Владимир Марков-Бабкин

1917: Трон Империи

Искренняя благодарность всем моим коллегам, принимавшим активное участие в обсуждениях и доработке текста книги на сайтах «Самиздат» и «В Вихре Времен».

Отдельное спасибо Виталию Сергееву за помощь.

Спасибо вам, друзья. Мы вместе сделали книгу лучше.

Посвящается моей семье

Глава I

На пороге гражданской войны

Петроград. Дворцовый мост.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

Всего неделю назад я стоял на этом же месте и любовался залитым ярким освещением ночным Санкт-Петербургом, празднично украшенным новогодней иллюминацией и только-только начавшим отходить от бурной встречи наступившего 2015 года. Тогда вокруг меня было множество веселых людей, сотни туристов фотографировались на фоне великолепной панорамы, ярко подсвеченного Зимнего дворца и других зданий набережной Невы.

Увы, все это великолепие недельной давности осталось там, в далеком и теперь, скорее всего, недостижимом для меня будущем. Не сновали сейчас вокруг меня туристы, не двигался больше через мост плотный поток ярких автомобилей, и лишь одинокий возница на санях процокал по снегу копытами своей лошадки. За парапетом моста раскинулся темный и хмурый город, именуемый здесь Петроградом, а Зимний дворец, окрашенный в это время в сплошной терракотовый цвет, высился мрачной громадой, слабо освещенный тусклыми уличными фонарями.

Даже воздух изменился. Тяжелый и тягучий, густо пропитанный запахом дыма и гарью труб тысяч домов, многочисленных заводов и фабрик. Добавьте сюда неизбывный аромат навоза и конского пота, и вы вполне сможете представить себе атмосферу имперской столицы 1917 года.

Далекий протяжный гудок паровоза лишь добавил сумрачности и тоски в мою душу.

– Государь, благоразумно ли гулять ночью? Время крайне неспокойное.

– Пустое, Евгений Константинович. Мост охраняется, а до Зимнего дворца рукой подать. Да и нет на мосту никого в этот час.

Начальник моей охраны кивнул и отошел в сторону. Генерал и его люди делают свою работу, а я должен делать свою. Но как?

Все было плохо. Город недобро затаился. Казармы были переполнены теми, кто еще шесть дней назад бесновался на улицах Петрограда, теми, кто был готов вновь начать бузить в любой момент. Столица наводнена всякого рода сомнительными личностями, агитаторами, мешочниками, дезертирами. Замершие по случаю ночи улицы могли вновь наполниться яростью в любое ближайшее утро. Возможно, прямо завтра.

Возможно, я ошибся, объявив о всепрощении и прочей амнистии в связи с моим восшествием на престол. Тогда, пять дней назад, пытаясь избежать лишней крови в начале своего царствования, я официально простил всю ту шушеру, которая устраивала тут заговоры и прочие непотребства. И теперь все эти Родзянки и прочие Милюковы вновь плели заговоры и были готовы вцепиться мне в глотку в любой момент.

Но был ли у меня выбор? Брать штурмом город и вести уличные бои, зачищая его от мятежной заразы? Крайне не хотелось устраивать бойню на улицах. Впрочем, была высокая вероятность, что все эти революционно настроенные солдаты петроградского гарнизона в своей массе просто разбежались бы. Но особо упоротые вполне могли устроить светопреставление со стрельбой и пожарами. Стоило это делать? Тогда, пять дней назад, ответ мне казался очевидным. Тем более что я рассчитывал на то, что многих лидеров и заводил я смогу взять за задницу позднее, когда ситуация стабилизируется. Но, судя по всему, все эти деятели считают так же и спешат принять меры на опережение.

Эх, мне бы еще два-три дня обойтись без очередного мятежа! Верные фронтовые части прибывают в Петроград, но прибывают, что называется, в час по чайной ложке. Все железнодорожные пути забиты, и тут явно не обошлось без саботажа, поскольку пути забиты в основном вагонами с хлебом, которые, соответственно, мешают проходу воинских эшелонов в столицу.

Да, хлеб нужен, тем более что, устраивая попытку революции две недели назад, заговорщики прекратили подвоз продовольствия в Петроград, что спровоцировало сначала гигантские очереди, а затем и выход народа на улицы. Так что допустить повторения перебоев в такой взрывоопасной ситуации я не мог, но и обойтись без армии я тоже не мог.

А меж тем безусловно верных мне войск в столице сейчас крайне мало. Зато казармы Петрограда, рассчитанные на двадцать тысяч солдат, набиты выше всякой завязки ста шестьюдесятью тысячами тех, кого и солдатами-то назвать язык не поворачивается, теми, кого не стали загребать в армию во все прошлые мобилизации. И весь этот контингент категорически не желал на фронт и был готов поддержать любого, кто пообещает их туда не отправлять.

И сегодня ситуация, и без того аховая, резко обострилась после идиотского (иначе и не скажешь) распоряжения главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерала Иванова, который отдал циркулярный приказ всем запасным полкам лейб-гвардии, расквартированным в столице, быть готовыми к отправке на фронт в недельный срок. И, разумеется, этот приказ был тут же доведен до сведения не только исполнителей, но и самой солдатской массы. Нужно ли говорить о том, что это произвело самое тягостное впечатление на «бравых защитников Отечества» в столичных казармах?

Добавьте к этому, что структуры МВД в столице только-только начали приходить в себя после фактического разгрома во время минувших февральских событий, и вы поймете, насколько все было плохо. Ведь даже госаппарат в Петрограде сейчас толком не начал функционировать. Одних архивов сколько пожгли. Разумеется, не все пожгли «революционные массы», но списали на них все, что только возможно, подчищая следы.

Но и те сведения, которыми таки снабжали меня Отдельный корпус жандармов и департамент полиции, отнюдь не внушали оптимизм. Шли разговоры о том, что ваш покорный слуга никакой не император, а самый настоящий узурпатор, который под угрозой жизни вырвал у Николая Второго отречение не только за него самого, но и за цесаревича, тем самым злонамеренно лишив его законного права престолонаследия. Что император Алексей Второй ждет выступления верноподданных и что он будет благодарен всем тем, кто ему поможет вернуть себе родительский престол. Причем такие разговоры шли и в казармах, и в кулуарах Государственной думы, и в столичных салонах, и на рынках, и в очередях. В разных местах эти разговоры находили разную степень сочувствия, но то, что такие разговоры быстро набирали оборот, было непреложным и до чрезвычайности тревожным фактом. Интриги уже полным ходом обретали очертания реальных заговоров, а сплетни в великосветских салонах однозначно утверждали, что государю императору Михаилу Александровичу Романову править осталось всего несколько дней и он уже вот-вот отречется. Или его отрекут. Возможно, даже обойдутся без романтики, без табакерок в висок и прочих гвардейских шарфов, а просто и без изысков поднимут августейшую особу на солдатские штыки.

В бессильной ярости сжимаю пальцами ледяной парапет моста.

Пять дней. Пять дней я на троне. Никогда еще я не был так близок к катастрофе. Ни в то ужасное утро, когда вдруг очутился в теле царского брата в самый разгар мятежа в Петрограде, ни даже потом, на следующую ночь, в Могилеве, когда меня не стал слушать Николай Второй, а заговорщики взяли под арест.

Пять дней. За эти пять дней я прошел путь от полного оптимизма человека, которому удалось невозможное, до момента осознания того, что катастрофу я, похоже, лишь отсрочил и усугубил.

И теперь не работали методы, которыми я так лихо орудовал прежде. Аристократии и прочим обитателям салонов я решительно не нравился со своими идеями, речами и заигрываниями с чернью, так что они меня справедливо ненавидели. Солдатам запасных полков я теперь совсем не люб, поскольку обещанная мной земля, она где еще и когда будет неизвестно, а объявленная перспектива фронта могла сократить надел до размера братской могилы в самые ближайшие недели. Остальные столичные жители просто ждали, чья возьмет, и не спешили ни на чью сторону, объявив негласный нейтралитет. Добавьте к этому интриги в высшем свете, повышенную активность британского и французского посольств, и картина предстанет совсем уж распрекрасная.

Да, все было плохо. Но хуже всего то, что на начальном этапе сегодняшнего кризиса члены моей наспех сколоченной команды действовали совершенно вразнобой, отдавая часто взаимоисключающие команды. Особенно, конечно же, отличился антигерой сегодняшнего дня генерал Иванов.

Я уже начинал серьезно жалеть о своем решении оставить в силе приказ Николая Второго о назначении Иванова на должность главкома Петроградского военного округа, поскольку он все больше напоминал решительного слона в посудной лавке, причем слона, все время обижающегося на любую критику, особенно с моей стороны, и все время с надрывом в голосе повторяющего: «Что ж, может быть, я стар; может быть, я негоден, – тогда пусть бы сменили, лучшего назначили. Я не держусь за место…» – ну и так далее. Со скупой мужской слезой, как говорится.

И самыми мягкими эпитетами, которыми я мысленно награждал генерала Иванова в эти дни, были «старый дурак», «самовлюбленный индюк» и «упрямый осел». Становилось понятно, что кадровый вопрос нужно срочно решать, но тут Иванов выкинул свой фортель с отправкой запасных частей на фронт. Я так и не пришел к однозначному мнению, была ли это отчаянная попытка что-то мне доказать, выходка упрямого осла или, что тоже нельзя было исключать, никакого глубинного смысла генерал Иванов в свои действия не вкладывал, а руководствовался своими особыми соображениями о правильности действий. В любом случае своей выходкой он усугубил положение до крайности.

Издав свой приказ, Иванов загнал ситуацию в тупик, и теперь не было никакой возможности что-то и как-то переиграть, поскольку уже никто не поверит ни в передислокацию в тыл, ни тем более в прощение и дальнейшее нахождение в Петрограде.

В Зимнем дворце весь вечер шло совещание о ситуации в столице. В здании Главного Штаба был создан кризисный центр. Входили и выходили офицеры, вбегали и выбегали вестовые, работал телеграф, а барышни на коммутаторе не успевали соединять абонентов.

Ситуация стремительно ухудшалась. К вечеру пришли первые известия о том, что в казармах Петрограда идут брожения и звучат призывы к выступлению. Пришлось и так немногочисленные фронтовые батальоны перебрасывать в разные концы города для блокировки бузящих казарм, из-за чего был фактически оголен центр столицы. Правда, генерал Иванов сумел-таки где-то высвободить один батальон и распорядился перебросить на охрану Зимнего и Главштаба. В центре было пока тихо, но оставлять главные центры власти без охраны было бы крайне легкомысленным в такой ситуации.

Ближе к полуночи я поймал себя на ощущении, что я уже не в состоянии адекватно воспринимать происходящее. Мозг остро требовал тишины и кислорода, хотя бы на полчаса. И я, отдав соответствующие распоряжения о том, где меня в случае необходимости искать, отправился на Дворцовый мост, благо идти было совсем недалеко.

Морозный воздух освежал уставшие мозги. Возможно, впервые за несколько истекших с момента моего воцарения дней я вот так просто стоял и дышал свежестью зимней ночи. И пусть это был не чистый воздух могилевских лесов, а лишь пропитанный печным дымом суррогат атмосферы центра столицы, но и этому я был рад. Слишком многое навалилось за эти дни, слишком мало я спал, слишком много курил и пил кофе.

Как я устал в этом времени. Как же я устал от этого времени. Тяжела шапка Мономаха, но корона Российской империи еще тяжелее.

Каким простым делом казалось все вначале – долети в Могилев из Гатчины и не выпусти Николая в тот злосчастный рейс в Царское Село, мол, пусть сидит в Ставке и наводит порядок в своей стране. В итоге это «простое дело» обернулось необходимостью водружать корону на свою бедную голову и заниматься этим «простым делом» самому.

А уж каким умным я себе казался, рассуждая об ошибках прадеда в своем, теперь уже таком далеком, 2015 году! Вот теперь стою на этом самом мосту и смотрю во мрак петроградской ночи, безуспешно пытаясь придумать хоть какой-то выход из сложившейся ситуации.

Ладно, прорвемся как-нибудь. Вон и вызванный генералом Ивановым батальон приближается. Так что…

Петроград. Дворцовый мост.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

Множественное хриплое дыхание и скрипящий снег под ногами. Сотни солдатских ног по команде привычно сбились с шага, заходя колонной на Дворцовый мост. Они спешили вперед, не оглядываясь по сторонам. Впрочем, и смотреть было сейчас не на что. Лишь несколько смутных силуэтов припозднившихся зевак провожали их удивленными взглядами, стоя у парапетов моста. Но вряд ли они могли кого-то рассмотреть в серой массе ощетинившихся штыками нижних чинов, спешащих мимо них к затемненной Дворцовой набережной. Непривычно темными были в эти дни улицы Петрограда, и даже здесь, в самом центре столицы, горящих фонарей явно не хватало.

Словно сама сгустившаяся тьма порождала то чувство тоски и растерянности, которое не покидало Ивана Никитина в последние недели, и, спеша вместе со своими сослуживцами через этот слабоосвещенный мост, он ловил себя на том, что с куда большей радостью оказался бы сейчас за сотни верст отсюда. Но деваться было некуда. Только вперед, к темной громаде Зимнего дворца…

Петроград. Таврический дворец.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

В эту ночь Зимний дворец не был единственным зданием в Петрограде, где в этот поздний час светились окна. Горели огни в Главном Штабе, в Адмиралтействе, в Министерстве внутренних дел и в некоторых других зданиях государственного значения. Не дремали и в некоторых залах Таврического дворца. Причем во многих местах подобная бессонница объяснялась прозаическими вещами – приводились в порядок бумаги, после учиненного в этих залах разгрома во времена февральских событий, а также шла передача дел новым руководителям, назначенным новым царем.

Но работали не все в этот час. Тяжелая атмосфера напряженного ожидания царила в Таврическом дворце. Точнее, не во всем дворце, где в гулкой тишине коридоров не видно было ни души, а в том из его залов, где вновь собрались на свое заседание уцелевшие в смутные дни февральского мятежа бывшие члены бывшего Временного Комитета Государственной думы. И собрались они отнюдь не предаться воспоминаниям о произошедшем неделю назад. Нет, их интересовала сегодняшняя ночь, а точнее, события, которые должны вот-вот произойти всего в нескольких верстах отсюда.

Председатель Государственной думы Михаил Родзянко мрачно смотрел в черный проем окна, словно надеясь что-то разглядеть сквозь непроглядную тьму мартовской питерской ночи. В данные минуты решалась судьба России. Да что там судьба России! Решалась его собственная судьба!

Родзянко недовольно поморщился. Всего лишь неделю назад он был уверен, что стоит всего лишь в шаге от вожделенной победы. Складывающаяся так удачно революция открыла для Михаила Владимировича такие радужные перспективы, что он (основательно поколебавшись) все же принял решение отказаться от первоначального плана отстранить от престола Николая Второго и усадить на трон малолетнего Алексея, сделав регентом-правителем государства брата изгнанного монарха великого князя Михаила Александровича. Да и зачем ему было довольствоваться лишь ограниченным влиянием на регента, если он, он сам, Михаил Владимирович Родзянко, мог стать главой государства, возглавив Временное правительство!

Но не сложилось тогда. Внезапно мягкий и простодушный Мишкин, как звали в своем кругу великого князя, вдруг показал волчий оскал и каким-то образом принудил Николая отречься и за себя, и за Алексея, став вдруг государем императором Михаилом Вторым.

Родзянко поморщился. Вот, может, такой решительности, какую проявил Михаил в тот день, лидерам заговора и не хватило. Проявив чудеса изворотливости, прозорливости, наглости и красноречия, он, пока в Петрограде ходили с флагами и колебались, фактически совершил государственный переворот, взяв штурмом Ставку Верховного Главнокомандующего в Могилеве, обеспечив наштаверха генерала Алексеева пулей в голову, а генерал-квартирмейстера Лукомского новой должностью наштаверха. Созданный Михаилом незаконный Временный Чрезвычайный Комитет, раздавая направо и налево приказы и обещания всего на свете, быстро перехватил инициативу и подмял под себя все государственное управление в империи.

Да, этот Комитет Пяти, как потом неофициально стали именовать этот самый ВЧК, умудрился вручить власть в Петрограде тогда еще полковнику Кутепову, наделив его неограниченными полномочиями, а сам распределил всю власть между пятью своими членами. Москву железной рукой взял за горло великий князь Сергей Михайлович, в Киеве хозяйничал его брат Александр Михайлович, в Ставке главным стал генерал Лукомский, а сам Михаил, как глава этого незаконного Комитета, возглавил поход на столицу, прихватив с собой генерала Иванова в качестве назначенного самим Николаем Вторым командующего экспедицией. И где-то там, в Орше, пути императора Николая и его брата-узурпатора пересеклись…

Михаил Владимирович невольно поежился, вспоминая тот леденящий ужас, который просто растекался по залам Таврического дворца, когда Михаил, уже император, стремительно шел в зал заседаний Государственной думы. И как за ним железной стеной двигались прибывшие с фронта солдаты, и как, уже генерал, Кутепов брезгливо смотрел на председателя Государственной думы, смотрел на Родзянко, словно… словно на насекомое… И как с истеричным восторгом пели перепуганные депутаты «Боже, царя храни!», приветствуя нового императора, взиравшего на них с трибуны холодным беспощадным взглядом.

