит в Дааре, толком и не знал никто. От нормальных людей Даар скрывали высокие горы, перелезть которые решится лишь безумец. Они, даарцы, когда-то перелезли. Выгнали зверей и великанов, приручили виверн, договорились с гномами и построили город на скале.

Говорили, даарцы пытались подняться на Гъярнору — гору, где когда-то жили боги. Сами вздумали стать богами. Говорили, что даже поднялись. И возможно, именно там теперь стоит каменный дворец, который никто никогда не видел. И даарцы впитали силу богов, и теперь никого и ничего не боятся. И не нужно им тоже ничего. Кутаются в шкуры убитых волков, превращаются в зверей сами, как на небо выходит полная Рихан. И с великанами их женщины спутались — потому огромные стали получаться.

И с ветрами договорились. Как иначе объяснить, почему их до сих пор с тех скал не посдувало к чертовой матери?

И каждый новый король Даара берет себе имя в честь своей страны.

И кто их там разберет, который у них сейчас король. Или то все один и тот же — бессмертный. Полубог же.

О Дааре много говорили. И Бордрер совершенно не знал, чему из этого можно верить. В божественную силу не верил определенно: он и в самих богов не верил. Не было их никогда, считал он, пустые сказки для детей. Глупости.

А оборотни и великаны — это вполне может быть. Смешения кровей под запретом в цивилизованных странах. А дикарям никто не указ. Лишь бы не воевать с ними — этого он боялся больше всего. Невозможно воевать с неведомым: не знаешь, куда бить.

Страшнее Даара был только Феррон.

Хорошо, что оба были далеко на севере. И Бордрер все еще надеялся, что они перегрызутся друг с другом.

— Я не звал тебя, — отметил Тейрин.

— Срочное дело, — коротко поклонился Бордрер.

— Твой советник? — спросил Риирдал, не сводя пристального взгляда с Бордрера. А Бордрер увидел, как на мгновение в глазах Тейрина вспыхнуло очень человеческое изумление. Он и сам удивился — очень непривычно, по-панибратски прозвучал вопрос. Тейрин не привык, чтобы с ним так разговаривали. Никто не привык — он Повелитель Верхних земель. А тут нечто в грязных сапогах вваливается в его белый дворец, пачкает его полы, еще и вопросы задает так, будто они с Тейрином — давние дворовые друзья.

Дикие люди там, в Дааре. Они небось и с королем своим, полубогом, одной толпой на волков охотятся. И едят из одной тарелки. Руками.

Любого из своих Тейрин за подобный тон уже уничтожил бы — лично кинжалом серебристым, что на поясе висит, зарезал. А этого и тронуть не может — Тейрин умный мальчик. И войны с Дааром опасается не меньше, чем Бордрер. Может, даже больше. Бордрер давно заметил: Тейрин будто видит скрытое.

И от этого еще сильнее хочется заглянуть туда, под белую доску. Дверь у него там потайная что ли и оракул какой-то за ней сидит? Так тоже ведь нет. Бордрер прежде, чем связываться с ребенком, все проверил и перепроверил. Обычный испуганный мальчик, вот кем он был. Умный, да, не зря к нему пришел, но — обычный. Только на ребенка не был похож — сразу будто взрослым был. Но среди детей, которых видел Бордрер, мало кто был похож на ребенка. Все — зверята зубастые.

А этот — человек. Кристально чистый и холодный.

— Советник... в своем роде, — после паузы ответил Тейрин. — Но сейчас, как мне кажется, за советом он пришел сам, не так ли, Бордрер?

— Повелитель… — начал тот, еще раз отвесив поклон — нужно было брать Тейрина на контрасте с Риирдалом.

— Не сейчас, — прервал его Тейрин. — Я не закончил беседу, как видишь. Но ты можешь подождать здесь.

Риирдал еще какое-то время буравил его взглядом, потом развернулся к Тейрину и заговорил:

— После Мадага мы дважды выходили на след, но каждый раз след терялся. Он очень умело заметает следы. Последний раз настигли его почти у самых стен. Там я потерял всех. И получил ранение.

— Сейчас в Дааре неспокойно, — напомнил Тейрин, вновь уткнувшись в свою доску и передвигая фигурки. — Странно, что оборотни, кроме одного, там, а один из лучших охотников — здесь.

— Да знаю я! — раздраженно отмахнулся Риирдал, и на этот раз Тейрин ничего не выказал — ни удивления, ни злости. Хотя там, глубоко, оно все определенно было — от Повелителя не отмахиваются. Но Риирдал смотрел прямо на него, и Тейрин в очередной раз продемонстрировал, как должен владеть собой хозяин положения.

Бордрер не успел удивиться наглости гостя во второй раз, потому что тут же удивился его движению. И сам непроизвольно дернулся за оружием — Риирдал протянул руку к столу и взял в ладонь кубики. Но Тейрин не шелохнулся — и Бордрер остановил собственное движение, не дав ему ему завершиться. А Риирдал встряхнул кубики в кулаке, выбросил на стол и передвинул несколько фигур.

Впервые Бордрер видел это: Тейрин играл не сам с собой.

Никто в эту чертову игру здесь играть не умел, а дикое существо из Даара — двигало фигурки. И глаза у Тейрина снова на миг вспыхнули — когда оценил ход. Совсем на мгновение, но он ожил, оттаял.

“Нужно научиться играть, — в который раз сказал себе Бордрер. — Вот разберусь с проблемой — буду учиться”.

Он так уже не впервые думал. Но проблем всегда оказывалось слишком много.

— Ты пойми, — сказал Риирдал, пока Тейрин изучал доску. — Он не просто оборотень. Зверь — страшная угроза. Он опасен не только для Даара — для всех нас. Потому я здесь. Свой отряд отправил в Даар, оставил рядом только двоих… Не нужно было их оставлять.

— Не нужно было, — кивнул будто бы своим мыслям Тейрин и сгреб в ладонь кубики. Вторую руку держал сжатой в кулак. Бордрер знал: в кулаке белый камень. Но не камень его сейчас интересовал. Новая проблема, судя по всему. И устранять ее придется ему, Бордреру: Тейрин никогда не оставляет слушать беседу, если тебе не нужно ее слышать. Значит, нужно слушать, и очень внимательно.

А Тейрин неожиданно не бросил — отложил кубики в сторону, отодвинул доску, вынул из ящика стола пергамент с пером, развернул перед даарцем и попросил:

— Нарисуй карту. Как он шел.

— Зачем? — не понял тот.

— Нарисуй карту, — повторил Тейрин, — и обозначь время.

Риирдал хмыкнул, но взялся за перо, а Тейрин поднялся и прошагал по мраморному полу, подбрасывая в ладони камень и думая о своем. Походка у него изменилась. В первые дни пребывания во дворце он ходил медленно, осторожно, будто боялся, что мрамор треснет под ногами. Плечи поднимал, будто ему тоже было холодно, неуютно, хотя открыть все окна и вынести мебель и ковры сам приказал первым делом. Да как в этом мраморе может быть уютно?

Но теперь — теперь он привык. И плечи были расправлены, и шаги — уверенные. И белый шелковый плащ отбрасывал широким свободным движением. И плащ плыл за ним, парил над мрамором, и Тейрин, казалось, сам вот-вот взлетит.

Плащ он не снимал никогда. Перчатки — очень редко. И никогда не надевал корону — та так и лежала в тронном зале со дня коронации. На мраморной тумбе под прозрачным стеклом. Бордреру казалось, Тейрину она тяжела — куда пацану на голову такое надевать. А теперь подумалось, что, может, она слишком давила на него. Как ковры, как мебель, как тяжелые кожаные одежды, которые в Нат-Каде носили все, но не Тейрин. Он будто бы пытался улететь. Был почти бесплотным, и бесплотность эту лелеял, взращивал.

Не тяжела ему корона — корона провалится сквозь него, надень он ее на голову.

Глава 30. Карта

Он проплыл по комнате в одну сторону, развернулся, двинулся в обратную. Тейрин редко ходил, когда думал. Он предпочитал крутить свои фигурки. Почему сейчас оставил партию на полуслове? Почему дал Риирдалу пергамент? Тейрин никогда ничего не делал просто так. И никогда не оставлял игру.

— Охотник принес весть, Бордрер, — Тейрин редко называл его по имени. И звучало оно из его уст очень неприятно. Неуважительно. “Чистильщик” — другое дело. Но не при госте же его так величать. — К нам явился Зверь из Даара. Опасный монстр, с которым охотник великодушно согласился помочь справиться.

— Справимся, — уверенно ответил Бордрер. — У нас с монстрами разговор короткий.

— Да, — согласился Тейрин. Подошел к столу, глянул на карту, что старательно рисовал Риирдал. Бордрер вытянул шею, чтоб увидеть, но не рассмотрел толком ничего. Лишь то, что линии Риирдал рисует короткие, ломаные, твердые, так что очертания границ не сразу узнаешь, а почерк у него мелкий, скупой — стоя у дверей не разобрать.

— Он шел в Нат-Кад, — продолжил Тейрин. — Целенаправленно шел к нам. И возможно, уже пришел.

— Точно мы не знаем? — спросил Бордрер.

— Риирдал почти остановил Зверя у самых стен, но ему помешали.

— Чертов эльф, — пробормотал Риирдал, и Бордрер напрягся. А Тейрин поднял указательный палец и коротко взглянул в глаза: тихо.

“Что здесь происходит?” — растерялся Бордрер. Но естественно промолчал. Приказ Тейрина — даже если это короткий незаметный больше никому жест — обсуждению не подлежит.

“Как он взял меня в оборот, пакость мелкая”, — с неожиданным удивлением подумал Бордрер. Он часто злился на Тейрина, но никогда раньше не задумывался, насколько сильна его власть. А потом появился этот, с обкусанными ногтями, уселся за стол, хорошо, что ноги не забросил, и ведет себя с Тейрином, как с обычным пацаном из подворотни.

“А ведь Тейрин и есть обычный пацан, — с тоской подумал Бордрер. — И я его, пакость такую, из подворотни и вытащил. И Нивена вытащил. Что ж я вечно дрянь всякую из грязи вытаскиваю?”

Риирдал тем временем выпрямился в кресле — дорисовал карту. Тейрин остановился над его плечом, склонился над рисунком.

— Это — время? — спросил он, ткнув пальцем. — Дни?

Риирдал кивнул. Тейрин всмотрелся в карту и, не отрывая от нее взгляда, спросил:

— Охотник, зачем Зверю идти в Нат-Кад?

— Он что-то задумал, — пожал здоровым плечом Риирдал. — И думает он не по-человечески, так что я не смогу точно…

— Мне не нужно точно, — перебил Тейрин. — Мне нужно твое мнение. Ты знаешь его лучше нас.

— Да его никто не знает!

— У тебя есть мнение? — Тейрин оторвался от карты и уставился на Риирдала. Тот тоже перевел взгляд. Выдержать взгляд Тейрина, особенно — когда он так близко, когда смотрит сверху вниз, непросто. Бордрер знал. Но Риирдал и глазом не моргнул. Чуть откинулся на стуле и предположил.

— Ищет оборотней.

— Ему даарских мало?

— Да не знаю я! — отмахнулся — второй раз уже отмахнулся — Риирдал.

— Почему ты решил, что он ищет оборотней?

“Отмахивайся, не отмахивайся, а если Тейрин в тебя вцепился, выжмет, выдавит все до последнего”, — злорадно подумал Бордрер. Не нравился ему даарец. Слишком уверен. Слишком самоуверен. Еще и пол испачкал.

— Зверь сам сказал... одному парню, — сказал Риирдал. — А парень сказал мне.

— Что именно сказал?

— Ну, про оборотней.

— Ты не понял, Охотник, — качнул головой Тейрин, обошел стол, сел напротив, положил камушек рядом и сплел пальцы рук в замок. Подался вперед и спросил. — Что именно сказал тебе парень? Дословно. Важно каждое слово.

— “Он ищет оборотней”, — процитировал Риирдал. — Это дословно.

— И больше ты ничего не спросил? — уточнил Тейрин. — Каких? Зачем? Почему в Нат-Каде?

— Да откуда пацану знать-то? — удивился Риирдал.

Тейрин перевел взгляд на собственные руки, потом — на камень. Задумчиво повторил, слегка переиначив:

— Пацану-то откуда знать… — и вскинулся. — Хорошо, — сказал он. — У дверей тебя ждут мои люди, Риирдал. Они проводят к лекарю.

— Не нужен мне лекарь, — фыркнул Риирдал. — Его искать надо! Зверя! Тейрин, я благодарен тебе за помощь, за то, что выслушал, но либо ты сейчас поднимаешь на поиски своих людей, либо я иду сам…

— Я это и собираюсь сделать, — мягко ответил Тейрин. — Поднимать людей. Нат-Кад — мой город, охотник, и я знаю, как быстрее всего организовать поиски Зверя.

— Это не просто зверь, — напомнил Риирдал.

— Я понял, охотник, — коротко кивнул Тейрин. — Теперь иди. Я все сделаю.

— Его должен убить я! — Риирдал повысил голос, но Тейрин вновь будто не обратил на это внимания.

— Убьешь, — все так же мягко пообещал он. — Облава в городе — это не погоня в горах. Ты должен понимать. Необходимо действовать осторожно. Мы начнем действовать. Ты — приведешь себя в порядок к финальному акту.

Риирдал резко поднялся и стремительно направился к двери. Бордреру почудилось, как от него пахнуло морозным воздухом. Будто он принес часть своих заснеженных гор с собой.

— И, охотник... — окликнул его Тейрин.

Риирдал обернулся в дверях.

— Как отдохнешь — приходи, закончим партию.

— Не в игрушки надо играть, — устало сказал Риирдал.

Тейрин какое-то время смотрел на него, и Бордреру показалось, что на этот раз в светлом взгляде мелькнуло искреннее удивление. И на этот раз Риирдал взгляд не выдержал взгляда. Круто развернулся и вышел.

Тейрин помолчал, ожидая, когда шаги за дверью стихнут, кивнул Бордреру, приглашая сесть за стол. Тот подошел, окинул придирчивым взглядом стул — не запачкался ли — и лишь потом уселся. Тейрин подвинул карту к нему. Спросил:

— Что ты видишь?

— Что даарец плохо рисует, — сообщил Бордрер и прищурился, всматриваясь. Зрение его уже давно подводило. Тейрин продолжал смотреть в глаза, и встречаться с ним взглядом не хотелось. Еще одна неприятная привычка Повелителя: будто проверку каждый раз устраивает, задавая странные вопросы. И будто каждый раз недоволен результатом.

Щенок.

— Что за Зверь? — спросил Бордрер. — И причем здесь эльф? Какой эльф?

— Нивен, очевидно, — ответил Тейрин. Бордрер вздрогнул. А Тейрин поднял на него небесный взгляд и уточнил. — Ты думал, я не знаю об этой твоей проблеме, Чистильщик? Я не знаю только одного: почему о твоих вышедших из-под контроля тварях мне сообщаешь не ты?

— Я решаю проблему, — пробормотал Бордрер. — И как раз пришел о ней сообщить. И о том, какими средствами ее решаю. Но вижу, у нас не одна тварь в округе завелась? К нам из самого Даара уже что-то приползло?

— Оборотень, — кивнул Тейрин, и Бордрер сдержал облегчненный вздох — удалось перевести тему. — По словам охотника, самый страшный из всех оборотней. Зверь, который понимает, кто он такой, и меняет обличья, когда захочет. Планирует уничтожить людей. Но — еще раз повторю вопрос — что ты видишь? На карте — что ты видишь?

— Да тут не видно ничего толком, — пробормотал Бордрер.

— Он шел по лесам от Даара до Мадага. Его не могли найти, потому что искали на точках выхода, возвращались, снова искали, а он все не выходил. Видишь дни? Неделя. Он шел неделю. Выводы, Чистильщик?

— Он медленно ходит, — раздраженно вздохнул Бордрер.

— Человек идет медленнее волка, — сказал Тейрин. — Особенно — по лесу. Зачем ему идти в человеческом обличье так долго? Ноги в кровь сотрет.

— Риирдал не прав, — понял наконец Бордрер. — Он не меняется, когда захочет?

— Здесь, — Тейрин ткнул пальцем в карту, — в Мадаге, он говорит, что идет в Нат-Кад. Искать оборотней. И угоняет зогра с повозкой. Почему?

— Он хочет добраться до цели быстрее. Уйти от погони.

— Он знает, что за ним погоня, — кивнул Тейрин. — И знает, что его будут искать. Зачем ему говорить о том, куда собирается?

— Он… хочет, чтоб его нашли?

— Тогда его нашли бы, — Тейрин подбросил камушек вверх, откинулся в кресле, наблюдая за его полетом. Поймал и подбросил вновь. Проговорил, следя за камушком. — Думаю, он не говорил, куда идет. Думаю, он спрашивал. Об оборотнях. И кто-то сказал о том, что об оборотнях знают в Нат-Каде. И дальше он шел в Нат-Кад. Ехал в Нат-Кад. Его теряли, потому что он шел кругами. Что означает, что мыслит он вполне по-человечески и способен путать след.

Поймал камень в очередной раз, сжал в кулаке, неожиданно выпрямился и остро уставился Бордреру прямо в глаза.

— Он знает, кто он такой, — сказал Тейрин. — Но не умеет собой управлять. А значит, мы имеем дело с обыкновенным оборотнем, которого даарцы почему-то приняли за Зверя из своих легенд.

— Хорошо, — согласился Бордрер. — А с эльфом-то что?

— Охотник догнал своего зверя под стенами Нат-Када, и там охотника ранили. Говорит, стрелявший не был похож на человека. И стрелял не по-человечески. Охотник ушел, как только рассмотрел существо, спрыгнувшее с дерева. Серая кожа. И лицо, и одежда. Охотник решил, что это эльф. Я не стал разубеждать.

— Черт, — вздохнул Бордрер. — Урод совсем двинулся. Всех подряд убивать стал…

— Нет, — Тейрин вновь поднял указательный палец, и Бордрер замолчал. — Не делай поспешных выводов.

Потянулся к доске и снял две фигурки: волк и воин. Поставил перед собой, задумчиво уставился на них.

“Ну? — мысленно подогнал его Бордрер. — Насколько непоспешными должны быть выводы? До завтра на игрушки таращиться будем?”

Но промолчал. Тейрин еще не уставился стеклянным взглядом в стену, значит, пока рано приводить в чувство. Пока он просто думает. Долго думает.

— Они встретились, — сказал Тейрин. — Что было дальше? Предположим, Нивен убивает зверя.

И убрал волка, сжал в кулаке вместе со своим чертовым камнем.

— Но охотник говорит, зверь жив. Говорит, они, даарцы, это чувствуют. И он чувствует, что зверь рядом.

— Если он даже не знает, что это за…

Бордрер осекся, потому что Тейрин вновь поднял палец. Он говорил сейчас с собой, и его не стоило перебивать. И Бордреру выпал уникальный шанс: впервые в жизни подслушать, понять, как думает Тейрин. Что вообще за хрень происходит в его голове.

— Стоит ли верить охотнику? — спросил Тейрин у себя. — Мне он не врет, но — себе? Его разум затуманен жаждой большой победы. И еще, кажется, мести. Человек, что обернулся зверем... Охотник знал его. Они враждовали. И теперь у охотника есть возможность отомстить. Но охотник рассудителен. Ему хватило ума понять, что он ранен и не справится с эльфом. Как бы ни была сильна его жажда, он переступил ее, отпустил зверя и пошел ко мне. Предположим, он умеет не врать себе. И действительно чувствует, что зверь жив, и он здесь...

Тейрин вернул волка на доску. Сгреб в кулак фигурку воина.

— Зверь, — сказал он, — убивает Нивена.

— Нет, — мрачно ответил Бордрер. — Нивен точно здесь. Засветился на улице…

Тейрин вернул фигурку на стол. Поднял холодный взгляд. Спросил:

— Засветился — как?

— Ну, узнали его, — пожал плечами Бордрер. Как еще засветиться можно? Песни петь на Городской площади?

— Кто видел? — спросил Тейрин, продолжая глядеть в глаза. — При каких обстоятельствах? Что он говорил? Что делал? Почему открыл лицо? Почему он вообще пришел? Ты же его убить пытался, верно?

— Люди убежали, как только его увидели, — мрачно ответил Бордрер. — Не удосужились спросить. И их можно понять.

— Жаль... — ответил Тейрин, и это “жаль“ прозвучало как приговор, и Бордреру показалось, что сейчас Тейрин будет звать стражей, чтоб те разобрались с ним. Но Тейрин отвел взгляд, вновь уставился на фигурки на столе и продолжил. — Никто ничего не спрашивает. Никто ничего не знает. И я не могу увидеть картины.

Глава 31. Как убить чудовище

— Прости, я не научен быть твоим шпионом, — пожал плечами Бордрер. — Мне говорят о проблеме — я ее решаю. Все.

— Плохо решаешь, Чистильщик, — и на этот раз Бордрер понял: ему не кажется. Тейрин зол, невероятно зол, просто скрывает злость за мраморной маской и небесной прохладой взгляда. — Тварь уже в моем городе.

— Я разберусь…

Терйин вновь поднял палец, и Бордреру невыносимо захотелось его сломать. Такой тонкий, еще детский, так легко: раз — и нет пальца. А потом пусть хоть убивают. Но ненадолго станет легче. Он глубоко вздохнул, чтоб справиться с собой.

— Это мой город, — повторил Тейрин. — И разбираться теперь буду я. А ты отвечай на вопросы. На которые сможешь ответить, естественно, — и снова Тейрин впустил в голос немного яда.

Бордрер откинулся на стуле и скрестил руки на груди, пытаясь усмирить вспыхнувший внутри гнев. И справиться с дыханием, которое подводило все чаще, вот и теперь — сбилось. И Тейрин, подмечающий все детали, конечно же обратил внимание на то, как Бордрер сердито пыхтит, что гномий механизм. Но ничего не сказал.

Сейчас у них была общая проблема. Точнее, две.

— Нивен мог действовать с ним заодно? Со Зверем?

— Нет, — уверенно мотнул головой Бордрер. — Нивен не умеет быть заодно. Ни с кем. Нивен — бесчувственный монстр, способный исключительно что-либо уничтожать. Убивать и выживать — все, что он умеет.

— Даже если даарская тварь такая же, как он?

— Да у меня все такие же! — сердито фыркнул Бордрер. — И всех — он ненавидит. И каждого уничтожит, глазом не моргнет. Нет, Повелитель, я эту дрянь знаю. Ему ничто не важно, ничто не больно. Я даже к ведьме ходил, что вместо матери ему была. И та его боится.

— Это хорошо, что Алеста боится, — задумчиво произнес Тейрин, глядя на фигурки, и Бордрер дернулся во второй раз за сегодня. Сколько же он знает, этот прозрачный ребенок? Есть что-то, чего он не знает? — Потому что если я прав, и даарский Зверь ищет ответы, он пойдет за ними к ней. И мы это используем. Теперь ответь: куда пойдет Нивен?

— Ты пытаешься найти во всем смысл, — усмехнулся Бордрер, — считаешь, что все действия должны быть оправданными и разумными. А если смысла нет? В действиях Нивена его определенно нет. Он просто уничтожает все на пути.

— Но он идет. Значит, у него есть цель. Его цель — ты, Чистильщик?

Бордрер надолго задумался. Потом медленно кивнул:

— Думаю, да.

— Он знает, где твой дом?

— Дом охраняется так, что там не пройдет никто. Никто не выживет.

— Ты сам только что говорил, что выживать — все, что он умеет. Не будь слишком уверен. К тому же, насколько мне известно, он уже не раз выживал чудом. А ты мне нужен живым, Чистильщик, не стоит рисковать — вдруг твоя тварь и впрямь способна на чудеса?

“Не раз выживал чудом, — повторил про себя Бордрер. — Теперь я знаю, кто тебе доносит. Как минимум, одного знаю. И о Нивене, и об Алесте он знает. И мои слова по выживании чудом лишь он слышал. Жаль Кровера, но с ним надо будет разобраться. Минус одна ниточка в паутине Тейрина. Хоть маленький — но шаг”.

— Что ты предлагаешь? — спросил вслух.

— Ты отправишь в свой дом послание, — сказал Тейрин. — Пусть Нивена к ночи ждут там. Он же у тебя ночная тварь? Сообщи своим, что будешь в другом месте. И если с ним не справятся в доме, он узнает, в каком именно. В это же место ведьма отправит Зверя. А я придержу здесь Риирдала. У нас с ним впереди долгая партия. Если две твари не заодно — они уничтожат друг друга. Как минимум, одной проблемой станет меньше. Вторую добьешь. Или добьет Риирдал.

— Но Зверь этот… ты же сам говоришь, он не оборачивается, когда захочет.

— У тебя есть ведьма, — напомнил Тейрин. — Пусть она превратит его в монстра.

— И с чего ей соглашаться на это все?

— С того, что ты ей так скажешь, — на этот раз и голос, и взгляд Тейрина были холоднее льда. И никто не посмел бы ему возразить.

“Вот иди и сам ей скажи, — мрачно подумал Бордрер. — Вот таким тоном попробуй. Посмотрим, кто из вас живым из ее избушки выберется”.

— А теперь, — Тейрин вновь откинулся в кресле и подбросил вверх камушек. Проследил за его полетом, подбросил вновь и уточнил. — Где у нас самый высокий забор?

— Забор нам зачем? — растерянно спросил Бордрер.

— Чтоб закрыть за ним волка, — ответил Тейрин. — И воина. И еще, Бордрер. Ты же понимаешь, что тебя там, за забором, быть не должно?

— Да где мне быть тогда? — устало спросил Бордрер.

— Думай, Чистильщик, — пожал плечами Тейрин.

— Озеро Скорби! — сказал Бордрер, щелкнув пальцами.

— Ты хочешь в Озеро Скорби? — задумчиво уточнил Тейрин, продолжая следить за полетом камушка.

Естественно, Бордрер не хотел. К Озеру Скорби никто даже приближаться не хотел. Вода там была черной и отравленной еще со времен Мертвых. И туман клубился над ней в любую погоду. Почему рядом с Озером построили одну из белых башен - никто не знал. Следить с нее, чтоб из Озера никто не выполз, или чтоб в него никто не заполз. А может, сначала башню построили, а потом Озеро появилось.

Говорили, что Озеро — то слезы Ух’эра, бога смерти. Что плакал он лишь однажды, и было это именно здесь, в Нат-Каде, тогда еще — любимой беломраморной обители Сорэн. Но чего ему было плакать, и причем здесь Сорэн, Бордрер не знал. Он еще в глубоком детстве перестал слушать все эти бессмысленные росказни.

В любом случае, и Озеро, и Башню отгородили огромным забором. Башни уже давно не были ни сигнальными, ни сторожевыми. Нат-Кад изрядно разросся с тех пор, как их возвели, и остались они памятниками древней архитектуры в центре города. Но если к остальным трем подойти было можно, даже внутрь зайти, даже подняться, если не боишься, что ступени под тобой проломятся, то эта, четвертая, давно погрязла в зарослях и паутине. Если, конечно, на берегу Озера Скорби были заросли. Если там что-то росло.

Бордрер никогда не заглядывал за тот высокий забор. Никто не заглядывал. Но выше забор был лишь вокруг дворца Тейрина — маленькая крепостная стена. А к своему дворцу Тейрин точно не подпустит никого из монстров.

— Стена вокруг Озера, — напомнил Бордрер. — Можно сказать, что я буду в башне.

— Иди, Чистильщик, — кивнул Тейрин. — Если Зверь в городе, он быстро найдет ведьму. Нивен тем более быстро найдет твой дом. Постарайся успеть. Иначе нам придется воевать на два фронта. И сейчас мне это совершенно не нужно.

— Сейчас? — переспросил Бордрер, который уже поднялся и двинулся было к двери.

Тейрин слишком расслабился при нем — слишком много мыслил вслух. И всплыло некое “сейчас”. Что происходит сейчас? О чем не знает Бордрер?

“Вопрос в том, о чем ты вообще знаешь, старый хрыч, — тоскливо подумал он. — Ну, ничего. Ничего. Я вас всех, мелких, еще переживу. Передавлю, как тараканов. Сначала Нивена задавлю, потом и до тебя доберусь, Повелитель Тейрин”.

Тейрин пристально глянул в глаза и ткнул пальцем в сторону двери.

“И пальцы тебе переломаю”, — мысленно пообещал ему Бордрер. И вышел.

Он знал немногое, и неопределенность убивала.

Его люди ждали у ворот.

— Слушайте, — сказал им Бордрер. — Дом оставим. Всем собрать отряды и занять башню у Озера Скорби. Там с ним разберемся. Со всеми разберемся.

Тейрин предлагал разделить силы. Но Бордрер решил иначе: его сила — все, что осталось. И всю силу нужно сосредоточить в башне. И ударить так, как могут ударить Чистильщики.

***

Тейрин глядел в окно, перекатывая камень на ладони.

Сорэн слышала: он звал.

— Сорэн, — то ли шептал, то ли думал. — Сорэн, Светлая. Помоги.

— Тейрин, — отозвалась она, мягко, нежно. Обняла бы за плечи, но рук не было — просто погладила дуновением теплого ветра, бросила отблеск света под руку — на подоконник. Просто сказала: я здесь, милый мальчик, я рядом.

— Монстр из Даара, — прошептал Тейрин. — Охотник напуган. Стоит ли бояться мне?

— Ничего не бойся, — напомнила она, — рядом со мной — ничего не бойся, Тейрин. В Дааре много монстров — там пролито много нечистой крови. Но никому из них не справиться со мной.

— Почему? — спросил Тейрин. — Что там было? В Дааре?

Говорить об этом не хотелось, но Сорэн превозмогла себя. И заговорила:

— В Дааре был убит первый монстр. Он напал на людей, и я убила его. Из капель его крови родились другие. Но, мальчик, я убила монстра. Думаешь, я не справлюсь с каплей его крови?

— Как ты его убила? — спросил Тейрин. Иногда он задавал слишком много вопросов и этим был очень похож на него. На первого монстра.

На Затхэ.

— Пронзила сердце, — ответила Сорэн. — Любое чудовище можно убить, если знаешь, где его сердце.

— Тебе жаль его? — спросил Тейрин, и голос его изменился.

— Нет, — честно ответила Сорэн. — Он заслужил эту участь.

Глава 32. Затхэ

— В легенде не было ничего о его смерти, — хмыкнул Тейрин по долгому размышлению. — Там говорится, он до сих пор жив и продолжает плодить новых монстров.

Стояла бы Сорэн перед ним, сверлил бы сейчас взглядом ее, а так — напряженно глядел в окно, будто распахнутые ставни могли ответить. Врет или нет?

— Ты помнишь легенду, — сообщила очевидное Сорэн, и в ее голосе Тейрину почудилась мягкая улыбка. — Ты уже так много всего знаешь...

Да, он знал. Легенды он знал наизусть. Как не знать, если приходится иметь дело с одной из них живьем? Не во плоти, просто живьем. Пока не во плоти.

Пока.

***

Эйра завидовала отцу своему, творящему зверя и птицу и человека. Говорила:

— Чем хуже я, истинная, любимая дочь его, ведь кто как не любовь будет любим?

И птицы пели, и яблони склоняли ветви, и Ирхан гладил ее волосы, впитавшие его свет, соглашаясь.

Но все сотворил уже Д’хал, не осталось Эйре ничего. Как бы она ни старалась — никто не сошел с белых ладоней на мягкую землю.

И тёмной ночью, когда Рихан невзначай задремала меж облаков, выскользнула Эйра из покоев змеей Лаэфа, протянула руку, взывая — и прилетела к ней птица, и прибежал зверь, и пришел человек. И повела их в тиши ночной в кузницы Заррэта — великан спал вночи, спал до утра, и лишь глас Д’хала громовой мог разбудить его.

Разожгла Эйра огонь да раздула меха. Метнула ножи тонкие, окунула ладони: белые — в кровь теплую, зашептала слова животворящие. Смешала перья и плоть, смешала души-сердца, смешала смех и слезы, и рев звериный, и крик птичий. Ночь ковала, меха раздувала, молотом била — и выковала себе дитя юное, дитя прекрасное и... мёртвое, как и все помыслы Эйры.

Вынесла дитя на вершину Гьярнорру, уложила во льды вечные, но коснулся Ирхан коснулся своим золотым лучом волос ребенка — и творение Эйры ожило. И вспыхнули волосы светом — как у матери.

И повела его Эйра вниз по склону — навстречу братьям и сестрам.

— Что за чудовище? — спросила Сорэн. — Глянешь — пред тобой человек, а моргнёшь — и птицу, и зверя увидишь. Перья топорщатся, клыки блестят, хромает... Ух’эров ли сын?

— Это мой сын, — Эйра сказала, но глас её прервал смех.

То смеялся Ух'эр, сама смерть, Лаэф вторил, Эрхайза-змеиные очи — глядела, не отрываясь. Шипела себе о своём.

— Сын! — хохотал и Заррэт, взмахнув молотом. — Ради этого в кузницу влезла!

— Это не может жить, — молвила Сорэн, не смеясь. — Не живое, не мёртвое, его быть вовсе не может, но есть. Что создала ты, сестра, и зачем? Нужно его изничтожить.

— Нет! — ответила Эйра. — Не отдам, не протягивай руки. Хочешь себе ребенка? Пойди и сама создай!

— Ну хватит! — разозлился Заррэтт. — Кузницу отныне я запру так, что никто не проникнет! Никто не создаст больше монстра!

— Монстр, — подтвердила Тэхэ, что пришла из рощей на чудо глядеть, и снова смеялся Ух’эр, и сказала Сорэн:

— Коль сама уж Тэхэ так сказала, что зверей да чудовищ в лесах почитает, то прими это, Эйра. Услышь.

— Монстр, — повторил Ух’эр, улыбаясь. Изготовился чудище в царство свое затащить.

— Монстр, — тогда повторила и Эйра. Оставила руку ребенка. И шагнула к братьям и сестрам — ведь все так сказали.

И Ух'эр протянул свои черные руки, но коснулся — обжегся. Не смог утащить. Слишком сплавила, слишком сплела монстра Эйра. И тогда монстр ушел — и никто не пошел вслед за ним, и тропа стала темной, а цветы-ягоды вдоль — почернели.

А Сорэн вслед сказала:

— Пусть идет. Вам же будет уроком: нельзя кровь мешать. Коль на глаза попадется, обходите десятой дорогой. Умереть он не может, но и жизнь его будет несчастной. Так бывает, когда разная кровь льется в реку одну. В одно существо. Получается монстр.

Так в мир пришел первый из них.

Так ушел от богов, своевольный и злобный, так остался горах, промышлял у селений людских, крал, съедал, убивал. И плодил себе подобных.

Так монстры спустились с гор. А боги — остались там.

***

— Я убила его, — твердо повторила Сорэн. — От него остались... отголоски. А я не боюсь отголосков.

Мальчик уставился в окно, сжимая камень так крепко, будто хотел раздавить его. Что-то обдумывал. И уже научился не только запоминать важное — закрывать мысли от нее. Совсем взрослый. Глупый человеческий ребенок. Не от нее нужно закрываться. Она ему не враг. И она не лжет. Лгут легенды, лгут люди, лжет весь мир. Но не она.

Она — Свет. Она — Правда.

И, видно, такая ее судьба — убивать тех монстров, с которыми не люди справятся. И замечать, как быстро растут дети. Слишком быстро.

***

Затхэ, сын Эйры, быстро рос.

Рос в любви.

Глупые легенды врали — конечно же, боги любили его.

В его глазах сверкал огонь из самого сердца кузни Заррэта, и тот принял его к себе. Поначалу нехотя, потом — уже привычно распахивал двери. В конце концов, кузня была колыбелью звереныша, а огонь в глазах — отражением пламенного сердца. Он сам был огнем. Рыжие волосы сверкали в утренних лучах, когда вскидывал выкованный вместе с Заррэтом меч. И во взгляде вспыхивало веселое безумие Ух’эра.

Тот иногда даже приходил посмотреть. А иногда — бросался яблоками, а Затхэ со смехом рассекал их на лету.

Эйра сердилась — она любила яблоки.

— Почему так трудно другими плодами бросаться? — бормотала она. Сейчас Сорэн казалось, что тогда она заранее знала: так же легко Затхэ вскоре рассечет и сердце матери.

А Ух’эр смеялся громче — любил злить Эйру. Подходил поближе к Затхэ и трепал его огненные волосы. И, щурясь, косился на небо, будто насмехался над Ирханом — мол, я его по-настоящему касаюсь, а ты — смотри с небес.

Ух’эр всегда был собственником.

Тэхэ пускала Затхэ в свои леса. Специально для нее он оборачивался — она не любила никого в людском обличье. Но зверя с желтой пушистой шерстью или огромную алую птицу была рада видеть всегда. Поила водой из ручья, срывала плоды с деревьев, такие сладкие, что куда там Эйриным яблокам...

Сорэн видела всё. Рядом не ходила, но — кто помешает Свету смотреть?

Он и ей стал ребенком — тем, которого никогда не было. Ребенком, которому можно петь песни, вплетать в косы свет, рассказывать сказки, укладывая спать. Ребенком, который должен был быть счастливым. И может быть — думала тогда Сорэн, надеялась — может быть, указать путь остальным. Показать, как стать счастливыми: всего лишь быть рядом с ней, всего лишь слушать ее.

Потому отпускала к остальным.

Даже к Лаэфу раз отпустила. Пусть увидит, слепец, их солнечного ребенка, думала она. Пусть завидует.

Раз, уходя из лесу, Затхэ свернул не вверх, не на тропу, что вела на Гьярнору — пошел вниз, к ущелью. И у самого ущелья, в тени огромной скалы, на узкой тропе повстречал Лаэфа.

Лаэф не шел — плыл в тенях. И тьма клубилась вокруг него. И из клубов шипели змеи.

— С дороги, — сказал Лаэф и прошел не мимо — сквозь Затхэ.

А Затхэ подождал, пока клубы дыма рассеются. Обернулся человеком, окликнул Лаэфа, пошел следом.

— Ты ведь Тьма! — сказал, когда догнал.

— А ты — порождение Эйры, — презрительно ответил Лаэф. — Ничего нового придумать не могла, слепила тебя из того, что видела вокруг. Воровка.

— Что она украла у тебя? — спросил Затхэ. Он быстро учился. И быстро понимал, о чем боги говорят на самом деле.

— Многоликость, — ответил Лаэф. — Ты меняешь лица. Раньше это умел делать лишь я.