Ну да, может быть, они где-то в чем-то и перегнули палку с этой попыткой революции, ну и, да, вышло тогда досадное недоразумение с тем идиотом унтером Кирпичниковым, захватившим семью Михаила и зачем-то убившим его жену, но ведь это решительно не повод устанавливать в России самодержавную диктатуру!

Впрочем, в первые дни Родзянко с коллегами думалось, что все обойдется, ведь новый царь объявил амнистию всем участникам событий. И им уже начало казаться, что все пойдет своим чередом, но тут оказалось, что амнистия амнистией, а Михаил Второй требует от русского парламента неслыханного – прекратить болтовню и заняться принятием вносимых царем законов! А также объявить назначенное императором правительство Нечволодова «правительством общественного доверия», то есть тем самым правительством, которого как раз и требовала Государственная дума, затевая всю эту революцию.

За «правительство общественного доверия» они, конечно, проголосовали, а что им оставалось делать? Но стало ясно – так жить нельзя, и или они сменят царя, или царь отправит их хорошо, если просто в отставку, а не в Петропавловскую крепость.

Хмурым был и Гучков. Во многом свержение Николая Второго было для Александра Ивановича личным делом. Впрочем, неприязненное отношение царя к Гучкову было обоюдным. Николай, оскорбившись тем, что Гучков вынес на всеобщее обсуждение (посредством тиражирования на гектографе) подробности частного разговора с императором, повелел военному министру Сухомлинову передать Гучкову, что тот подлец. Гучков же, при всем своем монархизме, относился к конкретному царю с искренней ненавистью и презрением, считая его свержение делом своей жизни.

Впрочем, никаких противоречий между своими монархическими взглядами и стремлением свергнуть царя Гучков не видел, поскольку считал своей целью лишь замену монарха, считая оптимальным вариантом регентство великого князя Михаила Александровича при малолетнем Алексее Втором. Ну, и введение в России конституционной монархии.

К тому же ни о какой революции Александр Иванович не помышлял, поскольку был категорическим ее противником. Свержение Николая виделось Гучкову по образцу дворцовых переворотов XVIII века, когда гвардейские полки своими решительными действиями меняли ход истории России, возводя на престол одного монарха и удушая своим гвардейским шарфом другого.

Именно такой заговор и плел Александр Иванович, рассчитывая заручиться поддержкой военных и планируя захватить Николая в дороге между Могилевом и Царским Селом. И все вроде начало удачно складываться, и император выехал из Ставки в столицу, и даже беспорядки в Петрограде не меняли общую канву заговора, но тут все пошло не так.

Совсем не таким ему виделось будущее после свержения Николая. По неизвестной до сих пор причине Николай неожиданно передал корону своему брату Михаилу. Впрочем, сам Гучков поначалу счел такой поворот вполне приемлемым, прекрасно представляя себе фигуру нового императора и ту легкость, с которой приближенные могли на него влиять. Так что объявление в России конституционной монархии виделось Александру Ивановичу вопросом практически решенным.

Но Гучков никак не предполагал, что великий князь Михаил Александрович, став государем императором Михаилом Вторым, начнет вдруг играть самостоятельную роль в государственной политике. Да, собственно, этого никто не мог спрогнозировать. Ни те, кто делал ставку на Михаила как на будущего регента, ни те, кто просто не принимал его в расчет. Ни друзья, ни родственники, ни враги, ни союзники – никто не ожидал такого! Похоже, что и сам император Николай был сильно удивлен поведением брата, что уж говорить о других, не столь близких Михаилу людях.

И теперь даже те, кто делал ставку на младшего брата Николая Второго, уже горько жалели о своем выборе и о своих ставках – Михаил Второй оказался совершенно не похож на привычного всем великого князя Михаила Александровича. Да так не похож, что складывалось полное впечатление, что это два совершенно разных человека, словно прежнего Михаила подменили!

Гучков не мог забыть того ошеломления, которое обрушилось на него, когда ему «посчастливилось» посмотреть в глаза новому императору во время посещения им заседания в Государственной думе в тот памятный день 1 марта. Александр Иванович был готов поклясться, что такого взгляда он у Михаила не видел никогда. Конечно, могла сыграть роль и гибель жены, и царская корона могла повлиять на образ мыслей, да и вообще обстановка тех дней не благоприятствовала душевному равновесию, но… Но не было в глазах нового царя ни боли утраты, ни ошеломления, ни какой-то суетливости. На Гучкова смотрел жесткий и решительный диктатор, готовый ломать и кроить под себя окружающий мир, не считающийся ни с родственными связями, ни с сословными привилегиями, ни с былыми заслугами, и ни с чем вообще. Новый правитель России явно собирался идти к одному ему ведомой цели, не обращая внимания ни на что и сметая с дороги всех, кто станет у него на пути.

И Александр Иванович ни секунды не сомневался, что новый Михаил никому ничего не забудет, невзирая на объявленную амнистию, которую сам Гучков считал стремлением нового царя притупить бдительность потенциальных врагов монарха. Поэтому нет сомнения в том, что столкновение с новым императорам неизбежно, а значит, уцелеть в этой схватке сам Гучков сможет, лишь нанеся удар первым.

Именно потому он сейчас в этом дворце, в этом зале и в этот неурочный час. Час, в который решается все.

Петроград. Дворцовый мост.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

Иван проклинал себя за то, что участвует в этом деле. Хотя полковник с генералом и пытались их взбодрить рассказом о том, что именно полки лейб-гвардии уже не раз в истории России возводили на престол императоров, но что ему до этих рассказов? Может, для городских и знатных имело это все какое-то значение, но ему, деревенскому парню, забритому в солдаты в последнюю мобилизацию, от которой не смог откупиться, какое дело до всех этих господских дел? Ну какие такие «привилегии и милости», которые «прольются дождем на прославленную лейб-гвардию», перепадут лично ему? Да и какая они «прославленная лейб-гвардия»? Гвардия в окопах гниет давно, а самих их набили в ее казармы, словно кислые огурцы в бочку, и одна у них теперь забота и привилегия – на фронт не угодить!

Впрочем, именно на это и напирали новые отцы-командиры, настаивая на том, что законный император Алексей Второй в благодарность за возвращенный родительский престол не только оставит их служить в столице до самого окончания войны, но и наградит особо всех и каждого. И хотя сам Иван и бурчал, сомневаясь, но многим сослуживцам пришлись эти слова по душе, что и немудрено, в общем-то.

Немудрено, поскольку деваться им теперь было уже некуда. Или возводить малолетнего царя на трон, или отправляться на фронт червей кормить. Услышав приказ главнокомандующего войсками Петроградского военного округа об отправке в действующую армию, запасной полк едва не взбунтовался, и лишь клятвенное обещание не дать их в обиду, данное новым командиром запасного полка полковником Слащевым, призвавшим их потерпеть до ночи, удержало их от немедленного бунта.

И вот, вечером, вместо отбоя, их вновь построили на плацу. Им было зачитано обращение великого князя Алексея Николаевича, призвавшего помочь ему вернуть престол Всероссийский и обещавшего осыпать их милостью своей и щедротами. Затем были речи генерала Крымова и полковника Слащева, и вот они, строем, рота за ротой, шагают сквозь мартовскую ночь в сторону Зимнего дворца.

Иван был рад тому, что не их роте выпало идти первыми на штурм. Хотя шагавший рядом с ним земляк Андрей Попов и бодрился, сам Никитин терзался самыми нехорошими предчувствиями. Впереди послышалась новая команда, и Иван, перехватив поудобнее трехлинейку с игольчатым штыком, перешел на бег. Темные стены Зимнего дворца были уже рядом…

Петроград. Таврический дворец.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

Шептались между собой Милюков и князь Львов. Смерть в Могилеве начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерала Алексеева спутала многие расклады, и те заговорщики, кто планировал сделать правителем России великого князя Николая Николаевича, потеряли мощного союзника.

Николай Николаевич (младший) был популярен в высших армейских кругах, и многие рассчитывали на его возвращение как минимум на должность Верховного Главнокомандующего, а как максимум он многим виделся в качестве нового императора. Сторонников этой идеи не смущало то, что для этого придется не просто сместить действующего государя, но и вообще сменить всю царствующую ветвь Романовых.

Немало было сторонников у великого князя и в среде столичной элиты, желавшей сохранить не только существующие привилегии, но и получить новые преференции.

Правда, сам Николай Николаевич вел крайне осторожную, если не сказать нерешительную политику, стараясь явно не связывать свое имя с заговором, а как бы вынужденно уступая общественному давлению, которое должно было практически призвать его на царство.

Но хорошо подготовленный план вдруг дал сбой. Алексеев убит, контроль над Ставкой потерян, многие участники заговора арестованы или даже расстреляны, главнокомандующие фронтами типа Брусилова затаились, демонстрируя показную лояльность новому императору, а те, кто проявил принципиальность, как генералы Рузский и Данилов, были арестованы и уже томятся в Петропавловской крепости.

Новый император круто взялся за укрепление своей власти. Прибыв в столицу с войсками с фронта, Михаил, с одной стороны, объявил амнистию и даже включил Милюкова в состав нового правительства в качестве министра иностранных дел, а с другой стороны, в Петроград вызваны многие офицеры и генералы с фронта, что явно предполагало массовую замену командного состава в армии вообще и в Военном министерстве в частности.

К тому же, несмотря на объявленную амнистию, ни один из арестованных по обвинению в заговоре так и не был отпущен. Следствие продолжалось, и сидящие в Петропавловской крепости что-то много и охотно рассказывали. А потому можно было смело ожидать новую волну арестов «в связи со вновь открывшимися в деле обстоятельствами».

Поэтому ждать развития событий было не просто глупо, но и смертельно опасно. Нельзя было давать возможности Михаилу укрепиться на троне и решить, что он уже достаточно окреп, чтобы начать сносить головы противникам. А в том, что он именно так и сделает, у Милюкова с Львовым сомнений больше не было.

Милюков оглянулся на окно и вздохнул. Тишина на улице нервировала. Нужно было что-то делать с Михаилом. Срочно что-то делать.

Да и была у Милюкова личная обида на нового царя. В самый критический момент тот пообещал (пусть не лично, а через секретаря) Павлу Николаевичу пост председателя нового Совета министров, в надежде на который Милюков и уговорил Родзянко фактически признать нового императора и прекратить сопротивление. Но прибыв в столицу, Михаил не стал выполнять свои обещания, а назначил премьер-министром генерала Нечволодова, вручив самому Милюкову в качестве утешения лишь портфель министра иностранных дел. Павел Николаевич скрепя сердце согласился, но почувствовал себя глубоко уязвленным.

– Что ж, ваше императорское величество, – прошептал он, глядя в темноту за окном, – пришла и вам пора платить по счетам…

Петроград.

Посольство Соединенного королевства

Великобритании и Ирландии.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

– Джентльмены, повторяю еще раз – у нас нет права на ошибку. Из Лондона четко дают нам понять, что продолжение нынешнего положения дел в России нетерпимо. Мы не можем подвергать риску стратегическое положение на фронтах, а значит, наша задача – обеспечить однозначное продолжение Россией войны и скорейшее массовое наступление русских войск на Восточном фронте. Максимальное количество немецких дивизий должно быть оттянуто с участка предстоящего наступления союзников во Франции. Час решающей победы близок, и победа эта куется сейчас в Петрограде. Коммандер Кроми, какова ситуация в Кронштадте?

– Сэр, личный состав флотилии подводных лодок придан в качестве военных советников сформированным десантным отрядам Балтийского флота. Исполняя ваше предписание, десант готов прибыть в русскую столицу по первому сигналу, но пока находится в расположении Гвардейского экипажа.

– Хорошо, коммандер. Пока воздержимся от явного участия войск Короны в этом деле. Не стоит раньше времени афишировать наше участие, это может быть воспринято неоднозначно. Возможно, что русские в этот раз все же справятся сами. Консул Локхарт?

– Сэр, наш подопечный полон решимости и оптимизма, а остальные действующие лица находятся под надежной опекой. Мы не ожидаем каких-то случайностей или осложнений в этом деле. К завтрашнему полудню все будет кончено, смею вас уверить, сэр.

– Мистер Рейли?

– Вся необходимая работа нами проведена, насколько это было возможно в столь короткий срок. Актуальный список лояльных новому императору лиц – в представленном вам меморандуме. Поддержка командиров ключевых полков лейб-гвардии в Петрограде, а также представителей высшей аристократии из проанглийской партии нам обеспечена, смею вас в этом заверить, сэр. Сведения, которые я продолжаю получать из Зимнего дворца, говорят о том, что все идет по плану.

– Что ж, мистер Рейли, будем надеяться, что ваши блестящие рекомендации, которые я получил из Лондона, имеют под собой реальную основу. И, надеюсь, вы достаточно знаете своих бывших соотечественников, чтобы не полагаться в их случае на знаменитое русское «авось». И будем надеяться на то, что наши французские коллеги выполнят свою часть общего плана.

Петроград.

Мастерские Путиловского завода.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

– Товарищи! Час пробил! Получен сигнал готовности. Собирайте людей, к утру мы должны будем готовы выступать…

Петроград. Дворцовый мост.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

По Дворцовому мосту со стороны Васильевского острова прошла колонна солдат. Промаршировав мимо меня в сторону дворца, они сразу же почти выпали из моего сознания, но тут до моего слуха донеслись команды на набережной, и я с удивлением заметил, как солдаты рассыпались и побежали к входам в Зимний. Зазвучали выстрелы, звон бьющихся стекол, где-то внутри дворца взорвалась граната.

Обернувшись, я увидел, как на мост вбегает новая колонна солдат, спешащих перебраться на Дворцовую набережную. Не желая привлекать к себе внимание активными движениями, я просто стоял на мосту, отвернувшись от проходящей колонны, благо на мосту были еще припозднившиеся одинокие прохожие, и я не особо выделялся в своей дохе без погон и ремней на их фоне в этот поздний час.

Впрочем, вокруг уже началось хаотическое движение, и нужно было на что-то решаться, если, конечно, я не хочу попасть как кур в ощип. Внезапно меня кто-то крепко взял за рукав, и, резко повернувшись, я увидел человека в шинели лейб-гвардии Финляндского запасного полка, успев удивиться тому факту, что придвинувшаяся охрана его пропустила.

– Александр Павлович? – удивился я, узнав в «солдате» генерала Кутепова.

– Государь, нам сейчас нужно спешно уходить отсюда. Зимний дворец захвачен мятежниками. По всей видимости, Нечволодов и Иванов арестованы. Я, можно сказать, случайно выбрался через окно, разжившись по дороге шинелью одного из зазевавшихся мятежников. Они ищут вас, государь!

Глава II

Штурм Зимнего

Петроград.

Военное министерство.

6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь

– Ты же сам должен понимать, что Миша в роли императора опасен.

– Твои слова попахивают изменой!

– Брось, Сандро, какая измена? И кому?

– Государю императору Всероссийскому!

– Сумасшедшие на троне опасны! Ты же слышал его речи! Все эти заявления про скорейший мир сами по себе уже измена, а уж про раздел земли и говорить нечего! Ты же понимаешь, что это гражданская война? И потом, само воцарение Миши не является законным, и ты это сам прекрасно знаешь, ведь Ники не мог отречься еще и за сына!

– Алексей болен гемофилией, какой из него царь, побойся Бога!

– Хороший, послушный царь, окруженный мудрыми советниками с регентом во главе.

Великий князь Александр Михайлович хмуро смерил собеседника взглядом.

– И кто регент?

– Разумеется, тот, кому это положено по праву, тот, кто следующий в очереди на престол.

– То есть твой разлюбезный брат?

– А кто еще? Николай Николаевич? Или ты сам хотел? Впрочем, это не так уж и важно в данный момент, определимся потом. В конце концов, мы, члены императорской фамилии, как-нибудь уж договоримся. Решайся, Сандро, время уходит. Хотя…

За окном послышалась удаленная стрельба.

– …хотя, думаю, что все уже кончено. Миша уже больше не император. Так что лучшее, что ты можешь сделать, так это не вмешиваться в происходящее.

– Лучшее?

Военный министр поднял со стола колокольчик и позвонил.

– Я предвидел нечто подобное, Борис. И озаботился присутствием конвоя в приемной. Господа, возьмите под стражу этого человека!

Петроград.

Министерство внутренних дел.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

– Да уж, господа. Дел действительно много…

Председатель вновь созданного Высочайшего следственного комитета генерал Батюшин покачал головой. Вот уже несколько дней в личный кабинет министра внутренних дел собирали весь накопленный за многие годы компромат на всю имперскую элиту – аристократию, депутатов, военных, промышленников, членов Земгора и прочих, кто так или иначе либо неправомерно наживался на казенных заказах, либо был замечен в получении различного рода серьезных подношений, либо слишком уж часто терся вокруг иностранных посольств. То, что при прошлом императоре лишь собирало пыль в архивах, было извлечено на свет божий распоряжением нового монарха.

– Это лишь малая часть того, что было. То, что удалось спасти, или то, что хранилось отдельно.

Министр Глобачев был хмур. Ему лучше, чем кому бы то ни было, было известно о том, что было и что осталось в итоге. Структуры Министерства внутренних дел были практически полностью разгромлены в горячие дни февральских событий. Бушующей стихией революционных выступлений были сожжены здания судебных установлений, Окружного суда, департамента полиции, Главного тюремного управления, Петроградского охранного отделения, множества полицейских участков, архива контрразведки и много других учреждений. Да что там учреждений – разъяренная толпа, подстрекаемая выпущенными из тюрем уголовниками, устроила буквально охоту на чинов полиции и филеров, вешая их на столбах, расстреливая на улицах, топя в прорубях Невы или просто забивая до смерти. Можно было с уверенностью сказать, что в те дни полиция в Петрограде просто перестала существовать, поскольку многие сотрудники были вынуждены буквально спасаться, переодевшись и скрываясь от развернувшейся охоты.

Лишь несколько дней назад, после воцарения нового государя и установления относительного спокойствия на улицах, полицейские чины начали возвращаться на службу, узнав о назначении новых министра внутренних дел и начальника департамента полиции. И о том, что империя вновь нуждается в них.

Назначенный три дня назад министром внутренних дел Константин Иванович Глобачев фактически только-только начал восстанавливать работу некогда самого значимого в столице министерства, однако хаос все еще преодолеть не удалось. Не хватало всего – людей, помещений, документов, и, самое главное, катастрофически не хватало времени, поскольку события вновь рванули в галоп, не интересуясь готовностью к ним со стороны МВД и лично самого Глобачева.

Нет, какие-то успехи уже были налицо, но система пока не сложилась, и работа оставшихся в строю сотрудников больше напоминала хаотическую суету во время пожара. Та же работа охранного отделения была скорее направлена на попытку восстановить свою организацию, чем на исполнение своих прямых задач.

А тут еще повеление императора срочно собрать все материалы на тех, кто так или иначе участвовал в заговорах против короны. А под это определение подпадала половина столицы! Почти весь высший свет можно записать в списки участников или как минимум тех, кто сильно много болтал о необходимости переворота.

– И все же, господа, крыса, загнанная в угол, бросается на того, кто ее туда загнал. Все эти папки прекрасны, но…

Министр Глобачев указал на огромный стол для совещаний, на котором были разложены сотни толстых папок.

– Но не слишком ли торопится государь?

Командир Отдельного корпуса жандармов генерал Курлов пожал плечами.

– Тут, Константин Иванович, главный вопрос в том, кто первый нанесет удар. Эту гидру можно победить, только отрубив все головы сразу. Мешкать никак нельзя.

– Да, Павел Григорьевич, тут трудно не согласиться. Но только вот сил у нас пока маловато, для удара первыми. Тут бы все это добро не дать уничтожить. Я ведь не случайно затребовал в Военном министерстве пять пулеметов вдобавок к строевой роте столичного жандармского дивизиона, который сейчас, как вы имели возможность убедиться, охраняет не только это здание снаружи, но и все ключевые места и, в особенности, мою приемную.

– О да, пулемет в приемной произвел на меня неизгладимое впечатление, Константин Иванович!

– Вы, Николай Степанович, напрасно иронизируете. Эти папки хуже склада взрывчатки по своему убойному действию.

Батюшин поднял руки.

– Отнюдь, я не иронизирую вовсе. Я знаю множество людей в том же Таврическом дворце, которые душу продадут не задумываясь ради возможности все эти дела отправить в паровозную топку. И нас заодно.

Конечно, кое-какая информация поступала к ним и сейчас. Например, они точно знали о том, что именно в эти минуты в Таврическом дворце началось некое заседание группы депутатов Государственной думы, которое, возможно, и не привлекло бы к себе пристального внимания присутствующих, если бы не некоторые странности, такие как ночное время заседания и состав его участников, на каждого из которых на столе министра лежала не одна папка.

– К сожалению, команды на их арест мы пока не получили.

Курлов предупреждающе поднял руку.

– Тише, господа! Слышите?

Все прислушались. В тревожной ночной тишине в отдалении звучали выстрелы.

– Где это, как думаете?

Глобачев неопределенно пожал плечами.

– Где угодно. Судя по всему, где-то в центре. Точнее сказать трудно. Равно как и определить, что там происходит, мы опять же не можем. Возможно, где-то в казармах все-таки дошло до стрельбы. Сейчас будем пытаться выяснить. В любом случае нужно принять меры по усилению охраны этого здания.

Петроград. Главный штаб.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

Генерал Ходнев вот уже несколько минут крутил ручку телефонного аппарата, пытаясь дозвониться до Зимнего. Стрельба за окном стала тише и приглушеннее, хотя ее интенсивность заметно увеличилась. Было очевидным, что бой уже идет внутри здания.

– Ваше превосходительство!

Ходнев обернулся, не отнимая трубки от уха.

– Докладывайте, штабс-капитан!

Сафонов щелкнул каблуками.

– Ваше превосходительство! Комендантская рота поднята в ружье. Прикажете выступать?

В этот момент в Зимнем подняли трубку.

– Ходнев у аппарата!

– Здесь генерал Иванов…

– Николай Иудович! – Ходнев не стал тратить время на вступления и задал самый главный вопрос. – Что с государем?

В трубке возникла секундная пауза, и сквозь шумы связи были ясно слышны пулеметные очереди и многочисленные винтовочные выстрелы. Наконец Иванов глухо ответил:

– Мы не знаем, где государь…

– То есть как? – опешил Ходнев. – Что у вас происходит? Кто стреляет?

В этот раз генерал Иванов ответил сразу:

– Зимний блокирован, и большая часть дворца занята мятежниками!

А затем зло бросил:

– Мы атакованы ротами Финляндского запасного полка, вашего драгоценного Финляндского полка, милостивый государь военный комендант Петрограда!

Лицо Ходнева вспыхнуло, как от пощечины. В словах Иванова явственно звучало прямое обвинение в случившемся самого Дмитрия Ивановича Ходнева. Лично и персонально. И как выходца из лейб-гвардии Финляндского полка, и как вновь назначенного государем военного коменданта столицы.

Иванов меж тем продолжал «рубить»:

– Мы пока держимся, вашими молитвами. Я сейчас буду посылать к вам устойчивые части, и готовьтесь к деблокаде здания. Но не вздумайте начинать штурм дворца без моей команды – в Зимнем больше тысячи раненых, и где-то во дворце государь! Быть может, он соизволил посетить залы госпиталя или находится в других помещениях дворца. А может, он в руках мятежников. В любом случае штурм может быть опасен для жизни императора. Повторяю, без моей команды никаких действий! Ждите сигнала! Извольте выполнять, милостивый государь!

На этом связь прервалась. Ходнев некоторое время смотрел в сторону выходящего на Дворцовую площадь большого окна. В ночной тьме был слабо виден темный Зимний дворец, и лишь слабое фиолетовое свечение ночных ламп вычерчивало силуэты окон. Лишь в некоторых помещениях огромного здания сквозь стекла бил желтый электрический свет, словно огни океанского лайнера. Вокруг дворца сновали какие-то тени, звучали команды, слышимые даже сквозь канонаду перестрелки внутри Зимнего.

– М-да, ситуация…

С одной стороны, у Ходнева есть прямой приказ главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерала Иванова, а с другой – там, в Зимнем, идет бой, и жизнь государя императора явно подвергается опасности. А с третьей – можно ли врываться в бой, не имея представления о том, кто тут враги, а кто свои? Тем более, в бой, идущий в коридорах и залах огромного дворца, который к тому же сейчас представляет собой огромный военный госпиталь. Кроме того, неизвестно, какими силами располагают мятежники, и сможет ли комендантская рота на что-то там вообще повлиять.

– Ваше превосходительство, какие будут приказы?

Генерал повернулся к напомнившему о себе Сафонову.

– В Петрограде мятеж. Зимний дворец атакован ротами Финляндского запасного полка. Где государь – неизвестно, однако генерал Иванов полагает, что император все еще внутри здания. Стройте роту, штабс-капитан! Выступаем к Зимнему. Задача – защитить государя. Противниками считать всех, на ком форма Финляндского полка. При малейшем сопротивлении мятежников открывать огонь на поражение. Особо передайте нижним чинам мой приказ – по окнам с фиолетовым светом не стрелять без крайней на то необходимости, там госпитальные залы и множество тяжелораненых. Выполняйте!

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

Сафонов козырнул и быстро вышел из кабинета выполнять приказание. Сам же Ходнев решительно направился к телефону. Через пару минут ожидания барышня соединила с кабинетом полковника князя Аргутинского-Долгорукова.

– Константин Сергеевич? Доброго здоровья. Генерал Ходнев у аппарата. Слышали стрельбу сейчас?.. Да, это у Зимнего дворца… Мятеж снова у нас… Да, неизвестно… Мы выступаем к Зимнему. Нужна срочная поддержка от вас… Генерал Иванов приказал Преображенскому полку без команды не выступать?.. Нет, значит?.. Уверены в правильности своего решения?.. Понятно!

Ходнев кинул трубку на рычаг и выругался.

– Как же, как же, «буду выполнять приказ главнокомандующего». Решил отсидеться и примкнуть к победителю, сволочь!

В этот момент в кабинет генерала буквально вбежал штабс-капитан Сафонов.

– Ваше превосходительство! В нашу сторону со стороны Адмиралтейства идет большая колонна. Кто такие, пока не видно…

Петроград.

Таврический дворец.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

И хотя представляли они разные силы и идеи, да и свели их в эту ночь сюда разные мотивы и обстоятельства, все же была у всех присутствующих общая цель и общий особый интерес в эту ночь. Именно поэтому так прислушивались они к звукам ночного Петрограда, и именно потому возникшая где-то в городе стрельба была для присутствующих слаще любимой музыки.

– Кажется, началось, господа!

Сергей Илиодорович Шидловский даже хлопнул в ладоши от восторга. И сразу после этого хлопка, словно от звука открываемого шампанского, загомонили присутствующие, обмениваясь возбужденными репликами и оценками происходящего.

Невзирая на всеобщий восторг, Родзянко был по-прежнему немногословен и мрачен. В отличие от переполненного радостью землевладельца Шидловского, опытный Михаил Владимирович понимал, что звуки начавшейся канонады пока не означают свершившегося устранения от власти ненавистного им всем Михаила Второго. Пусть небольшой, но был вполне реальный шанс на то, что явившему неожиданную изворотливость в последние дни февраля Михаилу удастся как-то и в этот раз выскользнуть из силков заговора.

– Сомневаетесь в успехе? – тихо и участливо спросил у него Гучков.

Председатель Государственной думы вздрогнул, отвел взгляд от телефонного аппарата и посмотрел на своего предшественника. Затем так же тихо огрызнулся:

– А вы что же, абсолютно уверены в успехе?

Александр Иванович пожал плечами и вздохнул:

– К сожалению, у нас не было времени на подготовку переворота. Вспомните, сколько месяцев и даже лет мы готовили свержение Николая, а тут фактически случился экспромт. Я согласен, что подготовить гарантированный переворот за пару дней нереально, и нам пришлось импровизировать, благо все наработки прошлого плана все еще в силе, поскольку Михаил проявил глупость, не решившись сразу выжечь все существовавшие заговоры каленым железом. А ведь он знал о многих из них, сам участвуя в их подготовке.

– Как же, отлично помню наши и ваши планы. В частности, такой расчудесный план, как сделать Михаила регентом при малолетнем Алексее. – Родзянко сказал это со злой иронией. – Теперь-то все очевидно должны были быть довольными, не так ли? Михаил стал не просто регентом, а целым государем императором. Вы счастливы, любезный Александр Иванович?

Гучков участливо покачал головой.

– Мне понятно ваше ёрничанье. Это у вас нервное!

Михаил Владимирович что-то уже собрался ответить нелицеприятное, но тут к нему обратился князь Львов.

– Уважаемый Михаил Владимирович, не пора ли подписать бумаги и объявить о создании нашего Временного правительства? Звуки этой ночи взывают к нашей решительности и своевременности. Пора заявлять о себе и твердо брать власть в свои руки, не так ли?

«Старому индюку не терпится стать главой правительства! Вот же торопливый осел!» – Родзянко почти с ненавистью посмотрел на далекого потомка Рюрика. Глава Земгора и раньше раздражал его, постоянно фигурируя в качестве кандидатуры на руководство «ответственным министерством» – правительством, которое должно было назначаться и подчиняться парламенту, минуя императора. А ведь у самого Михаила Владимировича были вполне конкретные виды на этот пост. И вот теперь без пяти минут министр-председатель Временного правительства России, видите ли, изволит выражать нетерпение!

– Успеете еще подписать, Георгий Евгеньевич, успеете.

Князь Львов пожал плечами и принялся делать вид очень занятого человека, который просматривает бумаги с проектами решений будущего правительства. Но судя по тому, как дрожали листы в его руках, будущий глава этого самого правительства все же очень сильно волновался, хотя и старался сохранять чопорную невозмутимость.

Смерив «министра-председателя» презрительным взглядом, господин Родзянко вернулся к прерванному занятию и продолжил гипнотизировать телефонный аппарат. Он ждал новостей.

Петроград. Зимний дворец.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

Полковник Слащев стоял прижавшись спиной к стене и шипел от бешенства. Так хорошо начинавшийся штурм вдруг застопорился. Первые, застигнутые врасплох, нижние чины Конвоя и Роты дворцовых гренадер не оказали никакого сопротивления и были разоружены. Дальше им снова повезло, и на пути попался ничего не понимающий старый полковник Наврузов, и лично Слащев проводил командира Роты дворцовых гренадер под охрану нескольких финляндцев.

Окрыленный таким успехом Слащев принялся подгонять спешащих мимо него солдат. Казалось, что еще несколько минут, и дворец будет полностью захвачен. Полковник торопился быстрее добраться до Императорской библиотеки, где, как ему сказали перед началом их выступления, в данный момент проходило совещание во главе с Михаилом. Он уже предвкушал перекошенные или растерянные лица самого узурпатора и его генералов, когда он, полковник Слащев, с наслаждением и триумфом объявит им о низложении проправившего всего несколько дней Михаила-неудачника и об аресте всей их компании.

Но продвижение вдруг резко застопорилось, и впереди их ждала хорошо простреливаемая Романовская галерея, выход из которой перегораживала наспех сложенная баррикада из мебели. Однако навал мебели явно успели укрепить чем-то тяжелым, и винтовочные пули не пробивали преграду. Да и засевшие там активно стреляли в ответ не только из винтовок, но в дело даже вступил «Льюис».

– Черт, черт, черт! – Слащев в бешенстве выпустил в сторону баррикады несколько пуль и, получив в ответ попадание, сбившее папаху с его головы, мгновенно скрылся за углом.

Дело приобретало нехороший оборот, и вместо практически гарантированного успеха они все вскоре могут отправиться на плаху за участие в мятеже. Если им не удастся быстро захватить дворец и арестовать Михаила, то роли в этой пьеске могут и поменяться. Еще от силы час, и к Зимнему подойдут верные нынешней власти войска. Впрочем, какой там час – комендантская рота прямо через Дворцовую площадь в огромном здании Главного Штаба. Да и до казарм лейб-гвардии Преображенского полка всего пара кварталов, а о настроениях там трудно было сказать что-то определенное. Во всяком случае, при планировании операции исходили из того, что преображенцы примут сторону фактического победителя.

План мятежа был решителен и дерзок – молниеносным ударом захватить Михаила и объявить о том, что тот низложен или застрелился. Лишенные лидера войска, в охваченном новыми выступлениями запасных полков Петрограде, не станут оказывать сопротивления и принесут присягу законному императору Алексею Второму. Но все то, что, как известно, выглядит простым и очевидным в теории, вдруг совершенно неожиданно начинает ломаться на практике.

И вот сейчас он стоит у этой проклятой галереи и боится голову высунуть из-за угла. Галерея блокирована, а пройти через соседний Николаевский зал решительно невозможно, поскольку огромное пространство буквально забито кроватями дворцового госпиталя и пришлось бы буквально перебираться через множество тяжелораненых. Тем более что в этом зале лежат получившие ранения в голову, шею и позвоночник, а значит, не может быть и речи об их быстрой транспортировке с возможного места штурма.