— Да куда мне до тебя! — удивился Затхэ. — У тебя их тысячи. И тысячи голосов. И тысячи теней — и все идут за тобой. Мне до тебя никогда не достать!

— Хорошо, — бросил сквозь зубы Лаэф. — Ты благоразумен.

Взмахнул полой плаща - и растворился во тьме.

***

Сорэн пела ему песни. Ирхан играл с волосами. Рихан берегла сон.

Заррэт учил обращаться с оружием. И подросший Затхэ не просто яблоки разрезал на лету — мог разрубить стрелу, пущенную из лука Тэхэ. И бился почти на равных с Войной.

Слушал ветра и травы, и землю, и ручьи вместе с Тэхэ — и те рассказывали ему историю мира.

Рядом с Ух’эром он смеялся.

Но время шло. Затхэ рос быстро. И скоро уже снисходительно поглядывал на мать. И Ух’эр ему был больше не интересен. Увиливал от битв с Заррэтом. И больше не ходил к Тэхэ. Нашел новое развлечение — подался к людям. Тайком спускался с Гьярнору и днями пропадал в селениях у подножия. И там тоже был всем дорог, и все слушали его, а он — неблагодарный — рассказывал людям о них, богах, истории в духе Ух’эра. И люди смеялись. И прекращали верить.

Что верить в смешных безумцев, всемогущих, но сидящих на вершине горы и то и дело грызущихся друг с другом?

Так, Затхэ? Так?!

Вот тогда-то она и созвала всех.

***

Эйра надулась. Обиделась, когда Сорэн пришла к ней.

— Это касается твоего детища, — напомнила Сорэн.

— Оно уже давно не мое, — пожала плечами Эйра. Фыркнула и спрыгнула с яблони на землю. Ткнула тонким пальчиком Сорэн в грудь. — Вы его у меня отобрали, теперь он — ваш.

— Он ходит к людям, — сказала Сорэн. Эйра пожала плечами, мол, мне-то что? — Приходи вечером на вершину. Там будем решать его судьбу.

— Решайте, — хмыкнула Эйра, рыжая прядь упала ей на нос, и Эйра отвлеклась от Сорэн — сосредоточенно принялась ее сдувать, скосив глаза. Свои длинные золотые волосы она отдала Затхэ. Теперь приходилось учиться управляться с короткими, торчащими во все стороны, падающими на глаза.

***

Заррэт вышел из кузни, поглядел исподлобья: чего пришла?

— Затхэ снова пошел вниз, — сказала Сорэн. — Вечером соберемся на вершине. Нужно с ним разобраться.

Заррэт хмыкнул, поправил в ножнах меч и ушел, хлопнув дверью.

***

Тэхэ вовсе не вышла — прислала вместо себя к опушке лесов оленя.

“Когда буду убивать тебя, сестрица, — подумала Сорэн, — убью не сразу. Рога для начала вырву. Чтобы больнее. Любишь ударить больно — отплачу той же монетой”.

Эйру, дурочку, просто проткну лучем света, тебя же — нет. С тобой разговор будет дольше.

***

К Лаэфу она сама не решилась зайти.

Остановилась на границе света и тени у самого ущелья. Крикнула:

— Лаэф! — и шагнула назад — из тени к ногами метнулись змеи. Замерли, свернулись клубками, готовые броситься на нее, сделай она лишнее движение.

— Чего ты хочеш-шь? — прошептала тьма.

— Хочу убить тебя, — призналась она. И тьма презрительно расхохоталась, и пахнуло холодом и гнилью. — Но не сейчас. Сейчас нужно поговорить с Затхэ. Нам всем нужно поговорить с Затхэ.

— Мне не нужно, дорогая сестра, — с мягкой насмешкой прошептала тьма, Лаэф мгновенно менял голоса. Но она всегда узнавала. Она всегда узнавала его. — Меня не интересуют дела монстра.

— Он ходит к людям, — напомнила Сорэн.

— Боишься заразиться от него человечностью? — послышался второй голос. И смех — нежный, серебристый и безумный. Вот почему был запах гнили — братец Ух’эр гостил у Лаэфа. Он частенько заглядывал, ко всем, без спросу, почти как Затхэ. Только вот Затхэ до поры до времени были рады видеть, Ух’эра — нет, никогда нет. И все же — он ходил в гости. Для Смерти любые двери открыты. И не существует ни света, ни тьмы.

Ух’эр взбирался с ногами на столы, шутил, смеялся сам с собой, бросался безумными фразами, и разобрать, что из его бреда несет смысл, а что — нет, было невозможно.

Затхэ перенял у него бесцеремонность. И манеру насмехаться. Всегда — насмехаться. Только вот Затхэ был куда разумнее.

Любой здесь был разумнее Ух’эра, даже слепец Лаэф лучше видел дорогу, по которой шел. Ух’эр же — вечно метался.

— Он настраивает людей против нас, — сказала Сорэн. — Они смеются над нами. Над тобой тоже, Лаэф. И над младшим твоим кривым отражением — уверена.

— Эй, Светлая, — Сорэн вздрогнула, обернулась — Ух’эр уже стоял в шаге от нее. Кривой и темный, даже в лучах Ирхана. Несущий гниль и разложение. И заглядывал снизу вверх. И улыбался — одними черными глазами, но так, что хотелось выжечь и эти. — Я ведь все равно смеюсь последним, не правда ли?

— Лаэф, — Сорэн развернулась к младшему спиной — не стоит он ее внимания. — Приходи сегодня вечером на вершину. Мы будем ждать.

Ее похлопали по плечу, привлекая внимание, и Сорэн обернулась к Ух’эру.

— Чего тебе? — презрительно процедила. Слишком много тьмы вокруг. Она задыхалась от нее. И от этого запаха.

— Отдай его мне, — заулыбался Ух’эр. — В подземное царство. Я его там в клеть посажу.

Сорэн, превозмогая отвращение, наклонилась к нему поближе, прошептала:

— Клетка не поможет. Ты заберешь его и разорвешь. Как только все остальные увидят, что иного пути нет.

Глаза Ух’эра восхищенно вспыхнули, и вновь разлился над Гьярнору серебристый смех.

— А что мне за это будет? — прошептал он в тон ей, отсмеявшись. Придвинулся еще ближе, и губы его были совсем близко. И хотелось ударить, чтоб разбить их, в кровь. Чтоб не так близко.

Но кровь Ух’эра — полна ядовитой гнили. К нему лучше не притрагиваться — отравит.

— А я тебя не трону, когда приду расправляться с Лаэфом, — тихо сказала она.

Ух’эр презрительно фыркнул. Но не ответил, задумался. Может, о предложении Сорэн, а может, о цвете океана в это время суток. Мысли Ух’эра — спутаны, скручены узлами, сплетены косами. Не разобрать и не распутать.

Сорэн пошла прочь.

Она свое слово сказала. Решение за Лаэфом. За каждым из богов.

***

Лаэф шагнул к Ух’эру из тени, положил руку на плечо, и Ух’эр покосился снизу вверх.

— Что она сказала? — спросил Лаэф. Когда говорил с Ух’эром — голос был твердым и чистым. И сам он сплетался из теней, становился телесным. Осязаемым. Он рассыпался тенями только перед Сорэн — чтоб если проткнет сверкающим ножом одну тень, — остальные набросились и задушили.

Ух’эру, значит, доверял.

А ведь как будто бы не глупое существо…

— Смотри на ее спину, — прошептал в ответ Ух’эр.

Лаэф присмотрелся — в том месте на плече, где Светлую тронул Ух’эр, остался черный отпечаток его ладони. Черный след на белом плаще.

— Сорэн! — крикнул ей вслед Ух’эр. — А ты не такая чистая, как думаешь!

И расхохотался.

Лаэф покачал головой и нырнул во тьму.

Глава 33. Подвалы

Йен остановился у темной деревянной двери. Тихо выдохнул, опустил голову и набросил капюшон.

Так нужно ходить в Нат-Каде?

Толкнул дверь, та не подалась, а рука скользнула - дерево было будто размокшим. Будто от постоянной влаги начало гнить изнутри. Йен встряхнул руку, бездумно уставился на ладонь.

Как же тут грязно...

“Зато не холодно”, — наставительно напомнил себе он и решительно толкнул дверь обеими руками. Та медленно и тяжело двинулась вперед.

Йен вошел в таверну в Туманном переулке.

Внутри было темно, пахло горелым и спиртным.

“Зато не рыбой”, — с усилием направил мысли в нужное русло Йен.

Он не знал наверняка, но догадывался: стоит упасть духом — и всё. И дороги обратно не будет. Не в его ситуации.

А в его ситуации нужно во всем искать плюсы. Осталось всего ничего — найти их в этой дыре.

Тяжелые грязные столы стояли впритык друг к другу, а существа, теснившиеся за ними, вели себя очень по-нат-кадовски. Многие прятались за капюшонами. Сидели кучно, но почти не разговаривали — каждый был сам по себе. Лишь за большим столом у стены громко и пьяно хохотали — те явно пришли большой группой.

Что-то хрустнуло под ногой — Йен наступил на кость. И кость его добила.

“Да уберите же здесь! — мысленно взвыл. — Это же ваш город! Вы же здесь живете! Дождь — не оправдание! Тут же не из костей идет дождь прямо через дыры в потолке!”

Вскинул было голову, проверить, что там с дырами, но тут же опустил.

“Не крутить головой, — напомнил себе. — Хватит крутить головой”.

Это было невероятно трудно. Тем более — вдруг, там правда дыры? И из них правда валятся кости? Это же Нат-Кад!

“Именно потому что это Нат-Кад, — сказал себе Йен, — хватит крутить головой”.

Двинулся к стойке в дальней углу.

За ней сидел бородатый скучающий гном.

— Комнату. На ночь. И выпить, — тихо сказал ему Йен, старательно копируя манеру эльфа вести переговоры. И выгреб из кармана монеты, украденные у покойников. Монеты звякнули о стойку, все в кровавых разводах. Кровь осталась то ли на перчатке, то ли на серьге, которую Йен тоже сунул в карман. И запачкала теперь все.

Гроза же на улице! Он эту серьгу в руке всю дорогу держал! Дождь у них тут что ли тоже из крови? Хорош городишко — дожди из крови и костей.

"Успокойся, — приказал себе Йен. И снова с усилием вытолкул новую мысль. — Про дожди выходит отличная история. Жаль, не расскажешь никому... Потому что нет никого... Успокойся!"

Дэшону вот можно рассказать, например.

“Новый план! — решительно заявил он себе. — Незаметно вернуться в Даар, поймать в коридоре Дэшона и рассказать ему о нат-кадовских дождях!”

Дэшон, конечно, не поверит. Рэй бы поверил.

"Но если поймать Рэя, то окажется, что это он поймал тебя..."

Пока Йен старательно не нервничал, гном задумчиво глядел на монеты. Потом таки сгреб их в кулак, стащил с полки небольшую бутыль с мутной жидкостью в ней, выдвинул ящик на стойке. Тяжело звякнула лежавшая в нем связка ключей, перекочевав гному на пояс. Гном закончил наконец приготовления, кивнул, приглашая следовать за ним, и двинулся вглубь полутемного помещения.

Йен завернул следом, за стойку, оттуда — в невысокий дверной проем, такой невысокий, что пришлось пригнуться. Возмутился про себя: “Построили таверну в гномьем доме! Нормальный человек не втиснется!”

Каменные ступени вели вниз, в подвал.

“А как же вид из окна?” — чуть было не спросил он, но вовремя себя остановил, на вдохе. Это Нат-Кад. Тут не нужно много говорить. Тем более с даарским акцентом.

К тому же сейчас ему не вид из окна важен. Любая комната, любой угол, в котором можно выдохнуть. Прийти с себя. Привести себя в порядок. Ему ведь к даме предстоит идти. А у него щетина. Щетина, хромота, а еще, скорее всего, безумный взгляд человека, не спавшего вечность. Ну и готовность мгновенно сорваться в отчаяние. Отличный набор для первого свидания.

Гном повернул ключ в замке одной из десятков расположенных вдоль подземного коридора дверей. Кивнул, пропуская внутрь. Йен вошел, гном за спиной звякнул бутылью об пол, оставляя у порога, и захлопнул дверь.

Йен даже не возмутился ему вслед, что это невежливо — сил возмущаться не было.

Постоял пару мгновений, шагнул назад, прислонился к стене и закрыл глаза.

"Хоть до лавки дойди", — напомнил себе.

Ничего, похожего на ложе, тут не было, зато была лавка у стены. Под низким потолком, в который Йен почти упирался макушкой, тускнело небольшое окно напротив двери. Йен открыл глаза, поднял бутыль и, шатаясь так, будто уже ее выпил, двинулся к лавке.

Сел, привалился к стене теперь здесь. Только сейчас почувствовал: стена была холодной и влажн?ой.

Под потолком цвела плесень.

— Ну и черт с ней, с плесенью, — через силу пробормотал Йен — тишина начала давить. — Черт с мокрой стеной. Зато остался один...

И тут же мысленно напомнил себе: “А ты и так один. И всегда был один...”

Покосился на бутыль в руке, решительно выдохнул, глотнул. Поморщился. Было невкусно, но хотелось еще.

После пятого глотка стало даже немного легче.

Йен поставил остатки на лавку рядом с собой, поднял ногу, осторожно стащил сапог. Тряпка, которой под ним была обмотана ступня пропиталась кровью. Йен с тихим шипением размотал и ее. Сама ступня уже не кровоточила. Несколько заживающих ссадин.

Будь он человеком, всё было бы не так. Будь он человеком, уже давным давно не мог бы ходить. Да он из даарского леса не вышел бы...

Но то — будь он человеком.

— Значит так, чудище, — серьезно обратился он к живущему внутри и еще глотнул настойки, — этой ночью мы не превращаемся, понял? Мне нужно отдохнуть, и я отдохну. Потом пойдем к ведьме...

“Как-то всё слишком все хорошо складывается, — вдруг подумал он. — В Нат-Кад пришел, эльф спас, к ведьме отправил. А я так и не превратился ни разу. Слишком все хорошо”.

Поднял глаза к потолку, уставился на плесень и повторил задумчиво:

— Слишком хорошо...

"Что же со мной такое? Что, черт возьми, со мной?!"

Йен схватился за второй сапог, будто тот мог отвлечь от мыслей. Резко рванул его с ноги, быстро размотал вторую тряпку. Швырнул в угол. Стащил с себя плащ. Бросил на лавку рядом. Принялся стягивать рубаху. Рубахи не было уже наполовину. Теперь осталось еще меньше — Йен отодрал еще две полоски ткани, чтобы вновь обмотать ноги.

Закончив с тканью, Йен осторожно опустил ноги на пол. Медленно встал и двинулся к окошку, захватив бутыль с собой. Мало того, что оно было маленьким, - оно было еще и наполовину погруженным в землю. Старый дом, успел просесть. Странно, что просел, а не развалился. А может, в Нат-Каде, их сразу в земле строили? Чтоб на случай очередной войны богов — раз! — и в подвал спрятаться.

— Крысы... — пробормотал Йен, глядя в собственное отражение в грязном стекле. На улице был еще день, но тучи заволокли небо так, что отражение было видно четко. И четко было видно горящие желтым глаза.

Сделал несколько больших глотков, и пустая бутыль полетела в угол — к сапогу.

Все тут — крысы. Даже эльфы.

И сам он — не лучше. Выглядит — так уж точно.

Незнакомый обросший урод с желтыми глазами и тяжелой челюстью. Провел рукой по волосам. Нахмурился, заметив, что оставил на них темные полосы. Грязь или кровь?

"А, к черту! Какая разница?"

Рванул из-за пояса нож, сжал прядь мокрых волос в кулаке и резанул. Бросил под ноги. Сжал вторую прядь. И снова резанул.

Подумал, что если б эльф увидел, то обязательно сообщил бы что-то вроде: "Ножи не для этого". Подразумевая, что Йен идиот, и не знает, для чего ножи. Если Йен, конечно, правильно понял его манеру высказываться.

Схватил еще прядь, снова резанул.

Но эльф не видит. Эльф уполз в нат-кадовские подворотни творить свои страшные эльфийские дела.

Никто его не видит.

Никто никогда не видел.

Никогда! Не видел!

Йен с рыком швырнул нож в сторону, замахнулся, чтоб ударить в окно, но в последний момент разжал кулак и врезал ладонью по стене. Стена скрипнула, Йен тихо взвыл от бессилия. А потом упал на колено и ударил кулаком в каменный пол.

Он в подвале, так? Значит, пол бить можно. Не услышат.

Ударил еще раз, и еще раз, и еще.

Кулак уже был в крови, но к черту! Здесь все в крови. И было больно, но на нем ведь заживает, как на собаке, так? Так?!

Удар. Удар. Еще удар.

Пока не хрустнули пальцы. И только потом, обхватив кулак второй рукой повалился на пол, подполз к стене и сел. Схватился за лицо ладонью здоровой руки, сдавленно всхлипнул.

А потом — расхохотался. Откинулся назад. Ударился головой, и от этого стало еще смешнее. Хохот вновь перешел в сухие всхлипы, но Йен тут же зажмурился, приказывая себе остановиться.

Хватит!

Выдохнул, отдышался. Медленно поднялся. Снова уставился на отражение. И улыбнулся. Улыбка получилась жесткой и кривой. Но уже — улыбкой. И следов от слез не было, потому что не было слез. А глаза остались желтыми — не покраснели.

В Дааре очень хорошо учат прятать слезы. Особенно — если ты королевский сын. Проявишь слабость — запрут в подвале. Несколько ночей в подвале — и уже прекрасно умеешь владеть собой. И только Дэшон возмущается, мол, нельзя так с детьми. Но тихо возмущается — тоже небось подвалов боится. Старый трус.

Что бы он сказал, если бы они встретились сейчас? Гордился бы собой, наверное, — что Рэю не доложил тогда, когда увидел. Или пожалел бы. Вон ведь какой монстр из Йена получился, стоило немного прогуляться вне королевских апартаментов.

А может, обрадовался, обнял бы. Сказал бы: “Все хорошо”.

А Йен бы его оттолкнул: “Хрен тебе, Дэшон! Ничего не хорошо. Все из рук вон плохо. Но знаешь что? Я справлюсь. Один. Как всегда справлялся”.

Йен медленно поднял нож. Вновь уставился в отражение и сжал в кулаке очередную прядь.

Интересно, подумал он, эти окна выходят на север? Даар — там?

Интересно, что сейчас происходит в Дааре?

“Нет, — тут же возразил себе. — Не интересно. Плевать на Даар. Там живут тираны и безумцы. И Рэй, который между ними иногда как будто бы мечется, но все предрешено. Плевать на Даар — там все предрешено”.

И резанул по волосам.

***

Изрядно погнутый рычаг торчал под углом из-под нижней петли. Рэй в очередной раз отошел на шаг, взял разгон и прыгнул на него. Скрипнул рычаг — и скрипнуло, лязгнуло в двери. Рэй развернулся к двери и ударил ногой. Дверь со скрежетом подалась. Рэй взял разгон, ударил снова — дверь с грохотом вылетела.

Он подхватил рычаг, крутнул в руке, проверяя вес и балансировку. Вышел в коридор, зашагал к выходу. Когда на шум выбежали стражи, сорвал со стены еще один факел, предусмотрительно ткнул им в воду, затушил — ему удобнее палкой, чем факелом.

— Каарэй! — крикнули ему издалека.

Но остановились. Не было смысла идти ему навстречу — он сам к ним шел. Желания у них тоже, наверное, не было. Они понимали — хоть их и трое, они скорее ключники, чем стражи. Никто никогда не ломал эти двери. Они хранили ключи — не останавливали людей. И уж тем более не могли остановить Каарэя, старшего принца Даара.

Рэй молча шагал к ним.

— Мы не можем тебя выпустить, — напряженно сказал ему тот, который окликнул. Он стоял по центру и, наверное, был у них главным. Или просто взял все на себя, и после его слов все трое разом достали мечи. — Вернись обратно.

И уже панически выкрикнул — потому что Рэй не останавливался:

— Вернись! Приказ Даа…

Рэй швырнул рычаг. Тот пошел по дуге, и человек слева взмахнул мечом, будто собирался этот бросок отбить, но промахнулся, и рычаг с силой ударил его в плечо. Человек пошатнулся, толкнул главного — слишком узкие коридоры, чтобы бродить втроем. И пока эти двое восстанавливали равновесие, Рэй метнулся вперед.

Ударил рукой в грудь парня слева, блокировал факелом удар меча, развернулся, и ногой — в живот того, что был в центре. Разворот, чтоб уйти от замаха третьего человека, уход, удар факелом по затылку.

Человек упал, еще двое — с трудом поднялись.

— Тебе придется нас убить, Каарэй, — хрипло произнес главный, стоя поодаль, сжимая меч и безуспешно пытаясь выпрямить спину.

Рэй шагнул вперед. Первый противник атаковал, но Рэй перехватил руку с мечом, занесенную для удара, вывернул — и тому пришлось выпустить меч. Меч звякнул о пол — Рэй отшвырнул его подальше ногой. А человека — бросил перед собой. И нанес еще один аккуратный удар факелом по затылку.

“Хотел бы я вас убить, было бы куда проще” — подумал Рэй.

Говоривший все-таки выпрямился, отступил на несколько шагов, схватился за меч двумя руками. Но удар даже не пытался нанести, хотя Рэй был уже совсем близко.

Рэй вскинул было факел, и человек взмахнул мечом, но Рэй остановил движение и коротко ударил тыльным концом факела под поднятую руку — в корпус. Противник согнулся, издав короткий хрипящий звук. Рэй нанес рубящий удар по шее ребром ладони. Тело все еще медленно заваливалось на каменный пол, а Рэй уже шел вперед. Не было времени проверять, все ли живы.

Времени не было ни на что.

Он побежал вверх по ступеням. Решетку, что закрывала вход в подземелье и оказалась запертой, снес ударом ноги. И снова побежал. Вверх. По коридорам — и опять вверх.

По каменным ступеням, по винтовой лестнице. Быстрее, еще быстрее.

Вылетел на площадку смотровой башни. Не сбавляя скорости бросился к перилам, запрыгнул на них, схватившись за одну из удерживающих крышу подпорок и замер. Всмотрелся вниз.

Твари подступали. Охотники на вивернах били их с воздуха — стрелы сыпались градом. Пешие отряды, центральный из которых вел отец, стояли насмерть, не отошли с позиций ни на шаг, но твари тоже не собирались уходить.

Собак уже не было. Собак всегда выпускают первыми, и собак уже не было.

Кровавые ошметки, крики, рыки, свист отравленных мечей и стрел — оборотней обычным оружием не убьешь. Это было мало похоже на битву. И совсем не похоже на охоту. Это было бессмысленное кровавое месиво.

Оборотни все подступали. Люди держали позиции, но — какой ценой?

“Твари, — подумал Рэй. — Твари…”.

И все — ни единой больше мысли. Отвращение и кровавая пелена перед глазами.

Неправильным, отвратительно неправильным казалось то, что со зверями должны биться люди, и не просто люди, лучшие, сильнейшие гибнут сейчас под грязными когтями, им рвут зубами глотки, втаптывают в землю лапами.

Рэй набрал в грудь побольше воздуха, чтобы свистнуть — призвать Мирта.

Но вместо этого тихо сказал:

— Раз.

Глава 34. Сосчитай до десяти

— Раз.

Флаги все еще реют над войском, флаги даарцы всегда держат до последнего. Как оказалось, даже в побоищах с оборотнями, потому прекрасно видно, где чей отряд.

— Два.

Отец в центре, защищает городские ворота, главный вход. Самый мощный отряд, тяжелая артиллерия, там и охотников, и оборотней больше всего.

— Три.

Они все еще пытаются прорваться в город, хотя уже ясно должно быть: погибнут все. Но они не думают, они не умеют думать, они же звери. Получили команду от хозяина — и напали.

— Четыре.

На отцовском флаге — птица на фоне скалы. Алый росчерк по черному.

— Пять.

Отец всегда ведет отряд за собой. Всегда впереди, и отсюда не видно, жив ли еще.

— Шесть.

По три отряда — все флаги на местах — слева и справа. Вытесняют тварей ценой жизней, идут по костям и крови. Но вытесняют, чтоб окружить самую большую стаю в центре.

— Семь.

Рэй знает: кости хрустят у них под ногами, ноги вязнут в пропитанном теплой кровью, размокшем снегу, грязно-багровой каше.

— Восемь.

Рэй бывал на полях сражений. Но там это имело смысл. Тут же — просто волки, просто волков слишком много.

— Девять.

И люди не видят, но видно отсюда — волки тоже пытаются взять их в кольцо — к отрядам с запада и востока мчатся еще стаи. Небольшие и, скорее всего, последние силы оборотней, они не прорвут оборону, не сомкнут кольцо, но кровавого месива станет больше. И не только твари в него превратятся.

— Десять.

Слишком много людей погибло по вине одного человека.

Хватит.

Он сосчитал до десяти.

И свистнул.

Мирт ответил восторженным ревом. Бедняга — все побежали воевать без него. Ринулся к Рэю из гнезда, увидел того на перилах и начал закладывать поворот еще до того, как приблизился. Рэй прыгнул — Мирт подхватил его. Попытался было рвануть вниз, но Рэй коротко осадил, погнал вперед. Мирт фыркнул.

— Другой план! — перекрикивая ветер в ушах, скомандовал ему Рэй.

До гнезд диких виверн — от силы десять минут лету.

***

Когда-то, несколько лет назад, он поспорил с Шаайенном, что тот уйдет на своей виверне от дикой. Разозлит — и уйдет. И дикая их не догонит.

— Вы же тяжелее, — говорил Рэй. — Вас двое. Она одна. Она будет быстрее.

— Во-первых, — лыбился в своей манере Йен, — мы будем бояться. Когда боишься, быстрее летишь. Проверено. Знаешь, как я от отца умею убегать?

— Врезаясь в стены, — хмуро подсказал Рэй и подогнал. — Во-вторых?

Потому что Йена надо было подгонять. Он мог и впрямь начать рассказывать, как он умеет убегать от отца, а потом переключиться на какую-нибудь другую, еще менее важную, историю, на вид из окна, парящую вдали птицу или проходящую мимо барышню.

— Во-вторых, годы тренировок. Дикие виверны не тренируются летать на скорость. Наши — тренируются. И в-третьих.

— Есть и в-третьих?

— Мастерство наездника, — гордо сообщил Йен.

— Мастер! — фыркнул Рэй.

— Увидишь, — пожал плечами Йен.

И выиграл тот спор.

Возможно, тогда ему просто повезло. Но Рэй очень надеялся на то, что если Йен довел дикую виверну до ущелья, то они-то с Миртом точно доведут. И изо всех сил старался не думать о том, что, возможно, напрасно теряет драгоценные мгновения, потому что каждое мгновение — это чья-то жизнь.

И еще больше — о том, что Йен не обязательно выиграл тогда честно. Что мешало ему по-звериному рыкнуть на преследующую его виверну, чтоб та испугалась и отстала?

Он напоминал себе о том, что тогда, и много раз до того, и много после, говорил не с Йеном — со Зверем. Об этом нужно было помнить.

Всегда.

***

А потом гнезда оказались в поле зрения, и Рэй пригнулся к спине Мирта. И самым важным вопросом стал совсем другой: позволит ли Мирт обойтись со своими собратьями так, как Рэй собирался обойтись.

— Давай, друг, — шепнул ему Рэй, направил прямиком к верхнему гнезду. В верхних обитали вожаки. Остальные ведь должны пойти за вожаками, так?

Мирт влетел в гнездо под негодующий рев вокруг. Рэй выхватил меч, на лету чиркнул им по вставшему на дыбы вожаку. Не целясь — лишь бы зацепить. Удар пришелся на лапы, по касательной, Рэй скомандовал:

— Назад!

Мирт невероятным образом извернулся, погнал обратно и нырнул вниз, прочь от гнезда. Ушел в падение на несколько мгновений — чтоб разъяренный вожак промчался над головой, лег набок и пошел вдоль гнезд.

— Достаточно, — прошептал Рэй: теперь уж их заметили все. — Домой.

И Мирт рванул обратно. А Рэй тихо добавил:

— Спасибо.

Потому что сейчас Мирт предал своих ради него.

Хотя — какие они Мирту свои? Мирта вырастил он.

Не он ли вырастил и Йена?

“Нет, — напомнил себе, — Йена никто не растил. Йен и не подпускал никого. Йен сразу был Зверем. Воплотившимся духом. Йен сразу уничтожал все доброе вокруг себя”.

Ветер бил в лицо, Ирхан слепил, но это было хорошо — значит, слепил и мчащихся следом виверн. Значит, уходить будет проще. Мирт вильнул влево, потому что те обходили справа. И взял вниз — выровняться. Строго вперед, по прямой, мало времени на развороты в воздухе.

Рэй глянул через плечо. Насчитал десять штук. И еще с десяток позади этих — точно не пересчитаешь. Скольких оборотней уничтожит одна разъяренная виверна?

Мирт вынырнул из-за скалы, и Рэй увидел распростертое внизу поле боя. Кроваво-грязное. В ошметках, в клочьях, в шерсти. Виверны кружили над скоплением оборотней в центре. Фланговые отряды брали их в кольцо, но не успели — развернулись спинами, потому что пришлось отбиваться от вновь прибывших.

А те, в центре, теснили отряд отца все ближе к стенам.

Рэй свистнул. Мирт взревел.

Охотники на вивернах вскинулись, Рэй успел выкрикнуть:

— В стороны! — чтоб разъяренные птички не зацепили их. И даже успел рассмотреть Дэшона. Тот тоже был здесь, тоже на виверне, отреагировал быстрее всех, заорал вслед за Рэем:

— Очистить центр! Дайте ему пройти!

Охотники рассыпались, и теперь град стрел летел в оборотней по периметру основного скопления их армии. А Рэй шел вниз строго по центру. С двумя десятками виверн на хвосте.

Тварей должны убивать твари.

Так будет честно.

Земля была уже близко — и Рэй прыгнул.

Оборотни вскинулись, Мирт взмахнул хвостом прежде, чем приземлиться. Отбросил нескольких, еще парочку — задавил при посадке. Рэй снес двоих широким ударом меча, рванул вперед. Кувыркнулся, уходя от прыжка — над головой лязгнули зубы, тварь взвизгнула — ее снесли стрелой сверху. Рэй вышел на колено, ударил мечом по лапам, схватил рукой за глотку одну из псин, швырнул в сторону. Сзади раздался вой и рев — дикие виверны врезались в толпу оборотней. Кто смог взлететь — взлетели, снова рванули за ним, и снова попытались атаковать.

Но оборотней было слишком много. И оборотням не понравилось, что им мешают.

Они не умеют думать, они же звери. Получили команду от хозяина. И уничтожат всех, кто станет на пути. И виверн, валящихся на головы с неба.

Рэй ударил, откатился в сторону, увернулся от зубов, пригнулся, въехал локтем в глотку прыгнувшего на него пса, одновременно — ткнул в сторону мечом. Проткнул еще тушу.

И только потом разобрал, за визгом и ревом со всех сторон, рев человеческий.

— Каарэй! — кричали где-то за пределами этого скулящего и рычащего ада. — За Каарэем!

И свистели. И мчались к нему.

“Нет! — со злостью подумал он. — Тут должны погибать только твари! Не вы!”

Но даже если б он закричал об этом, если бы приказал, черт, да даже если б Даарен приказал — не послушали бы. Охотники рванули вперед. Рванули пешие отряды. К рыкам и визгам прибавился лязг мечей. Стрелы вновь свистели совсем рядом.

И свистели люди.

Свистели так, что у оборотней, должно быть, уши закладывало. У Рэя — закладывало.

Он увернулся, снова ударил, крутнулся вокруг себя, разрезая мечом по широкой дуге всех, кто попал под него. Перебросил меч в другую руку — и ударил ногой очередную подлетевшую шавку. Но вторая шавка прыгнула на него слишком быстро — и свалила на землю.

Ее ударом хвоста сбросил Мирт. Рэй снова вскочил, и снова ударил. Увернулся от лязгнувшей челюсти, полоснул мечом по еще одной глотке, упал на колено, стараясь отвернуться от крови — чтоб не брызнула в лицо. Чтоб не отравила.

Но лицо все равно было в крови. И руки были в крови.

И все вокруг.

Клыки, грязь, кровь, вой и лязг мечей. Рэй бил, падал, уворачивался, бил снова, уходил в сторону, падал и вставал. Он не знал, укусили его или нет. Поцарапали ли. Было все равно. Все равно ведь крови наглотался.

А потом затихли виверны — с вивернами было покончено. Лишь взрыкивал неподалеку Мирт.

“Ты держись, — думал Рэй, — ты должен держаться. У нас еще есть дела”.

А потом к нему прорвались охотники. Окружили плотной стеной. И оборотни уже не рычали вокруг — тихо повизгивали и скулили неподалеку. И все тише. Все реже. Ноги подкосились.

И стало совсем тихо. И темно.

***

Его теребили, крутили, рассматривая шею, лицо, руки — нет ли следа от укусов. Что-то орал над ухом отец. Что-то бубнил Дэшон.

— Каарэй, — говорили ему, — Каарэй, ты слышишь?

— Мы победили!

— Ты победил!

“Хорошо, — подумал Рэй, улыбаясь, глядя в синее небо и щурясь от лучей Ирхана. — Победили — это хорошо...”

Несколько раз глубоко вздохнул. Медленно сел. Толпа вокруг разразилась радостным ревом и свистом. Его попытались было подхватить на руки, но Рэй вскинул ладонь. Нет. Не сейчас. Не его. Нашел взглядом отца. Тот смотрел прямо в глаза, мрачно, серьезно, твердо.

“Вернешься в подвал”, — прочитал Рэй во взгляде. И улыбнулся. Потому что там дверь сломана. Нет, там, конечно, еще много дверей. Но их ведь все можно сломать. А зачем отцу подвал с кучей сломанных дверей?

Глянул на Дэшона.

Дэшон смотрел странно. С каким-то сочувствием. Едва ли не с жалостью. Разве так смотрят на того, кто победил оборотней, Дэшон?

Рэй медленно поднялся. Его подхватили под руки, но он мотнул головой, будто пытаясь их, окруживших, стряхнуть. Огляделся. Хрипло спросил:

— Риирдал?

Потому что Дал должен был быть рядом. Должен был первым подхватить его под руку. И если его рядом нет…

— Риирдал идет по следу Зверя, — ответили ему. Рэй облегченно вздохнул. Оглянулся. Мирт стоял неподалеку, выжидающе смотрел в глаза. Мирт стоял один — к нему подойти, как всегда, боялись. А то и его бы попытались на руки поднять.

— Тебе нужно к лекарю, — тихо заговорил Дэшон — быстро заговорил, будто пытался отвлечь от мыслей, привлечь внимание, успеть сказать что-то до того, как Рэй сделает шаг, — видимых ран на теле нет, но нужно обязательно все проверить... — и еще тише добавил. — Заодно пусть и голову осмотрит.

Рэй улыбнулся ему.

— Нет! — строго сказал Дэшон.

— Каарэй! — рявкнул отец.

Рэй выдохнул, круто развернулся и рванул к Мирту. Мирт понял маневр заранее, и Рэй вскочил на него на взлете. Мирт рванул прочь.

— Догнать! — рыкнул позади Даарен.

— Как? — тихо спросил Дэшон.

***

Этого вопроса Рэй уже не расслышал.

А Дэшон огляделся, развернулся и тоже направился прочь. Пешком, конечно, это не на Мирте, но хоть как-то.

— Куда он? — мрачно спросил догнавший его Даарен. Даарен хромал. И тоже был весь в крови.

“Исправлять ошибки”, — подумал Дэшон, но промолчал.

— А ты куда? — напряженно спросил Даарен.

— Спасать твоего второго сына, — бросил сквозь зубы ответил Дэшон.

— Дэшон! — Даарен остановился, отстал — ему было тяжело успевать. И так отчаянно прозвучал его крик, что Дэшон остановился.

— Послушай, — развернулся, заговорил тихо, мягко, — тебе нужно показаться лекарю. Всем вам. Прийти в себя. Похоронить павших. Я попробую выяснить, куда направился Рэй.

— Я с тобой, — глядя исподлобья проговорил Даарен и стал внезапно очень похожим на того упрямого идиота, которого Дэшон встретил в предгорьях три десятка лет назад.

— Здрасьте! — сказал Дэшон. — За Дааром кто следить будет, а, ваше величество? Я справлюсь с Рэем. Ты — нужен здесь.

Развернулся и зашагал дальше. Шагать было легко — он-то вел бой, сидя на виверне. Почти не устал. Только спина побаливала, плечи да пальцы рук — перчатки порвались тетивой еще в середине боя. Оборотней, бросавшихся на Рэя, он расстреливал уже без них. И теперь ладони были в крови. И стрелы закончились, хотя колчаны занимали полспины виверны.

Стрелы бы где-нибудь раздобыть, подумал Дэшон. С другой стороны, зачем тебе стрелы, если идешь беседовать с престарелыми служанками и знахарями? Тут разве что терпения нужно много. И умения разговорить. А как раз этого у Дэшона всегда было предостаточно.

— Как ты с ним справишься? — с тихим отчаянием спросил в спину Даарен. — С Рэем?

— Не буду запирать в подвале, к примеру, — не оборачиваясь, ответил Дэшон. Поднял взгляд в небо. Черная точка, в которую превратился Мирт мгновение назад, уже исчезла. Растворилась в бездонной синеве.

Его не догонишь, никак. Зато можно узнать, куда он направляется. А для этого — узнать, куда ушел Йен. Потому что Рэй Йена догонит. Рано или поздно, обязательно догонит. Он всегда догоняет.

И Дэшону там нужно оказаться раньше. Потому что он все еще надеялся спасти обоих.

Звери или люди, а оба они были детьми.

И Дэшон не был готов терять детей.

Глава 35. Кости всегда врут

Пес угрожающе зарычал, и Бордрер, открывший было калитку, на миг застыл. Нет, Пса он не испугался. Он запоздало подумал, что Нивену некуда идти, и если Нивен не в его доме, то, может быть, здесь. И Алеста его утешает сейчас, супами и зельями кормит. Или он лежит в луже крови на звериной шкуре, что постелена на полу?

Кто знает, что у этой дряни в голове. Тейрин вон пытается понять. Что ж, у этого может и получиться. В конце концов, такая же дрянь.

А Бордрер не знал. Ему казалось, не пойдет Нивен к Алесте. Ему казалось, Нивен не хочет о ней помнить.