Минуты между тем бегут одна за другой, усугубляя их отчаянное положение до самой крайности. Если он сейчас не найдет выхода, то им всем конец. Ведь, судя по всему, у генерала Крымова, зашедшего со своим отрядом через другой подъезд, дела ничуть не лучше, и засевшие на половине узурпатора не дают им даже приблизиться. Гранату до них не добросить, от пуль они защищены, а время работает на Михаила. Единственный вариант – расстрелять их окна из пушек со стороны Биржи, но пушек у Слащева нет, равно как и нет времени их раздобыть и прикатить на площадь. Да и не помогут им пушки добить обороняющихся во внутренних комнатах дворца, не говоря уж о том, что обстрел из орудий дворца, превращенного в гигантский госпиталь, может привести к случайным попаданиям снарядов в залы с тяжелоранеными. Хорошо хоть генерал должен был выставить оцепление со стороны набережной и Михаилу не удастся сбежать через окно. Интересно, есть ли во дворце тайные ходы?

Слащев решительно направился в сторону, где он посадил под замок полковника Наврузова.

– Немедленно прикажите своим подчиненным сложить оружие! Прекратите бессмысленное кровопролитие, и император Алексей Второй вас не забудет!

Старый полковник выслушал его и отрицательно покачал головой.

– Я не стану этого делать, милостивый государь. Позвольте самому старому Георгиевскому кавалеру России не пятнать свою честь изменой одному государю, возводя на престол другого…

Петроград.

Дворцовый мост.

5 марта (18 марта) 1917 года.

Около полуночи

Я перевел взгляд с Кутепова на мрачную громаду Зимнего дворца за рекой. Что ж, недолго музыка играла, как говорится. Попытка переворота произошла куда быстрее, чем я рассчитывал. Ну да ладно, некогда сейчас философии разводить, посыпать голову пеплом и занимать прочей фигней.

Мимо меня перешла на бег очередная рота финляндцев, и мне было совершенно понятно, что скоро ловушка захлопнется. Я обернулся к охране и тихо приказал:

– Господа, сейчас мы с генералом Кутеповым спокойно идем в сторону Биржи. Ближе чем на сто шагов к нам не приближаться, – видя, что руководитель охраны пытается что-то возразить, я подвожу итог «дискуссии»: – Это приказ, господа. Удачи всем нам.

Пока мы шли с Кутеповым к выходу с моста, я пытался придумать выход из этой патовой ситуации. То, что я отослал охрану, пока не означало наличия у меня какого-то плана действий, я просто пытался снизить приметность своей персоны, ведь было совершенно ясно – меня вот-вот начнут искать, и понятно, что группы на мосту будут вызывать интерес в первую очередь. Одна надежда на то, что, пока они заняты перестрелкой во дворце, им не придет в голову начинать поиски вне Зимнего. Лишь бы сейчас никто из проходящих мимо финляндцев не обратил на меня внимания. Впрочем, было довольно темно, а за парапетом моста чернота была почти всеобъемлющей. Лишь слабый отсвет на льду говорил о том, что Нева никуда не делась.

Но куда дальше? Я слабо верил в то, что Николаевский и Биржевой мосты нам удастся пройти незамеченными, да и не решало это проблемы. Если я сейчас буду долго ходить туда-сюда, это будет практически равносильно поражению, поскольку отсутствие императора во главе верных войск в условиях военного переворота фактически означает гарантированную потерю им престола, ведь к моменту, когда я соблаговолю нарисоваться пред ясны очи народа, все может быть уже закончено. Нет, войскам нужен вождь, нужен символ и нужен смысл борьбы, тут без вариантов.

Кутепов что-то говорил мне вполголоса, но я его толком не слушал, поскольку все его верноподданнические речи сводились к разным вариантам спасения моей драгоценной персоны, но не несли ничего дельного в вопросе немедленного подавления мятежа. Что ж, забота о безопасности императора понятна, но в данной ситуации неприемлема.

– Нет, дорогой мой Александр Павлович, я не приму ни одно из ваших предложений. Я не стану прятаться, и вы прекрасно знаете почему, – сказал я Кутепову, когда мы дошли до конца моста. – Мы не станем уходить от них. Наоборот, мы пойдем к ним. Залог победы в напоре и неожиданности, не так ли?

Кутепов явно растерялся.

– Но, государь…

Не слушая его, я спустился с набережной по ступенькам к самой Неве. Взору открылось огромное темное пространство, лишь слабо подсвеченное редким уличным освещением. На другой стороне реки высился Зимний дворец, а за ним уходили вдаль темные строения вдоль Дворцовой набережной.

– Что ж, все примерно так, как я и предполагал. Пойдемте, господа, нанесем светский визит князю Аргутинскому-Долгорукову. У меня к нему вопросы поднакопились.

И первым шагнул на лед Невы.

Петроград. Зимний дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Первый час ночи

В принципе, положение не было безнадежным. Они хорошо укрепились и имели достаточное количество оружия и боеприпасов для того, чтобы спокойно дождаться подхода верных войск. Но было одно обстоятельство, которое делало безнадежным все предприятие и лишало их оборону всякого смысла. И обстоятельство это называлось – император.

Государя пока нигде найти не удалось. Спешный осмотр всех доступных помещений дворца не привел ни к каким результатам – Михаила Второго нигде не было. Не могли также разыскать и генерала Кутепова. И вот теперь Иванов и Нечволодов пытались определить логику их дальнейших действий.

Если император захвачен, то его жизнь под серьезной угрозой. Вряд ли заговорщики оставят ему шанс изменить ситуацию. А без Михаила Второго вся их оборона – это лишь агония и к утру Россия получит нового государя. Насколько бы ни были ему верными войска, никто не станет сражаться в ситуации, когда ничего уже изменить нельзя.

Впрочем, если до сего момента со стороны мятежников не последовало на этот счет никаких сообщений, то значит, те уверены, что Михаил Второй здесь. Оставалось обороняться, пытаться организовать деблокаду дворца и ждать момента, когда ситуация прояснится сама собой.

Наконец блиц-совещание генералов закончилось, и Нечволодов остался командовать обороной, а Иванов, как главнокомандующий войсками Петроградского военного округа, решительно взял на себя обеспечение подхода надежных частей к Зимнему дворцу, для чего и отправился к имевшемуся в их части дворца телефону.

Уже когда они разошлись, Нечволодов вдруг сообразил, что нужно срочно позвонить в здание МВД и попытаться найти нового министра внутренних дел Глобачева. Надежд на разгромленную питерскую полицию немного, но все же МВД есть МВД.

В этот момент от баррикады Темного коридора послышалась зычная команда:

– Во исполнение высочайшего повеления государя императора Михаила Александровича, приказываю прекратить сопротивление и сложить оружие!

Ошалев от неожиданности, Нечволодов бросился через Ротонду в Императорскую библиотеку и увидел, как через баррикаду спешно перебираются нижние чины лейб-гвардии Финляндского запасного полка, а обороняющиеся, побросав оружие, растерянно смотрят на командира Собственного Его Императорского Величества Конвоя генерал-майора свиты графа Граббе-Никитина, самодовольно щурящего свои свинячьи глазки и оглядывающего дело рук своих.

– Это измена! – Нечволодов успел лишь объявить очевидное, но дальше ничего сказать просто не успел. Получив удар прикладом в грудь от кого-то из финляндцев, он рухнул на пол библиотеки.

Граббе-Никитин подошел к лежащему на полу премьер-министру и злорадно проговорил:

– На фронт меня хотели отправить, твари неблагодарные? Не подхожу я Михаилу? Ну, значит, и он не подходит мне! Теперь Конвой будет охранять нового императора. Так-то, разлюбезный господин самозваный председатель Совета министров…

Петроград. Таврический дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Первый час ночи

Неизвестность томила душу и напрягала нервы. Кто-то рисовал чертей на бумаге, кто-то ходил по залу, а кто-то стоял у окна, словно надеясь, что близость к улице позволит им первыми понять итог. Время от времени слышались нервные смешки и тихие перешептывания – так, словно говорившие боялись звуком своей речи заглушить первые признаки победы.

И вот эти признаки, наконец, прозвучали. Милюков поднял голову и, прислушавшись, тихо сказал:

– Кажется, все затихло?

Воцарилась мертвая тишина. Несколько мгновений тишины, которые растянулись на целую вечность. Тишины, которой еще не решались придать форму эпитетами, а потому это пока еще была не «историческая», не «роковая», не «торжественная», не какая-либо другая, а просто ТИШИНА.

Резкий звук телефонного звонка на краткий миг обрушил тишину, и лишь голос председателя Государственной думы зазвучал для затаивших дыхание слушателей в зале.

– Родзянко у аппарата!.. Да!.. Что вы сказали?.. Где?.. Что ж, удачи.

Михаил Владимирович медленно положил трубку и после долгой паузы произнес:

– Господа, есть две новости – хорошая и плохая. Хорошая – Зимний дворец взят. Плохая – где Михаил, никто не знает…

Глава III

Бои имперского значения

Петроград. Главный штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Ночь

Ходнев поспешил к окну и принялся всматриваться в ночь, силясь понять, кто же к ним пожаловал в столь неурочный час. Приближающийся отряд явно был большим, но пока было трудно определить его реальную численность. Было понятно только одно – приближается до батальона неизвестных военных с совершенно непонятными пока целями. Это могли быть и части, которые обещал прислать генерал Иванов, а могли быть и мятежники.

– Ни зги не видать! – чертыхнулся генерал. – Сафонов, дайте приказ занять круговую оборону в здании. И рупор мне.

Зазвучали команды, сразу же возникла упорядоченная уставом суета, нижние чины спешно занимали позиции у окон, перекрывали подходы к входным дверям, устанавливали пулеметы на угрожаемых направлениях – в общем, делали все то, что и должны делать солдаты в подобных ситуациях, руководимые умелыми и решительными командирами.

Ходнев, прикрываясь за спешно сооруженной баррикадой, выстрелил из нагана в небо и прокричал в рупор:

– Требую остановиться и прислать представителя! В противном случае открываем огонь на поражение!

Сафонов выглянул через край баррикады и пробормотал:

– Эх, вжарить бы по ним из пулемета, пока они вот так в колонне. Сейчас рассыпятся, и выцеливай их потом…

Генерал покосился на него.

– Сафонов, умерьте свою кровожадность. Это может быть часть из числа тех, которые обещал прислать генерал Иванов в поддержку нам.

– Хорошо, если так.

Штабс-капитан спорить с начальством не стал, но явно остался при своем мнении. Впрочем, и у самого Ходнева были очень большие сомнения в том, что этот отряд действительно прислан им в помощь, поскольку само направление подхода со стороны Адмиралтейства и открытый переход через Дворцовую площадь ввиду захваченного мятежниками Зимнего дворца могло означать либо соучастие в мятеже, либо откровенную дурость командира этого отряда. Но поскольку Дмитрий Иванович за годы службы повидал достаточно дурости среди офицеров и генералов, он никак не мог исключать и такой вариант. Именно поэтому он сейчас томился в ожидании реакции на свои слова.

Внезапно звуки стрельбы со стороны Зимнего дворца стихли. Это могло значить что угодно. Могло означать, что дворец пал и что государь захвачен. А могло значить, что мятежники, увидев подтянувшиеся силы верных императору войск, могли уйти или даже сложить оружие. Но времени и возможности выяснить обстановку у генерала Ходнева не было.

Между тем колонна приближалась, явно не собираясь останавливаться. Однако, обгоняя идущих, вперед выдвинулся офицер и закричал, размахивая руками:

– Не стреляйте! У нас приказ спешно укрепить оборону Главного Штаба!

Ходнев нахмурился.

– Я требую остановки колонны до выяснения обстоятельств. Иначе мы открываем огонь без предупреждения!

– Не стреляйте! Мы свои!

Офицер продолжал кричать и размахивать руками, колонна продолжала идти, и не было никаких признаков того, что все они собираются выполнять требование остановиться. Тогда Ходнев отдал короткий приказ:

– Очередь поверх голов.

Рядом загрохотал «Льюис», однако колонна вместо остановки вдруг рассыпалась и открыла огонь по зданию Главного Штаба.

Увидев такой поворот событий, Ходнев приказал бить на поражение. «Льюис» опустил ствол и ударил кинжальным огнем. Его стрельбу подхватили, и вот по площади забили несколько пулеметов и сотня винтовок. Дворцовая площадь для сотен приближавшихся превратилась в кромешный ад. Свистели убийственными осами пули, и невидимая коса смерти буквально разметала то, что еще секунды назад было упорядоченным воинским подразделением, пытавшимся действовать согласованно. Фонтанчики снега и каменного крошева мостовой буквально вскипятили участок вокруг мечущихся, падающих, стонущих и выкрикивающих проклятия, ползущих или в панике бегущих в разные стороны.

Впрочем, вскоре стало понятно, что реальный ущерб от огня все же был значительно ниже, чем могло показаться на первый взгляд. Большей части нападавших удалось рассредоточиться и либо залечь прямо на площади, либо спешно отойти под прикрытие ограды Александровского сада, откуда по зданию Главного Штаба была открыта нестройная винтовочная стрельба.

– А если это действительно были свои, ваше превосходительство? – с сомнением рискнул спросить Сафонов.

Ходнев нахмурился и отрезал:

– Не говорите ерунды, штабс-капитан! Свои бы остановились, а эти лишь зубы заговаривали, стремясь сократить расстояние для броска!

Хотя Дмитрий Иванович и демонстрировал твердую уверенность, в глубине души он все же несколько сомневался в правильности своего поступка. Главным образом смущало его то обстоятельство, что приближавшиеся двигались походной колонной, а не пытались атаковать рассыпанным строем, что было бы логично в сложившихся обстоятельствах, тем более что от Александровского сада до угла здания Главного Штаба расстояние было совсем небольшим – всего-то на один рывок. А потому было непонятным, зачем мятежниками (если это, конечно, мятежники, а не величайшая ошибка генерала Ходнева) понадобился весь этот балаган с движением в колонне по открытому и простреливаемому Дворцовому проезду. Единственным объяснением могло быть желание атаковавших занять здание Главного Штаба без стрельбы, так сказать, хитростью.

«Вот и перехитрили сами себя, – подумал Ходнев, – впрочем, будь на моем месте другой командир, он мог и не принять решение на открытие огня и, вполне вероятно, запустил бы “подкрепление” внутрь здания».

В любом случае на терзания, сомнения и прочие размышления не было ни времени, ни подходящих случаю обстоятельств. Шел бой, в столице мятеж, а на плечах генерала Ходнева ответственность за оборону здания Главного Штаба. Во всяком случае, пока император не отдаст ему другой приказ.

Впрочем, знать бы, кто сейчас император, ибо если власть поменялась…

Петроград.

Военное министерство.

6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь

Тем временем, пока Ходнев командовал обороной и вел горячий бой, военный министр великий князь Александр Михайлович воевал исключительно словами, практически не отрывая от уха трубку телефонного аппарата. Абоненты сменялись, но тема всех переговоров была одна и общая – мятеж в столице и ситуация в полках, которые расквартированы в Петрограде.

А ситуация была явно паршивенькой. Большинство офицеров, с которыми удалось переговорить Сандро, выражали сомнения в том, что вверенные им части выполнят приказ и выступят на подавление мятежа. В казармах шли если еще не митинги, то уже оживленные разговоры, не самым плохим итогом которых было решение о нейтралитете и невмешательстве в происходящие в городе события.

Гораздо лучшей была ситуация в военных училищах, где юнкера требовали выдать им оружие и отправить в бой за государя императора. После выступлений Михаила Второго его фигура была весьма популярна среди юнкеров. К тому же было распространено убеждение, что при Михаиле перед ними открываются большие карьерные перспективы, а если же на престол взойдет малолетний Алексей, то власть останется у старых пердунов, не принимающих нового и задвигающих молодых офицеров подальше.

Во всяком случае, военный министр ожидал выступления до восьми рот юнкеров разных училищ. Сила, конечно, не огромная на фоне сташестидесятитысячного гарнизона столицы, но в сложившихся шатких обстоятельствах – немалая.

Но главным итогом телефонных переговоров Сандро считал установление взаимопонимания и координации действий с министром внутренних дел Глобачевым, выразившейся во взятии под усиленную охрану силами столичного жандармского дивизиона зданий почты, телеграфа и телефонной станции, а также распоряжение министра ВД о полном запрете передачи телеграмм из города и строгий контроль за телефонными переговорами в пределах Петрограда. Для усиления жандармского охранения к этим ключевым зданиям столицы спешно выдвигались юнкера Константиновского артиллерийского училища.

Главной же проблемой оставалась полная неизвестность относительно судьбы самого императора Михаила Второго, и Сандро прекрасно понимал, что если в ближайшие час-два ситуация не прояснится, то контроль над Петроградом будет утрачен бесповоротно.

Петроград.

Лед Невы перед Зимним дворцом.

6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь

Припорошивший лед снег бодро хрустел под ногами. Мы шли сквозь тьму мартовской ночи, все больше удаляясь от Дворцового моста, и старались рассмотреть хоть что-то под ногами. Несведущему человеку может показаться, что прогулка по замерзшей реке может быть чревата лишь неожиданным падением, однако главная и самая неприятная неожиданность, которая грозила нам, заключалась вовсе не в этом, а в том, что можно было угодить в прорубь, лишь прихваченную ночным льдом, и которую в таком скудном освещении было разглядеть совсем непросто. Во всяком случае, именно об этом меня активно предостерегал идущий впереди генерал Климович, который взял на себя функцию передового дозора. Остальная охрана рассыпалась впереди и с боков, высматривая трещины и полыньи на льду. Так что рядом со мной шел только генерал Кутепов.

– Судя по затихшей во дворце стрельбе, там уже все кончено, а судьба премьер-министра и главнокомандующего Петроградским военным округом нам неизвестна. Посему вам вновь предстоит исполнять должность командующего округом и коменданта Петрограда. Итак, как вы оцениваете ситуацию в городе и что мы должны предпринять в первую очередь?

Кутепов несколько минут шел молча, затем мрачно заговорил:

– Ваше императорское величество, позвольте быть откровенным. Ситуация крайне опасная. Город набит ненадежными частями, нижние чины из которых хлынут на улицы не позднее рассвета. Мятежникам не удалось захватить ваше величество, это большая удача для нас, которая ставит на мятеже если не крест, то, по крайней мере, очень сильно понижает его шансы на успех. Однако опасность еще не миновала. Откровенно говоря, я не могу поручиться ни за одну часть, что в ней ваше величество сможет чувствовать себя в полной безопасности. Риск бунта очень велик, и нет гарантий, что кому-то не придет в голову осуществить покушение или арест вашего величества. Даже Преображенский запасной полк колеблется, идут разговоры о том, что фронта им все равно не избежать, тем более что многие запятнали себя участием в февральских событиях. И что Алексей может им гарантировать то, что их оставят в Петрограде. Такая же или еще хуже ситуация в других запасных полках, и если по состоянию на вечер перед нами была лишь проблема, как их вывести из города, то теперь мы почти наверняка столкнемся с вооруженным выступлением этих полков. Замечу, что их анархичность и неорганизованность не даст им выступить единой силой, а значит, ждать, что они перейдут под командование мятежников как слаженный военный организм, все же не следует. По существу, к надежным я бы отнес лишь Георгиевский батальон, юнкеров военных училищ, казаков и прибывшие с фронта части.

Кутепов криво усмехнулся и добавил:

– Если, конечно, они не успели пропитаться столичным духом.

В этот момент из-за Зимнего, где-то со стороны Дворцовой площади, раздалась пулеметная очередь, которая мгновенно усилилась и разнообразилась выстрелами из винтовок. Где-то там явно шел нешуточный бой.

– Главный Штаб, – сказал Кутепов, прислушиваясь к звукам канонады, – похоже, что мятежники решили и его взять под контроль. Интересно, а Адмиралтейство уже захватили?

– Если я правильно понимаю ситуацию, – покачал головой я, – то Адмиралтейство им захватывать не пришлось, ведь Гвардейский экипаж был уже там, не так ли?

Генерал напряженно смотрел на меня, так что мне пришлось напомнить:

– Александр Павлович, на Бога надейтесь, а сами не плошайте. Это я к тому, что не забывайте под ноги смотреть. А что касается Адмиралтейства, то это пока мои догадки, хотя я почти уверен, что за заговором и мятежом торчат длинные уши великого князя Кирилла Владимировича, поскольку он главный выгодоприобретатель в данной ситуации. Если меня сбросить с шахматной доски, то либо он сам сядет на престол, либо будет править через Алексея, если карта ляжет так, что самому стать императором у него не получится.

Кутепов недоверчиво взглянул на меня:

– Кирилл Владимирович? Простите, ваше величество, но трудно поверить, что он мог организовать подобный заговор. Не та он фигура и таланты не те.

– Нет-нет, не стоит упрощать, – я покачал головой, – он лишь одна из многих фигур в этом деле, и каждая из этих фигур преследует свои интересы и будет стараться переиграть своих временных партнеров и союзников по мятежу. Уверен, что и мой дядя, Николай Николаевич, приложил к этому руку, и некоторые другие великие князья, и многие в Госдуме, да и в армии наверняка не всем нравятся новые порядки. К тому же вряд ли у них было время плести заговоры, а значит, в деле те, кто плел заговоры против моего брата. Думаю, что тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сделать подобный вывод из сложившейся ситуации. Но мы отвлеклись. Наша первейшая задача – обеспечить верность присяге нижних чинов Преображенского полка и Георгиевского батальона. И решительный удар на упреждение.

– Двинем их на штурм Зимнего?

– Двинем, но не сейчас. Ценность Зимнего дворца в сложившейся ситуации крайне невелика. – Я усмехаюсь. – Нет, Александр Павлович, мы поступим куда интереснее…

Петроград. Зимний дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь

– Оставьте нас! – вошедший генерал не терпящим возражения тоном выставил за дверь всю охрану, в компании которой премьер-министр провел много томительных минут. Нечволодов с интересом разглядывал пришедшего.

– Генерал Крымов, конечно же, мне следовало догадаться! Какой же заговор без вашего активного участия! Я вижу, вам одного прощения государя явно недостаточно? Все же рветесь на плаху?

Крымов зло зыркнул на узника, однако, вопреки ожиданиям Нечволодова, не стал ничего говорить, а просто уселся в кресло, после чего принялся пристально и изучающе разглядывать председателя Совета министров Российской империи. Наконец он заговорил.

– Вы знаете, где сейчас Михаил?

Нечволодов усмехнулся:

– Из вашего вопроса, милостивый государь, следует, что сами вы этого, конечно же, не знаете, не так ли?

– Потрудитесь отвечать на мои вопросы, господин Нечволодов, и тогда, быть может, ваша дальнейшая судьба будет не такой уж и печальной.

Они обменялись враждебными взглядами, но ответа Крымов так и не дождался. Пришлось ему продолжать, как будто ничего не случилось.

– Итак, где Михаил?

– Не имею представления, милостивый государь! – премьер явно издевался, наслаждаясь тем, что господин Крымов, похоже, нуждается в нем куда больше, чем сам Крымов или те, кто за ним стоит, нужны самому Нечволодову. – Вы же знаете, что Зимний дворец полон тайных лестниц и подземных ходов. Еще со времен матушки Екатерины Великой монархи могли себе позволить исчезать и появляться самым неожиданным образом! В прежние времена, да простятся мне эти речи, личная жизнь государей и государынь Всероссийских протекала весьма бурно и требовала многих неафишируемых возможностей уходить из дворца и возвращаться в него. Откуда же мне знать тайны секретных ходов, посудите сами, господин Крымов!

– Издеваетесь? – холодно уточнил генерал.

– Не без этого, – кивнул Александр Дмитриевич.

Крымов смерил его тяжелым взглядом и заявил:

– Напрасно вы лезете в бутылку. Михаила мы возьмем в любом случае. Раствориться в воздухе он не мог, дворец оцеплен, а значит, он где-то во дворце. Если понадобится, мы осмотрим в здании каждый чулан, каждый чердак, каждый подвал, заглянем под каждую кровать, но найдем его, уж будьте покойны. Сейчас идет сплошной обыск, включая помещения госпиталя. Даже если нам придется разбинтовать каждого раненого, мы все равно не дадим ему шанса улизнуть. Так что вариантов у него нет. И имейте в виду, как только мы его найдем, вы перестанете быть нам интересны.

Нечволодов с любопытством посмотрел на генерала.

– И позвольте спросить, зачем я вам нужен? Да, для чего, милостивый государь, вы тут передо мной так распинаетесь, вместе того чтобы обыскивать все ночные горшки и помойные ведра?

Генерал потемнел лицом, но сдержал гнев, сказав после нескольких мгновений явной борьбы с закипающим в душе бешенством:

– Я уполномочен сделать вам предложение.

– Вот как? Предложение? – Александр Дмитриевич демонстративно уселся в кресле поудобнее и изобразил живейший интерес. – Позвольте осведомиться, от кого предложение? Какой круг лиц вы представляете? Кто вас уполномочил делать предложения премьер-министру Российской империи?

– Я представляю группу патриотов России. Персоналии пока неважны, достаточно сказать, что в нее входят лица императорской крови, высшие сановники двора и империи, высшие руководители армии и промышленности, а также другие значимые лица. – Крымов наклонился вперед и буквально впился взглядом в премьера. – И эта группа делает вам щедрое предложение. Вы должны подписать обращение от имени главы правительства, в котором заявляете о том, что великий князь Михаил Александрович незаконно занял престол, узурпировав власть, и в связи с этим вы признаете государем Всероссийским Алексея Николаевича, настоящего наследника последнего законного императора Российской империи Николая Второго. Ну, и призываете всех подданных принять нового государя и принести ему всенародную верноподданническую присягу.

– Любопытно, – отметил Нечволодов. – И что же за эту измену я должен буду получить, по вашему мнению?

Крымов усмехнулся:

– Ну, пост премьер-министра вам сохранить не удастся, это понятно. Есть желающие и без вас. Но вот пост любого министра или пост главнокомандующего Северным фронтом я могу вам гарантировать. Или, если угодно, пост главы миссии в любой стране мира. И учтите, что предложение действительно только до момента, когда найдем Михаила. Как только он любым способом покинет этот бренный мир, мы обвиним в подлом убийстве императора именно вас, – и добавил с издевкой: – …милостивый государь.

Петроград.

Министерство внутренних дел.

6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь

– Вот уж не было печали, черти накачали!

Командир Отдельного корпуса жандармов грязно выругался. И было отчего. Все наличные силы жандармского дивизиона были распылены по разным стратегическим объектам столицы, да так, что само здание МВД охраняла лишь одна рота. То есть лишних сил не было совсем, а протяжные гудки заводов и фабрик говорили, что на улицах вскоре станет очень и очень горячо.

В игру вступала еще третья сила, и было совершенно понятно, что первым двум мало не покажется. События развивались стремительно, и не факт, что заигравшиеся в борьбу за трон группировки не будут сметены революционными толпами, усиленными оравами бушующих солдат петроградского гарнизона.

Все буквально висело на волоске.

Петроград.

Казармы Преображенского полка.

6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь

Стремительно идя по коридорам Преображенского полка, я видел, как вытягивались в изумлении лица, как смолкали разговоры, как щелкали при моем приближении каблуки. На одних лицах была надежда, на других растерянность, на третьих безразличие. Были и те, чьи глаза говорили о том, что видеть своего государя они не очень-то и рады.

Как бы там ни было, но меня никто не пытался остановить, и моя свита с сопровождавшим нас дежурным офицером штабс-капитаном Брауном едва поспевала за мной. Впрочем, Браун успевал еще и выбегать вперед, показывая мне дорогу к кабинету командира полка.

Еще за пару десятков шагов я услышал разговор, явно ведущийся на повышенных тонах. Подойдя ближе, я увидел, что дверь кабинета неплотно прикрыта, и сквозь щель доносились голоса, показавшиеся мне явно знакомыми. Я остановился и сделал знак сопровождающим не нарушать тишину. Теперь слова были хорошо различимы, и мне было прекрасно слышно спорящих.

– Князь, да что же это такое, в самом-то деле! Какой может быть приказ в таких условиях! Благоволите дать команду на выступление!

– Барон, вы тут проездом и вообще не имеете касательства к петроградскому гарнизону. У меня приказ генерала Иванова, главнокомандующего округом, и я его буду неукоснительно выполнять!

– Полковник! Ваши слова попахивают изменой!

– Ваше превосходительство, вы не имеете права обвинять офицера в измене только на том основании, что он выполняет приказ вышестоящего начальства!

– Да вы в своем ли уме, князь? Там идет бой, и, возможно, жизнь императора под угрозой, а вы ищете оправдания своему бездействию! Я отстраняю вас по обвинению в государственной измене и принимаю командование на себя!

– А вы не мой прямой начальник и, следовательно, отстранить меня от командования не имеете права! Я вас сейчас самого под арест отправлю, за попытку подстрекательства к нарушению приказа командования и подстрекательство к мятежу!

Заключив, что дискуссия как раз подошла к своей кульминации, я решительно открыл дверь и вошел в кабинет, где друг напротив друга стояли раскрасневшиеся полковник князь Аргутинский-Долгоруков и генерал-майор барон Маннергейм. Проигнорировав князя, я обратился прямо к генералу:

– Густав Карлович, какими судьбами вы здесь? Давненько мы с вами не встречались. Как поживает ваша 12-я кавалерийская дивизия?

Тот вытянулся и, щелкнув каблуками, доложил:

– Ваше императорское величество! Проездом из Гельсингфорса в действующую армию по случаю окончания лечения. Представляюсь по случаю прибытия в Петроград!

Я кивнул, а затем спросил у обоих:

– У вас была какая-то оживленная дискуссия, которую я имел несчастье прервать. Позвольте полюбопытствовать, о чем был спор, господа?

Аргутинский-Долгоруков стоял ни жив ни мертв. Смертельная бледность разлилась по его смуглому лицу, и губы его слегка подрагивали. Маннергейм кинул на него быстрый презрительный взгляд и взял инициативу на себя.

– Ваше императорское величество, мы с князем согласовывали порядок выдвижения Преображенского запасного полка на помощь верным присяге частям, ведущим бой с мятежниками в Зимнем дворце и в здании Главного Штаба.

– Как-то слишком громко вы обсуждали этот порядок выдвижения. Или были какие-то проблемы, князь? – я особо выделил слово «были». – Что скажете?

– Никак нет, ваше императорское величество, никаких проблем с выдвижением не было и нет! Полк готов выступить прямо сейчас!

С любопытством разглядываю полковника. Вот же мерзкий тип, явный болтун и приспособленец, любитель светского общества и столичной жизни. Сколько таких еще сидит в теплых кабинетах и занимает ключевые посты в полках лейб-гвардии? И скольких придется железной метлой отправить на фронт! Хотя и на фронте от таких деятелей толку мало, один вред. Ведь по их вине будут гибнуть солдаты, бездумно отправляемые на вражеские пулеметы своими негодными офицерами. В общем, плачет по этой публике какой-нибудь штрафбат, лесоповал или, как говорится, другие ударные стройки народного хозяйства.

Налюбовавшись уже зеленеющим от страха полковником, я жестко заговорил:

– Полковник князь Аргутинский-Долгоруков, вы были правы, генерал Маннергейм превысил свои полномочия, отстраняя вас от командования полком. Он не имел на это права, не будучи прямым командиром. Однако, полковник, объяснитесь, почему вы отказывались выдвинуть Преображенский запасной полк на помощь императору, которому вы присягали в верности всего лишь несколько дней назад?

Князь как-то судорожно втянул ртом воздух и залепетал:

– Ваше императорское величество, вы не так поняли мои слова, я вовсе не отказывался приходить… на помощь… но генерал Иванов… главнокомандующий, и он приказал, а я…

Окончательно запутавшись, полковник замолчал, зависнув в каком-то полуобморочном состоянии.

– Достаточно. – Обернувшись, приказываю дежурному: – Штабс-капитан Браун, вызовите караул.

Тот буквально выбежал из кабинета, а я продолжил, уже глядя прямо на окончательно парализованного полковника:

– Полковник Аргутинский-Долгоруков, я отстраняю вас от командования Преображенским запасным полком. Вы арестованы по обвинению в государственной измене, трусости и небрежении долгом. Ваше дело будет рассмотрено военным трибуналом, и приговор будет немедленно приведен в исполнение. Уведите!

Конвой буквально потащил на руках лишившегося чувств князя, а я посмотрел на бледного штабс-капитана Брауна.

– Штабс-капитан Браун! Вам все понятно?

Тот щелкнул каблуками и козырнул.

– Так точно, ваше императорское величество!

– В таком случае, штабс-капитан, постройте полк, я хочу обратиться к преображенцам. Выполняйте!

Браун стремительно вышел, а я обернулся к ожидавшим генералам.

– Дайте мне связь.

Через несколько минут, переговорив с Сандро и Глобачевым, а также раздав срочные указания, я вновь обратился к присутствующим:

– У нас есть пять-десять минут на выработку стратегии и принятие решений. Прошу к столу, господа генералы.

И уселся в кресло бывшего командира Преображенского полка. Кутепов, Климович и Маннергейм быстро заняли места вокруг стола, и военный блиц-совет начался.