Бордреру многое казалось.

Однако уверенным он не был ни в чем.

Дверь дома скрипнула, и Бордрер чуть было не схватился за меч, но на пороге появилась Алеста. Окинула его с ног коротким недовольным взглядом, пробормотала так же недовольно:

— Зачастил ко мне… — и ушла внутрь, отмахнувшись от Пса — чтоб успокоился уже.

Бордрер вошел следом, пригнувшись.

Уже привычно двинулся к лавке, снял шляпу и уложил рядом с собой. Алеста стояла в углу, над небольшим котлом на жаровне. Помешивала деревянной палкой зелье, бормотала что-то над ним, будто делала вид, что Бордрера в ее доме сейчас нет.

— Он здесь, — сказал Бордрер, пристально глядя ей в спину. Заметил, как она напряглась. Но не развернулась и палку не выпустила. Только бормотать прекратила. Спросила хрипло:

— Ты его видел?

— Его видели на улицах.

Алеста помолчала, потом пожала плечами.

— Раз до сих пор не пришел ко мне — то и не придет.

— Я бы не был так уверен, — ответил Бордрер. — Он придет ко всем. По очереди.

Она тяжело вздохнула, все-таки развернулась, и зеленые глаза недобро блеснули.

— Пришел меня запугивать? — спросила она, обнажая клыки. Зубы у нее были белыми, здоровыми, а некоторые — чересчур длинными и острыми. Конечно: кому заниматься монстрами, как не еще одному монстру? Но что именно она за монстр, Бордрер до сих пор так и не понял.

Никто не понял.

— Ты и так напугана, — пожал он плечами. — Не хочется умирать, правда?

— Ты все еще считаешь, что он обладает какой-то страшной силой? — хмыкнула Алеста, упирая руки в бока. С торчащей в сторону палки на пол капало дымящееся зелье. Зелье было тягучим и полупрозрачным. Что это, и с какой целью ведьма его варит, даже знать не хотелось.

— Я знаю, что силой обладаешь ты, — исправил ее Бордрер. — И знаю, что хорошо разбираешься в оборотнях. Скажи мне: ты можешь пробудить звериную сущность в оборотне?

— Не понимаю, причем здесь…

— Можешь? — настойчиво повторил Бордрер.

— Могу, — Алеста швырнула ложку на стол, Бордрер отодвинулся — не хотелось, чтоб на него попали капли этой субстанции. Алеста презрительно ухмыльнулась, шагнула к лавке, села рядом и всмотрелась в его глаза. Слишком близко оказалась, и Бордреру стало не по себе. Слишком яркий для старухи, слишком острый взгляд. Но отодвигаться дальше было некуда.

— Что ты задумал? — спросила она.

— Есть один зверь, — сказал Бордрер. — Очень сильный зверь, как мне сказали. Даже Нивену его не одолеть.

— Ты хочешь, чтоб я натравила на него зверя? — удивилась она.

— Нивен — наша с тобой беда, — ответил Бордрер. — И мы можем ее решить. Все, что тебе нужно сделать, — привести зверя в назначенное место и пробудить. Я буду ждать там. Потому туда же придет Нивен.

— А Нивен не будет ждать там тебя? — хмыкнула она. — Уже не ждет?

— Ты была права. Если б он мог прийти, он бы уже пришел. Ко мне, к тебе — куда-нибудь пришел бы. Но он все еще прячется где-то. В какой-нибудь подворотне. И знаешь, почему?

— Сейчас день, не ночь, — задумчиво проговорила она.

Бордрер кивнул. Хоть что-то они знали о Нивене наверняка. Нивен — дитя тьмы. И живет во тьме. Он будет ждать прихода ночи.

— Зверь придет к тебе, — сказал Бордрер. — Готовь другое зелье — для него. И если он придет до вечера — веди к Озеру Скорби. Под любым предлогом. Мы будем там.

— А если позже? — спросила Алеста.

— Тогда у нас будет куда больше проблем, — сказал Бордрер, поднялся, взял шляпу и направился к выходу. — Отрави его чем-нибудь, и одну проблему ты решишь. А я постараюсь справиться со второй.

— Кто он такой, твой зверь? — уточнила Алеста в спину.

— Да черт его знает, — хмыкнул Бордрер.

И вышел. Дверь скрипнула за спиной. Рыкнул Пес.

***

Алеста подняла кости. Взвесила в руке, швырнула на лавку. Выпал темный круг — давнее, древнее зло.

“Это зверь древнее зло? — удивилась она. — Или я? Сколько лет может быть зверю, чтобы он был древнее меня? Звери долго не живут, не в мире людей...”

Швырнула снова. Три кости вертикально, одна - под углом. Колья. Риск, опасность. И падение. Риск - это понятно. Рискуют сейчас все.

Но кто падет?

Алеста отложила другие, взялась за одну — что отвечала однозначно: да или нет.

— Зверь встретится с Нивеном?

Да.

— Зверь убьет Нивена?

Нет.

Алеста сжала кость так, что заболели пальцы.

— Нивен убьет зверя?

Нет.

Глупые кости.

И задала главный вопрос:

— Нивен… убьет меня?

Нет.

Алеста вздохнула. Что толку от этих предсказаний?

Когда дело касается Нивена, кости всегда врут.

Глава 36. Ни боли, ни страха

Нивен лежал на теплых темных волнах. Все было не так сейчас — тьма не окутала его мягкими шкурами, не было желанной передышки. Он спал, но понимал, что спит. И понимал, что все совсем не так. Тьма была вокруг: омывала волнами, поднималась далекими стенами, клубилась черным небом над головой. Но тьма не лечила. Не давала отдохнуть, как обычно. И тело ломило от боли и усталости.

А волны накатывали на берег, который, казалось, был где-то совсем рядом, потому что очень четко слышалось, как они шелестели по песку. Будто звали его, ритмично и мягко шептали его имя:

— Нив-фе-ен. Нив-фе-ен.

И небо молчало.

— Я умираю, — тихо сказал он, глядя в небо.

— Не-ет, — шептали волны. — Не-ет.

— Но мне больно, — устало напомнил он.

“Ты впустил в себя боль, — голос прозвучал в голове, смутно знакомый, и Нивен подумал, что так, должно быть, звучит его собственный — ровно и очень тихо, едва слышно в шуме прибоя. Подумал, что это он сейчас сам себя убеждает. — Боль, жалость, страх. Все это пожирает тебя изнутри. Ты позволяешь себя пожирать”.

— Я… — Нивен огляделся, приподнялся было на волнах и тут же едва не пошел ко дну. Взмахнул руками, удержался, отплевался.

Дурак.

Рядом никого нет, нечего головой крутить. В его снах всегда пусто.

— Я… — он заговорил, сам понимая, что прозвучит сейчас, как Шаайенн, который пытается отгадать верное слово. Только Шаайенн с ним разговаривал, а он сейчас — сам с собой. — Я больше не буду?

Огромный вал накрыл его, но не укутал, не согрел — ударил, отшвырнул, утащил водоворотом вниз, и Нивен едва не захлебнулся в темных водах. Но оказалось, что он умеет плавать — выплыл на поверхность, вынырнул, отплевался. Вода была соленой.

Медленно перевернулся на спину, лег на воду. Пробормотал, отдышавшись:

— Неверный ответ, да?

Еще один удар волн о берег прозвучал, будто тяжелый вздох. Тяжелый и раздраженный.

“Хватит сопротивляться”, — сказал голос.

— Чему?

“Себе. Ты забыл, кто ты. Стал мягким и уязвимым. Ты должен вернуться”.

— Куда?— спросил Нивен, и его стукнуло еще одной волной, но теперь не так сильно. Просто чтоб откашливался, отплевывался какое-то время — и помолчал. Ему так показалось.

“Назад, — отрезал его голос. — К себе. Вспомни себя настоящего. Не давай слабины. Ни боли, ни жалости, ни страха”.

— Ни боли, ни жалости, ни страха, — тихо повторил Нивен.

“Холодный расчет”, — подсказал голос.

— Холодный расчет, — повторил Нивен.

“Ты должен выжить”.

— Я должен вы… — Нивен не договорил, потому что на него обрушилось клубящееся небо. И вместе с небом он с головой ушел в воду. Не захлебывался на этот раз — потому что прекратил сопротивляться. Вдохнул, впустил тьму. И теплая тьма окутала его. Впиталась в него. Просочилась.

И боль прошла.

Нивен растворился во тьме.

Он не знал, сколько времени пробыл в ней. Его не было, чтоб следить за временем. Он был частью тьмы. Всегда был, просто ненадолго об этом забыл, а теперь — вспомнил... Боль прошла, отпустила. А потом его внезапно вытолкнули на поверхность, и новая волна жестко хлестнула по лицу. И еще жестче лязгнул над ухом собственный голос:

— Проснись! Сейчас!

Нивен распахнул глаза и откатился в сторону, потому что не успел рассмотреть, но почувствовал — движение рядом с собой. Воздух рассек меч и с хрустом врезался в пол в том месте, где Нивен только что лежал.

Он толкнулся рукой и вскочил на ноги. Развернулся, уходя от второго удара: пока первый человек пытался выдернуть застрявший в полу меч, на него напал второй.

Разворачиваясь, выхватил свой меч — полоснул противника поперек спины. Тот упал.

Нивен, не глядя, ткнул его мечом, чтоб добить. Смотрел уже на первого — тот все еще возился с мечом. Смотрел — и улыбался. Человек вскинулся, отшатнулся от улыбки, рванул из-за пояса два длинных кривых ножа, прокричал в сторону полуоткрытой двери:

— Он здесь! — и спиной вперед шагнул к ней. Заговорил с Нивеном, который двинулся к нему. — Тебя все ищут. Тебе отсюда не уйти.

— Тебе отсюда не уйти, — ровно повторил Нивен, наклонил голову набок и с мягким шелестом вынул второй меч.

Дверь скрипнула, распахиваясь, и почти слетела с петель. В помещение вбежали трое. Еще одного Нивен услышал на крыше.

Взмахом меча легко отбил запущенный в него кинжал, второй. Они так и толпились у двери — будто боялись сделать шаг. Зато по крыше шагали. Но медленно, крадучись — та поскрипывала все ближе и ближе к пролому.

— Не хотите умирать? — спросил Нивен. В этом было его отличие от них. Всегда было, и теперь он об этом помнил. Они боялись умереть. Он — уже был мертв: потому ему никогда не было больно. Так зачем было прикидываться живым? Зачем было прикидываться человеком?

Он, рожденный и выросший во тьме, был ее частью. Не человеком — чем-то большим. Воздухом, ветром. Дыханием Нат-Када.

Он нес смерть.

На него бросились, все вместе. Тяжелые и неуклюжие. Он начал вращение — мечи пронеслись, рассекли воздух и плоть.

Упал на колено, продолжая вращаться — и снова свист, и плоть под клинками, и крики. Вышел на другое колено, вскинул меч, блокируя бросок издалека — от меча со звоном отлетел очередной кривой кинжал. Человек, чье оружие все еще торчало в полу, в последний момент отскочил назад, дожидался нужного момента для добивающего удара.

Вторая ошибка подряд. Вторая попытка добить.

Вторая попытка нанести последний удар. Он обязан быть готов к тому, что удар не пройдет. Обязан двигаться дальше, а не испуганно таращиться на жертву.

— Кто тебя учил? — спросил Нивен, поднимаясь с колена. Ему правда было интересно: их всех стали хуже обучать, или только этот такой непонятливый?

Человек бросил второй кинжал. Кинжал был кривым, пошел по широкой дуге. За спиной раздался грохот — крыша под крадущимся провалилась, Нивен кувыркнулся назад, на выходе из кувырка — швырнул свой нож в того, что стоял в дверях. Круто развернулся к упавшему с крыши.

Замер и наклонил голову набок.

В груди у того торчал тот самый кинжал, от которого Нивен увернулся .

“Может, мне просто постоять в центре помещения? — подумал Нивен. — И вы друг друга не поубиваете?”

“Хорошая идея, — ответил голос из сна, — здесь хотя бы удобно обороняться. Удобнее, чем брать дом штурмом. Холодный расчет, помнишь? Выжить, помнишь?”.

— Ага... — задумчиво бросил Нивен и направился к выходу.

За снесенной дверью лил дождь. Сверкали молнии, но в них ничего не было видно — лишь струи воды. Темно, как ночью. В Нат-Каде почти каждый день — ночь. И тьма живет здесь всегда. И Нивен — ее ребенок.

“Кинжал”, — напомнил внутренний голос, когда он уже собрался переступить через последний у двери труп. Нивен опустился на колено, чтоб вынуть оружие. И в этот самый момент над головой свистнула стрела.

Нивен рванул кинжал и швырнул туда, во тьму и дождь, швырнул наугад, но даже не услышал — почувствовал, что зацепил кого-то. Сейчас он чувствовал все вокруг. Он был воздухом.

Сделал шаг за дверь, прокручивая в руках мечи — и растворился в дожде.

Стал дождем.

“Куда тебя несет?” — устало пробормотал голос.

Нивен шел вперед. Он чувствовал все. Слышал, как в шелесте капель дождя шевелились люди по подворотням, по улицам, под стенами и навесами. Слышал, как доставали оружие — звон, с которым капли разбивались о него, был выше и четче. Слышал, как скрипели натянутые луки — несколько человек впереди на крышах.

И слышал движение совсем рядом, здесь, за углом.

Взмах меча сзади — разворот и блок, удар. И еще разворот — потому что двое выбегают из подворотни. Меч разрезает тугие струи дождя, рассекает плоть, и кровь снова орошает землю, но Нивену не до мыслей о крови, сейчас вообще не до мыслей. Он — ливень, он — Нат-Кад, он — тьма, он знает все.

Еще трое на пути. Разгон и прыжок в сторону — на забор. Чтоб с забора — крутанувшись, вниз, к ним, растерявшимся от неожиданного маневра. И снова разворот, и снова меч скользит мягко, входит плавно, режет — чтоб насовсем. Чтобы больше не встали. Не потому что Нивен кровожаден — ему не нужны живые позади, их движения будут отвлекать.

Еще один добивающий удар, не глядя, — и Нивен снова движется вперед.

Метнувшаяся в подворотню бродячая собака на мгновение отвлекла. Выбила из ритма. Заставила замереть — вспомнить Пса. Вспомнить себя. Стать телесным.

Но тело все еще готово было слушаться, раны не болели, и Нивен вновь вдохнул дождь, и вновь шагнул вперед. И едва успел почувствовать все вокруг, чтоб увернуться от пущенной сверху стрелы. Вспомнил о втором лучнике, но в тот же миг раздался грохот — обвалилась крыша, на которой тот должен был сидеть.

Нивен замер. Наклонил голову набок, всматриваясь в темные силуэты домов.

Вторая крыша за день. Они все старые, трухлявые, прогнившие, но сколько раз он по ним ходил и даже бегал — выдерживали. А тут уже вторая. И третий пролом. Кажется, Нат-Кад рушится. Кажется, Нат-Кад тоже умирает, вместе с ним. За компанию.

Что ж, давно пора.

Нивен не раз об этом думал — как будет хорошо, когда рухнет все. Когда все умрет. И все умрут. Будет пусто, тихо, светло. И может, даже закончится дождь.

Но не сейчас.

Нивен снова отвлекся — и пришлось падать вниз, чтоб уйти от удара меча. И, не поднимаясь, подсекать противника под ноги. Коротко добивать. И снова двигаться вперед.

Двигаться было уже труднее — дождь больше не был одним целым с ним. И хоть умирал Нивен вместе с Нат-Кадом, каждый умирал в одиночестве.

Все умирают в одиночестве.

Город был городом, а Нивен — обыкновенным монстром из подворотни. Как метнувшаяся в сторону шавка. Противников тоже осталось меньше, и — Нивен все еще слышал, ощущал пробитое струями дождя пространство вокруг себя — они сменили тактику. Поняли, что нападая поодиночке из-за углов, его не взять. И знали, конечно же знали, что он идет к дому. Потому собрались там, у высокого забора, замерли, молча ждали.

Нивен двинулся вперед.

Мечи — в опущенных руках, и с них вместе с дождем в землю вновь течет кровь.

На его мечах — так много крови. На мечах, на руках, на нем.

И снова возник легкий — пока еще легкий — зуд. Будто кровь была отравлена — и теперь яд впитывался в его кожу. Сквозь перчатки и плащ. Чтоб отравить его, снова сделать слабым, уязвимым.

“Ни боли, ни жалости, ни страха”, — напомнил себе Нивен.

И с каждым шагом одними губами повторял, как мантру:

— Ни боли. Ни жалости. Ни страха.

И снова вспомнил шавку — как та метнулась в сторону.

И тоже свернул: из переулка не к забору — на белую мостовую.

А они остались там — ждать с тыльной стороны дома. Никто не подумал, что он пойдет по белой мостовой. Ему не место на белой мостовой. И капающая с мечей кровь на ней видна — течет струйками-ручейками в щели. Прозрачно-розовая — вместе с дождевой водой.

Двое прохожих шарахнулось в сторону. Негласное правило Нат-Када: темные дела творятся лишь в темных подворотнях. Не выносятся на белые улицы и площади. Но кто его остановит?

Он дошел до Нат-Када.

Так — кто его остановит?

Нивен легко перемахнул забор, швырнул кинжал в сторону дернувшейся к нему тени во дворе, тень с хрипом свалилась наземь, а Нивен замер, прислушиваясь. Было тихо. Все ушли — и в доме было тихо. Одинокий страж у ворот не считается.

Бордрер вряд ли отправился бы лично проводить облаву. Такая туша ни в одну подворотню не пролезет. Где же он тогда?

Нивен двинулся к дому.

Те, у забора, медлительны, как все люди, но и они рано или поздно разберут, что к чему. А связываться с ними сейчас нет времени.

“Нет времени? — с сомнением переспросил внутренний голос. — Или тебе их жаль? Потому обходишь? Ни боли, ни жалости, помнишь?”.

“Заткнись уже, — подумал Нивен в ответ, — разговорился...”.

Раньше он почти никогда не спорил с собой — был уверен в своих действиях. Но чем дальше, тем чаще голос звучал в его голове. И ужасно мешал — Нивен не любил не только разговорчивых людей, но и разговорчивые голоса. Потому дернул плечом, будто хотел его стряхнуть, и замер у двери.

За дверью тоже ходили, взад-вперед. Но ходил всего один человек.

“Где все, Бордрер? — подумал Нивен. — Почему твой дом никто не охраняет?”

Подождал, пока человек дойдет до порога, пока развернется, чтоб сделать шаг прочь, — и ударил в дверь ногой. Дверь сшибла человека на пол, Нивен вошел следом, замер, прислушался. Тихо, совсем тихо.

Присел над человеком. Тот был жив, но без сознания.

Не допросишь.

“Идти на улицу? — с тоской подумал Нивен. — Ловить и допрашивать тех, кто ловит меня?”

Вслушался в мертвую тишину, присев над телом. И вдруг на втором этаже скрипнула половица.

Нивен решительно поднялся, почти бегом направился туда, взлетел по лестнице, направился прямиком к кабинету Бордрера, вышиб дверь ногой. Принюхался — пусто. Следующая дверь — спальня. Еще удар ногой — и снова пусто. Следующая…

— Нивен, — окликнули его сзади.

Глава 37. Гном

Нивен круто развернулся.

В дальнем конце коридора стоял гном. Стоял далеко, но владей он метательным оружием, мог бы сделать бросок вместо того, чтобы звать. И Нивен не почувствовал бы, не успел бы увернуться — слишком увлекся выбиванием дверей. Нужно было собраться, но мысли снова мешали. Роились в голове, отвлекали, сбивали с толку.

Нивену повезло, что гномы не работают с бросками — руки коротки. Гномы любят, чтоб потяжелее да поувесистей. И чтоб длинное. И двуручное. У этого вот — была секира. Нивен помнил ее. Он гномов не слишком различал, но оружие запоминал хорошо. И помнил эту четырехстороннюю дуру, что висела сейчас за спиной гнома. Длиннее его самого раза в полтора, она была размещена не прямо, чтоб не цеплять полы и потолки, — по диагонали, в сшитых специально под нее ножнах.

Обращаться гном с ней умел отлично еще тогда, когда Нивен видел его в деле. И если не прекратил тренировок с тех пор, сейчас мог быть опасным противником. Но секира была за его спиной, а руки он поднял, демонстрируя, что не желает драться.

И вот это сбило настрой окончательно.

Это и доверительный тон.

— Ты не найдешь его здесь, — сказал гном. — Бордрера здесь нет.

— Где он? — спросил Нивен. И медленно двинулся вперед. Мечи все так же держал в руках — пригодятся, как только гном скажет все, что знает.

— Давай договоримся, — предложил гном и сделал шаг назад.

— Предлагаешь помощь? — удивился Нивен. Остановился и наклонил голову набок, рассматривая будущую жертву.

Попытки завести с ним беседу всегда озадачивали Нивена. С ним редко заводили беседы. С ним и тренировочные бои устраивали так, чтоб с оружием подлиннее — будто боялись заразиться. В целом Нивена это устраивало — люди сами держались на том расстоянии, на котором ему было комфортно.

При этом никогда не упускали шанса потренироваться именно с ним — с ним было продуктивно и в то же время безопасно. Насколько безопасными бывали тренировки у Бордрера. С Нивеном не было вероятности, что он кому-то навредит в порыве злости в большей степени, чем разрешено. Что войдет в раж. Увлечется. Бывали случаи, когда тренировка превращалась в смертельный бой, но только не с Нивеном. У него не было порывов — всегда только расчет.

И его самого ранить было не страшно — он не чувствовал боли, а заживо все моментально. Главное, чтоб не всерьез — за серьезную травму Бордрер строго наказывал. Правда, ранить Нивена не мог никто на его памяти.

И вот этот, с секирой, в том числе.

Хотя пытался частенько. И никогда ничего не говорил. Нивен даже имени его не знал — гном себе и гном. И теперь было странное ощущение — будто с ним заговорил табурет, на который он никогда не обращал внимания. Вернулся после многих лет отсутствия домой, а он взял — и заговорил. И продолжал говорить.

— Предлагаю действовать разумно, — сказал табурет... то есть гном. — Я понимаю, что у меня сейчас нет шансов, если мы не договоримся. А ты должен понимать, что в этом же случае у тебя нет шансов добраться до него живым.

— Могу резать тебя по кусочкам, — напомнил Нивен. — Все расскажешь.

— Я-то расскажу, — легко согласился гном, — но ты к нему не доберешься без моей помощи.

— Где он? — спросил Нивен.

— В башне, — легко ответил гном. — Над Озером Скорби. Со всеми своими людьми. Здесь одну шваль в облаву отправил, меня за главного оставил. Идея была такая: тебя вымотают, а я добью. Но знаешь, я лучше помогу тебе, чем ему. Если у кого и есть шанс достать Бордрера, то у тебя.

Нивен наклонил голову на другой бок.

— Зачем тебе? — спросил он.

— Мне не нравится, когда мной помыкает щенок, — пожал плечами гном, — и я об этом даже открыто не могу никому сказать.

— Щенок? — переспросил Нивен и оглянулся через плечо. Его отвлекали не только мысли, но и разговор. И он совсем не слышал, что где происходит. Где толпившиеся у забора сейчас? Вновь рассыпались по улочкам его искать? Или пошли проверять дом? Гном тут его отвлечь пытается? Ну, ему же хуже.

И — пусть приходят.

— Ты многое пропустил, — говорил тем временем гном, — Теперь всем заправляет Тейрин. Не знаю, чем он взял Бордрера, и не хочу знать. И прислуживать ему не хочу.

— Тейрин… — повторил Нивен.

Он шел уничтожить зло. Монстра, большего, чем он сам. Учителя, который вырастил, а потом предал его. Который был огромен, грозен, неотвратим и страшен, как сама смерть. А теперь выходит, что монстр тут больше не главный. И что вообще он не виноват, что все дело в сидящем на троне мальчике...

Но какое дело Нивену до мальчика? И мальчику — до Нивена?

“Так что теперь? — растерянно подумал он. — Теперь Тейрина убивать надо?”.

А Тейрин ведь — ребенок...

“Эй!” — одернул его внутренний голос.

Да-да, сказал Нивен себе, никакой жалости, я помню.

— Эй! — позвал его гном.

— Отстаньте, — бросил сквозь зубы Нивен. И поднял взгляд. Гном уставился на него совсем испуганно — и был прав. Внутренний голос не убить, зато хоть гнома можно заставить замолчать.

— Стой-стой! - вскинул тот руки, вновь шагнул назад и уперся спиной в стену. Дальше отступать было некуда. — Ты едва сюда дошел! Убьешь меня сейчас — и что? Что думаешь делать с башней, гений?!

— Едва дошел? — переспросил Нивен.

— Из тебя же кровь хлещет! — гном махнул коротенькой ручкой, описывая дугу в воздухе, будто всего Нивена пытался очертить, с головы до ног. — Ты что, правда нихрена не чувствуешь?

— Кровь не моя, — ответил Нивен.

— Это смотря где, — хмыкнул гном.

Нивен опустил взгляд на собственные руки, одежду. Рукава плаща разрезаны в нескольких местах — по касательной. И да, из разрезов проступила кровь, но там царапины. Еще один порез через всю грудь — едва зацепили кожу, больше ничего не задето. На щеке липкое — тоже, должно быть, рана. Ничего — будет еще один шрам. Руки работают, ноги тоже, сердце бьется. Можно идти.

— Раны нужно перевязать, — наставительно сказал гном. — Истечешь кровью на полпути. Идем.

И пошел вниз по лестнице.

Нивен осторожно двинулся за ним. Вокруг определенно творилось безумие. Ему пытался помочь гном. И он этого гнома до сих пор не прирезал. И рыжего по дороге не прирезал, рыжего даже спас. И скольких еще до них…

Раны понемногу начали болеть. Тьма вновь покидала его. Слишком рано покидала, слишком быстро. Он не успел, он еще не дошел. Почему сейчас?

А на очередном шаге он понял, почему. Тьма держала его, пока он придерживался правил, пока не жалел никого. Пока не пытался спасти, хоть кого-нибудь — спасти. А стоило дернуться в сторону — она не наказывала, нет. Она просто отказывалась от него.

“Сейчас выбора нет, — подумал он. — Убью гнома — может, и станет легче. Но кровь и правда сочится из ран...”

Хотя еще несколько минут назад казалось, что внутри у него течет не кровь — что по венам струится сама тьма.

Нивен задумчиво покосился на меч. На спину гнома впереди. Снова на меч.

И с тихим вздохом сунул мечи в ножны.

А гном довел его до подвала, нашел там еще одну дверь, ведущую вниз, открыл и принялся спускаться по лестнице. На первом этаже уже топали и кричали.

— Идешь? — позвал его гном.

— “Идешь” — не то определение, — неожиданно для себя заявил вдруг Нивен. — Больше подойдет “ползешь”.

Услышал, как гном замер на лестнице. Не только Нивен привык к тому, что с ним не разговаривают. Гном привык, что Нивен и сам молчит.

— Лезешь, — сказал Нивен, прыгнул на лестницу и осторожно, бесшумно закрыл люк над головой. — Протискиваешься. Пролазишь.

— Ты… не мог бы быть… потише? — неуверенно спросил гном снизу. Неуверенно и с легкими нотками суеверного страха. Нивен усмехнулся.

Ну, хоть так гнома напугал.

Это, оказывается, весело — разговаривать.

Разжал пальцы, прыгнул, легко приземлился рядом и выпрямился. Гном шарахнулся от неожиданности, вжался в стену.

"И так тоже напугал", — подумал Нивен.

— Где мы? — спросил он, сдерживая ухмылку, чтоб окончательно не спугнуть проводника.

— Гномьи ходы, — отозвался тот и отлепился от стены. Еще раз с опаской покосился на Нивена и обошел его, стараясь держаться как можно ближе к стенам. Как только отошел на безопасное расстояние по подземному ходу, продолжил уже увереннее. И даже — с нотками превосходства в голосе.

— Думал, знаешь этот город? Все входы и выходы? О гномьих пещерах знают только гномы!

— По ним можно дойти до башни? — спросил Нивен. Подумал и исправился. — Доползти…

— По ним можно дойти куда угодно, но сначала нужно перевязать раны, — отрезал гном, оглянулся через плечо, неожиданно попросил. — И тихо! Здесь нельзя находиться никому, кроме гномов. Тебя не должны увидеть.

— Тебя Бордрер сильно достал, — определил Нивен.

— Тихо, — еще раз напомнил гном.

Нивен замолчал. Боль понемногу подступала. Легкий зуд превращался в жжение. Все так же ныло плечо. Разговор мог бы отвлечь от боли.

“Был бы здесь рыжий…” — подумал Нивен и огляделся. Ходы были узкими, гном шел в полный рост, секира скребла стены, Нивену пришлось пригнуться, но плечи все равно так и норовили за что-нибудь зацепиться.

“Был бы здесь рыжий — застрял бы здесь рыжий”, — определил Нивен. И сжал кулак — потому что таки зацепился за выступ больным плечом. И стиснул зубы, чтоб не шипеть. Не стоит гному знать, что он нихрена не чувствует лишь в определенные моменты.

И что эти моменты случаются с ним все реже.

Дальше шли молча. Спускались все ниже, поворачивали, снова шли вниз, и снова поворачивали.

— Водишь кругами? — спросил на очередном повороте Нивен. Болели уже не только раны, но и спина, потому что наклоняться приходилось все ниже.

— Здесь лабиринт, — ответил гном. — Здесь везде круги. Чтоб чужие заплутали. Тихо.

Нивен замолчал, только дернул плечом, будто гном мог это увидеть. Плечо отозвалось глухой болью. А Нивен подумал, что если гном захочет подраться с ним сейчас, выглядеть это будет забавно. Секирой тут не замахнешься толком, застрянет. Но Нивен и сам не развернется, не ударит и от удара не уйдет. Хорошо, в общем, что гном не пытается его убить.

Странно, что не пытается, но хорошо.

Рядом текла вода. Шум все нарастал — они определенно двигались к источнику.

— Сюда, — сказал гном и завернул в едва заметный боковой ход.

Нивен же туда пролез, только согнувшись пополам. Сделал так несколько шагов, задумался, не поползти ли, и внезапно почувствовал — уже можно выпрямиться. Осторожно распрямил спину, плечи. Помещение, куда привел ход, тоже было небольшим, но хотя бы прямо стоять здесь было можно. Пол и потолок — идеально ровные круги. Посреди потолка — такое же идеально круглое отверстие, из которого льется вода. И пропадает в круглой дыре в полу.

Нивен некоторое время смотрел на это. Потом определил, ткнув пальцем:

— Гномий душ, — и гном снова покосился на него с опаской. Отошел к стене подальше, кивнул на льющуюся воду.

— Чистая, дождевая. Труба внутри покрыта серебром. Можно пить. И промыть раны. Перед тем, как перевязать.

Нивен подошел к струе, сунул палец в трубу и поковырял ее изнутри.

— Что ты делаешь? — спросил гном.

— Почему серебро? — спросил в ответ Нивен.

— Ты задаешь много вопросов, — сказал гном. Развернулся и направился к дыре в стене, из которой они только что выползли.

Нивен выхватил меч и, не глядя, взмахнул преграждая путь. Да, он задавал вопросы. Он слишком долго молчал, принимая все как есть. А потом начал задавать вопросы. Но это совершенно не означало, что он стал слабее. Что мимо него можно пройти, оставив за спиной. Нет, выйдет он отсюда только вместе с гномом. Или не выйдут оба.

— К стене, — ровно скомандовал Нивен. И гном послушно двинулся обратно к стене, у которой стоял. И даже как будто стал меньше бояться. Глаза у него точно стали меньше. Привычный Нивен был ему спокойнее.

Нивен, продолжая удерживать меч одной рукой, второй принялся расшнуровывать плащ.

— Отложи оружие, — посоветовал гном, — так ты до ночи будешь зализывать раны.

Нивен покосился на него, промолчал. Меч не выпустил.

— Это убежище, — сказал гном, — эта комната. Сюда мы приходим в крайних случаях. Редко, но кто знает… Тебе нужно торопиться, потому что если сюда придет кто-нибудь еще…

— …я его убью, — закончил Нивен. Осторожно стащил с плеча плащ, перетащил через голову рубаху — чтоб освободить одну руку. Подставил плечо под тугую струю. Вода была ледяной, сначала будто обожгла, но потом боль отступила.

Гном скрестил руки на груди — получилось это у него не слишком хорошо, руки были коротковаты — и нетерпеливо вздохнул. Переступил с ноги на ногу.

— Торопишься, — сказал ему Нивен. — Боишься. Что Бордреру сообщат о твоем отсутствии? Среди мертвых и среди живых?

— Я…

— Никто не должен заметить предательства, — кивнул Нивен. — Если не справлюсь.

— Хочу занять нейтральную позицию, — пожал плечами гном.

Нивен коротко кивнул. И полез за полоской ткани во внутренний карман плаща. Отложил меч, но предупредил:

— Шевельнешься — убью, — и принялся осторожно обматывать порез на руке. Захватил ткань зубами, затянул.

— Ты изменился, — неожиданно сообщил ему гном. Нивен выплюнул ткань и поднял на него взгляд. А тот неуверенно продолжил. — Стал… живее.

“Изменился! — мысленно передразнил его Нивен. — Знаток душ! Чертова говорящая табуретка! Я даже не знаю твоего имени! Зато ты знаешь, что я изменился!”

— Как тебя зовут? — спросил вслух у гнома. Тот изумленно вскинул кустистые брови, потом нахмурил их же. Потом ответил:

— Крит...

— Крит, — сказал Нивен. — Скажи. Нужно держать в руке меч, чтоб ты молчал?

— Понял, — ответил тот, — молчу.

И даже руки поднял, демонстрируя, как хорошо он все понял.

Нивен набрал в ладонь воды и осторожно умылся. На щеке действительно был порез. И глубокий — вода щипалась. А потом поток вдруг оборвался. Нивен заглянул в дыру и тут же отпрянул. По глазам полоснуло слепящим светом.

— Дождь закончился, — со вздохом сказал гном.

— Правда? Неужели? — прищурился Нивен. И снова гном глянул на него с опаской. А Нивен полез за еще одним куском ткани. Дожди в Нат-Каде бесконечны. Ирхан светит, да так ярко, раз в год в лучшем случае.

Почему ему приспичило полезть на небо сейчас?

“Вот гадость”, — подумал Нивен.

И принялся перевязывать вторую рану, промыть которую придется как-нибудь потом. Если повезет.

— Странно, — пробормотал гном, глядя на трубу. В помещении даже светлее стало. — Ты никак какие-нибудь Силы разозлил...

— Или ты, — хмыкнул Нивен, выплевывая очередной кусок ткани после того, как затянул узел. Дождь ходил за ним всегда. И никогда так не вспыхивало светило. Так, что глаза до сих пор болели. Так, что перед ним, полуослепленным, будто бы плыли разноцветные пятна. — Мне придется ждать вечера. Тебе — со мной. Ты рад?

— Оч-чень, — пробормотал гном.

Небо над Нат-Кадом впервые за долгое время стало чистым.

Ирхан спустил на промокшую землю свои лучи.

***

"Изменился..." — презрительно процедил бы Лаэф, если бы мог говорить.

Но пока он не мог ничего.

Измениться способно существо, которое что-то из себя представляет. А эта пакость и живой-то толком не была. Эта пакость была вместилищем, которое в последнее время принялось взбрыкивать и не слушать своего хозяина.

Оно родилось мертвым, оно было пустым. И только потому Лаэф смог так прочно обосноваться в нем. А теперь оно возомнило себя личностью. Считает, что может принимать какие-то решения. Куда-то идти. За что-то мстить. И каждым своим решением ставит под угрозу абсолютно все.

Лаэф должен вернуться. Обязан вернуться.

И сделать это необходимо раньше, быстрее, чем очухается гадина-Сорэн.

Глава 38. Ведьма

Сидеть в комнатушке было невмоготу. Даарские подвалы вспоминались все чаще, было холодно, а внутри шевелилось что-то нехорошее. Шевелилось неспешно, лениво, сонно и глубоко, но оно было там. И от него пора было избавляться.

Волосы не успели просохнуть, и теперь, короткие и мокрые, топорщились в разные стороны. Йен попытался пригладить их, коротко рыкнул, потому что не слушались — и взлохматил. Скривившись, влез во влажную одежду. Покосился на плащ, лежащий на полу, но поднимать не стал — переступил и направился к двери.

Выбрался из подвала, прошел по наполненному дымом залу, стащил в полумраке со спинки стула чей-то плащ, а со стола, на котором спали, опустив лицо на руки, — сдернул шляпу. Крутнул ее в руке, надел на голову. Выходя, набросил плащ.

На пороге вскинул голову к серому дождливому небу — и оно вдруг посинело, а Ирхан выглянул из-за туч. Свет разлился вокруг, обхватил, обнял его. Стало теплее.

“Как раз обсохну по дороге”, — подумал Йен.

Шагнул с крыльца и направился вперед по улице. Дорогу ему перебежала мокрая собака. Где-то неуверенно чирикнула птица. Лужи под ногами теперь были видны, и даже стало видно, что тут - не одна сплошная лужа. Что их можно обходить.

Стало видно грязь под ногами.

Люди понемногу выползали навстречу свету. Щурились, моргали, растерянно смотрели вверх, будто не понимали, что произошло. Куда делся дождь.

И только Йен сосредоточенно смотрел под ноги. И опустил шляпу пониже на глаза. Чтоб не узнали. Ну, и чтобы лужи обходить.

“Как все-таки тут грязно... — подумал он. — Или везде грязно?”

Он же раньше под ноги никогда не смотрел. Он раньше ни от кого не прятался. Он видел небо. И совершенно не знал, что там, под ногами.

Дом колдуньи нашелся легко — в городе, даже таком грязном, Йен ориентировался куда лучше, чем в лесах. Дом был одноэтажным, маленьким, с кривой крышей и покосившимся крыльцом. Заборчик вокруг него казалось проще переступить, чем искать калитку, но Йен все-таки прошелся вдоль, пока не обнаружил дыру в заборе. Или вход.

Сделал шаг во двор и тут же замер: из-за дома с утробным рычанием на него двинулась черная лохматая псина, размерами тянущая на среднего медведя.

“Черт бы тебя побрал, эльф, — мысленно возмутился Йен. — Если это пес, то я — человек! И ты — человек! И ведьма твоя!”