– Итак, господа, ситуация довольно скверная. Идет бой за Главный Штаб, вокруг Военного министерства и здания МВД нездоровое движение, оцеплению у казарм Волынского полка пришлось дать очередь из пулемета поверх голов, не позволяя им выйти на улицы и загоняя волынцев обратно. У казарм других полков спокойнее, но все может перемениться в любой момент. Пока известно, что в мятеже принимают активное участие подразделения Финляндского запасного полка и Гвардейский экипаж. Мятежники удерживают Зимний дворец, здания МИДа, Министерства финансов и Адмиралтейство. Плюс в Таврическом дворце опять что-то мутят депутаты во главе с Родзянко. Во главе всего этого мятежа, очевидно, стоят Владимировичи. Во всяком случае, великий князь Борис Владимирович был взят под стражу Военным министром после попытки уговорить его перейти на сторону мятежников. А судя по участию в мятеже Гвардейского экипажа, то и без Кирилла Владимировича тут вряд ли обошлось. В целом положение крайне неустойчиво. Особенно с учетом сильных брожений в Кронштадте. Главное наше преимущество в том, что мятежникам не удался план по захвату императора, и я все еще во главе государства и армии. Крайне важно довести это до сведения максимально широкого числа лиц. Будем надеяться, что такое сообщение прояснит обстановку и удержит многие горячие головы от выступлений, а сомневающимся ясно укажет, чью сторону им нужно принять. Однако реальных сил у нас мало на данный момент. Из хороших новостей пока только известие о том, что на Николаевском вокзале началась разгрузка первых эскадронов Дикой дивизии, но вряд ли до утра мы можем на них рассчитывать. А до утра может полыхнуть по всей столице. Ясно и то, что переломить ситуацию можно либо ценой большой крови и настоящей войны на городских улицах, либо сделав совершенно неожиданной ход, который никак не мог быть спрогнозирован заговорщиками. И такой ход у меня есть.

Я обвел взглядом замерших генералов и бросил на чашу весов истории свой аргумент.

– В условиях войны и внутренней смуты, я высочайше повелеваю создать специальную службу – Внутреннюю стражу Российской империи, подчиненную напрямую императору. Генерал-майор Маннергейм, приказываю вам сформировать 1-ю Отдельную дивизию особого назначения на базе добровольцев из запасных полков, расквартированных в Петрограде. Записывайте их прямо целыми частями и подразделениями. А офицеров мы временно прикомандируем к вам. Все равно эти запасные полки нужно немедленно распускать.

И глядя на вытянувшиеся лица генералов, я, усмехнувшись, добавил:

– Они не хотят на фронт? Так пусть заслужат право остаться в тылу, восстановив власть императора в столице.

Петроград.

Зимний дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь

Внезапно фиолетовый полумрак сменился ярким желтым светом. Двери распахнулись, и в зал с ранеными ворвались многочисленные солдаты и начали спешно рыскать по помещению, что-то или кого-то выискивая.

– Да что ж вы делаете, ироды! – Галанина просто задохнулась от возмущения. – Немедленно убирайтесь отсюда!

Вошедший вслед за нижними чинами полковник Слащев зло отодвинул в сторону старшую ночной смены сестер милосердия в Николаевском зале и приказал:

– Проверить все без исключения! Искать спрятавшегося узурпатора!

Раненые в зале зароптали, а сестры милосердия кинулись навстречу, пытаясь воспрепятствовать ворвавшимся в зал нижним чинам лейб-гвардии Финляндского запасного полка в устроении поголовного досмотра.

Иван Никитин чувствовал себя последним мерзавцем, заглядывая под койки, щупая вещи и пытаясь, не прибегая к радикальным мерам, угадать сквозь толстый слой бинтов, не скрывается ли под ними исчезнувший узурпатор Михаил. Да как тут поймешь, если не видел его толком никогда? Что толку в том, что полковник Слащев показал им портрет молодого Михаила, висящий в Романовской галерее? Да и не хотел Иван идти обыскивать госпитальные залы, и не только он один не хотел. Приказ вызвал массовое возмущение финляндцев, и если бы не угроза расстрела со стороны Слащева, то никто бы и не пошел. Да скорее бы они самого полковника пустили бы в расход, но тот им вовремя напомнил, что за мятеж полагается смертная казнь, и если они не найдут Михаила, а на престол не взойдет Алексей, то впереди у каждого дознание, военный трибунал и расстрел. Пришлось скрепя сердце идти на усиленные поиски.

Но найти узурпатора в обширных госпитальных залах было ничуть не проще, чем искать иголку в стоге сена, ведь в одном только Николаевском зале было расположено двести коек. И ладно бы просто раненых, но почти поголовно это были раненые мало того что тяжело, так еще и в основном в голову, шею или позвоночник, а значит, их никак нельзя было двигать с места, да и вообще как-то активно шевелить.

– Господин полковник! – Галанина бросилась к Слащеву. – Прикажите немедленно прекратить это безобразие! Это нетранспортабельные тяжелые раненые, их нельзя беспокоить! Здесь госпиталь, а ваши люди грязные и разносят заразу с улицы!

Слащев с отчаянием посмотрел на огромный зал, уставленный кроватями. Нечего было и думать быстро найти здесь спрятавшегося беглеца, а продолжение обыска может привести к взрыву возмущения не только в среде раненых (и черт бы с ним с их возмущением), но и в рядах самих финляндцев. Конечно, ему пока удавалось поддерживать относительную дисциплину, но надолго ли? Но и прекратить поиски совершенно невозможно – если Михаил ускользнет и встанет во главе войск, то, вероятнее всего, сами же финляндцы возьмут под арест того же Слащева и вместе с Крымовым выдадут царю в обмен на какие-нибудь обещания и гарантии.

Он решительно обернулся к продолжающей что-то говорить Галаниной и сказал:

– Хорошо, допустим. Вы хотите, чтобы мы прекратили? Укажите нам, где находится великий князь Михаил Александрович, и мы немедленно покинем госпитальные залы.

Нина Валериановна опешила от такого и замолчала. Великого князя? А как же присяга, которую они все приносили? И потом – выдать государя этим мерзавцам? Да они за кого ее принимают? Тем более что нового императора уже успели полюбить в госпитале. Он, невзирая на крайнюю загруженность, много времени проводил, беседуя с врачами, сестрами и ранеными. Он распорядился увеличить штат ночных смен, приказав платить дополнительным сестрам жалованье из своих средств, и теперь по ночам дежурили не две сестры милосердия на весь Зимний дворец, а по десять на каждый из залов. Он особо повторял, что раненым нужно не только лечение и уход, но и постоянное внимание, возможность поговорить, излить душу, услышать теплые слова. Да и тысячи тяжелораненых не могли нормально быть под присмотром всего лишь двух сестер милосердия.

А еще государь запретил хождение по госпиталю всякого рода высоких делегаций, ведь прежде и дня не проходило, чтобы по залам, словно на экскурсии, не ходили табунами всякие напыщенные, важные и часто иностранные гости, вместе с фальшивым сочувствием разнося заразу и множа беспокойство тяжелораненых.

И теперь этот неприятный полковник хочет, чтобы она выдала императора? Да ни за что! Даже если бы он тут и был.

Петроград.

Казармы Преображенского полка.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Ночь

Весь наличный состав лейб-гвардии Преображенского запасного полка был построен. Уже отзвучали приветствия, уже завершился минимально необходимый церемониал встречи государя императора, и теперь солдаты молчали, ожидая, собственно, то, ради чего их построили здесь прямо среди ночи. Ожидали высочайшее слово.

Конечно, они уже знали об аресте их командира, но, в отличие от кадровых частей лейб-гвардии, недавно забритым в армию нижним чинам запасных полков командир этого самого полка, где они временно «обучались», вовсе не был таким уж родным отцом-командиром, скорее наоборот, поэтому ожидать каких-то движений и ропота по этому поводу не приходилось. Скорее, это заставляло их быть более осторожными, придерживаясь принципа «если уж полковник пошел под трибунал, то очень уж суров царь-батюшка, остальным нужно поостеречься, не гневить лишний раз и на рожон не лезть».

Я стоял на возвышении и смотрел на них. Смотрел твердо, но открыто. С ними не стоит разводить политесы, не та публика. За мной они пойдут отнюдь не ради красивых слов. Если пойдут.

– Я не стану взывать к вашему патриотизму или верноподданническим чувствам. Уверен – это излишне. Вы все приносили мне присягу верности, как своему законному государю императору. И вы все люди от земли, люди практического склада, четко понимающие, в чем ваш личный интерес. Землю и прочее я обещал всем, а под пули идти вам. Не скрою, вы мне нужны, иначе зачем бы я к вам пришел? Только что мятежники штурмом взяли военный госпиталь в Зимнем дворце. Идет бой на Дворцовой площади. Но сил у мятежников мало. Их расчет строился на внезапности, но они уже проиграли. Только что на Николаевском вокзале началась разгрузка Дикой дивизии. Той самой Дикой дивизии, которой я командовал всю войну, и той самой дивизии, о свирепости которой ходят легенды по обе стороны фронта. К утру у меня будет достаточно войск, но зараза мятежа расползается по столице. Вы слышали стрельбу, но вы и слышали фабричные гудки. Утром прольются реки крови, если толпы выйдут на улицы, если из казарм хлынут многочисленные бузотеры. Я не хочу резни в городе. Я знаю, вы не хотите на фронт. Что ж, докажите, что вы полезны мне в Петрограде. Здесь тоже фронт. Я даю шанс каждому из вас. Только что я повелел сформировать 1-ю Отдельную дивизию особого назначения войск Внутренней стражи. Ее задачей будет восстановление и поддержание порядка и законности в тылу и в крупных городах империи. Докажите мне, что вы достойны чести служить в этой элитной дивизии!

Обвожу жестким взглядом это горе-воинство.

– Желающие служить во Внутренней страже, три шага вперед!

Слитные шаги бывшего Преображенского запасного полка прозвучали на плацу. Как теперь именуется этот полк и полк ли это? Потом разберемся.

Петроград.

Казармы Преображенского полка.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Ночь

– Князь, вы меня очень обяжете, если прекратите запирательство и со всей возможной откровенностью расскажете мне о заговоре и о своем участии в нем.

Я холодно смотрел на полковника князя Аргутинского-Долгорукова, который под моим взглядом окончательно поник и как-то даже сжался, словно кролик, завидевший удава. И рад бы стремглав бежать, но понимает, что все пропало, вариантов нет, а есть только гибель. Понимает, но хорохорится из последних сил, пытаясь убедить себя, что если сделать вид, что все хорошо, если закрыть очи и спрятаться под одеялом, то минует его беда, отведет свои страшные гипнотизирующие глаза удав, и снова он станет скакать по зеленой лужайке и будет все чудесно.

Не будет.

– Вы заставляете меня ждать?

Аргутинский-Долгоруков верноподданнически выпятил глаза и заблеял:

– Ваше императорское величество, не знаю я ничего! Оговорили меня враги и завистники, а я, ваше императорское величество, всегда был, есть и буду верным слугой престола Всероссийского, и я, и предки, и дети мои, всегда и во всем…

Князь продолжал горячо лепетать, но я его уже не слушал. Его оправдания меня не интересовали, а делиться информацией он явно не спешил, очевидно, полагая, что еще не все потеряно и позапиравшись некоторое время, а возможно, даже посидев немного в какой-нибудь Петропавловской крепости, он выйдет сухим из воды при любом раскладе, кто бы ни оказался на престоле в результате. Именно такую стратегию поведения на допросе он выбрал и четко ее придерживался, что называется, включив дурачка и уйдя в несознанку.

Но, к несчастью для князя, это был не допрос, а я был не следователь, и доказывать мне никому ничего не нужно было. Собственно, желание побеседовать с Аргутинским-Долгоруковым возникло у меня ввиду некоторой организационной паузы, когда мое личное вмешательство лишь мешало бы процессу. Кутепов полным ходом взялся руководить военным округом, двигая войска, организовывая подкрепления и отдавая различные приказы с распоряжениями. Генерал Маннергейм спешно формировал хотя бы видимость дивизии из разрозненных рот Преображенского и Павловского запасных полков лейб-гвардии, готовясь выдвинуться на помощь осажденному Главному Штабу. И в этих вопросах вовсе не требовалось высочайшего присутствия и глубокомысленного многозначительного надувания щек.

Не желая быть пятым колесом в телеге, которым обычно и является любое высокое начальство среди занятых реальным делом людей, я в то же самое время не страдал той щепетильностью, которая, вероятно, полагалась бы мне по происхождению и положению. Впрочем, тот же Петр Первый ярко продемонстрировал, что и императоры вполне могут себе позволить высочайший допрос с дыбой, да и головы мятежникам могут при необходимости рубануть собственноручно.

Именно поэтому я потребовал от штабс-капитана Брауна доставить пред мои ясны очи князя Аргутинского-Долгорукова, рассчитывая некоторым образом повторить свои прошлые душеспасительные беседы, которые ранее вернули верноподданнические чувства Лукомскому и тому же добрейшему моему дядюшке Сергею Александровичу. Да и вообще возникло острое желание препарировать данный экземпляр, раз уж представилась такая возможность. Высочайше препарировать, не отдавая все на откуп всяким трибуналам и следователям. И пусть дыба не входила в мои планы беседы (оставим этот чудный инструмент моим царственным предшественниками типа Петра Великого), но не входила она в мои планы, как я уже сказал, вовсе не из-за моей цивилизованности и прочего гуманизма. Просто не верил я в эффективность такого метода в данной ситуации. Да и методов экспресс-допроса я знаю поболе, чем просто дыба.

Например, доброе слово.

Дождавшись паузы в нескончаемом потоке верноподданнических причитаний и жалоб, я, наконец, двинул вперед свое «доброе слово».

– Князь, вы отнимаете мое время.

Аргутинский-Долгоруков, сбившись на полуслове, замолк и часто заморгал, явно не зная, как поступить в такой ситуации. Что ж, внесем ясность.

– Возможно, вы, князь, еще не осознали, что, собственно, происходит. Это не допрос, и я не следователь. При отстранении вас от командования вам был выдвинут ряд тяжелых обвинений. Но возможно – возможно, – подчеркнул я, – я не совсем разобрался в ситуации и не понял двигавших вами мотивов. Вывод о вашем участии в заговоре, возможно, строится на неверном предположении, что вы, князь, являетесь активным заговорщиком, замыслившим мятеж против своего государя…

Полковник усиленно замотал головой, не решаясь, впрочем, перебивать императора.

– …но ведь могло и так случиться, что вы лишь втирались в доверие к мятежникам, собираясь, как и положено верному подданному, сообщить о заговоре и заговорщиках своему государю. А в этом случае ваша вина лишь в том, что вы не донесли о мятеже вовремя. Но ведь вы хотели, не так ли, князь?

Тот замер, не решаясь сделать следующий шаг, и тоска в его глазах говорила без слов о том, что он прекрасно понимает всю отчаянность сложившегося положения. Придется замершую фигуру подтолкнуть, ибо некогда мне церемонии разводить. В конце концов, я тут не психоаналитик, и оплата у меня не почасовая.

– Впрочем, вероятно, я зря трачу на вас дорогое время. Так что удешевим процесс, ведь целая бригада следователей и прочих мастеров развязывать языки явно обойдется России значительно дешевле. Посему прощайте, князь. Приятного вам допроса.

Я встал, но тут Аргутинский-Долгоруков буквально сполз на колени и затараторил, выпучив от ужаса глаза:

– Государь! Я все-все скажу, государь! Ваше императорское величество, не велите казнить, я все, что знаю, – расскажу, никакую вину не утаю, все как есть скажу!

Усаживаюсь в кресло и устало гляжу на молящего полковника.

– Что ж, князь, вот вы и отняли еще минуту у самого занятого человека в России. Но я вам даю кредит еще на пять минут, за которые вы должны доказать, что ваши показания будут достаточно ценны для того, чтобы я не пожалел о потраченном на вас времени…

Глава IV

Новый царь

Петроград. Главный Штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Ночь

Бой вокруг Главного Штаба продолжался. Атакующие довольно быстро отошли от шока первых минут схватки и предприняли обходные маневры, атакуя здание с разных сторон. Они небольшими отрядами нащупывали бреши в обороне верных Михаилу войск, умело использовали особенности столичной застройки и применяли соседние улицы для переброски сил с одного участка противостояния на другой, благо сражение не имело сплошной линии фронта и представляло собой лишь сочетание отдельных перестрелок местного значения.

Собственно, удержать весь гигантский комплекс, с его десятками сообщающихся зданий, кучей внутренних дворов и переходов, силами одной роты было делом практически невозможным, и Ходнев прекрасно осознавал, что будь у нападавших больше сил, то подчиненным генерала пришлось бы туго. Впрочем, все и так было довольно кисло, и без прибытия к противнику дополнительной поддержки.