Существо замерло в шаге от Йена, продолжало утробно рычать и смотреть исподлобья, опустив косматую голову низко, почти к самой земле.

— Голова тяжелая, да? — осторожно спросил Йен. — Умный, наверное? Команды знаешь? Сидеть? Нет? Лежать?

Существо замолчало, подняло голову выше и наклонило набок.

— Знакомые слова? — уточнил Йен. — Наверное, ты когда меньше был, тебя пытались дрессировать. А потом уже не пытались. Страшно стало. Или ты их съел.

Пес сделал медленный шаг назад, будто решил незаметно уйти от разговора, а Йен рефлекторно шагнул следом. Замолчал, хмыкнул. Подумал и сделал еще один шаг — и пес шагнул назад вместе с ним. Йен повторил шаг — пес тоже.

Йен подумал еще, спросил:

— А так? — и подпрыгнул.

Пес круто развернулся и бросился за угол.

— Эй! — позвал его Йен, вытянул было шею, чтобы туда заглянуть, но передумал — оттуда утробно зарычали.

— Ладно, ладно, — пробормотал Йен себе под нос. — Я вообще не к тебе. Я к твоей хозяйке.

И направился к покосившемуся крыльцу.

Остановился у двери. Снял шляпу, бросил в сторону. Пес откуда-то рыкнул, мол, чего двор засоряешь. Но не вышел. И даже шляпу не погрыз.

А Йен еще раз взлохматил волосы, осторожно постучал в дверь и так же осторожно позвал:

— Хозяйка! Я там, кажется, тебе собачку напугал...

Дверь, скрипнув, приоткрылась.

Йен решил, что его приглашают. Толкнул ее, сделал было шаг, вовремя отшатнулся, чтоб не врезаться головой в косяк, пригнулся и все-таки вошел. Было тесно. И он слегка зацепил головой потолок, когда попытался выпрямиться.

Ведьма стояла спиной к нему, склонившись над котлом в углу.

Пахло травами, пряные ароматы почти полностью перебивали едва уловимый гнилостный запах. Было душно, сыро. И чьи-то сушеные лапки висели под потолком, вплетенные в связки трав.

“В этом городе будет хоть одно помещение, в котором мне удастся встать во весь рост?” — мысленно проворчал Йен, глянул под ноги, пожал плечами и сел прямо где стоял, на пушистую шкуру. Только к стене сдвинулся, чтоб не посреди дома сидеть. И чтоб об него не споткнулись. Вдруг ведьму на выход понесет.

Ведьма бросила еще щепотку в котел, пробормотала что-то, и Йен удивился: голос был девичьим, чистым. Прищурился рассматривая ее, а она выпрямилась и развернулась. Йен бы отшатнулся от неожиданности, но некуда было — он уже и так в стену упирался. И казалось, дернется посильнее — стена развалится.

Так что Йен не дергался. Просто очень удивился.

Волосы у нее были спутанные, платье - не платье, лохмотья, тряпки. И даже за всем этим — она была красивой. Бледная кожа, тонкие черты лица, брови вразлет и огромные зеленые глаза, которые сейчас смотрели внимательно, настороженно, со звериной опаской. Будто она никак не могла решить: убежать от него или укусить. Но она не бежала, медленно двигалась к нему, плавно, крадучись. По-кошачьему грациозно.

“Не кусаться”, — чуть не предупредил ее Йен. Вовремя прикусил язык — и так странная какая-то, не хватало сейчас ее напугать.

“Тут все странные, — подумал Йен. — Что эльф, что собака, что ведьма...”.

А она дошла наконец до него, резко присела на корточки, всмотрелась в глаза, подалась вперед — оказалась совсем близко. Даже дыхание ее почувствовал. Но никакого запаха. Будто бы ее не было здесь — наваждение, а не ведьма.

Наваждение тем временем тоже принюхалось. И в зеленых глазах вспыхнуло очень искреннее недоумение.

— Только не говори, что ты тоже не знаешь, кто я такой, — шепотом попросил Йен.

— За-атхэ..? — прошептала она в ответ, но будто бы не сказала — спросила.

— Будь здорова? — в тон ей уточнил Йен.

— Ты не знаешь, — проговорила она почти в губы. Так близко, что ее захотелось поцеловать. Он может и поцеловал бы, но слишком отвлекся на искреннюю жалость в ее взгляде.

— Что я должен знать? — прошептал он. И добавил. — Мы шепчем. Давай погромче, а?

— Зачем? — она хитро прищурилась. — Тебе страшно?

— Мне неу… — Йен оборвал себя, прокашлялся и заговорил нормальным тоном. — Мне неудобно. Как и тот факт, что ты совсем вжала меня в стену. Поэтому...

Осторожно положил ладонь у основания ее шеи и медленно отодвинул от себя. Она легко подалась, не отводя хищного, насмешливого взгляда.

— Чего я не знаю? — спросил Йен.

— Ты не знаешь, кто ты такой, — ответила она. — Ты пришел, потому что хочешь узнать. Я тоже хочу узнать.

А потом снова подалась вперед и выдохнула в лицо:

— Я хочу посмотреть.

И улыбнулась неожиданно широко, обнажая белые острые клыки.

— Так, — серьезно сказал Йен, — уважаемая, хватит на меня бросаться.

И снова уперся ладонью в нее и снова аккуратно, но уверенно отодвинул.

— Красивая же девушка, — сообщил, глядя в глаза с легкой укоризной, — чего тебе на мужиков бросаться? Пусть мужики бросаются.

— Ми-илый, — протянула она, вновь хищно улыбаясь и вновь сверкая клыками, — давно прошли те времена, когда на меня бросались. Знаешь, сколько мне лет?

— Сто? — тут предположил Йен. — Двести?

— А ты умеешь делать женщинам комплименты, — она заулыбалась еще шире. Протянула к нему руку, положила холодную ладонь на щеку. Погладила.

— Обычно — да, — честно признался Йен и переключился. — Что такое Затхэ?

Слово застряло в голове. Отзывалось смутно знакомым эхом.

Она принюхалась еще раз, удивленно вскинула брови, внезапно скользнула вниз — к его ногам. И рывком стащила сапог. И второй.

— Больно же! — прошипел он. — И вообще — мне кажется, мы еще не на той стадии отношений… Ты что делаешь?

Она разматывала полоски ткани. И тихо бормотала себе под нос.

— Поранился… бедный…

Потом метнулась к столу, схватила коробок с мазью, прыжком оказалась рядом и открутила крышку. В нос ударил отвратительно сладкий запах.

— Не-ет, — тихо простонал Йен, — я ж задохнусь, ведьма! Убить меня решила?

Она, не глядя на него, вскинула ладонь, призывая помолчать и не мешать, и Йен подумал: “Очень знакомый жест”.

И жест, и наклон головы, и даже черты лица у них будто похожие. Кто ты эльфу, ведьма?

“Так, — подумал Йен, стараясь не дышать — чтоб лишнюю порцию этого запаха не вдохнуть. — Если у них с эльфом какие-то связи, означает ли это, что мне с ней связываться нельзя?”

Потому что с ней хотелось связаться. Да и она как будто была не против. Хотя тут Йен еще не понял до конца. Он с ведьмами раньше дела не имел и плохо в них разбирался.

“Ну, ничего, — думал он, глядя на нее, склонившуюся к его ногам. — Все когда-нибудь бывает в первый раз”.

— Что такое Затхэ? — повторил он вопрос, не дающий покоя.

— Может быть, ты, — ответила она, не отрываясь от ног, — может быть, нет. Проверим.

— Проверим как? — спросил он.

— Я дам тебе зелье, — сказала она, — ты обратишься.

— Чудненько, — тяжело вздохнул Йен. — Я как бы, наоборот, стараюсь этого не делать...

Она вскинулась, уставилась прямо в глаза и снова смотрела дико, хищно, очень пристально. А Йен подумал, что глаза у нее — красивые. Что нигде раньше он не видел таких глаз.

— Ты пахнешь незнакомо, — сказала она, — ты сильный зверь, твою силу слышно издалека. Ты пришел с Севера. Север - место обитания духа Затхэ. Я знаю запахи северных зверей, и ты пахнешь не так. Только Затхэ я еще…

Она замешкалась, подбирая слово.

— … не нюхала, — подсказал Йен.

Ведьма недобро прищурилась, и прищур этот тоже показался знакомым. Либо у них всех Нат-Каде выработалась своя система выражений лиц, либо она близко знает Нивена. Близко, лично и очень хорошо.

Йен чуть было не спросил прямо, но не спросил: не обязательно они остались в хороших отношениях. И если пока она собирается помочь ему — или этому загадочному Затхэ, — то далеко не факт, что согласится помогать другу Нивена.

“Это если, конечно, она помочь хочет”, — подумал Йен. Потому что по взгляду было невозможно разобрать, чего она хочет. То ли поцеловать, то ли сварить в котле и съесть.

Боль в ногах исчезла. Он только сейчас понял, что она была, постоянная, не слишком ощутимая, но постоянная. Он настолько свыкся с ней, что забыл. А теперь, когда она исчезла, ему стало легче.

Ведьма обмотала его ступни чистой мягкой тканью.

Принялась осторожно натягивать сапоги.

— Еще раны есть? — спросила она.

— Поищем? — ухмыльнулся он.

Она сердито вскинулась, но стоило им встретиться взглядами, как гнев из нее улетучился. Лишь усмехнулась и покачала головой. А потом очень серьезно сказала:

— Ты красивый.

И снова подалась вперед, вновь положила ладонь на щеку, провела большим пальцем по губам. И прошептала:

— И знаешь, как этим пользоваться, правда?

Подмигнула, резко отстранилась, подхватила с пола коробок, вернула на полку и надолго замерла перед ней, медленно водя указательным пальцем по другим снадобьям.

— Ты там считалкой определяешь, чем меня поить? — спросил Йен.

— Ш-ш! — шикнула она.

— Расскажи о Затхэ, — попросил он.

Ведьма бросила косой взгляд, вздохнула.

— Затхэ, — сказала она, — первый монстр, первый оборотень. Отец чудовищ.

Йен тихо присвистнул. По крайней мере, эта версия была похожей на даарскую легенду о Звере. Но он-то, Йен, ко всем этим монстрам, отцам и праотцам — он какое к ним имеет отношение?

— Сын Эйры, — добила Алеста.

— Богини любви? — уточнил Йен. Он не слишком интересовался Мертвыми и их историей. И вполне мог спутать имена. Он и подумал, что спутал: монстр и богиня любви — совершенно разные истории.

— Боги не умеют отдавать свои силы детям... или не хотят... — задумчиво проговорила Алеста, покрутила в руках, рассматривая, коробок, но думала о своем. — Любви Затхэ не получил. Никто не любил его, никого не любил он. Наверное, не умел. И научить было некому. А когда внутри тебя дыра, которую ты не можешь заполнить любовью, она заполняется ненавистью... Затхэ разозлил богов, и те изгнали его. Он пришел к людям, но те не смогли его принять. И людей, и богов — он всех возненавидел...

Алеста замолчала, мрачно глядя на коробок — будто тот у нее золотую монету украл, спрятал и теперь не открывается.

— Печальная история, — хмыкнул Йен. — Но точно не обо мне. С любовью у меня проблем нет. Родственники, правда, в последнее время слегка разлюбили... Хотя они и раньше не особо... Эй, не надо так смотреть! У меня нет проблем! Знаешь, сколько девиц у меня было?

Она чуть заметно усмехнулась, но во взгляде вновь сквозила та странная жалость, и мягко попросила:

— Умолкни... И иди сюда.

Йен поднялся, снова зацепил головой потолок, тихо ругнулся, но к ведьме подошел. А та набрала в горсть порошок, раскрыла ладонь, поднеся к самому его лицу, и вдруг подула. Порошок взметнулся, Йен дернулся, но запоздало — уже вдохнул его. Уже почувствовал сладкий, едва уловимый фруктовый запах, который тот источал.

Закашлялся, чихнул, отплевываясь. Пробормотал:

— Ты меня напудрить так что ли пытаешься?

— Что сделать? — переспросила она.

— Пудра, дикое создание, — сказал он. — Порошок для лица. Чтоб лицо… А, черт с ним, с лицом! Это что было?

— Морок, — ответила она и вновь хищно улыбнулась.

— Вот сразу стало все понятно, ага, — кивнул Йен. Она пожала плечами и двинулась к двери, но он перехватил ее руку. Ведьма дернулась, круто разворачиваясь, и зеленые глаза блеснули совсем по-звериному. Будто все-таки съест сейчас. Или загрызет — а съест позже. В котле ведь еще надо бы проварить...

— Что за морок? — спросил Йен, глядя сверху вниз. И на этот раз он притянул ее к себе, так, чтоб глаза были совсем близко. Чтобы губы были совсем близко. — Куда ты собралась? Какой у нас план?

— Посмотрим на тебя настоящего, — ответила она, выдержав взгляд.

— А потом? Ты поможешь понять, как с ним справиться?

Она смотрела долго и странно. Наконец ответила:

— Да, — вырвала руку и пошла к двери.

— Что за морок? — спросил он ей вслед.

— Отведет взгляды, — Алеста обернулась к нему с хищной полуулыбкой у самой двери. — На случай, если тебя кто-то ищет. Тебя ведь ищут? Зверя такой мощи не могут не искать.

Йену показалось, что так она сделала ему комплимент. А может, пошутила. По улыбке разобрать было трудно.

— Я буду невидимым? — спросил он.

— Тебя будут видеть, но не обратят внимания, — объяснила она. И вышла.

— А такое бывает? — он догнал ее на крыльце, глянул на выскочившего было наперерез пса, и пес тут же заскочил обратно. — А собака у тебя в будке живет? Это вообще собака?

— Какая же это собака? Это слишком разговорчивый посетитель, — хмыкнула она и вновь обернулась. Окинула придирчивым насмешливым взглядом. — Я его в собаку превратила.

— Пф, напугала! — пожал плечами Йен. — Я и так отец. Монстр. Запх… Как это чихающее имя правильно звучит? Куда мы идем?

Алеста приложила палец к губам, взяла его под руку, прижалась крепко — крепче, чем надо бы для маскировки. И повела сквозь толпу.

— Мы идем к башне? — шепотом спросил он, честно помолчав минут десять. — Зачем мы идем к башне?

— Я спрячу тебя за забором, — ответила она. — Мои люди проследят из башни за твоим обращением. Так ты не причинишь вреда никому. И мы увидим, что ты из себя представляешь.

— Твои люди? — переспросил он.

Судя по домику, по кривому забору и дыре в нем, никаких людей у нее не было. Иначе дыру-то заделали бы. Но — кто их, колдунов, разберет? А может, это модно в Нат-Каде, чтоб дыры в заборе были.

Йен тронул серьгу в ухе. И улыбнулся.

Глава 39. Просто свет

Ирхан щедро поливал светом улицы, бликуя на белом мраморе и в грязных лужах. Алеста недоверчиво щурилась, косясь то на небо, то по сторонам. Йен, в свою очередь, косился на нее. В теплом ясном свете она стала совсем настоящей — гораздо реальнее, чем видение в полумраке ветхого домика, — и от этого стала еще красивее.

Они вышли из подворотен, шагали теперь по главной улице, и под ногами блестели белые мостовые, отражая свет, почти как отражал снег в Дааре. Люди, идущие навстречу, тоже казались другими, изменившимися.

"Совсем немного света — и они меняются, — удивленно подумал Йен. — По крайней мере, эти чище и определенно суше, чем те, что встречались раньше".

Подумал, что если бы не дожди, тут все могло бы быть по-другому. Весь город мог бы быть другим. И люди...

Они миновали несколько улиц, нырнули в пару подворотен, и все это время Алеста так крепко сжимала его руку, будто боялась отпустить. Будто боялась, что он рванет в сторону и скроется в очередной подворотне, стоит ей только ослабить хватку.

Пару раз отдернула в сторону от чересчур быстрых встречных прохожих, внезапно вынырнувших из-за угла, пару раз останавливала и прижимала к какому-нибудь забору — когда людей навстречу шло слишком много, и вдвоем мимо них было не протиснуться.

"Нужно никого не зацепить, ни к кому не прикоснуться, — понял Йен. — Не обратить на себя лишнее внимание, иначе морок спадет..."

Могла бы и сказать, в общем-то. Он вполне способен передвигаться, не сшибая на пути прохожих, даже если выглядит иначе.

"С другой стороны, — подумал Йен, — если б она мне сказала, то не жалась бы сейчас так близко, пытаясь удержать и направить. А она, может, как раз прижаться и хотела..."

Мысль была интересной, перспективы — захватывающими, и Йен так увлекся размышлениями, что не сразу заметил башню: только когда остановились у самого подножья. А башня была ослепительной. Сияла в лучах льющегося с небес света и сама стремилась ввысь: отсюда, снизу, казалось, она уже взлетела, уже неспешно плывет в черных и рваных нат-кадовских тучах, притягивая к себе взор небесного светила, что наконец, спустя века с последнего визита, показало Высокому городу свой лик сквозь дыры в разорванной темной пелене.

И сам Йен, и Алеста и даже якобы огромный забор, у которого они стояли, здесь, у подножья этой громадины, все казалось очень мелким, мизерным, приземленным по сравнению с башней.

"Когда-то в этом городе жили люди, которые воздвигли вот это, — подумал Йен. — А дожди, наверное, начались потом..."

Алеста ударила в ворота условным стуком, и ей открыли. Угрюмый здоровяк в дверях косо глянул на Йена, но ничего не сказал, развернулся и направился вглубь зарослей.

Заросли начинались сразу за забором и простирались до самой башни. Ее основания за ними и видно не было.

Как будто из города попал в кусочек леса.

“Не-ет, — мысленно простонал Йен, — только не деревья! Только не опять деревья! Почему просто нельзя было превратить меня в Зверя в каком-нибудь подвале?”

Он в общем-то догадывался, почему. Зверь и подвал разнесет, и дом сломает. А тут — высокие стены. Через такие и виверна без разгона не перелетит.

Йен огляделся, заметил за пышными кустами по правую руку черные голые стволы деревьев. Алеста потянула уже было из котомки на поясе бутылочку с оборотным зельем, но он жестом остановил ее, кивнул в сторону мертвых зарослей и тихо спросил:

— А там что?

— Ты сюда обращаться пришел, а не красоты смотреть, — напомнила она, снова оказываясь очень близко, заглядывая в глаза снизу вверх.

Потом покосилась на черные деревья и добавила:

— В ту сторону лучше не ходить.

— Ага, — кивнул Йен и пошел в ту сторону. Ведьма тяжело вздохнула за спиной и направилась следом.

— Озеро Скорби, — заговорила она, когда он вышел к черным стволам и замер, рассматривая воду перед собой. Несмотря на солнечную погоду, рядом с озером становилось не просто прохладно — пробирало до кости. Вода была темной и, казалось, совершенно не отражала свет, безвозвратно поглощая его. Над ней плотным тяжелым облаком висел белесый туман. У самой кромки воды была лежала груда белых камней — будто бы слепленных из этого тумана.

Йен поглядел на воду, на камни, на туман. Обернулся к остановившейся рядом и чуть позади Алесте, тихо уточнил:

— А вода тут чего дымится?

— Это туман...

— ...туманится?

— Озеро Скорби, — сказала Алеста, очертив рукой широкий круг, будто очерчивала береговую линию. - Ни один человек, попавший в эти воды, не выходил из них. Эти воды мертвы, отравлены самой смертью. Кто попадет сюда, останется здесь навеки...

— Ага, — понимающе кивнул Йен. Помолчал и уточнил. — А дымится-то оно чего?

Ведьма некоторое время сверлила его взглядом, потом тяжело вздохнула и устало попросила:

— Просто не лезь в воду, ладно?

Йен пожал плечами. Ему в общем-то и в голову не пришло бы лезть в воду, особенно — в такую. Конечно, хорошенько помыться нужно было давно, но здесь, рядом с этими водами, хотелось только поплотнее запахнуть плащ, а сверху еще и в теплую шкуру завернуться.

— Я-то не полезу… — задумчиво сказал он. — А твой этот… Затхэ…

— Ты и есть Затхэ, — тихо сказала она. И покосилась вверх. Йен глянул на нее, на небо. Что-то придало ей уверенности в том, кто он такой. Ирхан, что ли?

Тот все еще пытался согреть их. Просто сюда, к озеру, его лучи не добирались. Искривлялись где-то над водами и рассыпались в разные стороны.

Это место принадлежало не ему.

— Очень надеюсь, что нет, — пробормотал Йен. — А камни тут зачем? Добивать, если кто в воду полез?

— Башня и камни — одна скульптурная группа, — сказала Алеста.

— Скульптурная груп-па... — задумчиво, старательно выговаривая, повторил Йен, рассматривая камни. — Это от башни камни остались, а строителям было их лень вывозить, да? А теперь — скульптурная груп-па…

— Ты понимаешь, что твоя судьба сейчас в моих руках, но все равно издеваешься над культурным наследием нашего города? — уточнила она, недобро сощурившись. И очень знакомо сощурившись.

— О, милая, — отмахнулся Йен, — не принимай на свой счет. Я над всем издеваюсь, это хобби. Итак, еще у вас тут скульптурные группы есть?

— Хватит, — решительно сказала Алеста. — Ты оттягиваешь момент обращения. Но больше тут смотреть не на что. Так что раздевайся.

Йен изумленно вскинул брови и уточнил:

— Раздеваться — чтобы появилось на что смотреть? Нет, ты мне, конечно, нравишься, но вот так…

— Одежду сними, — раздраженно фыркнула она. — Чтобы потом было что надеть. Тоже мне, оборотень.

— Вот и я говорю, — согласился Йен, сбрасывая плащ под ноги, — какой из меня оборотень? И этот… как его...

— Затхэ.

— Да, этот, — взялся за рубаху, остановился на мгновение, глянул ей в глаза и серьезно спросил. — Ты уверена, что устоишь? Передо мной? Сыном Эйры?

— Это не шутки! — ведьма, кажется, рассердилась. Швырнула ему пузырек с зельем, он машинально поймал. А она сухо заявила. — Сам разберешься. Выпей до дна. Это ты наверняка умеешь!

Развернулась и направилась прочь.

— Эй! — крикнул Йен ей вслед. — Ведьма!

Но заросли уже сомкнулись за ее спиной. Йен стянул рубаху, сел на землю, холодную и влажную здесь, на берегу Озера Скорби. Покосился на белые камни рядом. И показалось, что холодом веет именно от них. Не от воды — та просто поглощает свет. И если верить ведьме, всё, что в нее попадет.

А холодный морозный воздух идет от камней.

Подошел к ним, легонько пнул. Камни стояли. Приложил ладонь к одному из них. Обычный холодный мрамор. Рука не примерзла.

Попытался оттащить один из камней в сторону, но они крепко держались вместе.

“Оставь камни в покое, — сказал себе. — Ведьма права. Ты оттягиваешь момент обращения. Так что — оставь камни в покое и снимай штаны”.

Йен фыркнул и осторожно поставил зелье рядом с собой. Сел на камни и принялся стаскивать с ноги сапоги. Подошва от сапог отрывалась.

Йен подумал, что подошву можно перемотать. Как у Рэя.

Пока не купит новые.

***

Тейрин стоял на залитом дневным золотым светом балконе и смотрел на Нат-Кад. Город выглядел иначе. Тейрин не помнил его таким, не видел никогда таким — не в тени от черных тяжелых туч.

— Что это значит? — спросил он у Сорэн.

— Это просто свет, Тейрин, — рассмеялась она в ответ.

Но Тейрин услышал: Сорэн растеряна.

Глава 40. Дела семейные

Стол был огромен. Накрыт на семерых, но лишь Сорэн сидела во главе.

Эйра соорудила качели на соседнем дереве, Заррэт стоял, подперев спиной могучий, как он сам, дуб, и скрестив ручищи на груди. Тэхэ играла с волком у самого края поляны.

Затхэ поднялся по горной тропе, замер в нескольких шагах, увидел всех сквозь заросли. Улыбнулся себе и двинулся дальше, но не успел выйти к ним: за мгновение до его шага к остальным присоединилась Тьма. Прямо посреди поляны заклубился черный туман, соткался в Лаэфа, темной фигурой шагнул к столу. Затхэ замер. А Лаэф остановился напротив Сорэн, и змея Эрхайза зашипела с его плеча.

— Что я вижу, дорогая сестра, — мягко проговорил он, — ты уже присвоила себе место отца? С чьего позволения, Сорэн?

— Садись, Лаэф, — кивнула она ему. И заговорила громче. — Прошу всех подойти к столу!

— Просит она, — пробормотал на ухо Затхэ Ух’эр, но Затхэ даже не вздрогнул — подозревал, что это ненормальный бродит где-то по кустам. — Скорее, приказывает, да? Во всем виноват во-он тот стул, — с неожиданным знанием дела определил тем временем ненормальный. — Садишься на трон отца — и начинаешь командовать.

Расхохотался, схватил Затхэ за руку — цепкие холодные пальцы — потащил за собой. Провозгласил:

— А смотрите, кого я нашел! — и вытащил на поляну. — Подслушивал в кустах!

— Сам ты подслушивал в кустах! — возмутился Затхэ.

— Сели все! — рявкнула Сорэн, решительно подняласть из-за стола.

— Ты кем с-себя возомнила? — раздалось шипение со стороны Лаэфа, но было неясно, он шипит или змея его.

— Старшей дочерью праотца Д’хала, — жестко напомнила она, а в белых руках блеснули сверкающие лезвия.

— А что, дедушки не будет? — громко спросил Затхэ, обращая внимание на себя. А то сцепятся сейчас, и придется века ждать, пока помирятся. — Дедушка как-то забросил дела семейные, я смотрю...

— Следи за речами! — грозно бросил подпирающий дуб Заррэт.

— Мне нравится, как он угрожает, — хмыкнул Ух’эр, обращаясь к Затхэ, но так, чтобы слышали все.

Подошел к Заррэту ближе, всматриваясь в глаза, спросил:

— Ты знаешь, дорогой братец, что есть иные способы общаться? Не только сыпать угрозами?

— Я тебе не братец, — пробубнил Заррэт. — Лаэф, успокой свою тень. А то поломаю.

— А что, там есть куда еще ломать? — удивилась Эйра, что чуть с качелей не упала, но сделала вид, что так надо, и что она давно собиралась спрыгнуть. Вприпрыжку приблизилась к остальным, заглянула в лицо Ух’эру, как он обычно любил заглядывать.

Затхэ сделал осторожный шаг назад.

— Пока вы грызетесь, ребенок убегает, — равнодушно сообщила Тэхэ, отпустила волка и взялась за лук.

— Надоели, — пожал плечами Затхэ. — Каждый раз приходится ваши споры слушать. Посмотрите на себя. Два слова сказать друг другу не можете, чтоб не перегрызться, как собаки. Меня вы зачем звали? Зачем меня каждый раз зовете? Оценить вашу грызню? От нее уже тошно!

— Да как ты смеешь… — начал Заррэт, но Ух’эр нарочито громко прошептал:

— Опять угрозы, брат? — чтобы казалось, будто обращается к Заррэту, а на самом деле — чтобы все слышали.

И Заррэт замолчал: он умел иногда проявить благоразумие. Лаэф тоже ничего не сказал, лицо его было повернуто в сторону Затхэ, да и Эрхайза не сводила водянистых равнодушных глаз, но Тьма молчала. И молчание было тяжелым. Тишина давила. Душила удавьими кольцами.

А потом Эйра хрустнула яблоком, а Тэхэ покосилась на нее недобро — судьба ребенка решается, а она тут хрустит. И Сорэн заговорила.

— Мы звали тебя за тем, — сказала она, — чтобы взять слово не спускаться больше к людям. Ты — не человек, Затхэ. Ты — один из нас. Мы были добры к тебе, но наша доброта не безгранична. И теперь мы станем строже. И будем строже с тебя спрашивать. Ты уже давно не дитя…

— В отличие от нее, — кивнул Затхэ на Эйру. Перебил Сорэн. И даже Ирхан, вечно треплющий его волосы, на этот раз спрятался за тучу, на всякий случай. — И от него, — кивок в сторону Ух’эра. — А он просто скучный, — указал теперь на Заррэта.

— Замолчи, Затхэ, — строго сказала Сорэн. — Ты не ровня нам, чтобы сметь так говорить.

— А кто я тогда? — спросил он. И вдруг почувствовал, впервые в жизни, как бывает больно. — Я не человек, и к людям мне нельзя. Я вам не ровня, и я должен слушать вас в то время, как вы сидите здесь веками и только и делаете, что грызетесь друг с другом. И возразить я не могу! Я ничего не могу, получается?! Зачем вы тогда учили меня? Зачем... — вдохнул воздух, которого вдруг стало не хватать и выкрикнул. — Зачем вы меня всему учили?!

— Замолчи, — сказал теперь Лаэф. Холодно и очень серьезно. Сорэн уже не пыталась остановить, Лаэф — все еще пытался. Лаэф не любил, когда все предрешено. Особенно, когда видел эту предрешенность в глазах Сорэн.

Но Затхэ не молчал — говорил сквозь подступившие слезы.

— Заррэт, — говорил он, — кто победил тебя в последнем поединке?

— Я поддался, — мрачно ответил Заррэт и отодвинул могучей рукой вновь уставившегося прямо в лицо Ух’эра.

— Я победил его! — выдохнул Затхэ. — И я — не ровня?! Я пресекаю ваши вечные ссоры, чтобы вы не передрались друг с другом! Как дети! И вы мне говорите о том, что я — не дитя?! Да я знаю это! Я знаю!

— Мы боги, — напомнила Эйра. — Я твоя мать!

— Ты воровка! — прокричал ей в лицо Затхэ. — Жуй дальше свои яблоки! Больше пользы, когда молчишь!

Оглядел всех и тихо припечатал:

— Вы — не боги. Вы глупцы. Будь вы богами, вы были бы там, — указал рукой вниз, — с людьми. Я покажу вам, как надо быть богом.

Развернулся и пошел прочь, чувствуя на спине взгляды. Тяжелые взгляды. Которые больше не хотел чувствовать.

Раскинул руки — распахнул крылья — и взмыл ввысь. И уже там, в небе, его подхватили лучи Ирхана.

***

Заррэт помчался следом, Тэхэ вскочила на волка, Лаэф взмыл ввысь черной грозовой тучей, Сорэн взметнулась в луче света. Эйра снова откусила яблоко.

— Какая ирония, сестра, — тихо, мягко, вторя Лаэфу, проговорил Ух’эр ей на ухо. — Любовь не умеет любить. Как иначе объяснить твое равнодушие? Эти четверо сейчас растерзают твое дитя, Эйра. Растерзают и отдадут мне. Так и будешь сидеть?

— Я убью тебя, — пожала плечами Эйра. Не угрожала и не сердилась, говорила со своей излюбленной широкой улыбкой. Равнодушной улыбкой. — Убью тебя. А потом — их.

— Смерть не убьешь, Эйра, — улыбнулся он в ответ. Только что вторил Лаэфу, а теперь взялся за нее саму — за ее равнодушную улыбку. — Вот увидишь. В конце останусь я, — подмигнул ей и неспешно, припадая на ту ногу, что была короче, двинулся прочь с поляны.

***

Возможно, Ух’эру было многое открыто — как прочим безумцам.

Возможно, он уже тогда предвидел Последнюю битву богов. Он только с результатом не угадал.

***

Затхэ спустился на скалу, обернулся человеком, пошел по краю. Он не чувствовал холода — и почти не оставлял следов на снегу. Снега любили его не меньше, чем любил Ирхан. А Ирхан вновь трепал волосы и пускал вперед по снегу светящиеся искры — будто указывал путь.

“Я знаю путь, дорогой брат, — думал Затхэ, — я иду к людям. Я принял людей и принял человеческий облик. Теперь я — такой, как они”.

Но к людям его не собирались отпускать. Грянула лавина — и с лавиной с гор спустился Заррэт. Глаза его гневно сверкали, огромный кулак легко удерживал меч, тот самый меч, что когда-то выковали вместе.

— Дядя Заррэт, — приветственно кивнул Затхэ, — принес мне мой меч?

— Этот меч остановит тебя, — пообещал Заррэт, и вскинул оружие.

Затхэ ушел от удара, рассмеялся, кувыркнулся через голову — обернулся зверем. Заррэт умел биться с людьми, не со зверями, и от его второго удара Затхэ ушел еще легче, проще. Прыгнул в сторону, не разворачиваясь, припал на передние лапы и с силой ударил задними Заррэта в грудь. Тот отлетел в сторону, уцепился было за край скалы, но сорвался. Рухнул в пропасть и меч унес с собой.

Затхэ проследил за полетом, рыкнул себе под нос и пошел быстрее. Побежал. Если Заррэт пришел, придут и другие. Могут, конечно, переругаться по дороге, но иногда — когда не надо — они умели действовать слажено.

“Не время обращаться в человека, — решил Затхэ, — не сейчас”.

А через мгновение наперерез ему выскочили звери: Тэхэ верхом на диком волке вела за собой стаю саблезубых медведей. Затхэ остановился, стеной вокруг него взметнулась снежная буря — снег защищал, как мог. Не то что трусливый Ирхан — чуть что, прятался в тучи.

Но Затхэ не нужна была помощь. Ему не нужна была ничья помощь.

Он рванул навстречу стае, увернулся от прыжка волка, заметил блеснувший в руке Тэхэ нож, врезался в медведей и рванул зубами, ударил лапой. Его тоже зацепили, но он не почувствовал боли, просто отметил царапину на боку. И снова рвал, и снова бил, и уворачивался бы от ударов, но медведи были так неповоротливы, что ударить толком успели лишь пару раз.

Он знал их — он знал всех зверей, спасибо Тэхэ. И в шутку боролся со многими. И когда пришла пора бороться всерьез, раскидал легко, как котят.

Развернулся к Тэхэ. Весело удивился:

— Это все твои силы, рогатая? Ну же, покажи, на что способна!

— Я не хочу тебя убивать, — предупредила она, сжимая в руке нож, — вернись на гору сейчас же. Пока все целы.

Затхэ фыркнул. Он знал: дороги назад нет. Боги злопамятны, а он успел разозлить каждого из них.

И был, если честно, рад этому.

— Нападай, — сказал он. Тэхэ прыгнула. Он шагнул в сторону, и клинок мазнул мимо горла. Ударил лапой, опрокидывая. Вцепился зубами в руку — и почувствовал вкус крови. Золотой крови богов.

Сколько говорили о них. Мол, бессмертные, непобедимые. Но прокусываются, как обычные люди. И кожа тонкая. И кровь соленая.

Кинжал выпал из поврежденной руки, и Затхэ, схватив его зубами, отшвырнул подальше. И тогда на него прыгнул раненый волк. Затхэ успел отшатнуться, полоснуть лапой по брюху - и волк свалился на Тэхэ уже безжизненным телом. Красная кровь смешалась с золотой на снегу.

А Затхэ пошел дальше.

Глава 41. Идёт тьма

Вспышкой света у растерзанных звериных тел остановилась Сорэн. Через мгновение в белый снег у ее ног рухнула черная тень, разбилась, рассыпалась по снегу — и на ноги поднялся Лаэф.

— Постой, сестра, — мягко сказал он. — Как ты собираешься справиться с Затхэ? Ты настигнешь его — и что дальше?

— Не твое дело, — ответила Сорэн, но прочь не пошла — наоборот, развернулась к нему, глядя в темное лицо через силу. Повязку на глазах хотелось сорвать — казалось, он врет ей. Врет всем, нося эту повязку. А они, его глаза, сверкающие и чистые, там, под ней.

— Он ушел к людям, — напомнил Лаэф. — Решил, что люди лучше нас. Зачем же нам марать руки? Не станем уподобляться младшим, сестра, — и пнул тело волка, сбрасывая его с Тэхэ. — Покажем Затхэ, кто такие люди. И кто такой он сам.

— Планы Тьмы... — процедила Тэхэ, поднимаясь и удерживая перекушенную руку, — ты согласишься с ним, Сорэн? Пойдешь за ним?

— Мы все, — ровно проговорила Сорэн, — должны вынести урок из случившегося. Урок таков: нужно учиться действовать сообща. Говори, Лаэф.

Конечно, она соврала. Ни с кем она не планировала действовать сообща в дальнейшем, но сейчас ей очень хотелось как можно больнее ударить Затхэ — еще одного предавшего ее ребенка. А показать ему истинную суть людей — это сильнй удар. К тому же Лаэф, возможно, поверит в ее ложь. И подставит рано или поздно спину.

Да, она уже привыкла лгать.

***

И нет.

Лаэф не поверил.

***

Затхэ вышел к селению, толкнул створку ворот  те запирались лишь на ночь. Навстречу ему двинулись люди.

— Замерзнешь, — сказали ему. — Где одежду потерял? Пьян что ли?

А он улыбался им, будто и впрямь пьяный. Ему в руки сунули плащ. Подали сапоги, старые и разношенные, но сапоги. Хорошие, добрые люди.

А потом он услышал змеиное шипение в голове:

— Глупый маленький звереныш-ш, — прошептал Лаэф, — ты так ничего и не понял. Я могу менять не только свои облики, Затхэ. Твоя многоликость — моя. И я ее забираю.

— Нет! — выдохнул он, но Лаэф уже дотянулся невидимыми темными щупальцами. Сжал — и дышать стало невозможно.

И впервые ему было больно оборачиваться. Впервые превращался не по своей воле — его будто выкручивали, будто ломали кости, как ни сопротивляйся. Ирхан в тот миг ушел с неба — нырнул в темную гладь, выбросив вместо себя на волны сестру Рихан.

Люди бросились врассыпную, и лишь Рихан с ужасом видела, что происходило с Затхэ. Рихан и взирающие со скал вдалеке старшие и младшие боги.

Но все слышали вой.

И люди, убежавшие было, затаившиеся по домам, вышли вновь, только теперь — с факелами и оружием наперевес.

— За что? — хотел было спросить Затхэ, но вместо этого вырвался утробный рык.

Люди бросились на него разом. С криками, размахивая мечами и факелами, и он отступил, на шаг, потом еще на шаг. Потом — побежал. Но по дороге из соседнего селения тоже уже бежали. Там услышали вой и поспешили на выручку. Бежали отовсюду, и все были вооружены.

Его оттеснили к обрыву, где под отвесной скалой разбивались о камни волны Мирдэна.

И тогда он развернулся.

“Я хотел, — подумал он, — прийти к вам. Помочь вам! Быть с вами! Но вы решили иначе. Что ж. Я принимаю ваше решение”.

И прыгнул вперед.

Они думали, что загоняют зверя. Но они шли на бойню.

***

— Ух’эр! — сказал Лаэф.

Тот швырнул под скалу сеть — такую, попав в которую уже не выбраться из его подземного царства. Встретился взглядом с Сорэн и кивнул, пока Лаэф не видел. Не учел одного: Эрхайза видела все.

— Сорэн, — сказал Лаэф, и та, вскинув руки, вновь призвала Ирхана в небо, и взмахнула ладонями — направила лучи. Так, чтоб те бликовали на остриях, слепили Затхэ.

— Заррэт, — сказал Лаэф, и каждый меч стал смертельным оружием. Мечи повели хозяев в бой, взметнулись разом, оставив глубокие на золотистой шкуре зверя. Но зверь не падал. Зверь все стоял. На груде разодранных тел.

И тогда Эйра тихо прошептала:

— Кровь...

И все поняли, о чем она: золотой зверь истекал золотой кровью.

— Не ровня нам? — задумчиво переспросил Ух’эр.

Но ему не ответили. Лаэф набрасывал тени: одну за другой, чтоб Затхэ промахивался, чтоб не видел удара, чтоб не успевал увернуться. Но Затхэ уворачивался. И бил, и рвал сам.

— Тэхэ! — звенящим голосом позвала Сорэн, протянула к сестре белую руку. — Лук!

— Дай людям завершить дело, сестра, — мягко сказал Лаэф. — Или тебя так напугала золотая кровь?

— Тэхэ! — требовательно повторила Сорэн. А та, сжав в руке лук, смотрела на Эйру. Но Эйра молчала, только? плечами пожала в ответ сестре.

Тэхэ фыркнула, выбросила руку с луком в сторону, не глядя на Светлую.

Сорэн осторожно приняла оружие, легко подняла, выпрямилась на краю скалы. Вытянулась струной, натятула тетиву, выдохнула и застыла. А потом — отпустила.

Стрела свистнула в воздухе.

Затхэ вскинул лапу для очередного удара, когда она пронзила его сердце. И Затхэ пошатнулся. Шагнул назад, а люди бросились за ним — добивать. Ударили раз, другой, на мгновение он скрылся за ними, потом отбросил, поднялся. И Сорэн выстрелила снова. И снова.

Последняя стрела ударила в грудь, когда он стоял на самом краю. Затхэ пошатнулся — и рухнул со скалы.

Ух’эр швырнул следом еще одну сеть. Чтоб никогда. Никогда. Не возвращался.

— Что смотришь? — спросила Сорэн у Эрхайзы и швырнула лук к ногам, в снег. — Я не желала Затхэ зла, мне просто надоело смотреть на это. Его все равно убили бы. И все равно он не знает, что убили его не люди.

Двинулась было, чтоб уйти, но остановилась, развернулась и сказала:

— С этих пор любое смешение кровей будет под запретом. Боги должны оставаться богами. Люди — людьми. Звери — зверями. Все остальные будут монстрами. И монстров будут истреблять.

— В этом есть смысл, — отметил Ух’эр и почувствовал пристальный взгляд Эрхайзы уже на себе. Когда надо, Лаэф умел смотреть так, чтоб это почувствовали.

— Такое добро никому не нужно, — согласился Заррэт и сплюнул в сторону обрыва, на котором все еще стояли люди. Смотрели вниз.

— С каких пор ты начал понимать слово “смысл”? — спросила Эйра у Ух’эра.

Лаэф растворился в тени. Они вновь взялись за свое.

В чем-то малыш был прав. Эти споры и впрямь однообразны.

***

Никто не видел, как он вскарабкался по скале. Нет, тело осталось там, внизу, в сетях Ух’эра. Осталось навеки — он был бессмертен. Но дух его оказался слишком живым: не мог, не хотел упокоиться.

Затхэ слишком хотел жить.

И все еще был воплощением огней из кузни Заррэта, сплетением солнечных лучей Ирахана, и теперь эти лучи сердцем бились пульсировали в новом теле — что создал себе из капель соленой воды.

Но каждое движение было невозможным. Каждое движение причиняло боль.

И все же он карабкался вверх по отвесной скале, дух Затхэ, создавший себе новое тело. Он знал, что сил держать в нем долго не хватит.

Он и не хотел держаться долго.

Выбраться, выползти на вершину скалы, с которой так подло сбросили те, кому доверял.

И он выбрался. Поднялся на ноги, распрямил спину и вскинул голову.

— Я... — сказал он, с трудом, через силу, но проклятье должно быть произнесено, иначе о нем забудут, иначе оно растворится во времени, а Затхэ желал, чтоб оно было вечным. — Я вернусь. Буду возвращаться. Перерождаться в ваших детях. Я уничтожу вас, как вы уничтожили меня.

Он поднял голову, запрокинул лицо к небу, но лишь Рихан смотрела на него сверху вниз. Безразличная и холодная сестра.

— Я. Буду. Возвращаться, — повторил он.

И рассыпался каплями.

Выбросил руку в последний момент — и побежали, помчались по лесам и селениям волчьи тропы, ступив на которые люди будут обращаться, а после — уничтожать друг друга так, как уничтожили его. И рассыпались капли вокруг — и там, где упали в землю, проросла новая трава — чтобы те, что не пойдут по тропам брали ее сок, и сок сжигал, душил монстров так, как сейчас душил Затхэ воздух вокруг.

И выдохнул в последний раз — и дух его вместе с дыханием освободился. И пламя вспыхнуло в воздухе и рассыпалось, разлетелось десятками искр, и подхватил их ветер, и разнес по лесам. Дух Затхэ выбрал свою землю. Дух остался жить здесь. И больше никто не сможет изгнать его.

И если бы кто-то прислушался к ночной тишине, услышал бы разнесшийся по его землям шепотм. В третий раз сказал Затхэ:

— Буду. Возвращаться.

И замолчал — но лишь до того времени, как приняла его в свое тело первая из женщин, к которым он приходил в снах. Наука бродить по снам, которой обучил Ух’эр — хоть что-то из его уроков пригодилось.

Но то было веками позже.

Пока же лишь Рихан скорбно молчала над спящими горами.

А Лаэф, сидевший на троне в своей пещере, задумчиво поглаживал свернувшуюся у него на коленях Эрхайзу.

Лаэф был отцом ночи, частью ночи, душой тьмы. Конечно, он знал все, что происходит в ночи. И слышал проклятие Затхэ.

Но — Лаэф улыбался — ему ведь это на руку. Больше монстров — меньше чистоты, так рьяно оберегаемой его драгоценной сестрой. Больше монстров — больше тьмы. И дети его, промышляющие темным колдовством, внезапно станут для людей спасителями — кто, если не они, справятся с чудовищами?

Общеизвестно: чтобы победить чудовище, нужно самому быть чудовищем.

— Твое время уходит, сестра, — шептал он. — Идет тьма. Идет тьма…

Глава 42. Зверь

Нивен, пригнувшись, шел следом за Критом. Тот уверенно топал вперед, уверенно сворачивал, снова топал, и Нивен никак не мог понять: как можно запомнить все повороты в этом лабиринте? Он пытался, но давно сбился.

“А как ты помнишь все городские подворотни? - спросил у себя. - Ты жил в них. А гном жил здесь. Пока не оказался в команде Бордрера”.

— Как стал Чистильщиком? — спросил Нивен.

— Долги семьи, — нехотя буркнул гном. — Мной расплатились. Ты?

— Богатая родословная, — хмыкнул Нивен, и гном снова странно покосился на него через плечо. А через мгновение пробормотал себе под нос:

— Уверен, что справишься?

Нивен в ответ дернул плечом, хотя гном этого не видел.

Что-то все вокруг стали слишком за него переживать. Хотя, конечно, гном переживал не за него — за себя. Ему потом перед Бордрером отчитываться, если Нивен не выживет.

— Хочешь, побью? — предложил Нивен. Гном покосился еще страннее и вперед пошел неожиданно шустро. Нивен догнал и объяснил. — Потом скажешь, что я побил. Никто не удивится. Я сильнее. Могу ножом ткнуть. Руку сломать. Пальцы...

— Хватит, — перебил гном. — Предлагать помощь — не твоё.

Нивен кивнул, хоть и этого гном не увидел. Он был прав — сейчас Нивену нужна злость. Злость, ненависть, отчаяние — необходимый набор для того, чтоб совершить невозможное. И очень некстати со всех сторон ему внезапно пытаются помочь.

Как тут заново возненавидеть всех, когда то рыжий увязывается следом, то гном тащит за собой раны перевязывать?

— Холодно, — сообщил Нивен, проводив взглядом облачко пара, вырвавшееся при очередном выдохе.

— Озеро Скорби, — объяснил Крит, ткнув пальцем в потолок тоннеля. — Мы идем под ним. Выйдем у подножья башни. Я выведу тебя. Дальше работаешь один.

— Я знаю, — сказал Нивен.

Он только так и умел — один.

— Я возвращаюсь к дому Бордрера, — напомнил гном, то ли ему, то ли себе.

Нивен снова кивнул ему в спину.

А Крит завернул за угол и принялся взбираться по лестнице. Взялся обеими руками за крышку люка под потолком, принялся ковыряться в замке. Потом потребовал:

— Ножик дай!

Нивен нехотя подбросил в воздух один из кинжалов. Гном поймал его в полете, вновь полез к замку. Что-то там захрустело, глухо щелкнуло.

Гном чертыхнулся. Объяснил Нивену сквозь стиснутые зубы, продолжая ковыряться:

— Замок старый, проржавел. Рассыпался. Сейчас подцеплю внешний рычаг…

— Сломаешь нож — сломаю руки, — ровно предупредил Нивен.

— О, — сказал гном, — вот это — твоё. Вот так узнаю.

Крышка скрипнула. Гном осторожно толкнул — и та подалась.

— Готово, — он перебросил кинжал обратно, Нивену в руки, неспешно спустился с лестницы. Остановился напротив. Молча уставился, будто чего-то еще ждал.

Нивен вопросительно выгнул бровь. Уточнил:

— Уйдешь с дороги? Или помочь?

Крит как-то неуверенно шагнул в сторону. Нивен протиснулся мимо, взобрался по лестнице, толкнул крышку, и та пронзительно заскрипела, застонала. Нивен выглянул.

Пусто. Темно. И заросли вокруг.

Принюхался. Рядом — никого.

“Странно...” — успел подумать Нивен, но не додумал: неподалеку раздался оглушительный рев. То ли вой, то ли рык, то ли стон. Будто с десяток волков решили хором взвыть на Рихан. И медведи порычать. И закричать дикие лесные птицы.

Рев был страшным. Мощным. И черным — злым.

Больше Нивен ничего в нем не разобрал. Обычно он понимал зверей, любых зверей, но это было как будто больше его самого. Глубже. Темнее, древнее. Он был песчинкой в этом реве.

— Нивен, — напряженно сказал внизу лестницы гном, будто хотел о чем-то предупредить. Предложить. Попросить. Нивен не обратил внимания: он уже начал действовать.

Выпрыгнул наверх, ногой ударил по крышке, закрывая за собой. Ногой же пнул рычаг — в разболтанные петли.

Своего ножа у гнома нет — не откроет.

Вскинулся навстречу реву. И почувствовал смутно знакомый запах.

Из чащи уже мчались ему навстречу.

Нивен выхватил мечи. Левую руку — чуть ниже, блокировать удар, правую, полусогнутою, лезвием вперед — к зверю.

Вырвать, вырезать сердце, сначала — ему, потом — любому, кто попадется на...

Запах ударил волной, окатил и тут же отхлынул снова, но Нивен уже втянул воздух в себя. И успел догадаться. А потом навстречу вылетел зверь, затормозил, пробуксовав пару метров, вспарывая землю вокруг. Угрожающе наклонил вперед массивную голову и на этот раз не взвыл — низко, утробно зарычал.

Ростом с самого Нивена, в длину — вдвое больше, он был приземисто-мощным, не похожим ни на одно из известных Нивену животных. Вот если бы волка обрить увеличить, покрасить в желтый и сплюснуть морду... Или зогру вставить такие огромные клыки... И тоже покрасить...

Нивен коротко покосился вниз: совершенно не к месту уточнить, лапы там или копыта. Оказалось что-то непонятное: по три когтистых пальца на ноге, и каждый из них — размером с ладонь. Зато рога — четыре: два коротки на лбу, и два длинных, загнутых по бокам огромной головы. Хвоста тоже два, шипастых.

И маленькое золотое колечко в огромном ухе.

Голос внутри выругался так, как Нивен и не знал, что он умеет ругаться.

"Что ты за существо, рыжий?!" — с тоскливым отчаянием подумал он. И тут же напомнил себе, что сейчас это неважно. Сейчас важно другое: как его убить.

Зверь пристально уставился на Нивена горящими в ночной темноте желтыми глазами.

— Не надо было тебя спасать, — сказал ему Нивен и повел головой, разминая шею.

“Никого не надо было спасать, — подумал он. — Все равно. Вырастут. Монстры”.

Как он сам...

Зверь прыгнул. Нивен шагнул вперед.

Легко ушел в сторону от пролетевшей мимо тяжелой туши. Развернулся, ударил с двух рук, мечи полоснули тварь по боку, но лишь чиркнули по толстой шкуре.

“Ты железный под ней, рыжий?” — подумал Нивен, разворачиваясь.

Зверь вновь забуксовал после прыжка, крутанулся, и снова в стороны полетели ошметки пластов сырой земли, ветки, листья.

— Ты знаешь, кто ты? — громко спросил Нивен. — Понимаешь, что делаешь?

“Опять поговорить потянуло? — холодно уточнил внутренний голос. — Вовремя...”

Зверь, склонив массивную голову, вновь двинулся к нему.

"Соберись!" — теперь во внутреннем голосе явно зазвенели панические нотки.

А в утробном рыке зверя была лишь жажда крови. В рыке, в горящих желтых глазах. Жажда крови и больше ничего. Нет, он не понимал, что делает. Нивен умел читать зверей, и в этом не было ничего, кроме черной яростной злобы. А собраться он и впрямь никак не мог — был слишком растерян.

“Вот так и ты разозлись! — потребовал внутренний голос. — Так же, как он! Отбрось остальное! Злись! Сейчас!”

Нивен рванул навстречу, зверь взмыл в воздух для прыжка, а Нивен в последний момент упал на колени, откинулся назад, проехался под пролетающим над ним брюхом, полоснул по нему мечами — один из клинков все-таки прорезал кожу.

Из раны брызнуло золотом.

Нивен откатился в сторону, толкнулся локтем, чтобы вскочить, и злобно подумал: “Ты и изнутри рыжий, гад!”

А потом: “Как ты оказался здесь? Кто привел сюда?”

И тут же голос вновь отвлек, процедил: "Не сейчас, Нивен. Сейчас — соберись!"

Бордер очевидно очень не хотел личной встречи. Все подсылал и подсылал своих людей, колдунов, химер, а когда стало очевидно, что Нивену они не помеха — умудрился подослать даарского зверя.

— Алеста, да? — спросил Нивен, пристально глядя на зверя, припавшего к земле перед новым прыжком.

Бордрер и Алеста — всегда в тесной связке. Два сапога пара. Два существа, уничтоживших его, а теперь еще и рыжего.

“Кого из нас первым?” — подумал Нивен.

"Да что с твоими мыслями?! — возмущенно взревел голос. — Сейчас — бой! Потом — рассуждения!"

Зверь прыгнул, Нивен ушел в сторону, выпустил рукоять одного из мечей — чтоб схватиться рукой за ветку. Взмыл выше, еще выше.

“Бежишь?” — напряженно спросил внутренний голос.

“Нет, — подумал Нивен, — меняю тактику”.

Никакой жалости. Жалость — ошибка, и если при других обстоятельствах право на нее у него еще было, то сейчас — нет. Только не сейчас.

Зверь вновь разворачивался после прыжка, и Нивен прыгнул, опережая его. Целясь оставшимся в руке клинком в загривок.

Но до цели не долетел — взметнулись шипастые хвосты. Оба хлестких удара, один за другим, пришлись на грудь, и Нивен отчетливо услышал хруст ребер. И уже потом, рухнув на спину, задохнулся от боли.

Зверь вновь прыгнул, но не добил сразу, с прыжка. Тяжело приземлился, вжал в землю одной лапой руку с мечом, вторую занес для удара. Нивен вспомнил химер — и ударил сразу двумя ногами в грудь. Зверь лишь пошатнулся немного, но этого хватило, чтоб свободной рукой рвануть из-за пояса кинжал и ткнуть туда, где должно быть сердце. И снова из раны брызнуло золото, но глубже клинок не вошел. Второй раз Нивен ударить не успел, зверь наступил второй лапой на вторую руку с мечом.

И заревел прямо в лицо.

— С-сидеть! — прошипел Нивен, изо всех сил бросая ему эту команду не только вслух — направляя мысленно.

А потом представил, как зверь сейчас послушается и с размаху сядет прямо на него. И расхохотался. Наверное, от того, что смеялся он впервые в жизни, смех показался ему чужим. Жестким. Презрительным. Хриплым, сорванным.

Нивен не мог так смеяться. Он никак не мог. То был не его смех.

И все же — он смеялся.

А зверь вдруг отступил. Наклонил массивную голову, будто прислушиваясь. Нивен медленно сел, осторожно поднялся, пристально глядя в желтые глаза. А потом зверь взревел с удвоенной яростью и бросился на него — будто узнал наконец смех, и смех ему не понравился.

Нивен прыгнул на ветку. С нее — на другую.

Привычными длинными прыжками по деревьям двигался в сторону башни. Зверь бежал следом, сметая на все на пути. И вновь в воздух летели клочья земли, ветки деревьев, вырванные с корнем кусты.

Очередная ветка оказалась сухой, хрустнула, Нивен выдохнул, прыгнул не вперед — в сторону. Вперед уже некуда — там мертвое озеро под пеленой белого тумана. На мгновение мелькнула надежда, что зверь сейчас по инерции влетит в отравленную воду, но тот круто развернулся на берегу — только разнес хвостом кучу камней.

Нивен прыгнул в чащу. Зверь — следом.

Глава 43. Верное решение

Бордрер выглянул в окно. Комната на самой вершине башни была тесной. После просторных покоев Тейрина казалась вовсе крохотной. Тут было не развернуться. Едва влезло несколько кресел и небольшой столик.

На столике кучей сложили фрукты, поставили кувшины с вином. В кресле напротив сидел Кровер. Еще один вариант решения проблемы.

Справиться с сильным колдуном — непросто. Ни зверю, ни эльфу. А если справятся — невелика беда. Бордрер не терпел предателей рядом. Он не Тейрин, которого хлебом не корми — дай окружить себя шпионами с доносчиками. Зато он научился думать, как Тейрин. И взял с собой еще одно оружие, еще один живой щит. Оставшихся из этих двоих нужно будет добить. И тогда придет время Кровера. А уж Кровера добьет Бордрер.

Любого, кто останется, добьет Бордрер.

— Ничего не вижу, — пробормотал он, всматриваясь в заросли. Там рычали, выли, грохотало и трещало. С одной стороны, зверь вряд ли будет сам по себе так буянить. С другой, с одного Нивена — и так много шума? С третьей, кто этого зверя знает? Не зря же Риирдал его так боится — может, он сам по себе настолько ненормальный.

— Отправь химеру, — сказал Кроверу.

Тот закрыл глаза и протянул сухую жилистую ладонь к окну. Ладонь дряхлого старика. Кровер никогда не скрывал свой возраст. Ни возраст, ни лицо. Он гордился тем, что выглядит, как положено колдуну.

Это у Алесты что ни день — так новое обличье. И только Бордрер да, наверное, Нивен знают, как она выглядит по-настоящему.

“Ты здесь, Нивен?” — подумал он, вновь всматриваясь в заросли внизу.

***

Нивен прыгнул на ветку, оглянулся. Зверь мчался следом. Что-то вспорхнуло из-за кустов, но зверь тотчас же снес это хвостом. И даже не заметил.

Нивен длинными мягкими прыжками помчался дальше. Зверь — следом.

***

Кровер зашипел, схватившись за голову.

— Что там? — спросил Бордрер.

— Оно огромное, — хрипло проговорил Кровер. — И убило химеру мгновенно. Ничего не увидел. Только что огромное.

— Отправляй еще одну, — жестко сказал Бордрер. Кровер сжал тонкие губы. Полоснул недовольным взглядом, но протянул к окну руку.

“Больно тебе? — мысленно обратился к нему Бордрер. — Мне тоже, знаешь ли. Предательство — это всегда больно”.

— Отправляй еще одну и веди выше. Над самыми зарослями, понял?

***

Деревья закончились внезапно — Нивен уперся в стену башни. А потом услышал голоса. Они были там, внутри. В башне. На каждом этаже, на лестнице, все они были там. Ждали его.

Нивен ухмыльнулся.

Он подумал было, что его заманили к пустой заброшенной громадине, на растерзание зверю, что его и не ждет здесь никто, кроме зверя. Что подлый гном именно об этом хотел сказать ему там, у люка. Но нет — они были здесь. Они все-таки ждали его.

Нивен воткнул кинжал в щель между каменными блоками, подтянулся на нем. Нащупал еще одну щель. Попытался подтянуться, чуть было не сорвался, сорвал ноготь. Но удержался.

И попробовал еще раз. Ухватился, подтянулся. Нашел опору для ног. Всикнул голову, увидел следующую щель, потянул на себя кинжал, выдергивая из стены. Примерился — и толкнулся ногами. Взмыл вверх и ткнул кинжалом туда. Повис. Подтянулся.

И снова нашел опору. Осторожно глянул вниз.

Зверь стоял на задних лапах, скреб передними стену. Низко над зарослями в сторону зверя шла птица. Через мгновение рассмотрел: не птица — химера. Выхватил из-за спины меч и метнул в нее. Химера захрипела и рухнула, а зверь обернулся через плечо совсем по-человечески. И поднял взгляд на Нивена.

Нивен пожал в ответ плечом, чуть не свалился из-за этого и вновь сосредоточился на стене. Зверь снизу скреб ее передними лапами — Нивен чувствовал.

А потом взвыл, глядя снизу вверх прямо на него.

“Сволочь!” — подумал Нивен.

Окна были по правую руку, совсем рядом. Из одного из них вдруг высунулась голова. Стоило голове повернуться — нога Нивена оказалась бы как раз напротив носа. Он задержал дыхание и замер, примеряясь, как бы поудобнее ударить и куда прыгать потом.

Время потянулось медленно.

Голова все не поворачивалась — смотрела вниз, на зверя. А зверь в свою очередь сердито сверкал желтыми глазами на Нивена.

Проследи человек из окна сейчас за его взглядом…

Нивен очень тихо выдохнул.

— Что там? — окликнули человека изнутри.

— Да черт его знает... Может, есть хочет. А может, песни поет. Что смотришь? — это уже зверю. — Гуляй! Ужин свой ищи!

Голова исчезла в оконном проеме. Нивен как можно тише втянул носом воздух. И снова очень медленно выдохнул. А если выглянут из окна повыше? Тогда он будет как на ладони, сколько ни прикидывайся куском стены.

Тогда — всё. Только прыгать в ближайший проем и принимать бой. Но бой придется принимать без оружия — кинжал останется в стене, ведь нужно будет от чего-нибудь оттолкнуться. А судя по количеству запахов и голосов, башня битком набита Чистильщиками. А Нивену нужны не они — Бордрер.

Ему, в конце концов, надоело, что Бордрер прикрывается существами, которые не имеют отношения к их делам. Ну, одно из существ, — так точно не имеет.

И предельно ясно: если Бордрер здесь, он наверху. Там безопаснее, думает он. От Нивена его отделяет зверь и десятки этажей с головорезами на каждом — думает он. И не знает, что отделяет их на самом деле — всего лишь небольшой отрезок отвесной мраморной стены. Трус и глупец — вот кто такой Бордрер. Толстый злобный трус.

“Вот так, — непривычно мягко похвалил Нивена внутренний голос. — Наконец-то ты разозлился”.

И Нивен осторожно двинулся дальше. Он не боялся, что его заметят. Он боялся одного — что его заметят раньше времени. Но на небе слабо поблескивала Рихан, зверь внизу выл и ревел, отвлекая внимания на себя, и никто не додумался, выглянув из окна, внимательно осмотреть стену.

В определенный момент Нивену даже захотелось, чтоб кто-то заметил его. Чтобы прыгнуть в окно. Он прошел, прополз половину пути, но руки уже отказывались держать. Он просто слишком устал.

Хотелось разжать пальцы. Закрыть глаза и отпустить. Всё — отпустить. Что ему стоит отпустить? Он ведь падал уже, и прыгал и падал, сто раз падал, и каждый раз — его ловила тьма.

Упасть во тьму. Насовсем.

Медленно, как во сне, он начал разжимать пальцы.

“Соберись!” — рявкнул в ушах голос. С детства знакомый, но будто чужой. Жесткий и холодный сейчас. Как ведро холодной воды на голову. Как пощечина, как плетью.

Нивен дернулся, но пальцы не разжал. Наоборот — снова вжался в стену. Почувствовал, что его колотит, что дышит тяжело и глубоко, но прыгать вниз уже не тянет.

Надо двигаться. Просто продолжать двигаться. Не останавливаться. Не думать.

“Не этому ли тебя учили всю жизнь?”

Взялся правой рукой за выступ повыше, оттолкнулся ногой, перенеся ее на очередную опору, передвинул левую руку. Воткнул повыше кинжал. Схватился. Оттолкнулся. Подтянулся.

Время стало тягучим и липким. Время ползло вместе с ним по стене.

И больше не было ничего.

А потом он почувствовал знакомый запах и медленно поднял голову. Он дополз до верхнего этажа. И Бордрер был там — за оконным проемом. Нивен ухмыльнулся себе под нос: наконец-то. Он добрался до жертвы.

Еще несколько рывков. Замер, потому что отчетливо скрипнула дверь — там, в комнате на верхнем этаже. И раздраженно заговорил Бордрер.

— Ну, что? — спросил он.

— Пока все тихо, — доложили в ответ. — Ну, не совсем…

Это добавили, потому что рыжая бестолочь внизу снова взвыла.

— Он пытается влезть на стену, — прокаркал Кровер.

"И колдун здесь! — обрадовался Нивен. — Чтобы сразу. Всех. Одним махом. Хорошо".

Голос у колдуна был мертвым, будто из сна, из транса, и Нивен понял: третья химера таки смогла оказаться рядом со зверем и увидеть его.

— Влезть? — переспросил Бордрер. И шумно выдохнул. — Так проверьте стену, бестолочи!

Умный. Он всегда был умным...

Нивен задержал дыхание: из окна комнаты выглянул незнакомец. Уставился вниз. Медленно, очень медленно повернул голову.

Увидел. Начал было открывать рот, чтобы что-то сказать, закричать, но не успел.

Нивен оттолкнулся от стены, прыгнул к окну. Одной рукой схватился за его нижний край, второй – за воротник ошарашенного человека, рывком подтянулся на обеих руках, выбрасывая того из башни и запрыгивая в комнату. Кувыркнулся через плечо, вскочил на ноги.

Выдохнул.

— Надо... — сказал он, вдохнул и выдохнул еще раз — воздуха не хватало. — Надо было посылать химеру... Меньше жертв.

Бордрер вскочил, рванул из ножен за поясом меч. Он был меньше, чем Нивен его помнил. Меньше и гораздо старше. Не огромная каменная глыба — толстый лысеющий старик. И очень испуганный сейчас, хотя старается держать себя в руках. Краем глаза Нивен заметил, как Кровер мотнул головой: ему нужна была секунда, чтоб переключиться с химеры на окружающий мир.

У него не было секунды.

Нивен схватил тяжелую чашу со стола и, не глядя, швырнул колдуну в голову. Тот мягко осел в кресле.

Бордрер тем временем покосился на дверь за спиной.

— Побежишь? — спросил Нивен, сделал мягкий шаг к нему, так же мягко обхватил горлышко кувшина, что бы тут же, под рукой на столе. — Закричишь?

Три простых действия: плеснуть в лицо, разбить кувшин о край стола, полоснуть осколком по горлу. Или вогнать в глаз. Или в грудь. Это как разобьется.

Ты изменился, - медленно проговорил Бордрер.

— Заладили, — дернул плечом Нивен, — все меняемся. Всё меняется. Так, Чистильщик?

Еще один мягкий шаг вперед, и вместе с ним — отшатнулся назад Бордрер.

— Что в тебя вселилось? — спросил он.

— Становлюсь собой, — ответил Нивен. Болело все тело. Болело и было ватным. И с каждым мгновением становилось все хуже. — Наверное.

"Или умираю..."

“Еще немного, — убеждал себя, — немного продержись. Давай, злись на него! Разозлись, сейчас же!”

Но Бордрер его боялся. Человек, научивший его всему, смотрел сейчас в глаза, тщательно пытался скрыть страх, но дыхание у него сбилось. И рука, сжимавшая меч, вцепилась в рукоять слишком сильно. Он и не поднимет ее сейчас, если захочет. Ее будто свело судорогой.

И все-таки Бордрер замахнулся. Коротким деревянным движением вскинул меч, и Нивен прыгнул на опережение. Легко выкрутил руку, заставляя выпустить оружие, ударом ладони в грудь опрокинул на спину, кувырком, подхватывая меч, оказался у двери и сунул тот в замок вместо щеколды, которой здесь не было.

Развернулся, подсекая вскочившего было Бордрера, упал сверху, впечатал коленом в грудь. Теперь пусть кричит — никто не поможет. Но Бордрер не кричал: наверное, он помнил, что крики Нивену нравятся.

— Ты стал быстрее, — сказал Бордрер, глядя ему в глаза, — сильнее, лучше. Можем обсудить новые условия.

— Я стал лучше, — согласился Нивен и подумал, что сейчас упадет. Голова кружилась. И кажется, начали кровоточить перевязанные раны. Будто их заново нанесли. Нивен уже понял: каждое верное решение отдается болью.

Значит, подумал он, сейчас я делаю все правильно.

— А теперь, Нивен, — заговорил командным тоном Бордрер, знакомым с детства тоном, от которого мутило и голова бдто бы кружилась еще больше, а происходящее казалось сном. — Теперь поднимись и помоги подняться мне.

— Хватит командовать, — сказал Нивен. — Хватит подсылать ко мне людей. Колдунов. Монстров. Не нравится, как я работаю — напиши письмо. Напиши: вы-го-ня-ю. Будет меньше проблем.

Теперь Бордрер уставился на него с откровенным ужасом.

“Шутить, наверное, тоже… Как говорил гном? Не моё”, — подумал Нивен.

И сказал:

— Еще раз пришлешь кого-нибудь ко мне — вернусь и убью.

Ужас в глазах Чистильщика сменился изумленным недоверием.

Родителей не выбирают. Даже названных. И их не убивают. Даже если они хотят убить тебя. Это — их решение. А Нивен принимает свои. Верные. Те, от которых больно.

“Ты сам выбираешь” — так ты сказал, рыжий монстр?

— Что с тобой случилось? — с неожиданной жалостью спросил Бордрер.

— Вырос, — ответил Нивен и коротко ударил кулаком в нос — вырубил.

Удар отдался болью по всей руке.

“Ага, — подумал Нивен, поднимаясь на колено — встать на ноги сразу было трудно. — Правильно... И правильно, и приятно”.

А потом в окно влетел зверь. И своенравное время не замедлилось на этот раз. Потому Нивен опять не успел подумать. Боковым зрением увидел прыгающего в окно монстра, еще удивился: он-то как до окна добрался? И тут же — как шевельнулся колдун у стены. Как выбросил руку в сторону монстра. И следом за рукой выдохнул заклинание. Короткий каркающий выкрик: прицельный и мощный ментальный удар, способный снести с десяток человек. И, вероятно, одного зверя.

Которому тут не место.

Который вообще не знает, что тут делает.

Нивен не успел подумать: разворачиваясь, рванул с пояса Бордрера кинжал. Поднимаясь, метнул и раскрылся навстречу удару. Инстинктивно попытался прикрыться второй рукой, но знал: бесполезный жест, от такого удара не прикроешься. Его только на себя взять можно. Чтоб снесло только его.

Кинжал вонзился в грудь колдуну, но Нивен этого уже не видел. Он падал во тьму. Все еще пытался понять, что только что сделал, и понял: снова все верно просчитал. Монстр нанесет противнику куда больше ущерба, чем он сам. Может, даже убьет всех. Может, даже разрушит башню.

А потом, с опозданием в удар сердца, хлынула боль.

“Значит, все верно, — подумал Нивен. — Значит, еще одно верное решение”.

Тьма подхватила его.

И боли не стало.

Глава 44. И боли не стало

Сначала Йен услышал глухие удары.

Они отдавались далекой, еще не осознанной до конца головной болью. Потом был скрежет, хруст и снова удары.

Будто били чем-то тяжелым в железную стену. Или в дверь.

И пол под ним ходил ходуном…

“Откуда подо мной пол?” — подумал Йен, не открывая глаз. Сначала нужно было прийти в себя и только потом собраться с силами и посмотреть, что натворил. Отвратительно чувство: будто пил вчера. И так же болит голова, и так же трудно собрать вместе мысли. И уже заранее тошно от того, что сделал, хотя еще толком не понял, что именно сделал.

Йен подождал, пока туман в голове рассеется, а боль станет ясной. Медленно разлепил веки и осторожно сел, уперевшись рукой в пол. Перед глазами плыло, рука дрожала, норовила подогнуться. Йен уперся второй, выпрямил спину, поморщившись от боли. Огляделся.

Небольшая комнатушка. Рядом — тела, но не разодранные, даже как будто не укушенные. Раз тело, два тело, три…

Взгляд, скользнувший вдоль стен, остановился в шаге от собственной ноги. Йен прыжком оказался рядом, перевернул. Мог и не переворачивать — что он, эльфа не узнает? Пусть даже на четверть.

— Эй! — сказал он и тряхнул Нивена за плечо, хоть сразу видел: бесполезно. Эльф не дышал, лицо было белым, почти приобрело человеческий оттенок, а губы — растянулись, то ли в кривой ухмылке, то ли в не доведенном до конца оскале.

Йен тряхнул его еще раз.

Казалось, что он спит. Раны кровоточили совсем недавно: кровь с плаща измазала руки. Он был тяжелым. И холодным.

С первого взгляда смертельную рану не определить. А может, ее и нет. Может, сбылось то, о чем ему говорили? Он умирал — и он умер, так?

Йен снова тряхнул, пробормотал:

— Давай, эльф, оживи. Я без тебя не пойму, что тут было. А мне же интересно… Ну, давай!

И принялся с силой трясти за плечи, будто сила сейчас могла что-то решить. Но чем сильнее тряс, тем больше эльф напоминал безжизненную тряпичную куклу. Голова моталась из стороны в сторону. И хлестали по белому лицу косы в черных спутанных волосах.

Йен рыкнул и с силой швырнул его обратно на пол.

Поднялся и, уже не глядя, сердито бросил:

— А я ведь тебе говорил!

И только сейчас обратил внимание: в дверь — все-таки в дверь — продолжали настойчиво бить. Меч, торчащий в замке вместо щеколды, понемногу прогибался.

— Вы тут без меня еще и меч в замок совали... — пробормотал Йен, все еще обращаясь к эльфу. — Или со мной совали… Я как здесь оказался?

Вздохнул, собираясь с мыслями. Для начала нужно прекратить говорить с мертвецами и попытаться самому не нагнать их в подземном царстве. Вопросов к ним было много, но еще больше — к ведьме.

А чтоб дойти до ведьмы, нужно как-то выбраться отсюда.

Йен шагнул к окну, выглянул, тихо выругался. Его занесло на самый верх башни. Далеко внизу были заросли, за ними — белым ровным блином Озеро Скорби.

И отвесная стена под окном — даже схватиться не за что.

Йен огляделся в поисках оружия. Заметил нож в груди человека у стены. Решительно подошел, вырвал его. Оглянулся на скрежет — меч прогнулся еще, и в щель между дверью и стеной можно было просунуть руку.

Так кто-то за дверью и поступил. Йен прыжком оказался у двери, с силой ударил по ней ногой. Рука хрустнула, за дверью взвыли, выдернули ее, и на миг все остановилось. Йен схватился за меч и надавил, задвигая дальше в замок.

А потом удары посыпались с удвоенной силой.

Йен покосился на лежащего у двери грузного человека. Перевернул его на бок — потянул с него длинный плащ, перевернул на другой — стащил полностью. Накинул на себя. Плащ поможет смазать, пустить вскользь удары, если те, за дверью, таки войдут.

“Хорошо, — сказал себе Йен. — Что теперь? Думай, Шаайенн, ты всегда мог найти выход. Ищи. Думай”.

Но выхода не было. Мысли метались от одной стены к другой, от окна к двери. Выхода не было.

Йен тоскливо посмотрел на вновь скрипнувший — уже в другом месте — меч.

Крепкий меч. Эльфийский. Нормальный сломался бы давно, а этот — держал лучше стальной щеколды.

Подтащил стол к двери, наклонил, чтобы подпереть. Временная мера, все равно выбьют. Но время еще есть. Нужно просто подумать. Остановиться и подумать...

Их очень много там, за дверью. И бьют не руками-ногами — чем-то массивным, тяжелым. Таран нашли где-то.

“Их очень много, — Йен повторил предыдущую мысль про себя — она показалась важной. — Очень много. Здесь. За дверью”.

Снова высунулся в окно, перегнулся через край, но тут — словно от этого его движения — башня заскрипела, застонала и даже будто бы немного пошатнулась: на мгновение показалось, что под ногами поехал пол. Йен тут же отпрянул от окна, поднял руки, мол, я тебя не трогал. Или: "больше не буду!"

Башня удовлетворенно замолчала.

А он больше и правда не лез к окну. Пока не лез. Пока он успел почуять все, что хотел.

Их было много на трех этажах под комнатой. Ниже — меньше. А спуститься на три этажа вниз — это не на десяток. Это просто. Нужна только веревка.

Йен стащил плащ со второго человека, который был у стены. За плащом — рубаху. Прыгнул к первому. Плаща на нем уже нет, но есть еще штаны, пояса, шарф вон какой болтается... Хватит длины на три этажа.

Должно хватить.

Потому что Нивена он трогать не будет.

Пусть отдыхает. Ему и так досталось.

Йен связал между собой плащ и рубаху, принялся привязывать пояс. Пальцы слушались плохо, глазам было тяжело: голова раскалывалась, и смотреть приходилось словно сквозь боль. Да и кости ломило: кости, суставы, что на ногах, что на руках, что в пальцах. И пальцы упорно отказывались вязать узлы.