Так мятежники, практически не встретив сопротивления, заняли министерскую половину комплекса, и теперь строения, относящиеся к Министерству иностранных дел и Министерству финансов, были в их руках. Впрочем, оборонять их наличными силами Ходнев и не пытался, приказав оставить ту часть комплекса и защищать только собственно сам Главный Штаб.

Но и здесь положение было довольно неприятным. Оборона почти трехсотметровой стены вдоль Невского проспекта сама по себе была делом не шуточным, а с учетом того, что пулеметные команды «Льюисов», установленных напротив выходов к зданию улиц Гоголя и Морской, постоянно находились под прицельным обстрелом из окон и чердаков домов, расположенных по другую сторону проспекта, так и вовсе архисложным. Естественно, особо яростным обстрел становился в те минуты, когда мятежники предпринимали очередную попытку пробежать три-четыре десятка метров до стены Главного Штаба, для того чтобы закидать окна гранатами. И уже пару раз им такая операция удавалась, и обороняющимся стоило немалых усилий восстановить контроль над этими участками здания.

Ходнев не сомневался в том, что стоит мятежникам получить подкрепление, и положение осажденных станет практически безнадежным, поскольку захват хотя бы одной части здания станет лишь вопросом времени. А дальше все перейдет в стадию боев в коридорах и переходах, перестрелок из-за угла и кровавой свалки рукопашных схваток. При таком развитии событий надежно удерживать внешний периметр будет практически невозможно.

В паузах между штурмами мятежники пытались распропагандировать обороняющихся, заявляя о том, что «узурпатор» Михаил низложен и трон перешел законному императору Алексею Николаевичу. Ходневу пока удавалось удерживать дисциплину, но если Михаил Второй не объявится в самое ближайшее время, то наверняка можно утверждать, что комендантская рота предпочтет сложить оружие в обмен на какие-то гарантии со стороны «новых властей».

Лишь одно вселяло надежду – план переворота явно строился на внезапности, а не опирался на большие силы. А значит, у мятежников сил явно немного, и удерживать Зимний дворец, Адмиралтейство, Министерства иностранных дел и финансов, да еще и вести осаду Главного Штаба им все же непросто. Кроме того, генерал не сомневался в том, что даже если другие запасные полки вновь примутся бузить, то они вряд ли кинутся на штурм, а, скорее всего, предпочтут «бороться за свободу» в другом, значительно более безопасном месте.

Мимо Ходнева пронесли носилки с очередным раненым. Генерал спешно направился к их главной стратегической позиции на углу Невского и Морской. Три десятка нижних чинов комендантской роты, рассредоточившись по разным комнатам и этажам, вели оружейный и пулеметный огонь по улице и соседним зданиям, сами, в свою очередь, постоянно подвергаясь обстрелу со стороны здания Министерства финансов и зданий по другую сторону проспекта.

– Доложите обстановку! – крикнул Ходнев Сафонову.

– Смею доложить, ваше превосходительство, что дела наши настолько плохи, что впору удивляться, что мы еще живы! – улыбка на перемазанном лице штабс-капитана, впрочем, говорила о том, что руки тот еще не готов опускать и все еще старается держаться бодрячком. – Думаю, что не пройдет и четверти часа, как начнется генеральный штурм. Нам срочно нужны еще люди, и хорошо бы еще пару пулеметов! И это хорошо еще, что у мятежников нет пока артиллерии!

– Типун вам на язык, штабс-капитан! Добро! Постараюсь выкроить! – прокричал Ходнев, прекрасно понимая, что снимать-то людей фактически больше неоткуда и надежда лишь на то, что успеют подойти юнкера Николаевского кавалерийского училища и ударят в тыл мятежникам на этом участке. Других надежд у генерала Ходнева уже не было, поскольку их оборона была растянута до предела, было много убитых и раненых, да и несколько пулеметов уже вышли из строя ввиду усиленной стрельбы и перегрева ствола.

Тут к генералу подбежал его денщик Яков Майзаков и протянул сложенный лист бумаги.

– Ваше превосходительство, насилу сыскал вас. Срочная депеша!

Ходнев спешно развернул бумагу…

Петроград.

Казармы Преображенского полка.

6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь

– Что ж, князь, я вас выслушал и очень надеюсь, что вы ничего не забыли и ничего не напутали, ведь от вашей памяти и сообразительности зависит очень многое. Например, ваша собственная жизнь, судьба вашей семьи и всего вашего рода. Я готов простить заблудших и раскаявшихся, но тех, кто рискнет обмануть меня или пренебречь чудом высочайшего прощения, ждет крайне печальная судьба. Помните об этом. До суда побудете под домашним арестом. Я надеюсь, что на судебном процессе вы подтвердите под присягой все, что мне сейчас рассказали. После чего я позволю вам выйти в отставку с мундиром и пенсией по состоянию здоровья. Идите, полковник.

Бледный князь Аргутинский-Долгоруков откланялся и вышел на деревянных ногах, сопровождаемый солдатами конвоя. В дверном проеме тут же возник штабс-капитан Браун и осведомился о том, будут ли распоряжения. Я повелел обеспечить тройную охрану князя и сообщил Брауну, что тот отвечает за безопасность князя собственной головой. Тот козырнул и испарился, а я же погрузился в думы тяжкие и безрадостные.

А чему радоваться? Вот как мне разгрести эти Авгиевы конюшни предательства, если за последние годы неучастие высших сановников и генералов в каких-нибудь заговорах и интригах было практически уже каким-то признаком дурного тона? О чем можно рассуждать, если в столичных светских салонах разговоры о новом заговоре обсуждались так, словно это не государственная измена, а очередная интрижка на стороне известного в свету ловеласа? Ну да, пикантно, слегка неприлично, но очень романтично и интересно!

Был ли хоть один генерал или сановник, который хотя бы не присутствовал при подобном разговоре? Присутствовал и не то что не доложил куда следует, но и даже не возмутился? Даже не знаю. Ведь отказ от участия в конкретном заговоре нередко вовсе не означал какой-то особенной принципиальности и патриотизма, а мог лишь свидетельствовать о том, что данный персонаж участвует в другом заговоре или принадлежит к другой партии.

Причем под словом «партия» здесь следует понимать не каких-нибудь кадетов или там, к примеру, большевиков, вовсе нет. Партии в высшем обществе были совсем другими – «английская», «французская», «американская», «германская», «центральнодержавная», «землевладельческая», «земгоровская», «великокняжеская», «масонская» (точнее, «масонские») и множество других, которые только тем и были заняты, как бы урвать кусок побольше, занять место получше и оттеснить от корыта конкурентов. Если не все из них, то многие получали деньги из-за границы, продавая интересы своего Отечества оптом и в розницу. А те, кто не получал деньги из-за рубежа, вполне мог получить их и от «отечественных меценатов и просвещенных людей».

Нет, нельзя сказать, что все русское офицерство было заражено плесенью интриг и измены, но чем выше поднимался военный по карьерной лестнице, тем труднее было ему удержаться от участия в подобных «обществах», поскольку получить теплое место без протекции было практически невозможно. Особенно этому были подвержены офицеры лейб-гвардии, и, разумеется, в первую очередь те, кто служил в столицах и был вхож в свет.

В общем, единственная причина, по которой все как-то продержалось аж до февраля 1917 года, была, быть может, лишь в том, что все эти «общества по интересам» отчаянно интриговали друг против друга, стараясь ослабить конкурентов и взобраться на вершину самим.

Знал ли об этом Николай? Безусловно. Все подобные организации были под колпаком охранного отделения, и царю регулярно поступали доклады с указанием имен, мест и обсуждавшихся тем. В этом нет никаких сомнений, и не нужно думать, что эффективные спецслужбы появились лишь при Сталине.

Но, в отличие от Николая Кровавого, Иосифу Виссарионовичу хватило решимости предпринять меры по выпалыванию всей это фронды с отправкой всех этих напыщенных индюков в расстрельный подвал или на стройки народного хозяйства. А Николай предпочел не делать ничего, опасаясь расшатать ситуацию во время ведения войны. Впрочем, он и до войны ничего такого не предпринимал, по своему обыкновению надеясь, что все само как-то устроится и рассосется.

Да и не был он морально готов рубить головы ближайшей родне и прочим заигравшимся. Готов ли я? А у меня нет других вариантов просто. Да и какая они мне родня?

Из того, что поведал мне перепуганный Аргутинский-Долгоруков, вырисовывался прекрасный политический процесс в духе сталинских процессов 1930-х годов, с прессой, в том числе и иностранной, подсудимыми, государственными обвинителями и прочими элементами шоу. Нет, понятно, что князь Аргутинский-Долгоруков знает не так много, как мне бы хотелось, но он рассказал вполне достаточно для начала раскрутки дела.

А мы к этому подтянем Лукомского, который неделю назад «раскрыл» прекрасный заговор в армии, подключим дополнительные персонажи, и будут участники заговора, фигурально выражаясь, украшать фонарные столбы Петрограда. А может, и не фигурально. Подумаю я над этим.

Петроград.

Таврический дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Ночь

Томительно тянулись минуты, с большим трудом скапливавшиеся вместе, нехотя прибавляясь одна к другой. Тяжелые минуты, с буквально ощущаемым надрывом, сливались в час, затем во второй, в третий…

Тягостная атмосфера буквально пропитала весь Таврический дворец. В гулкой тишине коридоров, в пустоте темных залов и даже в затемненном закутке гардеробной – всюду разлилось вязкое болото скрываемого от других страха, иногда маскируемого демонстративной бравадой, однако чаще всего сил у пребывавших во дворце не хватало даже на подобную демонстрацию.

Порфирий Матвеевич за долгие годы службы гардеробщиком повидал в Таврическом дворце всякое. Были и торжественные заседания, и светские балы, и праздники. Был и траур. Всяких людей видел старый служака, но, пожалуй, никогда он еще не видел такого отчаяния, которое наполнило дворец этой ночью. Даже в дни недавней смуты и революционного разброда не довелось ему становиться свидетелем подобного накапливающегося ужаса в глазах тех, кого еще вчера полагалось считать образцом удачливости и успешности, мерилом собственного достоинства и демонстрацией значимости.

Он смотрел в согбенную фигуру удалявшегося по коридору Милюкова, но лишь дождавшись, когда тот скроется из поля зрения, позволил себе тихо крякнуть.

– Вот оно какая жизть-то настала, – пробурчал старик едва слышно, покачав головой. – Разве ж так оно должно быть-то? Деют не приведи Господь что, а потом маются с революциями-то своими, прости Господи!

Милюков же тем временем уже подходил к залу, где вот уже который час заседали члены Временного Комитета Государственной думы. Впрочем, слово «заседали» в данном случае скорее было синонимом не делового совещания или собрания, а томительного сидячего ожидания событий.

Хотя, как Милюков увидел войдя в зал, сидели далеко не все, а если и сидели, то далеко не всегда на стульях и в креслах – многие, словно какие-то гимназисты, а не уважаемые парламентарии, сидели на подоконниках или подскакивали в нервном напряжении, то вставая, то снова усаживаясь, но лишь для того, чтобы через пару минут вновь вскочить и бесцельно побродить, словно хаотически движущийся резиновый мячик.

Когда дверь открылась, на Милюкова сразу уставилось несколько десятков напряженных глаз, которые пытались прочесть на его лице какую-то новость, которую мог он узнать за пределами дворца.

– Есть какие-то новости? – быстро спросил князь Львов.

– Увы, господа, я в таком же неведении, как и вы. – Милюков покачал головой и тихо направился к своему месту за столом.

Замершие было заседатели, утратив интерес к Павлу Ивановичу, вновь вернулись к своему томительному занятию, и зал вновь превратился в разновидность растревоженного улья.

Милюков сумрачно смотрел на хорохорящихся членов вновь созванного Временного Комитета Государственной думы и членов нового правительства и ловил себя на мысли, что за последние часы он лишь укрепился в желании оказаться отсюда как можно дальше. И уж точно вернулся он сюда зря.

Первым тревожным звоночком стал для него внезапный отказ Шульгина прибыть на заседание Временного Комитета депутатов Государственной думы, сославшегося на плохое самочувствие. Это известие обеспокоило Павла Николаевича, но все же ни к каким решительным действиям не побудило.

Вторым (и главным) моментом, рушащим все предприятие, было сообщение о том, что Михаила захватить в Зимнем дворце не удалось и где он – неизвестно. И хотя генерал Крымов уверял депутатов в том, что фактически Михаил низложен и в данный момент его обнаружение во дворце лишь вопрос времени, это обстоятельство очень испугало собравшихся. Да так испугало, что начали раздаваться голоса о том, что хорошо бы данное историческое заседание перенести на утро, ввиду позднего времени и всеобщей усталости.

Всеобщего испуга добавило последующее сообщение о том, что Таврический и Зимний дворцы остались без телефонной связи, а телеграммы больше не принимаются. Это значило, что Глобачев принял сторону Михаила и принимает меры по противодействию мятежу. А бывший начальник петроградского охранного отделения вовсе не слыл человеком глупым и легкомысленным, не видящим тенденций момента и текущей ситуации. А значит, он что-то такое знает, о чем не в курсе в Таврическом дворце.

Кроме того, очень настораживал тот факт, что ненавистный многим Петросовет неожиданно свернул всю свою деятельность в Таврическом дворце и спешно перешел на нелегальное положение, обрывая связи и вообще рубя все концы.

Ну, а продолжающаяся, точнее, усиливающаяся в стороне Дворцовой площади перестрелка говорила о том, что ничего еще не кончилось и впереди все то, что в театральных постановках именуют кульминацией.

Петроград.

Площадь перед зданием

Министерства внутренних дел.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Ночь

– Итак, генерал Богаевский, о чем же мы будем толковать? Не о погоде, надеюсь?

Глобачев смерил собеседника ироничным взглядом. Тот, впрочем, наградил его не менее красноречивым осмотром.

– Отнюдь, генерал Глобачев, хотя погоды нынче стоят определенно чудные. Но пригласил я вас на площадь вовсе не для обсуждения красот природы. Вы, конечно же, знаете, что власть в России переменилась…

Министр внутренних дел удивленно вскинул брови.

– Вот как? Чудны дела твои, Господи, а я и не знал!

– Вы напрасно иронизируете, Константин Иванович. Право, напрасно! Зимний дворец в наших руках, ключевые пункты столицы тоже, так что можно смело говорить о том, что власть узурпатора окончена. Посему я предлагаю вам подчиниться повелению нашего нового государя Алексея Николаевича и без боя передать нам под охрану здание Министерства внутренних дел.

Глобачев указал в сторону центра города.

– Ну, судя по канонаде, Африкан Петрович, ничего еще не определено. Впрочем, я не прав, ибо определено уже все. Вы проиграли, генерал Богаевский!

– Вот как? На чем же основана ваша уверенность, дорогой мой генерал Глобачев?

– На том, дорогой мой Африкан Петрович, что государь наш, Михаил Александрович, жив и здоров, а потому нет никаких оснований считать его правление оконченным.

– Вы блефуете!

– Отнюдь! Четверть часа назад я лично имел честь общаться по телефону с его императорским величеством и нашел его в добром здравии. Он во главе державы и столичного гарнизона, посему считать его низложенным я бы на вашем месте поостерегся. Более того, я предлагаю вам дать команду вашим людям прекратить бессмысленное сопротивление и сложить оружие. Мои слова подкреплены десятком пулеметных стволов, которые контролируют все подходы к этому зданию. И если уж вы вызвали меня на переговоры на площадь, то давайте действительно избежим ненужного кровопролития.

Генерал Богаевский зло дернул щекой.

– Вы пожалеете об этом. Мы еще поглядим, чья возьмет!

– И вам хорошей ночи, любезный Африкан Петрович! Вы слишком тепло одеты, тут скоро будет очень жарко!

Глобачев развернулся и пошел к входу в здание своего министерства.

Петроград. Зимний дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Ночь

– Вы уверены, полковник?

– Так точно, ваше превосходительство. – Слащев устало смотрел на генерала. – Мы осмотрели все наличные помещения дворца от подвалов до чердака. Михаила нигде нет. Как ни тяжело это допускать, но, очевидно, ему все же удалось покинуть дворец.

Крымов смерил полковника взбешенным взглядом и зашипел:

– Да вы понимаете, что говорите? Как узурпатор мог покинуть дворец? Мы же получили сигнал прямо из дворца в то время, когда Михаил находился в Императорской библиотеке на совещании, которое, естественно, сам же и проводил! Не прошло и четверти часа с момента сигнала, как дворец был оцеплен со всех сторон!

– Однако же, – возразил Слащев, – мы не можем также найти и Кутепова, который был на том же совещании с государем.

– С государем? – переспросил генерал, сверкнув глазами.