— Не мешаю? — ровно, по-эльфийски чисто спросили из-за спины, и Йен подскочил.

Круто развернулся.

Нивен медленно, с трудом сел, согнул колено и обхватил его рукой, явно пытаясь удержаться за него, чтоб не грохнуться на спину. Уставился одним глазом, щуря второй.

Все так же по-эльфийски уточнил:

— Ничего, что я тут умираю?

И с трудом разлепил второй глаз.

Кожа понемногу серела. Возвращалась, значит, в норму.

— Ты не умираешь, — растерянно ответил Йен. — Ты умер. Ты был мертв.

— Ты проверил? — спросил Нивен. — Этот, например, — кивнул на человека, с которого Йен только что стягивал рубаху, — еще жив.

Йен покосился на здоровяка. На Нивена. Снова на здоровяка.

А Нивен припечатал после паузы:

— Стервятник.

— А сам-то... — пробормотал Йен, не совсем понимая, насколько правильно ввязываться в спор с недавним мертвецом.

— Зачем… — начал Нивен.

— Ты был мертв! — упрямо напомнил Йен.

— ...тебе его одежда?

— Веревку сделаю, — пожал плечами Йен. И вернулся к животрепещущей теме. — Ты не дышал. Я тебя тряс.

— Тряс? — переспросил Нивен.

— Опять за свое? Переспрашивать?

Нивен мгновение смотрел на него равнодушным удавьим взглядом. Потом задумчиво повторил:

— Тряс...

— Повтори еще пару раз! — прищурился Йен. — Всё равно на разговор не будет похоже.

— Зачем веревка? — спросил Нивен. — Мне казалось, ты их не любишь.

— Предлагаешь сидеть здесь и ждать гостей? — хмыкнул Йен, и Нивен осторожно поднялся на ноги. Шагнул было в сторону Йена, но очередной глухой “бам” заставил дверь со скрежетом податься вперед. И следом за ней с куда более громким скрежетом накренился пол.

Строение определенно не было рассчитано на то, что толпа людей будет штурмовать комнату наверху башни. Слишком много живой массы вломилось на последние этажи.

Йен подумал, что озеро не так уж и далеко от стены. И что башня клонится как раз к нему. Схватил Нивена под локоть и потащил к окну. Нивен слабо дернулся, но сил у него сейчас было явно недостаточно. Уперся рукой в стену у окна. Стена медленно кренилась, башня стонала и скрежетала.

— Прыгаем, — сказал Йен. Нивен закрыл глаза, развернулся, уперся спиной в стену и пробормотал:

— Я лучше тут. Посижу.

Последнее его слово утонуло в новой волне скрежета, Йен выругался, снова подхватил его под локоть, заорал, перекрикивая скрежет и крики людей за дверью и на нижних этажах:

— На “три”! Раз! Два!

На счет “три” толкнул его вперед. Нивен и сам толкнулся ногами — и полетел по красивой дуге. Йен прыгнул следом.

И вокруг стало тихо. Все умерло.

Он бесконечно падал в воду с огромной высоты. И что-то кололо в сердце, что-то мешало сердцу биться, а Йену — дышать.

“Дышать!” — скомандовал он себе и задохнулся, упав в воду.

Вода захлестнула с головой, хлынула в горло, в легкие, вода заливала глаза, жгла будто огнем. Это была не вода — сама смерть, над которой клубился белесый туман, но туман был сейчас далеко вверху, а Йен — опускался на дно. Перед глазами потемнело.

И оглушительный грохот, с которым падала башня, и скрежет, и крики, все это показалось далеким едва слышным вздохом. Вода не пошатнулась даже волной — проглотила всё. И всех.

“Не лезь в воду...” — прозвучал в голове голос ведьмы. И всё стихло.

А через миг его схватили за шкирку и рванули в сторону и вверх.

Вытащили на поверхность, и он наконец смог вдохнуть, и тут же закашлялся, судорожно вцепившись в плечо Нивена.

— Плавать не умеешь? — презрительно бросил тот и потащил к берегу. — Но в воду надо было прыгнуть!

Вытащил, швырнул на мокрый песок, сам сел рядом. И глубоко вздохнул. И еще раз.

— Умею, — буркнул Йен. — В нормальной воде.

Нивен не ответил. Он смотрел туда, где только что стояла башня, а теперь осталось… ну, чуть меньше, чем полбашни. Огромная груда камней лежала у воды, большую же часть строения проглотило озеро.

И ничего не всплывало на поверхность.

— Оно башню сожрало, — задумчиво сообщил Йен и тоже сел на песке. — Озеро сожрало башню... Всех сожрало, а нас почему-то не сожрало...

Покосился на эльфа, но тот не ответил, все смотрел вдаль. И Йен решил повторить:

— Ваше всеядное озеро не сожрало нас.

А сам подумал: "Может, оно не всеядное, может, только людей ест? А нам повезло — мы не люди..."

— Подавится, — бросил эльф. Покосился на Йена и сказал. — Говоришь. Отдышался. Вставай. Нужно идти.

— Опять? — устало спросил Йен. — А мы не можем хотя бы немного посидеть и отдохнуть?

Нивен молча поднялся.

"Значит, не можем..." — мысленно вздохнул Йен.

И поднялся следом.

Глава 45. Меч

Йен перевел взгляд на небольшую груду камней — ту, что была тут еще до того, как в большую груду превратилась сама башня. Груда стала заметно ниже, камни с нее оказались разбросанными вокруг. Из-под одного из камней виднелась подошва сапога.

Он оставлял одежду сложенной аккуратной стопкой возле камней. Теперь ее нужно доставать из-под обломков.

— Оденусь только, — сказал он, поднялся и, пошатываясь, побрел к камням.

— Оденешься, — бросил эльф в спину. — Причешешься. Еще серьги поищи. Спешить некуда.

— Ты скучный, — бросил Йен, не оборачиваясь. — И одетый. А на мне один плащ, и тот мокрый.

Отбросил в сторону несколько камней, вытащил штаны, переполовиненную рубаху и один сапог. Второго нигде не было.

“Тоже, небось, озеро сожрало”, — сердито подумал Йен.

Глянул на Нивена, но тот уже не подгонял. Сидел на берегу, глядя туда, где только что стояла башня. И на мгновение показалось, будто ему очень жаль ее.

Будто он эту башню лично строил, честное слово...

Йен отыскал торчащий из-под обломков кусок плаща и потянул. Камень пошатнулся, Йен дернул плащ на себя, камень откатился, толкнул соседний — и Йен замер. Под камнем что-то было: в свете Рихан блеснул металл. Йен, не отрывая взгляда от находки, набросил плащ, присел, отшвырнул в сторону еще несколько камней помельче.

— Тут что-то блестит, — бросил через плечо.

— Естественно, — сказал Нивен. — Нашел что-то блестящее...

Йен сдвинул еще один валун и хмыкнул. Под камнями лежал меч. Большой двуручный меч с гравировкой на нем, с массивной черной рукоятью. Йен осторожно взялся за рукоять. Та лежала в руке как влитая. Будто специально под него делали.

В ладони легонько кольнуло, едва ощутимо, он зашипел скорее от неожиданности, чем от боли, и боль тут же отступила.

— Порезался? — холодно уточнил эльф, Йен поднял взгляд. Нивен смотрел уже не на башню — на него. Весь серый, он сливался с миром вокруг, растворялся в тени, у его ног клубился белесый туман, а мертвые глаза отражали свет Рихан, как только что отразила сталь клинка.

Он не был похож на человека сейчас. Вообще ни на что он не был похож. Два мертвых глаза среди тьмы.

“Как ты вернулся из мертвых?” — подумал Йен. А потом подумал, что если б эльф не вернулся, никто б его не вытащил из воды. И что лучше уж оживший мертвец, чем та вода.

“Из двух зол выбираем эльфа”, — подумал Йен. И ответил:

— А ты завидуешь. Свое оружие растерял. А я нашел.

И взмахнул мечом. Легко перебросил из одной руки в другую. Хотел было сунуть за пояс, но понял, что пояс так и не нашел.

— Стервятник, — пожал плечом Нивен. И огляделся, пытаясь определить, куда идти.

— Зато я знаю, где выход, — ухмыльнулся Йен и гордо прошагал мимо, размахивая мечом в такт шагам.

— Порежешься, — предупредил Нивен в спину.

***

За воротами их уже ждали. Хорошо, что не вооруженные стражи, а всего лишь первые из горожан, прибежавшие на грохот. Правда, когда ворота открылись, и Йен шагнул вперед, они отшатнулись, бросились врассыпную.

Возможно, дело было в том, что он все еще помахивал мечом.

— У вас там башня упала, — радостно сообщил им Йен. Догнавший Нивен схватил его за рукав и потащил в подворотни.

Свернул в один переулок, во второй, нырнул под арку, вывел в совсем темный тупик и наконец отпустил. Остановился напротив, внимательно глядя снизу вверх и помолчал. Потом сказал:

— Дай подумать...

Йен прекрасно его понимал. Он и сам не знал, с чего начать.

— Кто привел тебя к башне? — сформулировал наконец вопрос Нивен.

— Ведьма твоя! — фыркнул Йен.

— Ведьма... — повторил Нивен в своей манере, и Йен даже не отметил это вслух. Только попросил:

— Давай только ведьму не убивать, хорошо? Ведьма может пригодиться. Мой вопрос.

— Что?

— По очереди. Ты — вопрос. Я — вопрос.

Нивен наклонил голову набок. Йен расценил это как согласие.

— Как я оказался в башне? — спросил он.

— Не знаю, — эльф дернул плечом. — Взобрался по стене. Взлетел.

— Волки не лазят по стенам, — напомнил Йен. — И не летают.

— А, — кивнул Нивен, долго пристально смотрел в глаза. — Ты думаешь, ты волк.

— Я превращаюсь не в волка? — растерялся Йен.

Нивен кивнул.

Йен и не думал, что так бывает. Оборотни — всегда волки, разве не так?

— И... в кого? — спросил Йен. — В кого я превращаюсь?

— Третий вопрос, — сказал Нивен.

— В кого? — настойчиво повторил Йен.

Нивен снова помолчал. Открыл было рот, чтоб объяснить, и даже поднял руки для того, чтобы показывать, но, видимо, понял, что его таланта рассказчика на это не хватит. Скрестил руки на груди и наклонил голову на другой бок. Похоже, подбирал слова. Но не подобрал — неестественно выпрямился, принюхался, скомандовал:

— Уходим! — и нырнул в неприметную дыру в стене.

Йен, пригнувшись, шагнул следом. Начал:

— Ты сделал это, чтобы не отвечать на во...

Нивен не дал договорить — ткнул под нос ладонь: тихо. Йен замер, прислушался — в нескольких шагах от них, там, где только что стояли, прошли четверо. В доспехах и с оружием. Йен их не учуял: слишком отвлекся.

— Нужно уходить, — тихо сказал Нивен. — Скоро их будет больше.

— Нужно к ведьме, — прошептал Йен. — Которую, — поднял вверх палец призывая обратить на реплику особое внимание, — мы не убиваем. Да?

— Да, — равнодушно бросил Нивен и вынырнул из тени. Двинулся вперед, ступая мягко, неслышно, вновь норовя раствориться во тьме. Но не растворился — заговорил.

— У тебя было два хвоста, — сообщил, не оборачиваясь. — Рога. Шерсть. Клыки. И...

Полуобернулся, поднося руки к голове, чтобы что-то показать, но осекся, увидев глаза Йена. Закончил:

— И всё.

Нивен шел по подворотням. Дважды замирал в тенях, пропуская мимо стражей. Те уже не ходили спокойно — носились, как угорелые. И двое из них вышли из дома Алесты, когда Нивен вывернул к нему.

Стражи шли прочь, пес утробно рычал им вслед, а Нивен замер и снова странно смотрел на дом. Как только что на башню.

— Эй, — сказал Йен. — Ты тут посидишь?

И ухмыльнулся.

Нивен смерил его прозрачным взглядом и толкнул локтем, якобы отодвигая с дороги, но на самом деле — просто чтобы толкнуть. Локоть у Нивена был острым.

— Да что я сказал? — возмутился Йен.

— Шаайенн, — тихо заговорил Нивен, шагая вперед.

— Йен, — исправил тот.

— Да, — снова равнодушно согласился Нивен, — говорить буду я.

— Получится? — хмыкнул Йен.

Нивен покосился через плечо и толкнул калитку. Навстречу им вылетел пес. Бросился было к Нивену, но тут увидел Йена и отпрыгнул назад. И снова подался вперед, и снова отпрыгнул.

— Пес, — сказал Нивен, — свои.

Пес тихо взвыл и рванул прочь за дом.

— Сломали собаку, — сочувственно пробормотал Йен.

— Я. Говорю, — твердо напомнил Нивен.

Дверь со скрипом распахнулась. Алеста шагнула на крыльцо. Ее глаза округлились, когда увидела Ни?вена, а когда перевела взгляд на Йена — стали еще больше.

— Здравствуй, — ровно сказал Нивен.

Она застыла на пороге каменным изваянием. Переводила взгляд с одного на другого и не шевелилась. Будто боялась, что если дернется, ее убьют. Что вполне могло случиться. Нивен тоже застыл. Уперся в нее мертвым взглядом.

— А мы башню сломали! — сообщил Йен.

Алеста круто развернулась и ушла внутрь. Нивен двинулся следом.

— И собаку, — пробормотал Йен, поднимаясь на скрипучее крыльцо, — и, кажется, ведьму.

— Я, — сказал Нивен, уже привычно схватил Йена за рукав, втащил внутрь и захлопнул за ним дверь. — Говорю.

Глава 46. Слишком поздно

“Не может быть”, — подумала Алеста.

Сначала она узнала Нивена. Узнала, но не узнала. Он стал совсем взрослым. Был уже не ребенком — мужчиной. Только взгляд остался тем же — холодным и пустым. И ровный голос, от которого кровь в жилах заледенела.

Потом она узнала зверя. И на несколько долгих мгновений перестала дышать.

Кости не врали. Оба были живы.

Кости не сказали только, что в конце оба придут за ней. Что придут вместе и будут стоять у порога, пока Пес предательски прячется за домом.

На ватных ногах вернулась в дом, упала на лавку и замерла. Они вошли следом, хлопнула дверь.

Нивен подпер спиной стену и скрестил руки на груди. Зверь сел на шкуру на полу. И только сейчас Алеста заметила, что ноги у него — босые. И снова сбитые в кровь. И грязные.

Подумала, что так нельзя. От него веет мощью и силой, он огромен и красив нечеловечески, он должен ходить в королевских одеждах и мягких сапогах, жить в перинах. Люди поклоняться ему должны, а не пытаться уничтожить. И сама она — чем лучше?

Впрочем, она не пыталась. В бою против Нивена она ставила на зверя.

И теперь Нивен ее убьет.

Вполне закономерно.

Не закономерно только то, что они оба живы. Что кости не соврали.

“Не может быть, — повторяла про себя, потому что мысли метались, и только эта оставалась единственной четкой, постоянной, — не может быть…”

— Сговорилась с Бордрером, — заговорил наконец Нивен. Сказал ровно: констатировал факт, не более. Как всегда, ни злобы, ни боли, ни обиды в голосе. Он ничего не чувствует. — Нацепила маску. Бордрер мертв. Все мертвы. Я их убил.

— Э… — начал зверь и поднял руку, будто хотел что-то уточнить, и Нивен коротким скупым жестом швырнул в него, сдернув с потолка, сушеную птичью лапку. Швырнул, не глядя, все это время продолжал смотреть ей в глаза. И взгляд был все таким же мертвым.

Но Алеста вздрогнула.

Сердце снова застучало, снова получилось дышать, и закралась в сердце слабая надежда. То ли ей очень хотелось в это верить, то ли и правда слишком человеческим получился этот жест. Даже — мальчишеским. Зверь, будто решил подыграть, извлек лапку, запутавшуюся в рыжих волосах, и с интересом принялся ее изучать.

— Будешь со мной, — продолжил Нивен. — Говорить правду. Я тебя знаю. Почувствую ложь.

— Что тебе нужно? — спросила она. Голос не слушался, хрипел и дрожал.

— Это кто? — спросил Нивен, кивнув на зверя.

— Сейчас чихнет, — предупредил зверь, не отрываясь от лапки.

— Затхэ, — хором с ним проговорила Алеста.

Нивен ухмыльнулся: коротко, бегло, просто очередная тень скользнула по лицу, но надежда вспыхнула с новой силой. Надежда и растерянность. Не такого Нивена она знала. Он наконец оторвал взгляд от нее — она тихо и глубоко вздохнула — перевел на зверя. Смотрел внимательно и долго.

— Ты тоже знаешь, что это такое? — спросил у него зверь. — Я один здесь не знаю, что это такое?

А вот зверь вел себя все так же. Ему было весело. Даже здесь и сейчас, хотя обычно присутствие Нивена рядом никак не прибавляет хорошего настроения, скорее, наоборот.

— Я не уверена, — заговорила Алеста, и Нивен снова уставился на нее. — Затхэ — давняя история. Но других подобных я не знаю. Если бы ты рассказал мне, что там произошло…

— Все мертвы, — ровно сказал Нивен и полоснул коротким взглядом по зверю. Тот на этот раз не встрял. — Башня разрушена. Упала в Озере. Мы — здесь.

— А я нашел меч, — добавил зверь.

— А он нашел меч, — подтвердил Нивен.

Алеста вздрогнула в очередной раз. Теперь Нивен что — подыгрывает зверю в беседе? И смотрит все так же бесцветно, но в глубине глаз будто прячется едва уловимая насмешка...

“Может, проще будет, если он меня сразу убьет?” — обреченно подумала Алеста, чувствуя, как сжимается что-то в сердце, как его будто пронзает в очередной раз иглой. Лучше бы уже кинжалом, потому что...

Потому что, глядя на этого, совсем взрослого Нивена, она вдруг подумала: что, если все это время она врала себе? Что, если не от чудовища избавилась тогда — от человека? И его жестокость — не его? Что, если он этой жестокости научился, потому что больше ничего не знал?

— Какой меч? — тихо и устало спросила она. — Где?

— Большой, — сказал зверь. — Крепкий. В скульптурной груп-пе. Которая развалилась.

И Нивен снова покосился на него. И теперь Алесте почудилось во взгляде вполне человеческое и в данном случае весьма понятное раздражение.

— Которую ты сломал, — поправил Нивен, глядя зверю в глаза. — Хвостом. Обоими. Хвостами. Или рогами.

— Не рассмотрел? — сочувственно уточнил зверь. — Спрятался в башне? — и со странной интонацией добавил, будто передразнивая. — “Я лучше тут посижу”!

— Там было Озеро Скорби, — отчеканил Нивен. — В него нельзя прыгать.

— Ну, прыгнули же, — пожал плечами зверь. — И ничего. Выплыли.

— Выплы-ли, — все так же ровно, но очень четко, почти по слогам сказал Нивен. — Ага. Выплыли.

— Он повторяет слова, — доверительно сообщил зверь Алесте. — Постоянно. Считает, что разговаривает, но на самом деле просто повторяет слова.

— Вы прыгали в Озеро? — еле слышно уточнила она, потому что совсем запуталась.

— Я его туда бросил! — похвастался зверь.

— Я его вытащил, — сообщил ей Нивен.

“Как дети малые”, — с легким ужасом отметила Алеста. Ее снова бросило в дрожь от одной мысли, что Нивен, ее Нивен, может кого-то откуда-то вытащить. Утопить — куда ни шло. Но спасать — этого он никогда не умел.

“А может, — подумала она, пытаясь найти хоть какое-то объяснение происходящему, — может, просто не считал целесообразным? А зверь на твоей стороне — это весьма целесообразно, когда тебя пытается убить весь Нат-Кад”.

— Теперь, — вновь заговорил с ней Нивен, а Алеста, столкнувшись с его взглядом, вспомнила, что дети бывают особенно жестокими с теми, кто им не нравится. И она Нивену совершенно не нравится. — Мы здесь.

— Вам надо уходить, — тихо, но как можно тверже сказала она. К тому же чувствовала — ее маска от волнений вот-вот соскользнет. И не знала, чего больше сейчас боится: Нивена или того, что зверь увидит в ней дряхлую старуху.

Ей хотелось, чтоб зверь запомнил ее такой.

— Мы уйдем, — пообещал Нивен, и хоть сказано это было все еще по-эльфийски ровно, Алеса легко расслышала угрозу. Убьют ее — и уйдут, вот о чем он говорит. Он ведь пришел сюда мстить.

Он очень долго сюда шел.

Нивен переступил с ноги на ногу. Уперся в стену не плечом — спиной, взялся правой рукой за предплечье левой. Она знала: Нивен никогда не сделает лишнего жеста. Потому спросила:

— Ты ранен?

Нивен выгнул бровь. До боли знакомое движение, одно из немногих, что перенял не у нее, что было в нем как будто с рождения.

— Я могу помочь, — сказала она. — Дай посмотрю.

Сделал движение, чтобы встать, но Нивен холодно приказал:

— Сядь! — и она вновь застыла. — Справлюсь. Скажи, что с ним, — и кивнул на зверя.

— Не могу, — честно ответила Алеста. — Я не знаю.

— Кто знает?

— Да никто не знает, Нивен! — он полоснул по ней таким взглядом, что поняла: больше по имени не называть. — Затхэ жил еще во времена Мертвых! Если вообще жил! Больше таких существ не было. Мертвые запретили. Но это легенда. Легенды врут. И даже, если станет понятно, что он за зверь — ничего не изменить.

— Значит, — сказал зверь, — надо спросить у Мертвых?

— Ты ничего не изменишь, — сказала Алеста.

— Отвечай на вопрос, — холодно потребовал Нивен.

— Они даже молитв не слышат, — сказала Алеста. — Их нет. А ты, зверь, — тот, кто ты есть. Я не всесильна и уж точно не знаю всего, что было и что есть на свете. Но знаю, что есть вопросы, которые остаются без ответов. Может, это к лучшему.

Оба молчали.

Зверь спрятал лицо в ладонях. Нивен смотрел в пол.

— Мне жаль, — сказала Алеста.

— Врешь, — ровно сообщил Нивен. — Опять.

И отлепился от стены. Очень медленно — будто прежде, чем делать шаг, решил проверить, как устоит на ногах. Бросил взгляд на дверь, потом — снова на Алесту. Будто решался на что-то.

И она тоже решилась.

Сказала очень тихо:

— Прости меня. И делай, что надо.

Зверь вскинулся, глянул ей в глаза, с равнодушной тоской во взгляде. Ему было все равно сейчас. Только пробормотал:

— Может, мне выйти, пока вы тут отношения выяснять будете?

— Оставайся, — ровно ответил Нивен. — Нечего выяснять.

Сделал шаг к двери, пошатнулся, но устоял на ногах и сделал еще шаг.

— Да куда ты опять идешь?! — все с той же тоской, но теперь еще и со злостью рыкнул зверь, вскочил и ударился головой об потолок. — Что ты собираешься делать?! — Догнал Нивена у самого порога, втиснулся между ним и дверью. — Ты можешь остановиться на секунду и подумать?! Куда тебе идти? Ты же снова шатаешься, идиот!

Алеста все еще старалась не дышать. Иначе вздохнула бы: ей очень хотелось, чтоб Нивен поскорее вышел прочь. Чтобы больше не видеть его никогда.

— Опять? — тихо спросил Нивен. — Опять мешаешь пройти?

Попытался оттолкнуть его, но зверь не оттолкнулся. Алеста подумала, что Нивен не убил ее тут же, на месте, вероятно, лишь потому, что сил у него действительно не осталось.

— Пропусти! — повысил голос Нивен.

И Алеста утвердилась во мнении: это не Нивен. Это незнакомое существо, очень похожее на Нивена, но это не Нивен. Нивен не злится. И не кричит. И никто в здравом уме не станет пытаться его удержать рядом с собой. Выгнать — да. Но не удержать.

А Нивен выдохнул и привычно холодно, безразлично добавил:

— Я не смогу помочь, Шаайенн. Как не смогла она. Никто не сможет. И не захочет. Уйди. С дороги.

И будто обретя силы после этих слов, отстранил таки его от двери. Вышел уверенно, ровно держа спину. И даже почти не шатаясь. Зверь обернулся, бросил на нее растерянный взгляд, скользнул тем же взглядом по дому. Остановился на мече, будто забыл о нем, но вовремя заметил — подхватил. Потом снова глянул на Алесту. Ухмыльнулся и сообщил:

— Ты ставила на меня, детка.

— Ч-что?

— Если бы ты думала, что он меня победит, зачем тогда напомнила, что стоит приберечь одежду? Нет, ты знала, что я смогу победить, и что после она мне пригодится.

Подмигнул ей, вышел на порог и захлопнул за собой дверь. Алеста подумала, что это существо невозможно сломать. Глубоко вздохнула — и морок наконец слетел вместе со вздохом, рассыпался у ее ног.

Дряхлая старуха медленно опустилась на лавку.

— Нам лучше держаться вместе, — глухо, как сквозь сон, услышала голос зверя.

Шаайенн. Мягкое, теплое, шепчущее имя.

И тишина вместо ответа от Нивена.

— Потому что в последний раз, когда мы разделились, нас пытались натравить друг на друга.

— Разделились? — спросил Нивен.

— Вот возьму и тоже начну через слово переспрашивать!

— Мы не разделились. Мы не действовали сообща. И не будем. Я ухожу из Нат-Када.

— А я, по-твоему, планирую тут достопримечательности изучать? — и сочувственно, в ответ на взгляд или жест. — Длинное слово, да?

— Четыре, — сказал Нивен. — Четыре рога. Одна пара здесь. Вторая…

— Может, у тебя со страху в глазах двоилось?

— …здесь.

Голоса удалялись, и Алеста уже не разбирала слов. Слышала только, как Нивен сказал что-то о луке, а Шаайенн — о разбросанном по всему Нат-Каду оружии. И думала о том, что ей не стоило отдавать ребенка. Ни Бордреру, ни кому-либо еще. Даже если он никогда и не был ребенком.

А теперь — поздно. Теперь для всего — поздно.

А еще повторяла про себя, на языке катала мягкое имя: Шаайенн. И вспоминала, как дневной свет играл с его волосами, и те сверкали в лучах. И глаза у него сверкали, горели, и в них было гораздо больше жизни, чем во взглядах всех существ, что встречала на своем пути. Гораздо больше жизни и немного яда.

Она накинула еще один морок. Просто так. Потому что старухе не пристало быть влюбленной. Даже в существо, которое очевидно намного древнее ее самой. Просто страдает проблемами с памятью.

Глава 47. Мертвые

Тейрин сел на ложе, выхватив из-под подушек кинжал. Судорожно вдохнул воздух, и еще, и еще, пытаясь надышаться, потому что он снова задыхался во сне, и было страшно, и что-то грохотало, и только потом он понял — грохотало не во сне, здесь, в Нат-Каде.

А сейчас он впервые увидел ее — высокую белую тень у окна. Прозрачную, светлую.

И задохнулся во второй раз. А она полуобернулась к нему и тихо заговорила, и впервые голос прозвучал не в голове - в его комнате.

— Затхэ, — сказала Сорэн. — Я думала, тьма приближается в лице Лаэфа, но это — Затхэ. Меня обманули.

“Думала, тьма приближается? — подумал Тейрин. — А как же “ничего не бойся, мальчик, я знаю, что делаю”? Ждала Лаэфа — и мне не сказала?”

А еще он услышал в ее чистом голосе легкую горечь разочарования. Едва заметную, но Тейрин всегда умел хорошо слушать. И трезво мыслить. Даже проснувшись посреди ночного кошмара и обнаружив себя еще в одном.

Тейрин поднялся и решительно направился к двери. Подхватил плащ со спинки кровати, набросил на ходу.

***

Плащ летел, струился за ним и, поворачивая за дверь, Тейрин легким привычным движением отбросил его назад. И тот послушно скользнул следом, как Эрхайза за Лаэфом.

Сорэн смотрела уже не в окно — ему вслед.

Она ведь и правда чувствовала Лаэфа рядом, не это отродье — самого Лаэфа. А с этим... даже играть не интересно. Послать вслед дикого даарского охотника — и пусть разбирается.

Но Ух’эр-то каков! Мерзавец. Лживая гадина. Весь в старшего брата.

***

Ух’эр пришел тогда к ней — когда с Затхэ было покончено — он пришел. Сорэн сидела у окна, перебирала лучи света, глядела сквозь них, слушала пение птиц, а он, гадость, как-то пролез, и ни один луч его не коснулся, пока сам того не пожелал. Оказался рядом — и не почувствовала.

Поднял ладонь, и лишь тогда она увидела, как он сидит на мраморном крыльце, как сам ладонь под лучи подставляет и внимательно глядит на них, а те проходят сквозь. Ух’эр не отбасывает тени — может, потому так тянется к Лаэфу, чтоб хоть какая-то тень рядом была.

— Странно, что брат боится их, — хмыкнул он, проворачивая ладонь. Покосился на Сорэн хитро, добавил. — Их ведь нет на самом деле. Не ухватишь, не укусишь.

И оскалил зубы в кривом оскале. А потом рассмеялся неожиданно, откинув голову назад. И как часто бывает, когда видишь что-то в лучах впервые, Ух’эр увиделся ей совсем другим.

Сейчас он казался не безумным — счастливым. Хотя потом, гораздо позже, она поняла: это не глаза его сияли, они отражали сияние Ирхана.

Но тогда она подумала: а если он останется здесь надолго? Если согреть его лучами, если обнять теплыми ветрами, — починит ли это его? Исправит ли? Ей показалось, ему тут может быть спокойно. А пару веков в покое — не принесут ли такую нужную ему передышку от вечного безумия?

Пару веков покоя и света. И никаких отравленных змей под ногами.

— Ты пришел сказать о Затхэ? — мягко спросила Сорэн. Подошла. Он оборвал смех внезапно, сжался, смотрел настороженно. Будто боялся, что она ударит.

“За что же мне тебя бить? — удивилась Сорэн. — Ты на моей стороне. Ты должен знать, мальчик, своих союзников я не трону. И никому не дам в обиду. Перейдешь на мою сторону — больше никогда не увидишь змей”.

Ни змей, ни монстров.

— Затхэ больше нет? — спросила она.

— Затхэ больше нет, — отозвался Ух’эр, вновь поменявшись. Теперь едва заметно ухмылялся, глаза щурил, будто свет внезапно стал мешать на нее смотреть. А ухмылка была не его. Неуверенной и слабой.

— Докажи, — Сорэн села рядом и положила свою ладонь поверх его руки. Заглянула в глаза, и он медленно развернулся к ней. Улыбнулся неожиданно широко, рванул за собой за руку, вскакивая, и перед их ногами разверзлась бездна.

— Что ты… — начала она.

— Доказываю, — шепнул ей Ух’эр и потащил за собой.

***

Царство мертвых было темным. Серым.

Тут было тихо, и слуги Ух’эра, сновали по черным дорогам бесшумными бесцветными тенями. Он покосился на нее, хитро подмигнул и приложил палец к губам. Потянул за собой.

Вперед по дороге и вдруг — снова вниз, в еще одну бездну.

И там, в замурованных наглухо подвалах, показал клетку, что стояла в самой глубине. А в клетке — исполосованное, разодранное тело монстра.

Посмотрел в глаза, внимательно и неожиданно серьезно.

И Сорэн почудилось: впервые видит настоящего Ух’эра. Безо всех его бесчисленных масок. Потом она узнала: она видела очередную маску. Потому что все, что есть у Ух’эра, — это маски. Все, что есть от Ух’эра, — это маски.

Сейчас у него был твердый взгляд. И мягкие губы. И тихое дыхание.

***

Она не могла спасти Лаэфа, потому что Лаэф — тень. Но этого, живущего в бесшумных тенях, но настоящего, она может вырвать из них. Унести в мир, где поют птицы и можно играть с лучами Ирхана. И Ирхан признает его, рано или поздно, но признает.

Конечно, он безумен. Он не должен быть здесь. Его место — рядом с ней.

И теперь Сорэн сжала его руку и повела, понесла за собой, ввысь, прочь от шепота и полумрака, в свой мраморный дворец. И там, во дворце, он снова оказался другим в свете дня.

Настоящим. И очень серьезным. И смотрел в глаза так, как никогда и никто.

— Сорэн, - тихо сказал он. — Я сделал, что обещал. Теперь твой шаг.

Она провела рукой по его щеке, и он закрыл глаза, потянулся за ее прикосновением, и ее белая ладонь задержалась. Скользнула к губам. К шее.

— Прости меня, — тихо сказала она.

— Ты не исполнишь своего обещания? — спросил он, не открывая глаз, и добавил, будто хотел напомнить, будто она могла забыть. — Если победишь...

— Исполню, мальчик, — уверенно ответила она, рука скользнула на его плечо, крепко сжала. — Тебя не трону. Оставайся здесь. Сейчас. Оставайся со мной.

— Тогда за что мне тебя простить? — спросил он и распахнул глаза.

И они, сверкающие, огромные, в обрамлении длинных темных ресниц, светились безумной насмешкой, извечной издевкой, и его захотелось оттолкнуть. Подальше. Отмыть руки. Но прежде — заплакать.

Ведь она почти ему поверила.

— Или ты не у меня прощения просишь? — уточнил он и, подражая Лаэфу, выдохнул почти ему в тон. — Сес-стра…

Она задохнулась от злости, а он какое-то время старательно сжимал губы, сдерживая безумный хохот в себе, а потом — не смог.

Хохот вырвался наружу.

***

Она проснулась от этого хохота. Села на ложе, вскочила.

И увидела его — сидел, подобрав под себя ноги, в проеме окна. На дворе была ночь, а Рихан светила сквозь него. Висела за спиной, на уровне сердца, просвечивала блеклым пятном, и казалось, что у него вместо сердца — Рихан.

Хотя Сорэн уже знала: у него просто не было сердца. И его не было — под стать старшему он был тенью. Серой тенью в подземном царстве, что пыталась быть богом, но у нее получалось криво.

Потому что сама тень — кривая.

— Я снился тебе, Сорэн? — спросил он, глядя в глаза.

— Ты ведь и сам был в том сне, — процедила она. — Ты принес этот сон, не так ли?

— Я просто пришел сказать, что все сделал, — он поднял руки. — А вот что было дальше...

— Я держу свое слово, — сказала Сорэн. — Но видеть тебя больше не желаю.

— Да-а-а? — с изумленной насмешкой протянул он.

Она, зарычав по звериному, швырнула в него драгоценной подвеской. Ух’эр расхохотался и, поймав подвеску на лету, соскользнул в окно — рухнул вниз спиной вперед.

В ответ ему расхохотались вдалеке гиены.

Завыли волки.

Сорэн метнулась к окну, замерла, всматриваясь в темные леса. Он был где-то там. Он был везде. Мир будто шептал, повторяя снова и снова: “Лаэф-ф...”

— Оставь меня! — отчаянно крикнула она в окно.

— Да я, вроде как, уже… — с деланной растерянностью пробормотал под окном Ух’эр.

А потом снова рассмеялся.

Нет, его было не спасти.

Никого из них было не спасти.

***

И тело Затхэ, что она видела во сне, было всего лишь частью ее сна. Как и настоящий Ух’эр.

***

Эйра в ту пору ушла в рощи. Тэхэ не подходила к ней, но и не выгоняла. Иногда косые взгляды бросала издалека. А Эйра каталась на ветвях, играла с ланями-оленицами, купалась в ручье.

Там ее и увидел Заррэт.

Зачем пожаловал — Тэхэ не знала, не успела спросить. Ждала, что он будет искать разговора, но тот так и замер у ручья. Может быть, он сразу к Эйре шел, а может, просто обо всяких разговорах забыл.

Эйра купалась шумно. Вздымала брызги. И те, сверкающие, летели драгоценными камнями во все стороны.

И несколько из них — в лицо Заррэту. Лишь тогда она его увидела, но не смутилась — широко улыбнулась.

— Эйра, — сказал Заррэт и сел на берегу. — Возвращайся. Людям нужна Любовь.

— С каких это пор тебя волнуют люди? — удивилась Эйра.

— Меня волнует их кровь, — сказал Заррэт. — Многие войны начинают во имя Любви. Нельзя, чтобы Любовь была забыта.

— Так ты голодный? — сочувственно спросила Эйра. — Тебе крови мало?

И выбралась на берег, нагая, упругая, одним кошачьим прыжком. И мотнула головой, стряхивая мириады сверкающих брызг с взъерошенных рыжих волос. Это — короткие рыжие волосы — было самым болезненным напоминанием о Затхэ. Эйра отделила, оторвала кусок себя, а теперь — его не стало.

Заррэт сбросил плащ, накинул ей на плечи, и она с недоумением уставилась снизу вверх. Она была маленькой, нежной и совершенно неуместной рядом с Заррэтом. И плащ его был ей тяжел и тоже неуместен на ее плечах.

Так думала Тэхэ, глядя на них из зарослей.

Заррэт, отважный, сильный и честный, не должен путаться с глупой девчонкой. Если уж выбирать из них, сестер, куда уместнее рядом с ним выглядела бы сама Тэхэ. Он, единственный из богов, кого понимала с полуслова, чью силу уважала, мог бы стать ей верным боевым товарищем. Или больше.

Тэхэ никогда не задумывалась о том, чтобы навредить кому-то из своих, но всегда думала, что, если битве между ними суждено вспыхнуть, она окажется рядом с Заррэтом.

А теперь он защищал Эйру. Укрывал своим огромным плащом.

— Возвращайся, — сказал он ей. — Я знаю, как это — прятать слезы. Ты сильнее, чем кажешься, Эйра. Я удивлен, что никто этого не видит. Но вижу я. Прошу тебя — выплачь слезы. И возвращайся.

А она вдруг перестала улыбаться, и слезы правда сверкнули в ее глазах — еще двумя драгоценными каплями.

— Они убили моего ребенка, — отчеканила с неожиданной злостью. — Вы убили…

— И за это я пришел просить прощения, — тихо ответил Заррэт. — Иначе было нельзя.

Эйра всхлипнула, прильнула к нему, и утонула во второй раз, уже не в плаще — в его мощных объятиях. Он был слишком огромен, и Эйра встала на носочки, чтобы дотянуться.

Чтобы дотянуться до плеча, и через плечо бросить взгляд в заросли.

Точно в глаза Тэхэ.

И улыбнуться ей сквозь фальшивые слезы, которые мгновенно высохли.

Нет, Эйра не умела скорбеть.

***

Никто из них не умел — Д’хал не научил. Может, так хотел защитить их. А может, слишком поздно вспомнил.

По Затхэ скорбел лишь он сам.

Сидел под тем обрывом, на узкой кромке песка, глядел на волны Мирдэна. И так задумался, что не заметил, как к нему подошел человек. Девочка, совсем еще ребенок, человеческий детеныш, присела рядом, спросила:

— Тебе грустно? — и протянула горсть только что собранных, еще мокрых морских камней, обточенных водой.

Д’хал подумал, что так должно было случиться с ними, с его детьми — время, как вода, должно было заточить их, срезать углы, научить притираться. Не ссориться - вместе управлять миром. Вести людей за собой.

Но получилось, что все они — каждый сам по себе, а люди — подносят ему камни на берегу. Глупые, глупые дети.

Тогда он впервые понял, что был слишком мягок с ними. Тогда впервые понял, что уроки, извлеченные из слов, никто не запомнит. Что действовать надо по-другому.

— Я скорблю по Затхэ, — честно сказал он девочке.

— По чудовищу? — удивилась она.

— Он не был чудовищем, — ответил Д’хал. — Его сделали таким. Но я вижу будущее, дитя. И вижу, что это еще не конец. Пройдут века. Боги погибнут в великой битве. И вернется Сорэн. И потянется за ней тень-Лаэф. А за ним — и другие Бессмертные. Тогда — вернется и он. Совсем другим, сменив сотню тел и обличий.

— И что случится? — задержав дыхание, спросила девочка. — Кто победит?

Д’хал прищурился, вглядываясь в вечность.

— И Затхэ... — проговорил медленно, будто не видел — читал что-то, едва различимое, в закатном небе, — отречется от Тьмы, и пойдет к свету, и возьмет меч, и спасет мир.

Улыбнулся девочке и потрепал ее по волосам.

— Но не бойся, дитя, — сказал ей. — Это случится еще не скоро. А ты... Ты понесешь об этом весть.

И бросил щепотку пыли с вершины Вечной горы в ладони, и дунул, и обжег своим дыханием, и развеял над дитям человеческим — чтобы хватило ей сил пронести его весть сквозь время.

Поднялся и медленно пошел вдоль волн, вслушиваясь в пение разгулявшихся над ними ветров.

До Мэргэ'ассе, Последней битвы богов, оставалось пять веков.

***

Ух’эр остановился у ступеней черного трона Лаэфа, привычно запрыгнул на верхнюю, сел и потянулся. Довольный кот, а не бог Смерти.

— Как поживает моя дорогая сестра? — спросил Лаэф, змея Эрхайза скользнула вниз по плечу, забралась на руки Ух’эру, и тот погладил ее по голове. Эрхайза запрокинула голову, всматриваясь в его глаза.

— Пыталась меня спасти! — ухмыльнулся ей — и Лаэфу — Ух’эр. — Можешь себе представить? Она когда-нибудь поймет, что если кого-то и нужно спасать, то — от нее?

— Сорэн считает, что ты на ее стороне? — строго спросил Лаэф.

— Еще бы! — фыркнул Ух’эр. — Чуть не возлюбила меня, так считает.

И рассмеялся. А взгляд Эрхайзы оторвался от его лица и уперся в подвеску.

— Чуть? — холодно переспросил Лаэф. Ух’эр неожиданно стал серьезным и доверительно сообщил, отрывая взгляд от Эрхайзы и вскидывая голову к самому Лаэфу:

— Не знаю, что было бы, если б я в окно не вывалился.

И тот чуть заметно улыбнулся. Протянул руку и потрепал Ух’эра по волосам.

— Иногда, брат, — задумчиво сказал он, — ты настолько безумен, что я сам тебя опасаюсь.

“Хорошо, что признал, — подумал Ух’эр, — значит, доверяешь мне не полностью... А жаль. Жаль, что ты так умен, Лаэф”.

А вслух — снова расхохотался.

Глава 46. Слишком поздно

“Не может быть”, — подумала Алеста.

Сначала она узнала Нивена. Узнала, но не узнала. Он стал совсем взрослым. Был уже не ребенком — мужчиной. Только взгляд остался тем же — холодным и пустым. И ровный голос, от которого кровь в жилах заледенела.

Потом она узнала зверя. И на несколько долгих мгновений перестала дышать.

Кости не врали. Оба были живы.

Кости не сказали только, что в конце оба придут за ней. Что придут вместе и будут стоять у порога, пока Пес предательски прячется за домом.

На ватных ногах вернулась в дом, упала на лавку и замерла. Они вошли следом, хлопнула дверь.

Нивен подпер спиной стену и скрестил руки на груди. Зверь сел на шкуру на полу. И только сейчас Алеста заметила, что ноги у него — босые. И снова сбитые в кровь. И грязные.

Подумала, что так нельзя. От него веет мощью и силой, он огромен и красив нечеловечески, он должен ходить в королевских одеждах и мягких сапогах, жить в перинах. Люди поклоняться ему должны, а не пытаться уничтожить. И сама она — чем лучше?

Впрочем, она не пыталась. В бою против Нивена она ставила на зверя.

И теперь Нивен ее убьет.

Вполне закономерно.

Не закономерно только то, что они оба живы. Что кости не соврали.

“Не может быть, — повторяла про себя, потому что мысли метались, и только эта оставалась единственной четкой, постоянной, — не может быть…”

— Сговорилась с Бордрером, — заговорил наконец Нивен. Сказал ровно: констатировал факт, не более. Как всегда, ни злобы, ни боли, ни обиды в голосе. Он ничего не чувствует. — Нацепила маску. Бордрер мертв. Все мертвы. Я их убил.

— Э… — начал зверь и поднял руку, будто хотел что-то уточнить, и Нивен коротким скупым жестом швырнул в него, сдернув с потолка, сушеную птичью лапку. Швырнул, не глядя, все это время продолжал смотреть ей в глаза. И взгляд был все таким же мертвым.

Но Алеста вздрогнула.

Сердце снова застучало, снова получилось дышать, и закралась в сердце слабая надежда. То ли ей очень хотелось в это верить, то ли и правда слишком человеческим получился этот жест. Даже — мальчишеским. Зверь, будто решил подыграть, извлек лапку, запутавшуюся в рыжих волосах, и с интересом принялся ее изучать.

— Будешь со мной, — продолжил Нивен. — Говорить правду. Я тебя знаю. Почувствую ложь.

— Что тебе нужно? — спросила она. Голос не слушался, хрипел и дрожал.

— Это кто? — спросил Нивен, кивнув на зверя.

— Сейчас чихнет, — предупредил зверь, не отрываясь от лапки.

— Затхэ, — хором с ним проговорила Алеста.

Нивен ухмыльнулся: коротко, бегло, просто очередная тень скользнула по лицу, но надежда вспыхнула с новой силой. Надежда и растерянность. Не такого Нивена она знала. Он наконец оторвал взгляд от нее — она тихо и глубоко вздохнула — перевел на зверя. Смотрел внимательно и долго.

— Ты тоже знаешь, что это такое? — спросил у него зверь. — Я один здесь не знаю, что это такое?

А вот зверь вел себя все так же. Ему было весело. Даже здесь и сейчас, хотя обычно присутствие Нивена рядом никак не прибавляет хорошего настроения, скорее, наоборот.

— Я не уверена, — заговорила Алеста, и Нивен снова уставился на нее. — Затхэ — давняя история. Но других подобных я не знаю. Если бы ты рассказал мне, что там произошло…

— Все мертвы, — ровно сказал Нивен и полоснул коротким взглядом по зверю. Тот на этот раз не встрял. — Башня разрушена. Упала в Озере. Мы — здесь.

— А я нашел меч, — добавил зверь.

— А он нашел меч, — подтвердил Нивен.

Алеста вздрогнула в очередной раз. Теперь Нивен что — подыгрывает зверю в беседе? И смотрит все так же бесцветно, но в глубине глаз будто прячется едва уловимая насмешка...

“Может, проще будет, если он меня сразу убьет?” — обреченно подумала Алеста, чувствуя, как сжимается что-то в сердце, как его будто пронзает в очередной раз иглой. Лучше бы уже кинжалом, потому что...

Потому что, глядя на этого, совсем взрослого Нивена, она вдруг подумала: что, если все это время она врала себе? Что, если не от чудовища избавилась тогда — от человека? И его жестокость — не его? Что, если он этой жестокости научился, потому что больше ничего не знал?

— Какой меч? — тихо и устало спросила она. — Где?

— Большой, — сказал зверь. — Крепкий. В скульптурной груп-пе. Которая развалилась.

И Нивен снова покосился на него. И теперь Алесте почудилось во взгляде вполне человеческое и в данном случае весьма понятное раздражение.

— Которую ты сломал, — поправил Нивен, глядя зверю в глаза. — Хвостом. Обоими. Хвостами. Или рогами.

— Не рассмотрел? — сочувственно уточнил зверь. — Спрятался в башне? — и со странной интонацией добавил, будто передразнивая. — “Я лучше тут посижу”!

— Там было Озеро Скорби, — отчеканил Нивен. — В него нельзя прыгать.

— Ну, прыгнули же, — пожал плечами зверь. — И ничего. Выплыли.

— Выплы-ли, — все так же ровно, но очень четко, почти по слогам сказал Нивен. — Ага. Выплыли.

— Он повторяет слова, — доверительно сообщил зверь Алесте. — Постоянно. Считает, что разговаривает, но на самом деле просто повторяет слова.

— Вы прыгали в Озеро? — еле слышно уточнила она, потому что совсем запуталась.

— Я его туда бросил! — похвастался зверь.

— Я его вытащил, — сообщил ей Нивен.

“Как дети малые”, — с легким ужасом отметила Алеста. Ее снова бросило в дрожь от одной мысли, что Нивен, ее Нивен, может кого-то откуда-то вытащить. Утопить — куда ни шло. Но спасать — этого он никогда не умел.

“А может, — подумала она, пытаясь найти хоть какое-то объяснение происходящему, — может, просто не считал целесообразным? А зверь на твоей стороне — это весьма целесообразно, когда тебя пытается убить весь Нат-Кад”.

— Теперь, — вновь заговорил с ней Нивен, а Алеста, столкнувшись с его взглядом, вспомнила, что дети бывают особенно жестокими с теми, кто им не нравится. И она Нивену совершенно не нравится. — Мы здесь.

— Вам надо уходить, — тихо, но как можно тверже сказала она. К тому же чувствовала — ее маска от волнений вот-вот соскользнет. И не знала, чего больше сейчас боится: Нивена или того, что зверь увидит в ней дряхлую старуху.

Ей хотелось, чтоб зверь запомнил ее такой.

— Мы уйдем, — пообещал Нивен, и хоть сказано это было все еще по-эльфийски ровно, Алеса легко расслышала угрозу. Убьют ее — и уйдут, вот о чем он говорит. Он ведь пришел сюда мстить.

Он очень долго сюда шел.

Нивен переступил с ноги на ногу. Уперся в стену не плечом — спиной, взялся правой рукой за предплечье левой. Она знала: Нивен никогда не сделает лишнего жеста. Потому спросила:

— Ты ранен?

Нивен выгнул бровь. До боли знакомое движение, одно из немногих, что перенял не у нее, что было в нем как будто с рождения.

— Я могу помочь, — сказала она. — Дай посмотрю.

Сделал движение, чтобы встать, но Нивен холодно приказал:

— Сядь! — и она вновь застыла. — Справлюсь. Скажи, что с ним, — и кивнул на зверя.

— Не могу, — честно ответила Алеста. — Я не знаю.

— Кто знает?

— Да никто не знает, Нивен! — он полоснул по ней таким взглядом, что поняла: больше по имени не называть. — Затхэ жил еще во времена Мертвых! Если вообще жил! Больше таких существ не было. Мертвые запретили. Но это легенда. Легенды врут. И даже, если станет понятно, что он за зверь — ничего не изменить.

— Значит, — сказал зверь, — надо спросить у Мертвых?

— Ты ничего не изменишь, — сказала Алеста.

— Отвечай на вопрос, — холодно потребовал Нивен.

— Они даже молитв не слышат, — сказала Алеста. — Их нет. А ты, зверь, — тот, кто ты есть. Я не всесильна и уж точно не знаю всего, что было и что есть на свете. Но знаю, что есть вопросы, которые остаются без ответов. Может, это к лучшему.

Оба молчали.

Зверь спрятал лицо в ладонях. Нивен смотрел в пол.

— Мне жаль, — сказала Алеста.

— Врешь, — ровно сообщил Нивен. — Опять.

И отлепился от стены. Очень медленно — будто прежде, чем делать шаг, решил проверить, как устоит на ногах. Бросил взгляд на дверь, потом — снова на Алесту. Будто решался на что-то.

И она тоже решилась.

Сказала очень тихо:

— Прости меня. И делай, что надо.

Зверь вскинулся, глянул ей в глаза, с равнодушной тоской во взгляде. Ему было все равно сейчас. Только пробормотал:

— Может, мне выйти, пока вы тут отношения выяснять будете?

— Оставайся, — ровно ответил Нивен. — Нечего выяснять.

Сделал шаг к двери, пошатнулся, но устоял на ногах и сделал еще шаг.

— Да куда ты опять идешь?! — все с той же тоской, но теперь еще и со злостью рыкнул зверь, вскочил и ударился головой об потолок. — Что ты собираешься делать?! — Догнал Нивена у самого порога, втиснулся между ним и дверью. — Ты можешь остановиться на секунду и подумать?! Куда тебе идти? Ты же снова шатаешься, идиот!

Алеста все еще старалась не дышать. Иначе вздохнула бы: ей очень хотелось, чтоб Нивен поскорее вышел прочь. Чтобы больше не видеть его никогда.

— Опять? — тихо спросил Нивен. — Опять мешаешь пройти?

Попытался оттолкнуть его, но зверь не оттолкнулся. Алеста подумала, что Нивен не убил ее тут же, на месте, вероятно, лишь потому, что сил у него действительно не осталось.

— Пропусти! — повысил голос Нивен.

И Алеста утвердилась во мнении: это не Нивен. Это незнакомое существо, очень похожее на Нивена, но это не Нивен. Нивен не злится. И не кричит. И никто в здравом уме не станет пытаться его удержать рядом с собой. Выгнать — да. Но не удержать.

А Нивен выдохнул и привычно холодно, безразлично добавил:

— Я не смогу помочь, Шаайенн. Как не смогла она. Никто не сможет. И не захочет. Уйди. С дороги.

И будто обретя силы после этих слов, отстранил таки его от двери. Вышел уверенно, ровно держа спину. И даже почти не шатаясь. Зверь обернулся, бросил на нее растерянный взгляд, скользнул тем же взглядом по дому. Остановился на мече, будто забыл о нем, но вовремя заметил — подхватил. Потом снова глянул на Алесту. Ухмыльнулся и сообщил:

— Ты ставила на меня, детка.

— Ч-что?

— Если бы ты думала, что он меня победит, зачем тогда напомнила, что стоит приберечь одежду? Нет, ты знала, что я смогу победить, и что после она мне пригодится.

Подмигнул ей, вышел на порог и захлопнул за собой дверь. Алеста подумала, что это существо невозможно сломать. Глубоко вздохнула — и морок наконец слетел вместе со вздохом, рассыпался у ее ног.

Дряхлая старуха медленно опустилась на лавку.

— Нам лучше держаться вместе, — глухо, как сквозь сон, услышала голос зверя.

Шаайенн. Мягкое, теплое, шепчущее имя.

И тишина вместо ответа от Нивена.

— Потому что в последний раз, когда мы разделились, нас пытались натравить друг на друга.

— Разделились? — спросил Нивен.

— Вот возьму и тоже начну через слово переспрашивать!

— Мы не разделились. Мы не действовали сообща. И не будем. Я ухожу из Нат-Када.

— А я, по-твоему, планирую тут достопримечательности изучать? — и сочувственно, в ответ на взгляд или жест. — Длинное слово, да?

— Четыре, — сказал Нивен. — Четыре рога. Одна пара здесь. Вторая…

— Может, у тебя со страху в глазах двоилось?

— …здесь.

Голоса удалялись, и Алеста уже не разбирала слов. Слышала только, как Нивен сказал что-то о луке, а Шаайенн — о разбросанном по всему Нат-Каду оружии. И думала о том, что ей не стоило отдавать ребенка. Ни Бордреру, ни кому-либо еще. Даже если он никогда и не был ребенком.

А теперь — поздно. Теперь для всего — поздно.

А еще повторяла про себя, на языке катала мягкое имя: Шаайенн. И вспоминала, как дневной свет играл с его волосами, и те сверкали в лучах. И глаза у него сверкали, горели, и в них было гораздо больше жизни, чем во взглядах всех существ, что встречала на своем пути. Гораздо больше жизни и немного яда.

Она накинула еще один морок. Просто так. Потому что старухе не пристало быть влюбленной. Даже в существо, которое очевидно намного древнее ее самой. Просто страдает проблемами с памятью.

Глава 47. Мертвые

Тейрин сел на ложе, выхватив из-под подушек кинжал. Судорожно вдохнул воздух, и еще, и еще, пытаясь надышаться, потому что он снова задыхался во сне, и было страшно, и что-то грохотало, и только потом он понял — грохотало не во сне, здесь, в Нат-Каде.

А сейчас он впервые увидел ее — высокую белую тень у окна. Прозрачную, светлую.

И задохнулся во второй раз. А она полуобернулась к нему и тихо заговорила, и впервые голос прозвучал не в голове - в его комнате.

— Затхэ, — сказала Сорэн. — Я думала, тьма приближается в лице Лаэфа, но это — Затхэ. Меня обманули.

“Думала, тьма приближается? — подумал Тейрин. — А как же “ничего не бойся, мальчик, я знаю, что делаю”? Ждала Лаэфа — и мне не сказала?”

А еще он услышал в ее чистом голосе легкую горечь разочарования. Едва заметную, но Тейрин всегда умел хорошо слушать. И трезво мыслить. Даже проснувшись посреди ночного кошмара и обнаружив себя еще в одном.

Тейрин поднялся и решительно направился к двери. Подхватил плащ со спинки кровати, набросил на ходу.

***

Плащ летел, струился за ним и, поворачивая за дверь, Тейрин легким привычным движением отбросил его назад. И тот послушно скользнул следом, как Эрхайза за Лаэфом.

Сорэн смотрела уже не в окно — ему вслед.

Она ведь и правда чувствовала Лаэфа рядом, не это отродье — самого Лаэфа. А с этим... даже играть не интересно. Послать вслед дикого даарского охотника — и пусть разбирается.

Но Ух’эр-то каков! Мерзавец. Лживая гадина. Весь в старшего брата.

***

Ух’эр пришел тогда к ней — когда с Затхэ было покончено — он пришел. Сорэн сидела у окна, перебирала лучи света, глядела сквозь них, слушала пение птиц, а он, гадость, как-то пролез, и ни один луч его не коснулся, пока сам того не пожелал. Оказался рядом — и не почувствовала.

Поднял ладонь, и лишь тогда она увидела, как он сидит на мраморном крыльце, как сам ладонь под лучи подставляет и внимательно глядит на них, а те проходят сквозь. Ух’эр не отбасывает тени — может, потому так тянется к Лаэфу, чтоб хоть какая-то тень рядом была.

— Странно, что брат боится их, — хмыкнул он, проворачивая ладонь. Покосился на Сорэн хитро, добавил. — Их ведь нет на самом деле. Не ухватишь, не укусишь.

И оскалил зубы в кривом оскале. А потом рассмеялся неожиданно, откинув голову назад. И как часто бывает, когда видишь что-то в лучах впервые, Ух’эр увиделся ей совсем другим.

Сейчас он казался не безумным — счастливым. Хотя потом, гораздо позже, она поняла: это не глаза его сияли, они отражали сияние Ирхана.

Но тогда она подумала: а если он останется здесь надолго? Если согреть его лучами, если обнять теплыми ветрами, — починит ли это его? Исправит ли? Ей показалось, ему тут может быть спокойно. А пару веков в покое — не принесут ли такую нужную ему передышку от вечного безумия?

Пару веков покоя и света. И никаких отравленных змей под ногами.

— Ты пришел сказать о Затхэ? — мягко спросила Сорэн. Подошла. Он оборвал смех внезапно, сжался, смотрел настороженно. Будто боялся, что она ударит.

“За что же мне тебя бить? — удивилась Сорэн. — Ты на моей стороне. Ты должен знать, мальчик, своих союзников я не трону. И никому не дам в обиду. Перейдешь на мою сторону — больше никогда не увидишь змей”.

Ни змей, ни монстров.

— Затхэ больше нет? — спросила она.

— Затхэ больше нет, — отозвался Ух’эр, вновь поменявшись. Теперь едва заметно ухмылялся, глаза щурил, будто свет внезапно стал мешать на нее смотреть. А ухмылка была не его. Неуверенной и слабой.

— Докажи, — Сорэн села рядом и положила свою ладонь поверх его руки. Заглянула в глаза, и он медленно развернулся к ней. Улыбнулся неожиданно широко, рванул за собой за руку, вскакивая, и перед их ногами разверзлась бездна.

— Что ты… — начала она.

— Доказываю, — шепнул ей Ух’эр и потащил за собой.

***

Царство мертвых было темным. Серым.

Тут было тихо, и слуги Ух’эра, сновали по черным дорогам бесшумными бесцветными тенями. Он покосился на нее, хитро подмигнул и приложил палец к губам. Потянул за собой.

Вперед по дороге и вдруг — снова вниз, в еще одну бездну.

И там, в замурованных наглухо подвалах, показал клетку, что стояла в самой глубине. А в клетке — исполосованное, разодранное тело монстра.

Посмотрел в глаза, внимательно и неожиданно серьезно.

И Сорэн почудилось: впервые видит настоящего Ух’эра. Безо всех его бесчисленных масок. Потом она узнала: она видела очередную маску. Потому что все, что есть у Ух’эра, — это маски. Все, что есть от Ух’эра, — это маски.

Сейчас у него был твердый взгляд. И мягкие губы. И тихое дыхание.

***

Она не могла спасти Лаэфа, потому что Лаэф — тень. Но этого, живущего в бесшумных тенях, но настоящего, она может вырвать из них. Унести в мир, где поют птицы и можно играть с лучами Ирхана. И Ирхан признает его, рано или поздно, но признает.

Конечно, он безумен. Он не должен быть здесь. Его место — рядом с ней.

И теперь Сорэн сжала его руку и повела, понесла за собой, ввысь, прочь от шепота и полумрака, в свой мраморный дворец. И там, во дворце, он снова оказался другим в свете дня.

Настоящим. И очень серьезным. И смотрел в глаза так, как никогда и никто.

— Сорэн, - тихо сказал он. — Я сделал, что обещал. Теперь твой шаг.

Она провела рукой по его щеке, и он закрыл глаза, потянулся за ее прикосновением, и ее белая ладонь задержалась. Скользнула к губам. К шее.

— Прости меня, — тихо сказала она.

— Ты не исполнишь своего обещания? — спросил он, не открывая глаз, и добавил, будто хотел напомнить, будто она могла забыть. — Если победишь...

— Исполню, мальчик, — уверенно ответила она, рука скользнула на его плечо, крепко сжала. — Тебя не трону. Оставайся здесь. Сейчас. Оставайся со мной.

— Тогда за что мне тебя простить? — спросил он и распахнул глаза.

И они, сверкающие, огромные, в обрамлении длинных темных ресниц, светились безумной насмешкой, извечной издевкой, и его захотелось оттолкнуть. Подальше. Отмыть руки. Но прежде — заплакать.

Ведь она почти ему поверила.

— Или ты не у меня прощения просишь? — уточнил он и, подражая Лаэфу, выдохнул почти ему в тон. — Сес-стра…

Она задохнулась от злости, а он какое-то время старательно сжимал губы, сдерживая безумный хохот в себе, а потом — не смог.

Хохот вырвался наружу.

***

Она проснулась от этого хохота. Села на ложе, вскочила.

И увидела его — сидел, подобрав под себя ноги, в проеме окна. На дворе была ночь, а Рихан светила сквозь него. Висела за спиной, на уровне сердца, просвечивала блеклым пятном, и казалось, что у него вместо сердца — Рихан.

Хотя Сорэн уже знала: у него просто не было сердца. И его не было — под стать старшему он был тенью. Серой тенью в подземном царстве, что пыталась быть богом, но у нее получалось криво.

Потому что сама тень — кривая.

— Я снился тебе, Сорэн? — спросил он, глядя в глаза.

— Ты ведь и сам был в том сне, — процедила она. — Ты принес этот сон, не так ли?

— Я просто пришел сказать, что все сделал, — он поднял руки. — А вот что было дальше...

— Я держу свое слово, — сказала Сорэн. — Но видеть тебя больше не желаю.

— Да-а-а? — с изумленной насмешкой протянул он.

Она, зарычав по звериному, швырнула в него драгоценной подвеской. Ух’эр расхохотался и, поймав подвеску на лету, соскользнул в окно — рухнул вниз спиной вперед.

В ответ ему расхохотались вдалеке гиены.

Завыли волки.

Сорэн метнулась к окну, замерла, всматриваясь в темные леса. Он был где-то там. Он был везде. Мир будто шептал, повторяя снова и снова: “Лаэф-ф...”

— Оставь меня! — отчаянно крикнула она в окно.

— Да я, вроде как, уже… — с деланной растерянностью пробормотал под окном Ух’эр.

А потом снова рассмеялся.

Нет, его было не спасти.

Никого из них было не спасти.

***

И тело Затхэ, что она видела во сне, было всего лишь частью ее сна. Как и настоящий Ух’эр.

***

Эйра в ту пору ушла в рощи. Тэхэ не подходила к ней, но и не выгоняла. Иногда косые взгляды бросала издалека. А Эйра каталась на ветвях, играла с ланями-оленицами, купалась в ручье.

Там ее и увидел Заррэт.

Зачем пожаловал — Тэхэ не знала, не успела спросить. Ждала, что он будет искать разговора, но тот так и замер у ручья. Может быть, он сразу к Эйре шел, а может, просто обо всяких разговорах забыл.

Эйра купалась шумно. Вздымала брызги. И те, сверкающие, летели драгоценными камнями во все стороны.

И несколько из них — в лицо Заррэту. Лишь тогда она его увидела, но не смутилась — широко улыбнулась.

— Эйра, — сказал Заррэт и сел на берегу. — Возвращайся. Людям нужна Любовь.

— С каких это пор тебя волнуют люди? — удивилась Эйра.

— Меня волнует их кровь, — сказал Заррэт. — Многие войны начинают во имя Любви. Нельзя, чтобы Любовь была забыта.

— Так ты голодный? — сочувственно спросила Эйра. — Тебе крови мало?

И выбралась на берег, нагая, упругая, одним кошачьим прыжком. И мотнула головой, стряхивая мириады сверкающих брызг с взъерошенных рыжих волос. Это — короткие рыжие волосы — было самым болезненным напоминанием о Затхэ. Эйра отделила, оторвала кусок себя, а теперь — его не стало.

Заррэт сбросил плащ, накинул ей на плечи, и она с недоумением уставилась снизу вверх. Она была маленькой, нежной и совершенно неуместной рядом с Заррэтом. И плащ его был ей тяжел и тоже неуместен на ее плечах.

Так думала Тэхэ, глядя на них из зарослей.

Заррэт, отважный, сильный и честный, не должен путаться с глупой девчонкой. Если уж выбирать из них, сестер, куда уместнее рядом с ним выглядела бы сама Тэхэ. Он, единственный из богов, кого понимала с полуслова, чью силу уважала, мог бы стать ей верным боевым товарищем. Или больше.

Тэхэ никогда не задумывалась о том, чтобы навредить кому-то из своих, но всегда думала, что, если битве между ними суждено вспыхнуть, она окажется рядом с Заррэтом.

А теперь он защищал Эйру. Укрывал своим огромным плащом.

— Возвращайся, — сказал он ей. — Я знаю, как это — прятать слезы. Ты сильнее, чем кажешься, Эйра. Я удивлен, что никто этого не видит. Но вижу я. Прошу тебя — выплачь слезы. И возвращайся.

А она вдруг перестала улыбаться, и слезы правда сверкнули в ее глазах — еще двумя драгоценными каплями.

— Они убили моего ребенка, — отчеканила с неожиданной злостью. — Вы убили…

— И за это я пришел просить прощения, — тихо ответил Заррэт. — Иначе было нельзя.

Эйра всхлипнула, прильнула к нему, и утонула во второй раз, уже не в плаще — в его мощных объятиях. Он был слишком огромен, и Эйра встала на носочки, чтобы дотянуться.

Чтобы дотянуться до плеча, и через плечо бросить взгляд в заросли.

Точно в глаза Тэхэ.

И улыбнуться ей сквозь фальшивые слезы, которые мгновенно высохли.

Нет, Эйра не умела скорбеть.

***

Никто из них не умел — Д’хал не научил. Может, так хотел защитить их. А может, слишком поздно вспомнил.

По Затхэ скорбел лишь он сам.

Сидел под тем обрывом, на узкой кромке песка, глядел на волны Мирдэна. И так задумался, что не заметил, как к нему подошел человек. Девочка, совсем еще ребенок, человеческий детеныш, присела рядом, спросила:

— Тебе грустно? — и протянула горсть только что собранных, еще мокрых морских камней, обточенных водой.

Д’хал подумал, что так должно было случиться с ними, с его детьми — время, как вода, должно было заточить их, срезать углы, научить притираться. Не ссориться - вместе управлять миром. Вести людей за собой.

Но получилось, что все они — каждый сам по себе, а люди — подносят ему камни на берегу. Глупые, глупые дети.

Тогда он впервые понял, что был слишком мягок с ними. Тогда впервые понял, что уроки, извлеченные из слов, никто не запомнит. Что действовать надо по-другому.

— Я скорблю по Затхэ, — честно сказал он девочке.

— По чудовищу? — удивилась она.

— Он не был чудовищем, — ответил Д’хал. — Его сделали таким. Но я вижу будущее, дитя. И вижу, что это еще не конец. Пройдут века. Боги погибнут в великой битве. И вернется Сорэн. И потянется за ней тень-Лаэф. А за ним — и другие Бессмертные. Тогда — вернется и он. Совсем другим, сменив сотню тел и обличий.

— И что случится? — задержав дыхание, спросила девочка. — Кто победит?

Д’хал прищурился, вглядываясь в вечность.

— И Затхэ... — проговорил медленно, будто не видел — читал что-то, едва различимое, в закатном небе, — отречется от Тьмы, и пойдет к свету, и возьмет меч, и спасет мир.

Улыбнулся девочке и потрепал ее по волосам.

— Но не бойся, дитя, — сказал ей. — Это случится еще не скоро. А ты... Ты понесешь об этом весть.

И бросил щепотку пыли с вершины Вечной горы в ладони, и дунул, и обжег своим дыханием, и развеял над дитям человеческим — чтобы хватило ей сил пронести его весть сквозь время.

Поднялся и медленно пошел вдоль волн, вслушиваясь в пение разгулявшихся над ними ветров.

До Мэргэ'ассе, Последней битвы богов, оставалось пять веков.

***

Ух’эр остановился у ступеней черного трона Лаэфа, привычно запрыгнул на верхнюю, сел и потянулся. Довольный кот, а не бог Смерти.

— Как поживает моя дорогая сестра? — спросил Лаэф, змея Эрхайза скользнула вниз по плечу, забралась на руки Ух’эру, и тот погладил ее по голове. Эрхайза запрокинула голову, всматриваясь в его глаза.

— Пыталась меня спасти! — ухмыльнулся ей — и Лаэфу — Ух’эр. — Можешь себе представить? Она когда-нибудь поймет, что если кого-то и нужно спасать, то — от нее?

— Сорэн считает, что ты на ее стороне? — строго спросил Лаэф.

— Еще бы! — фыркнул Ух’эр. — Чуть не возлюбила меня, так считает.

И рассмеялся. А взгляд Эрхайзы оторвался от его лица и уперся в подвеску.

— Чуть? — холодно переспросил Лаэф. Ух’эр неожиданно стал серьезным и доверительно сообщил, отрывая взгляд от Эрхайзы и вскидывая голову к самому Лаэфу:

— Не знаю, что было бы, если б я в окно не вывалился.

И тот чуть заметно улыбнулся. Протянул руку и потрепал Ух’эра по волосам.

— Иногда, брат, — задумчиво сказал он, — ты настолько безумен, что я сам тебя опасаюсь.

“Хорошо, что признал, — подумал Ух’эр, — значит, доверяешь мне не полностью... А жаль. Жаль, что ты так умен, Лаэф”.

А вслух — снова расхохотался.

Глава 48. Знахарь

Дэшон вошел в селение. Толкнул тяжелую створку ворот, направился по заснеженной тропе, и снег громко хрустнул под сапогом. У ворот его никто не встретил, но из домов вышли — многие заметили виверну на подлете, и теперь она нетерпеливо топталась за забором, привязанная к дереву, но наездник — был здесь.

Его не боялись: в Дааре не умели бояться. Он был интересен, важный гость на летающем ездовом звере. Дэшон остановился, подождал, пока на улицу выползет побольше народу, и громко сообщил:

— Мне нужен знахарь Ангир!

— Зачем? — спросила женщина, выглянувшая из окна из ближайшего домика. Ей и выходить не надо было, выглянула и уже ближе всех — домик прямо у калитки, рукой подать.

— Я пришел за помощью, — ответил ей Дэшон.

Верная фраза — даарцы научены не отказывать никому, кто просит о помощи. Среди снегов и вьюг нельзя отказывать. Нельзя, и все тут.

— Пойди прямо, — отозвался бородатый мужик из толпы, шагнул вперед. — В конце улицы увидишь землянку. Вот тебе туда. В земле Ангир живет.

— Заживо себя похоронил, — поддакнула женщина из окна.

— Спасибо, — кивнул Дэшон и двинулся вперед. Люди глазели на него, а те, что вышли из домов, даже робко потянулись следом.

— Только он с тобой говорить не будет! — крикнули вслед. — Он ни с кем не говорит!

“Ему придется”, — подумал Дэшон.

С Дэшоном всегда говорили, когда ему было нужно. Рано или поздно любой, даже самый замкнутый человек, как вот Рен, например, понимал: проще ответить на вопрос, чем смотреть, как за тобой бесконечно ходят, и слушать, как вопрос повторяют бесчисленное количество раз.

Дэшон дошел до землянки, поднял крышку на косом своде, спустился вниз по лестнице. Снял перчатки и несколько раз с силой выдохнул в ладони. Руки у него мерзли все сильнее.

Поднял взгляд на сидящего в углу заросшего старика. Старика было плохо видно: потемневшая масляная лампа на стене почти не давала света, зато дыма было хоть отбавляй. Старик пристально смотрел в глаза и молчал.

— Ладно... — пробормотал Дэшон, прокашлялся и громко заявил. — Меня зовут Дэшон. Я пришел спросить о Шаайенне.

Старик молчал. Конечно, он знал, о ком пришел говорить Дэшон. Информация в Дааре разносится быстро. Все уже знали, что случилось. Даже если сидели, закопанные в землю. Ему ведь кто-то приносит еду, воду...

— Второй ребенок Роанны, — Дэшон сделал шаг к нему, — сын короля Даарена, — и еще шаг. — Младший принц Шаайенн.

Подошел к старику почти вплотную и, чтоб не смотреть сверху вниз, присел напротив лавки. Заглянул в глаза и попросил:

— Помоги мне.

Старик молчал.

— Помоги ему, — сказал Дэшон.

Старик молчал.

— Хорошо, — Дэшон поднялся, прошелся туда и обратно по маленькому темному подземелью. — Сейчас у нас есть два варианта развития событий. За ним идут. Его найдут. И либо убьют его, либо убьет он. Я хочу найти третий.

Старик поднял на него взгляд и едва заметно качнул головой. Третьего варианта событий не было.

— Понимаешь, в чем дело, Ангир, — сказал Дэшон, остановился рядом, сел на лавку и доверительно заглянул старику в глаза. — Я недавно вроде как уволился. И у меня теперь куча свободного времени.

Старик устало вздохнул, но ничего не сказал.

— Знаешь, Ангир... — Дэшон покачал головой. — Сейчас я тебе кое-что по секрету поведаю, ага? Король Даарен говорил, что манера общаться у Шаайенна — моя. А Шаайенн достал всех, буквально — всех, во дворце. И ближайших селениях. И даже в некоторых дальних. Он может часами говорить, правда, долго на одну тему — никогда. У него внимание переключается вот так! — Дэшон щелкнул пальцами. — Иногда и не успеваешь понять, что он сказал о цветах в саду, а он уже говорит о цвете неба. Он на небо любит смотреть, знаешь? Все вверх рвется, если не летать, то просто смотреть. А еще… Стой, а ты тишину, наверное, любишь, да? И чтоб тебя никто не трогал?

Старик продолжал молча глядеть на него.

— Может, тебе воды принести? Нет? Поесть чего-нибудь? Я сейчас схожу, мне же надо что-то есть, так? И тебе по дороге захвачу, а ты пока посиди, подумай, сколько времени будешь меня терпеть.

Дэшон поднялся и шагнул к лестнице, но остановился: за спиной тяжело вздохнули и заговорили, медленно и хрипло, по буквам, произнося слова, будто вспоминая, как это — говорить.

— Я отвечу тебе... не потому, что меня... тяготит твое общество, — сказал старик, и Дэшон медленно развернулся к нему. — Мне жаль тебя. Ты... искренне веришь в то, что... говоришь. Единственный в Дааре. Кто еще верит, что... младший принц существует. Но его нет. Есть пустая оболочка... в которую возвращаются воспоминания... о ее истинной сути. И теперь ты хочешь тратить мое и свое время... на то, чтоб укрепить... в себе ложную веру. Своего времени мне... не жаль. Мне жаль тебя.

Старик смотрел все так же — пристальный темный взгляд. Взгляд в самую душу.

— Кого я тогда учил? — Дэшон вновь присел напротив, вновь заглянул в темные глаза знахаря — ему было не привыкать к буравящим взглядам. — Кто тогда смотрел на небо все эти годы? Зверь?

— Ты многому... его научил? — спросил старик.

— Да, — уверенно ответил Дэшон. Йен быстро учился. Всему и у всех. И у Дэшона в том числе — пока Дэшон ему не наскучил.

— Все это он... использует... против тебя, — ответил старик. — Против всех.

— Что ты сделал? — спросил Дэшон. — Что конкретно ты сделал, когда королева пришла к тебе двадцать лет назад со своей просьбой?

— Не успокоишься, — устало вздохнул старик. — Жаль. Тебе надо держаться... подальше от этого. Уволился, говоришь? Так уходи. И забудь обо всем.

— Что ты сделал? — с напором повторил Дэшон. Старик долго молчал. Дэшон не сводил с него взгляда. И старик наконец заговорил:

— Королева носила плод, и плод был... отравлен. Я думал, что если поить ее... отварами зверь-травы, уничтожу, убью чудовище... что растет в ней, и вместо него родится настоящий ребенок. Хотел изгнать... злой дух из ребенка. Может, на какое-то время... даже изгнал. Но ребенок родился... ненастоящим... пустым. Он с самого начала был... воплощением духа, не более. А теперь дух возвращается в свое... пустое обиталище. Потому говорю тебе... странный человек, Шаайенна не было. Была оболочка, которая наполняется сейчас.

— Наполняется, — повторил Дэшон. — Значит, процесс еще не завершен?

— Это все, что ты услышал? — спросил старик.

— Можно это как-то остановить? Обернуть вспять?

— Ты не слушаешь меня, — устало вздохнул старик. — Младший принц — не человек. Его не существует. Ты пытаешься... спасти то, чего нет.

— А может, это мое хобби, — хмыкнул Дэшон.

— Твое что?

Дэшон не ответил. Задумался на мгновение. И спросил:

— Ты думал, что убил его? Дух Зверя?

— На это было бы... глупо надеяться, — пожал плечами старик. — Века назад шаманы и посильнее меня пытались его убить... Тщетно. Он бессмертен. Я не пытался спасти мир от него, я пытался спасти ребенка. И получилось, что... обрек мир…

— Да на что ты его обрек?! Почему все уверены в том, что Зверь обязательно уничтожит все вокруг?! Что мы вообще о нем знаем?!

— Ты не знаком с... легендами о Мертвых?

В Дааре не чтили Мертвых. И Дэшон слышал о них лишь мельком. И никогда не углублялся в вопрос — считал, что легенды других стран вряд ли помогут справиться с проблемами в этой. Языки учил, знал географию и политическое устройство, изучал существующих богов и прочую магическую пакость, но и предположить не мог, что именно в россказнях о шестерых всемогущих братьях и сестрах, живших задолго до его появления здесь и в принципе на свет, уже не важно какой, что именно в россказнях о них нужно искать ответ.

В Дааре не чтили никаких богов. И уже давно забыли о Мертвых.

Лишь само слово “Мертвые” осталось в обиходе, и только примерно спустя год после того, как изучил язык, Дэшон впервые понял, что это не обо всех мертвецах в целом — что были какие-то боги.

— Это было их дитя... дитя столь кошмарное, что они решили его погубить. И столь... сильное, что им это не удалось. Хитрое, сумело выжить так, чтобы им не достаться. Стать духом. Уничтожить людей, обратить половину из них в... монстров, вторую — в трапезу для монстров.

— Не понимаю, — сказал Дэшон, — его боги обидели, а он напал на людей?

— Люди... предали его, когда он сошел к ним. К тому же, он слишком умен, чтобы нападать на... обитателей Гъярнору. И наверняка понимал, что они и так друг друга... убьют, когда придет время Последней битвы. Останется он один. Он и... подвластные ему монстры, которых он создаст... великое множество. И армия монстров уничтожит людей. И вся земля будет принадлежать ему... Затхэ.

— Это его имя? — уточнил Дэшон. И когда Ангир кивнул, перевел с древнего. — Чудовище, значит. Они назвали ребенка “чудовищем” и ожидали, что из него вырастет нормальный мальчик?

— Он не был мальчиком! Ни тогда, ни сейчас! Он — Зверь. И в который раз скажу тебе, прежде, чем вновь... замолчать: тебе некого спасать. Тебе лучше... спасаться самому. Всем лучше спасаться.

— Или драться, — сказал Дэшон.

Когда-то Зверь уничтожил здесь всех.

Но потом пришли даарцы.

Дэшон знал: они пришли недавно. Каких-то пару столетий в истории этого мира — совсем недолгий срок. Но за пару столетий люди отвоевали себе территорию, воздвигли замки, стены, дома, селения. И насколько Дэшон знал этот народ, эти спасаться не будут. Эти возьмут амулеты и снадобья из зверь-травы и пойдут в бой. Они так и сделали.

— Или драться, — эхом отозвался старик. — Ты уже мыслишь разумнее. Возможно, что-то понял. Только драться надо... поскорее. Пока есть надежда, что он не... восстановился до конца. Потому что, как только Затхэ станет... собой, он будет непобедим.

“Значит, нужно успеть поговорить с ним, пока он победим, — определил Дэшон. — Если не с Шаайенном, то с Затхэ”.

Не было смысла спорить о чем-либо со стариком. И времени не было. Догнать Рэя, перегнать Рэя, когда тот решил найти Йена, — дело фактически невозможное. Но Дэшон мог хотя бы попытаться. И теперь он знал, как зовут Зверя. Значит, мог начать диалог.

— Обзывают детей, — пробормотал он себе под нос, поднимаясь по лестнице, — убивают детей… А потом удивляются, что дети становятся обозленными. Варвары…

Глава 49. Повелитель

Тейрин вывернул из-за угла. Четверо доверенных стражей стремительно шли навстречу. Разом остановились. И вовремя — Тейрин едва в них не врезался.

— Повелитель, там башня… — неуверенно начал один из них.

— Ты, — сказал ему Тейрин, — Марлу ко мне.

— Гадалку? — растерянно спросил тот.

Тейрин молча посмотрел на него — страж круто развернулся и почти бегом направился прочь по коридору.

— Ты, — кивнул второму Тейрин. — Направь людей прочесать улицы и подворотни.

— Людей мало, — тихо напомнил тот. — Да и… Кого искать?

— Никого, — ответил Тейрин. — Пусть горожане видят — вы работаете вокруг упавшей башни.

— Ты, — обратился к третьему, — что с Риирдалом?

— Злой, как черт, — доложил третий. — Толкнул лекаря. Порвал штору. Пытался вырваться. Мы его… это…

— Что “это”? — холодно уточнил Тейрин. Страж поежился и совсем тихо закончил:

— Закрыли. В опочивальне.

Тейрин задумался на мгновение, потом кивнул.

— Хорошо. Пусть опочивает. Я приду к нему, когда освобожусь.

— А если он сломает дверь?

— Тогда я ему не понадоблюсь. Вы тоже. За мной, — и решительно прошел мимо них по коридору.

У него было много дел. Все предыдущие схемы разрушились вместе с оглушительным грохотом рухнувшей башни. Теперь схемы не было, но была слабая надежда. Карандашный эскиз. Набросок.

И твердая уверенность, что он все делает правильно: Тейрин помнил легенду о том, что Затхэ станет на сторону Света. И вот он, Затхэ, здесь. И Марла точнее расскажет о том, что же там за история с мечом. И Сорэн будет не одна — ее поддержит еще одно могущественное существо. С Затхэ и Иные не так страшны.

Только как приручить самого Затхэ? Есть ли об этом что-то в легендах?

Но это все — после. Пока нужно немного придержать Риирдала. И сжать в кулаке город, который после падения Чистильщиков может попытаться расползтись, просочиться сквозь пальцы. Но Тейрин умел быстро брать власть в свои руки.

Он сбежал по мраморным ступеням в промозглую ночную тьму. Когда Тейрин спешил, тьма была ему не страшна. Ему ничто не было страшно.

***

Крит стоял позади толпы и смотрел на забор. Башни не было, и из-за забора не виднелись даже развалины. Казалось, ее просто не стало. Исчезла — и все. От этого становилось неуютно. Он так привык к подпирающим небо белым башням Нат-Када, что казалось, будто теперь само небо начало крениться и вот-вот обрушится на голову.

Страшно не было, напротив — стало свободнее дышать, но совсем неясно, что теперь делать.

Он стоял здесь уже очень долго, но продолжал стоять, будто ждал чего-то. Хотя когда его окликнули, все равно вздрогнул от неожиданности.

— Здравствуй, Чистильщик, — тихо сказали за спиной, и Крит круто развернулся. И натолкнулся на внимательный взгляд огромных голубых глаз. Юноша, почти ребенок, немногим выше его самого, стоял в нескольких шагах за спиной. Обычно Крит чуял, когда к нему подходят, но этого не смог. Казалось, что его и не существовало вовсе. Нечего было учуять. Призрак, а не человек.

И было до боли ясно, кто именно стоит перед ним.

— Ты ошибся, наверное, — пробормотал Крит, понимая, что переубедить правителя Верхних земель получится вряд ли. Да и слышит ли тот? Как будто и в этом мире присутствует, вот здесь, рядом, на земле стоит, руку можно протянуть и пощупать, а будто бы и нет его. И Крит видит лишь полупрозрачную тень.

— Я не ошибаюсь, — уверенно ответила тень. — Мне нужны твои услуги.

Развернулся и направился прочь. Странный мальчик, уверенный, что Крит не рубанет сейчас секирой по голове со спины. Более того — что пойдет за ним. И что-то было величественное в этом: в его непоколебимой уверенности, в ровной спине, уверенной поступи. Предрассветные тени будто шарахались от него — он нес с собой свет. Конечно, так Крит не подумал -— но именно так почувствовал. И послушно шагнул следом.

— Если, конечно, ты не против, что тобой помыкает щенок, — еще тише добавил Тейрин, и Крит вздрогнул.

— Я не хотел оскорбить… — пробормотал он.

Тейрин, не оборачиваясь, поднял палец. И Крит замолчал.

— Урок первый, — сказал Тейрин. — Не доверяй никому. Кто именно из десятка людей, которым ты выражал свое мнение обо мне, тебя сдал, уже не важно. Их больше нет. Ты есть. И это многое говорит о твоем умении выживать. Но подумай, может, мне донесли о твоих словах все десятеро? Не доверяй никому, запомнил?

Палец раздражал и не давал сосредоточиться, потому, вместо того, чтоб ответить, Крит спросил:

— Тебе донесли — и ты… ничего не сделал?

— А зачем? — удивился Тейрин. Он уже вышел к дороге и остановился у неприметной крытой повозки.

На козлах сидел страж, не обративший никакого внимания на пристальный взгляд Крита. Крит знал, что стражи неотступно следуют за Тейрином, иногда явно, иногда тайно, но только сейчас он вспомнил об этом. И готов был поклясться: Тейрин приходил к нему один.

Почему не подстраховаться? Да, конечно, он впечатлил своим появлением, но стоит ли рисковать собой ради того, чтобы произвести впечатление?

Пока Крит раздумывал над этим, Тейрин развернулся и впился в него пристальным взглядом.

— Твое личное мнение меня не интересует, — сказал он, и Крит очень надеялся, что это он продолжает разговор, а не прочитал его мысли. — Твоя работа, вот что важно. Но теперь у тебя иной статус. Потрудись ему соответствовать, Чистильщик.

Тейрин нырнул в повозку, а через мгновение выглянул и нетерпеливо уточнил:

— Долго тебя ждать?

Крит моргнул, будто пытаясь проснуться. Поправил секиру, шагнул следом. Забрался под крышу и сел на лаву рядом с Тейрином, стараясь держаться подальше, поближе к краю. Повозка тут же сорвалась с места.

— Куда мы едем? — тихо спросил Крит.

— Подавлять бунт, Чистильщик, — ответил Тейрин, задумчиво глядя в сторону, ответил, даже не потрудившись отвлечься от мыслей. Задумчиво, рассеянно. — Как всегда. Их постоянно приходится подавлять…

И вновь замолчал.

И каким-то шестым чувством Крит понял: больше говорить нельзя. Тейрину не стоит мешать думать.

Повозка круто затормозила у одного из белых зданий на городской площади. Крит выпрыгнул первым, отошел на шаг, позволяя выйти Тейрину. Не был уверен, стоит ли подавать руку. Или поклониться. Или еще как-то проявить лояльность. И предпочел остаться в стороне. Эта тактика уже спасла однажды, почему бы не применить ее снова?

Тейрин направился к огромным дверям, коротко кивнул Криту, приказывая следовать за собой. Все в той же гробовой тишине, разрезаемой лишь четким стуком сапог Тейрина, они прошли по длинному мраморному коридору. Тейрин толкнул дверь, и оба оказались в огромном светлом зале, в котором их уже ждали. Крит знал собравшихся, они были из тех, о ком на улицах знают все. И которые не знают никого с улиц. И знать не хотят.

Хозяин Ордена Торговцев Задаг расположился за приземистым письменным столом и задумчиво крутил в длинных пальцах перо. Мерел — тучный хозяин игорных мест Нат-Када — сидел в кресле у стены, расслабленно откинувшись назад и вытянув огромные ноги. Крит сразу оценил охрану: двое людей Мерела за спиной, двое Задага — статуями застыли в углах. И еще двое — вошли следом за ним и прикрыли тяжелые двери. Без собственной охраны был лишь глава Ордена Ремесленников — Кхарнал. Сидел на подоконнике, скрестив руки на груди и выжидающе наблюдал за происходящим, а значит, не боялся, а значит, уже с кем-то о чем-то договорился. Тейрину же, видимо, решили разрешить постоять посреди комнаты. Более того, никто не поднялся навстречу. И только Задаг, будто нехотя отрываясь от бумаги, что лежала перед ним, сообщил:

— Ты опоздал, правитель.

— Это вы пришли раньше, господа, — тихо ответил Тейрин. — Вы все время куда-то спешите. А этого делать нельзя.

Задаг смерил взглядом его, потом — Крита. Определенно, главный у них сейчас он. Да и как могло быть по-другому? Кто лучше и быстрее всех здесь может сторговаться?

— Смотрите, правитель нашел себе друга, — с едва уловимым презрением бросил он остальным.

— Знакомьтесь, господа, — проговорил Тейрин, в свою очередь не отрывая взгляд от Торговца. — Чистильщик.

Сзади шагнули. Крит почувствовал — люди Мерела были уже не далее, чем в шаге за спиной.

— По росту под себя подбирал? — осклабился Задаг, и Крит вступил в игру.

Конечно, можно было бы и сейчас отойти в сторону, но это уже не спасло бы: по сторонам у Задага тоже были свои люди. И тоже с оружием. Значит, нужно драться.

Торговец еще договаривал фразу, а Крит почти неуловимым движением, рванул из-за пояса стоящего ближайшего стража нож, швырнул вперед, и оружие впилось в руку Задага, ту самую, белую, холеную, только что небрежно помахивающую пером. Задаг зашипел, схватившись за рукоять, его люди разом легко перемахнули через стол, а стражи за спиной бросились вперед.

Крит плавно выхватил секиру, взмахнул над головой, высоко над головой, так, что Тейрина она не задела, зато отшвырнула сразу четверых прыгнувших со всех сторон. Кому-то разбила голову. Кого-то даже, кажется, убила. Он не обратил внимания: обернулся к двум стражам, что стояли в углах, и только сейчас шагнули вперед. Положил секиру плашмя, бросил им в руки. Те рефлекторно поймали, а Крит уже прыгнул следом, приземлился напротив, падая на колени, коротко ударил кулаками в их коленные чашечки. Те со стонами повалились на пол, Крит, поднимаясь, перехватил падающую из их рук секиру. Мягко крутанул — та предупреждающе свистнула в воздухе над противниками, и те замерли — сунул за плечи.

Развернулся и, как ни в чем не бывало, прошагал к креслу, где только что сидел расслабленный Мерел. А теперь резко вскочил, отпрянул на шаг.

Крит взялся за спинку кресла и подтащил его к Тейрину. Поставил в шаге от него, коротко поклонился, предлагая сесть, и тут же выпрямился: нужно было не терять из виду присутствующих.

Тейрин сел, откинулся, на миг как будто вновь задумался о своем, глядя сквозь пространство. Сплел пальцы в замок, и Крит подумал о том, что трудно, наверное, ходить в белоснежных перчатках и не запачкать их. Особенно здесь, в Нат-Каде. А Тейрин снова как будто отсутствовал.

Глупцы, они пытались убить его... Да будь он один, будь он безоружен, Крит на него даже со своей секирой не пошел бы. Смысл какой? Призрака не убить. Лишь воздух рассечешь, если попытаешься. Потому ему все равно.

Потому он будто бы и не здесь. И будто бы не злится. Чего ему злиться-то, если его и нет?

— Нервные у вас люди, господа, — сказал он наконец, все еще задумчиво глядя в воздух. И Крит понял: Тейрин идет на мировую. Прощает попытку мятежа — списывает покушение на нервы подчиненных.

— Приносим наши искренние извинения, государь, — Задаг поднялся, остальные уже давно были на ногах и вжимались в стены, с опаской косились даже не на Крита — на его секиру. Будто боялись, что та вот-вот начнет сама по себе, вращаясь, летать по комнате. — И тебе, Чистильщик. У людей иногда бывают срывы. Особенно сейчас. Когда все на грани, когда в городе происходит такое...

Тейрин поднял палец, и тот осекся. Низко склонился над столом. Его примеру последовали остальные. Подняли головы, только когда правитель заговорил. Едва слышно, чеканя каждое слово:

— Вы собрались здесь, чтоб решить, что делать дальше. Я скажу вам. На мой город покусились. И я отвечу. Разрушившие башню твари были в сговоре с колдунами. Потому платить в первую очередь будут колдуны. Все, кто хоть как-то замешан в этом, будут уничтожены. Все.

"Все?! — ошарашено подумал Крит. — Это ж полгорода, если все! Да и вообще, тронуть колдунов... Это же верный смертный приговор!"

Тейрин тем временем обвел задумчивым взглядом присутствующих, ожидая вопросов, и вопрос прозвучал.

— Хватит ли... — хрипло начал Мерел, прокашлялся, начал заново. — Хватит ли на это ресурсов?

Тейрин повернул голову к нему, надолго задержал на нем взгляд. Мерел побледнел.

— Ты сомневаешься в том, что у меня есть ресурсы? У нашего бедного Бордрера было нерешенное дело, верные ему люди были с ним. Но неужели ты думаешь, что весь Орден, Огненный меч Нат-Када, я позволил бы разместить в той башне? Я привел с собой одного лишь потому, что его было достаточно, чтоб разобраться с вашей… ситуацией. Там, где нужно будет больше людей, их будет больше. К тому же не вам, господа, и не сейчас, вести учет моих людей. Займитесь своими. Успокойте. Чтобы больше не нервничали.

Он поднялся, круто развернулся и направился прочь, все так же чеканно ступая.

И белый плащ струился за ним. И спину держал ровно, и голову — так, будто на нем была корона, хотя никакой короны не было. Но она виделась Криту — сотканная из ветра и света.

Лишь на мгновение показалось, что когда развернулся к ним спиной, что-то изменилось во взгляде Тейрина. На мгновение показалось, что он очень устал, и что его показное безразличие — от усталости. Но мгновение минуло, Тейрин уверенно прошел мимо, и Крит направился следом. Вышел за повелителем из зала, ударом ноги захлопнул за собой тяжелую дверь.

— Это уже слишком, — отметил Тейрин.

— Нормально, — пожал плечами Крит, и Тейрин глянул через плечо так, что Крита передернуло.

“Ага, — мрачно подумал он, — этот устанет, конечно”.

И впредь пообещал себе не комментировать замечания Тейрина. Никогда.

Глава 50. Долги

Риирдал открыл окно и легко спрыгнул вниз. Пролететь несколько этажей и схватиться за одно из деревьев на почти что отвесной скале — раз плюнуть, если ты из Даара. Если ты охотник — вообще пустяк. Он такие прыжки и с летящей виверны совершал — и ничего, жив остался. Неужели Тейрин думает, что его можно удержать, заперев лишь двери, но оставив открытыми окна?

Обогнуть стену, взобраться в еще одно окно, — еще одна задача, посильная даже даарскому ребенку. Совсем они тут слабые, если считают, что дворец Тейрина неприступен.

Риирдал услышал шаги, нырнул в стенную нишу, и как только шаги приблизились, схватил идущего стража, впечатал в стену и сжал горло. Страж испуганно вытаращился на него.

“Чтоб меня Шаайенн так пугался”, — зло подумал Риирдал.

Прошептал, тихо, но четко:

— Отвечай коротко и быстро. Промедлишь — убью. Понял?

Тот слабо кивнул.

— Что произошло?

— Башня... упала.

— Что со Зверем?

— Не знаю.

Риирдал прищурился и усилил хватку.

— Не знаю! Клянусь! — прохрипел страж. — Про зверей ничего не говорили!

— Где Тейрин? — Риирдал чуть разжал пальцы, самую малость. И подумал, что тут все трусливые и слабые. И что трусливый лживый Тейрин — как раз тот правитель, которого они стоят. В Дааре бы такого не потерпели. А эти — аж трясутся перед ним. Как тот… Брод… Борд… Тот человек, который сидел рядом, когда Тейрин пристал со своей картой.

Теперь-то Риирдал понял: Тейрину не нужны были никакие карты, он делал все, чтоб не пустить его к Зверю. Карты, игры, купальни, лекари, опочивальни — все это, чтоб задержать. Зачем-то Зверь был нужен ему самому.

“Ну, как? — мрачно подумал Риирдал. — Воспользовался? Башня наверняка не просто так упала. Скажи спасибо, что не замок твой вместе с тобой”.

— Уехал! — выдохнул страж и наконец разозлился, проявил хоть каплю мужества — с силой оттолкнул руку Риирдала и возмущенно, но все так же тихо добавил. — Он никому не говорит! И я тебе не оракул какой-нибудь!

— Не оракул… — задумчиво повторил Риирдал.

Круто развернулся и направился прочь.

Оракулов тут много. И колдунов. И прочей нечисти. И если правителю Тейрину веры нет — а веры ему определенно нет — то почему бы не обратиться за помощью к тем, кто прячется от него по закоулкам? Может, им будет проще найти Зверя? У него с ними много общего: та же нечисть, только покрупнее, и так же трусливо прячется.

И пусть потом Рэй ругает, что связался с плохой компанией. Или Дэшон. Или, черт с ним, пусть Даарен. Победителей не судят. Так что, если голову Зверя принесет, долго ругать не станут. Разве что Рэй — тот считает, что все должно быть честно. Все и всегда. Ему еще предстоит многое понять. Например тому, что охота — в принципе нечестное занятие. И что если нужно спасти людей от монстра, то о честности думать стоит в последнюю очередь. Потому что жизни людей важнее.

Рэй поймет, Рэй умен. Ему просто слишком голову задурили правилами.

***

Рэй оставил Мирта в лесу — нечего пугать людей огромной виверной. Хватит и его самого, покрытого грязью и кровью. Мадаг — город, из которого сойка от Риирдала прилетела в последний раз. Больше вестей не было, и теперь Рэй должен был сам выйти на след.

Он легко перемахнул через забор и растерянно замер. Несмотря на глубокую ночь, город не спал. В городе горели костры, били в бубны и барабаны, танцевали, кричали, и были разукрашены так, что на Рэя в его грязной одежде никто внимания не обратил.

Он сделал несколько шагов, и его подхватила ряженая толпа. Люди вопили что-то о Мертвых, подбрасывали в воздух лепестки, размахивали факелами. Рэй знал об этих шествиях — поклонники древних богов собирались вместе, возносили им молитвы и возливали вино, но, черт возьми, он не думал, что все это происходит так громко. И что их, староверов, так много.

Его закружила толпа, и перед перед глазами потемнело, в ушах зашумело, Рэй пошатнулся и рванулся прочь — выйти из толпы. Сделал несколько шагов, пробился сквозь еще одно сборище, нашел небольшое дерево на холмике под высоким забором, схватился за него рукой и закрыл глаза, пытаясь унять головокружение.

Оборотней с вивернами пережил, а вот ряженые толпы, с криками, танцами, с мерными ударами в бубен — добили. Рэй понимал: ему, вероятно, стоило бы поспать. Отдохнуть. Но на это не было времени. Зверь, скорее всего, вовсе не спит. И куда бы ни шел — Рэй должен идти за ним. Должен идти быстрее, чтобы рано или поздно догнать. Уничтожить. И потом — спать. Хоть вечным сном.

Он медленно осел на землю, подпер спиной ствол дерева, прикрыл глаза. Сейчас бессмысленно пытаться говорить с кем-либо. Сейчас это — не люди, в них, в этих танцующих в масках, пробудились звери. Древние дикие звери, что поклоняются древним богам. Потому Даар стоит отдельно от остальных: в Дааре никто никому не поклоняется. В Дааре люди отдельно, звери — отдельно. Здесь же, да и в остальных землях, все перемешано. Днем люди, ночью берут бубен, надевают маски — и скачут со звериными криками вокруг костров.

Выходит, все они — оборотни?

— Эй, — окликнули Рэя, и он медленно открыл глаза. Напротив присел невысокий темноглазый мальчик. Смотрел в упор внимательно, сочувственно. — Перебрал?

Рэй мотнул головой.

— Это твой дракон в лесу? — тут же спросил мальчик.

— Виверна, — зачем-то поправил Рэй. — Просто большая. Ты что, ночью по лесу гуляешь?

— А что мне тут делать? — хмыкнул мальчик и оглянулся на беснующуюся толпу.

— Сидеть дома, — сказал Рэй. — Спать.

Все эти наставления выглядели жалкими, глупыми. Давались через силу. Будто кто-то душил, сдавливал горло и не давал говорить. Сдавливал до слез.

— Там поспишь, — фыркнул мальчик. И снова уставился в глаза. — Ты устал? Тебе нужна помощь?

— Иди домой, — выдавил из себя Рэй.

— Что с тобой?

Рэй закрыл глаза — слишком пристально таращится. Бросил сквозь зубы:

— Подвел слишком многих.

— Почему? — пацан не отставал. И до боли напоминал этим Шаайенна.

— Верил не тому человеку. Не человеку.

— Понимаю, — серьезно кивнул мальчик. — Я тоже как-то поверил. А он дверью перед носом — бах! Рыжий такой, хитрый и большой. Не его ищешь?

Рэй растерянно уставился на него: каковы шансы, что к нему подойдет этот ребенок? Что среди толпы полузверей его увидит нужный звереныш? Судьба все-таки пытается помочь ему, хоть помощи он и не заслуживает?

— Его... — недоверчиво кивнул Рэй. А еще это может быть хитростью. Уловкой. С Шаайенном всегда нужно было быть настороже. Сейчас — тем более.

— А деньги у тебя есть? — прищурился мальчик. И снова до боли напомнил его. Так же хитро щурился, так же ничего не воспринимал всерьез.

Рэй вскочил, схватил ребенка за ворот, вздернул, разворачивая, и с силой впечатал спиной в ствол дерева. Рявкнул:

— Это важнее, чем любые деньги!

— Нет, значит? — испуганно, но все-таки пробормотал мальчик. Вот дрянь!

Рэй замахнулся. В последний момент стиснул зубы и остановил занесенную для удара руку.

— Раз, — сказал он, глядя в темные, испуганно распахнутые глаза, — два…

Ребенок был мелким, хрупким. Шею можно одной рукой переломать. А если ударить кулаком — и убить недолго.

— Три…

Выдохнул и отпустил. Ребенок тут же юркнул в толпу, а Рэй, пошатываясь, вновь сел под деревом. Закрыл глаза и откинулся на ствол. Руки дрожали. Недопустимая слабость. Мерные завывания под бубен напоминали волчий вой. Перед глазами мелькали окровавленные оскаленные пасти оборотней, которые хотелось забыть, по крайней мере на время, пока не закончит начатое. Чтоб оставалась ясной голова. И чтобы меньше дрожали руки.

Но они мелькали все чаще, неслись бесконечным хороводом под вой и удары бубна. А удары становились все громче и громче, превращаясь в раскаты грома. И время было тягучим и бесконечным. И не заканчивался кошмар.

— Эй, — сказали над ухом. — Уснул?

Рэй распахнул глаза, поднял взгляд и удивленно уставился на того же мальчика. Ничему жизнь ребенка не учит.

Тот вновь присел напротив и протянул что-то, зажатое в кулаке. Рэй, не думая, будто во сне, поднял раскрытую ладонь, и мальчик ссыпал в нее горсть монет.

— Это деньги, — объяснил мальчик растерявшемуся Рэю. — Без них много не найдешь. А рыжий ушел в Нат-Кад. И второй, с голубыми глазами, тоже на драконе…

— …виверне, — бездумно исправил Рэй, пытаясь собраться с мыслями.

— Да. Полетел туда же.

— Зачем… — начал Рэй и опустил взгляд на все еще раскрытую ладонь, и мальчик ответил, перебивая:

— Это важно, — пожал плечами он. — Я же вижу. Ты выглядишь так… Видно, что тебе помощь нужна, я и помог.

Рэй продолжал растерянно смотреть на него, когда он, еще раз пожав плечами, вскочил, развернулся и нырнул в толпу. Успел лишь крикнуть в спину:

— Как тебя звать?

— Итан! — донеслось сквозь бой бубна.

Кажется, "Итан"...

Рэй вновь глянул на горсть монет в ладони. Медленно поднялся и решительно направился к забору. Сжал губы, сжал руку в кулаки. И подумал, что этот звереныша нужно будет отблагодарить. Сказать кому-нибудь его имя, чтоб нашли потом. Чтобы долг вернули с лихвой.

Правда, говорить было некому. А долги у Рэя есть посерьезнее, чем несколько монет. И для начала нужно рассчитаться с ними.

Эпилог

Нивен никогда не ходил по этой пещере, просто знал, что она есть — путь под скалами, ведущий к морю. Но раньше идти по нему ни разу не было нужды. Сегодня он вышел к Мирдэну впервые — и чуть было не шагнул назад, не нырнул обратно, в спасительный полумрак. По глазам резанул свет лучей раскаленного красного шара, висящего низко над волнами. Казалось, Ирхан вот-вот нырнет в воды Мирдэна, и Мирдэн закипит.

Нивен отшатнулся и вскинул руку, будто пытался закрыться от лучей, как совсем недавно закрывался от удара колдуна: такой же бесполезный жест. Но сейчас удара не было. И кроваво-красный свет не обжигал. Напротив, был нежным, мягким. И в нем становилось теплее. В промокшей одежде Нивен не то, чтобы замерз, но чувствовал себя неуютно. А Ирхан будто хотел помочь — высушить ее. Нивен медленно опустил руку. Всмотрелся в окрашенную светом воду, а потом поднял взгляд. Небо Ирхан тоже покрасил. Разошелся.

И хватило же размаха... Небо, море, все кроваво-красное, огромное, способное в одно мгновение проглотить любого, вышедшего на берег, прихлопнуть, как насекомое. Но нерушимое. Невозмутимое. Просто очень большое. Слишком большое.

— Отличный план, — пробормотал Шаайенн, останавливаясь рядом. Он явно не считал план отличным.

Нивен так решил: Шаайенн постоянно двигался на Юг, значит, чтоб запутать тех, кто пойдет за ними, стоит выйти из Нат-Када по пещерам под скалами и направиться севернее. Но не к Даару и даже не к северным границам — вдоль кромки моря до ближайшего портового города. И оттуда — на корабле. Куда — решить на месте.

Он сообщил об этом Шаайенну, и тот тут же заявил, что Нивена слишком тряхнуло тем заклинанием, и не ему придумывать планы.

— Придумай лучше, — ответил Нивен. — Иди, куда придумаешь. А я покидаю материк.

— Как драматично! — восхитился Шаайенн. — А скажи еще раз и с выражением!

Нивен ушел вперед по пещере. Шаайенн естественно потопал следом.

А теперь ему снова не нравился план.

— А если шторм? — спросил он, пока Нивен продолжал глядеть: на море, и на небо, и — уже почти не щурясь — на огромный красный шар, висящий над самой водой. — Тут не просто так ничего нет, эльф, ни дорог, ни домов. С одной стороны море, с другой — отвесная скала. Если шторм, нас смоет волной.

— Да, — кивнул Нивен, отрываясь от неба. — Надо идти быстрее.

И двинулся вперед.

— Кто учил тебя мыслить? — спросил Шаайенн, следуя за ним. — Делать выводы? Хотя, о чем я... Никто, да?

— А ты боишься воды, — сказал Нивен. — И у тебя рога.

Шаайенн фыркнул, но замолчал. И даже молчал какое-то время, шагов десять удалось сделать в тишине.

— Ай, — сказал он на одиннадцатом.

Нивен не ответил.

— Я на камень наступил, — пожаловался Шаайенн. — Мне нужна обувь. Где ты берешь обувь, эльф?

— Не теряю свою.

— Может, ограбить кого-нибудь по дороге, как считаешь? Только вот проблема... — он догнал, покосился на Нивена и громко напомнил. — Здесь нет никакой дороги! Потому что нормальные люди здесь не ходят!

Нивен молчал.

— А одежда?

Шаайенн смерил взглядом его плащ. Забежал вперед, чтоб рассмотреть. И вновь отстал, оказавшись уже с другой стороны.

— Одежду можно зашить, — сказал Нивен.

— Больше десяти разрезов, — сообщил Шаайенн, вновь оказался сбоку и выровнял шаг. — Заплаты я не сосчитал, потому что тут весь плащ — одна заплата. Не могу не спросить: у тебя какие-то особые отношения со смертью? Ожил в башне…

— Я не умирал, я потерял сознание, — устало напомнил Нивен.

— Угу, — кивнул Шаайенн, — конечно!

Помолчал и начал заново перечислять:

— Не умирал в башне, не получил ни одной серьезной раны ни в одном бою... Смотри: столько порезов — и ничего серьезного.

— Быстро вращаюсь, — дернул плечом Нивен. — Они за мной не успевают.

— Ну да, — кивнул Шаайенн. — Странный ты, эльф.

— А у тебя рога.

— Отцепись от моих рогов, — потребовал Шаайенн, заглянул в глаза. — А питаешься ты чем?

— Корнями, — ответил Нивен, — ягодами. Грибами, — покосился на соленые воды и добавил. — Сырой рыбой.

Шаайенн прищурился, пытаясь поймать взгляд. И почти утвердительно уточнил:

— Врешь...

— Ну да, — Нивен вынул из-за пазухи кошель и перебросил ему в руки. — Одолжил у ведьмы.

— Украл? — обрадовался Шаайенн. — Так ты не просто так там шатался?

— Я ее не убил, пусть "спасибо" скажет, — пожал плечами Нивен.

Шаайенн покрутил в руках кошель, протянул обратно. Нивен вновь сунул его за пазуху. А Шаайенн неуверенно спросил:

— Что у тебя с ней было? С Алестой?

Нивена заметно передернуло.

— Фу, — сказал он. — Фу, Шаайенн... — и сплюнул под ноги.

— Йен, — исправил тот. — Просто Йен.

— Почему исправляешь?

— Друзьям можно называть меня Йеном...

— Мы не друзья, — отчеканил Нивен.

— Ага, — кивнул Шаайенн, вновь будто бы соглашаясь. — Конечно. Так кто она тебе?

— Тоже не друг, — ответил Нивен. Покосился на Шаайенна, тот выжидательно смотрел в глаза. — Она была… наставником. Потом предала. Как Бордрер.

— Так, а это кто?

— Человек из башни. Ты снял с него плащ.

— А, да, помню! — обрадовался Шаайенн. — На полу лежал. И, знаешь что? Был жив! И Алеста осталась жива. Вот чисто ради интереса: ты зачем в Нат-Кад шел? Башню сломать?

— Не знаю, — ответил Нивен. — Убивать их… неправильно.

И неожиданно чихнул. Кажется, он слишком замерз в подземелье.

Он даже остановился на мгновение: слишком непривычное ощущение. Так люди болеют? Замерзают — и потом болеют. Очередная странная слабость.

Значит ли это, что сейчас он что-то делает правильно?

Нивен пошел дальше, а Шаайенн, молча стоявший рядом, а теперь снова шагавший в ногу, неожиданно серьезно спросил:

— Как ты определяешь? Что правильно, а что — нет?

И уставился в глаза так, будто ответ на этот вопрос зачем-то очень нужен ему. Будто все до этого ему было неважно, так, пустая болтовня, а вот сейчас — стало важно.

— Чувствую, — ответил Нивен. Не рассказывать же, что любое верное решение приносит за собой слабость и боль.

— Чувствуешь... — кивнул Шаайенн, и взгляд его вернулся в норму, вместе с насмешливым прищуром. — Чувствуешь и быстро вращаешься. Прямо руководство к выживанию.

— Заметил? — спросил Нивен.

— Что? — принялся крутить головой Шаайенн.

— Теперь ты за мной повторяешь, — сказал Нивен и едва заметно ухмыльнулся.

— Да ты заразный, эльф! — возмутился Шаайенн.

Нивен ухмыльнулся шире.

И ускорил шаг. Может, терпеть рыжего рядом и было правильным решением, но никто не говорил, что нельзя попытаться идти быстрее, чтоб тому было, по крайней мере, непросто шагать и говорить одновременно.

Content

Тим Вернер
Мы, монстры. Книга первая: Башня

Глава 1. Дети Даара

Глава 2. Предчувствие

Глава 3. Случайности

Глава 4. Нивен

Глава 5. Сын своего отца

Глава 6. Колокол

Глава 7. Волки

Глава 8. Курьер

Глава 9. Хороший знак

Глава 10. Гнёзда

Глава 11. Погоня

Глава 12. Кто его остановит?

Глава 13. Чистильщик

Глава 14. Мадаг

Глава 15. Мышка

Глава 16. Несущий свет

Глава 17. Плащ

Глава 18. Тейрин

Глава 19. Белый камень

Глава 20. Дождь

Глава 21. Охотники

Глава 22. Высокий город

Глава 23. Подземелья

Глава 24. Учитель

Глава 25. Иные

Глава 26. Боги

Глава 27. Пара кварталов

Глава 28. Всё должно сгореть

Глава 29. Гость

Глава 30. Карта

Глава 31. Как убить чудовище

Глава 32. Затхэ

Глава 33. Подвалы

Глава 34. Сосчитай до десяти

Глава 35. Кости всегда врут

Глава 36. Ни боли, ни страха

Глава 37. Гном

Глава 38. Ведьма

Глава 39. Просто свет

Глава 40. Дела семейные

Глава 41. Идёт тьма

Глава 42. Зверь

Глава 43. Верное решение

Глава 44. И боли не стало

Глава 45. Меч

Глава 46. Слишком поздно

Глава 47. Мертвые

Глава 46. Слишком поздно

Глава 47. Мертвые

Глава 48. Знахарь

Глава 49. Повелитель

Глава 50. Долги

Эпилог