– С узурпатором, – спешно поправился тот. – Правда, найден один из нижних чинов со свернутой шеей, и на нем не было шинели. И было обнаружено открытое окно, из которого явно кто-то выпрыгнул на улицу. Исходя из собранных показаний и найденной генеральской шинели, смею предположить, что таким вот образом здание дворца покинул именно генерал Кутепов.

– Полковник Кутепов, Слащев! Полковник! – Крымов хлопнул ладонью по столу. – Мы не признаем никаких производств, которые были сделаны узурпатором! Не забывайте об этом!

Яков Александрович с трудом подавил раздражение и кивнул, добавив:

– Это пока все, что нам удалось узнать, ваше превосходительство.

Генерал Крымов заходил по комнате, глядя в пол, каждый раз резко разворачиваясь и стремительно шагая обратно. Наконец он поднял на полковника яростный взгляд.

– Полковник Слащев! Вы забываетесь! Я вижу в вас моральную неустойчивость и колебания! На каком основании вы ограничились лишь поверхностным осмотром помещений? Почему не были поголовно досмотрены раненые? В здании больше тысячи забинтованных с ног до головы, которых и мать родная не опознает, а вы тут заявляете, что Михаила не можете найти! Быть может, плохо ищете, полковник? Нет, вы именно плохо ищете! Я же приказывал вам, если потребуется, размотать бинты каждого и убедиться, что Михаила здесь нет! Я требую от вас полного выполнения моих приказов!

Слащев оправил мундир и твердо сказал:

– Прошу простить, ваше превосходительство, но я не буду выполнять этот приказ.

Крымов ошарашенно посмотрел на него и взорвался:

– Что?! Что вы сказали, Слащев?!

– Я не стану этого делать. Я боевой офицер, а не тюремный надсмотрщик. Я не буду унижать раненых героев войны подобными обысками и не стану отдавать подобные приказы своим подчиненным.

Генерал просто задохнулся от ярости и потянулся к кобуре.

– Да я вас…

Но ничего сказать он не успел – в комнату буквально влетел адъютант Крымова и с порога сообщил:

– Прошу простить, ваше превосходительство! Сообщение особой важности! Нашелся Михаил!

Генерал резко опустил руку от кобуры и, уже ликуя, спросил:

– Где он?

Адъютант мгновение помялся, но затем все же сказал:

– Он в казармах Преображенского запасного полка, ваше превосходительство. В настоящий момент полк с… – офицер запнулся, чуть не произнеся столь ненавидимый начальником титул Михаила, и спешно поправился: – С узурпатором во главе выдвигаются в сторону Зимнего дворца…

Петроград. Главный Штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Ближе к утру

Прочитав депешу, генерал Дмитрий Иванович Ходнев снял папаху и с чувством перекрестился. Отвечая на пытливые взгляды окружающих, он слегка дрогнувшим голосом произнес:

– Государь жив, господа. Государь идет нам на помощь.

Сафонов последовал примеру генерала и тоже перекрестился, а затем крикнул:

– Ура, братцы!

Громогласное ура полетело из окон Главного Штаба во все стороны, отражаясь от стен, увеличиваясь, множась эхом, вселяя веру и азарт в одних и рождая тревогу и неуверенность в душах других.

Во всяком случае, генерального штурма так и не последовало. А спустя еще пять минут грохот боя зазвучал уже со стороны Министерства иностранных дел. Стрельба разгорелась и приняла ожесточенный характер, о ходе которого Ходневу было судить весьма затруднительно.

Но вот в отдалении на Невском стали видны перебегающие через проспект группы вооруженных людей. Некоторые из них останавливались и стреляли назад, куда-то вдоль набережной реки Мойки.

– Похоже, что мятежники отступают, ваше превосходительство, – заметил Сафонов.

Ходнев хотел что-то ответить, но тут откуда-то из-за Мойки послышался лихой свист, улюлюканье и цокот сотен копыт по заснеженной мостовой. Видимые из окна мятежники вдруг засуетились и стали разбегаться кто куда. Самые смелые или самые глупые попытались отстреливаться, но были буквально сметены конной лавой казаков, которые, словно на учениях с рубкой лозы, прошлись стальным гребнем по мятежным головам, оставляя за собой тела и расчищая себе путь к Дворцовой площади.

– Ну что ж, Сафонов, кажись, все. Выстояли.

Ходнев устало уселся на патронный ящик и протер платком шею. Затем оглянулся вокруг и сказал с чувством:

– Спасибо, братцы. Господь и государь не оставили нас.

Петроград.

Главный Штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Ближе к утру

Я стремительно шел по коридорам Главного Штаба. На сегодня отменяются все чинные вышагивания и церемонии. Только скорость, только темп, только опережение – именно в этом залог успеха. Отбросить с дороги все, что мешает, перешагнуть через условности, решать неожиданно и масштабно, иначе поражение и гибель.

За мной почти бежали сопровождающие. Впереди звучали команды, солдаты в залах спешно строились для приветствия.

– Зрав-желав-ваш-имп-вел-во! – доносилось до меня, а я успевал лишь козырять и выкрикивать:

– Здорово, братцы!.. Благодарю за службу!

И в ответ раскатистым громом неслось:

– Рад-старат-ваш-имп-вел-во!

Мне навстречу уже спешил Кутепов в сопровождении Ходнева. Подойдя на положенное расстояние, они перешли на строевой шаг и, остановившись, откозыряли.

– Ваше императорское величество! Ваш приказ выполнен, весь комплекс зданий Главного Штаба возвращен под полный контроль законной императорской власти!

– Благодарю вас, генерал!

Я пожал руку Кутепову. Затем обратился к Ходневу:

– Выражаю вам свою высочайшую благодарность за службу!

Выслушав предписанные уставом ответные слова, я крепко пожал руку генералу, а затем весело поинтересовался:

– Ну что, господа, как вы оцениваете ситуацию? Каково положение заговорщиков в настоящий момент?

– Положение их безнадежное, ваше императорское величество! – Кутепов просто цвел от удовольствия. – Большая часть ключевых пунктов в столице под нашим контролем. Юнкера и казаки приняли под охрану мосты и набережные, блокировав тем самым перемещение мятежников через реку и каналы. В запасные полки отправлены группы для записи во Внутреннюю стражу. Генерал Маннергейм сейчас ведет работу в казармах по обе стороны Литейного проспекта. Можно уже с уверенностью сказать, что мятеж в столице уже практически подавлен, и с наступлением утра уже будем начинать мероприятия по выявлению и фильтрации зачинщиков и активных участников выступлений…

Я слушал генерала и, признаться, едва сдерживался, чтобы не начать улыбаться. Все напряжение этой ночи вдруг схлынуло с меня. Нет, не только и не столько слова Кутепова потешили мою душу. Я и сам чувствовал, что, хотя еще захвачен Зимний и кто-то отстреливается из Адмиралтейства, хотя еще находятся в лапах мятежников генералы Нечволодов и Иванов, хотя все далеко еще не кончилось, но все же наступил тот самый момент решительного и решающего перелома, когда впереди еще много труда, но уже ясно виден результат, когда уже есть понимание того, чем все закончится, когда дальше лишь дело техники, когда…

Тут я заметил появившегося на пороге Глобачева и шагнул к нему навстречу, собираясь и его благодарить за службу, но тут в глаза мне бросилась явная тревога на лице министра.

– Что случилось?

Министр внутренних дел козырнул и мрачно произнес:

– Плохие вести, ваше императорское величество. Великий князь Николай Александрович через телеграф Александровского дворца в Царском Селе объявил всей России, что вы принудили его к отречению за цесаревича Алексея, в нарушение всех законов, земных и божественных. В связи с этим он заявляет о том, что вы, мой государь, просто узурпатор, а законным императором Всероссийским является его сын Алексей Николаевич…

Глава V

Кто в царствующем доме хозяин?

Петроград. Таврический дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года. Рассвет

– Господа, разрешите нас всех поздравить с созданием нашего нового демократического правительства! – Гучков поднял бокал с шампанским и, увидев, что присутствующие присоединились к нему в этом вопросе, продолжил полуречь-полутост: – Уверен, что вся либеральная общественность России сейчас мысленно с нами и поддерживает нас в этом прогрессивном начинании! Да что там России – всего мира!

Собравшиеся одобрительно зашумели, зазвучал звон бокалов, послышались какие-то восклицания с мест, по своей форме и содержанию могущие сами претендовать на статус дополнительных тостов, которые провозглашали здравицы новому правительству и всем присутствующим на этом историческом событии.

Нервное напряжение отпускало, и комитетчики, как и все люди, которые испытали долгий страх, сменившийся чудесным спасением, начали шуметь, смеяться, отпускать шутки и остроты, и всячески старались показать (причем не только и не столько окружающим), что бояться было совершенно нечего и уж лично они точно ничегошеньки не боялись, а лишь подыгрывали, пугая других, ну и так далее, что говорят и делают спасшиеся в подобных случаях.

А уж радоваться членам Временного Комитета Государственной думы было чему! Бесконечно длинная и полная ужасной неизвестности ночь наконец-то благополучно разрешилась, и теперь собравшиеся, еще четверть часа назад проклинавшие все и вся, мечтавшие оказаться подальше не только от этого злополучного Комитета, но и желательно от столицы вообще, вдруг взбодрились, зашумели, достали шампанское и приготовились ставить подписи под документом, с которым каждый из них рассчитывал войти в историю.

– Господа, господа! – князь Львов застучал кофейной ложечкой по краю своего бокала, призывая к вниманию. – Разрешите огласить список первого воистину демократического правительства России!

Под одобрительные возгласы он взял в руки документ и начал его, как он метко выразился, именно «оглашать» – настолько громко и пафосно это было.

– Итак, господа! Председатель Временного правительства и министр внутренних дел – ваш покорный слуга, князь Львов!

Зазвучали аплодисменты, кто-то выкрикнул здравицу новому премьер-министру, и польщенный и раскрасневшийся от удовольствия князь в очередной раз огладил свою бороду и продолжил с еще большей торжественностью, не давая присутствующим даже усомниться в исторической важности настоящего момента.

– Министр иностранных дел – Владимир Алексеевич Ржевский! Военный министр – Александр Иванович Гучков! Министр торговли и промышленности – Александр Иванович Коновалов!..

Звучали имена и должности. Звучали приветствия и здравицы. Царило благодушие осознания открывшихся перспектив. Перспектив, которые засияли сразу же после явления в зале гонца, который, словно ангел, возвестил благую весть, пусть не с Неба, но из Царского Села, что для присутствующих в сложившейся ситуации было почти равнозначным.

Итак, Николай Второй официально признал, что отрекся от престола за себя и за цесаревича под давлением своего брата, что ощутимо подрывало позиции Михаила как внутри страны, так и в глазах властных кругов Европы и США. По крайней мере, это развязывало руки союзникам в русском вопросе и позволяло им выбирать, кого же признавать легитимной властью в России. А такое признание имело довольно большое значение по многим причинам, в том числе как весомый фактор для определения позиции многих колеблющихся и выжидающих.

Что ж, теперь чаша весов решительно качнулась в пользу противников Михаила. Его легитимность под вопросом. Его премьер-министр арестован, причем арестован уже не какими-то мятежниками, а представителями Алексея Второго, благо Николай Второй признал сына законным императором. Так что законность правительства Нечволодова вызывает теперь довольно большие сомнения. Да что там законность правительства – заявление Николая подрывало основу основ положения Михаила, поскольку тот в глазах многих превращался в узурпатора, а значит, миллионы русских подданных теперь могли считать себя свободными от принесенной присяги.

А законный регент меж тем, от имени законного императора Алексея Второго, поручил князю Львову сформировать Временное правительство Российской империи «из лиц, пользующихся общественным доверием», что позволяло рассчитывать на быстрое признание правительства князя Львова со стороны союзников и США, тем самым фактически завершая процесс смены власти в России.

Тем более что помимо назначения нового правительства, Алексей Второй также сделал ряд популярных повелений и обещаний, включая обещание не выводить войска из Петрограда и не отправлять их на фронт. Более того, прибывший гонец сообщил, что гонцы с Манифестом и обещаниями Алексея Второго уже отправились по петроградским полкам, а это, по мнению собравшихся в Таврическом дворце, фактически означало переход столичного гарнизона на сторону малолетнего царя.

Естественно, после таких известий присутствующие смело поставили свои подписи под документом о формировании нового правительства, которое было тут же сформировано практически без эксцессов.

Единственным моментом, удивившим общественность, стал отказ Милюкова возглавить Министерство иностранных дел, предназначенное ему по ранней договоренности. Павел Николаевич не согласился на уговоры и заявил, что считает невозможным занять этот пост, ввиду того, что является министром иностранных дел в правительстве, назначенном узурпатором Михаилом, и что он не желает сим фактом бросать тень на новое демократическое правительство.

Его поуговаривали, а затем плюнули на это дело, поскольку было чем заниматься и помимо уговоров Милюкова. Спешно назначив на пост министра иностранных дел господина Ржевского, правительство окончательно сформировали и с чистой совестью подняли по этому поводу шампанское.

Петроград.

Конспиративная квартира.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Рассвет

Первые признаки рассвета забрезжили за окном. Однако же тихое, скромное и жестко прокуренное жилище пока не ощутило первых признаков приближающейся зари. Комната была освещена, в ней нервно курили, ходили и переговаривались не менее десятка человек, каждый из которых был личностью, без сомнения, примечательной. Собрание сие именовалось довольно претенциозно и пафосно – «подпольное заседание Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов», немалое количество членов которого слишком мало соотносились с рабочей или солдатской средой, но очень многие из них зато были «скромными» членами масонской организации «Великий Восток народов России». Той самой организации, генеральный секретарь Верховного совета которой был благополучно затоптан обезумевшей толпой на набережной у Министерства путей сообщения почитай как неделю тому назад. И хотя нельзя сказать, что по затоптанному революционными массами генсеку кто-то сильно грустил, однако же нельзя было не признать, что Александра Федоровича Керенского собравшимся категорически не хватало.

Впрочем, сами собравшиеся, в большинстве своем, этого не хотели признавать даже наедине с собой, что, как показывает историческая практика, вовсе не удивительно, ведь главная проблема всякой революционной своло… простите, всяких вождей революции как раз и состояла в их немереной амбициозности, самоуверенности и непризнании любых авторитетов, в желании выставить свою персону впереди всех прочих персон, в стремлении, прикрываясь революционными лозунгами, обеспечить себе любимому наиболее комфортное житие и прочие блага, в том числе и морально-героические.

Вот и рвали они глотки свои и оппонентам, интриговали и занимались популизмом, говорили слова и делали дела, часто очень темные и неприглядные дела. И вели они себя в деле захвата и удержания власти вовсе не как организованная волчья стая, согласованно и уверенно загоняющая добычу, а как свора бродячих собак, в середину которой бросили кость. Своры, где каждая псина, пытаясь вырвать желаемое из пасти конкурента, кусает и впивается зубами в шею того, кто еще минуту назад был партнером по стае.

Нет, конечно, случались в истории и искренне верующие, искренне желающие, готовые положить жизнь свою на благо общества и страны, но все, или почти все, из этих идеалистов были в результате раздавлены той самой революционной машиной, которую они сами же создали и разогнали до бешеной скорости. Что ж, трудно спорить с приговором истории. Революция, как известно, пожирает своих детей, и не важно, идеалисты-романтики ли они или такие матерые волки, как Жорж Жак Дантон или Лейба Давидович Бронштейн, прозванный за красноречие Троцким.

Но мы отвлеклись, а события меж тем продолжают набирать оборот. Вот прекратилось хождение и курение, вот загремели стулья, и собравшиеся руководители рабочих и солдатских депутатов занялись делом.

– Итак, предлагаю начать. – Чхеидзе откашлялся и продолжил уже более окрепшим голосом: – События этой ночи, как мне представляется, диктуют нам наконец принять то самое судьбоносное решение, к которому мы готовились все это время. Сообщение из Царского Села позволяют нам рассчитывать на серьезный успех. Легитимности всякой власти в России нанесен практически смертельный удар. А это значит, что пришла пора выступить и нам.

– Однако не спешим ли мы? – обеспокоенно спросил Эрлих. – Что там в том Царском Селе, еще никто ничего не знает, да и какова реакция на это заявление этого якобы Николая, мы тоже еще не знаем. Не продешевить бы!

– Хенрих Моисеевич, – Чхеидзе иронично посмотрел на представителя Бунда[1], – так не опоздать бы уже! Мы и так перестраховались, спешно покинув Таврический дворец, а это может привести к тому, что мы можем оказаться слишком далеко в нужный момент. И потом, что нам до того, Николай ли писал это обращение или кто другой? Нам это лишь на пользу. Чем больше хаоса и неразберихи, тем более весомым станет наш удар.

– Я согласен с Николаем Семеновичем, – подал голос в поддержку брата-масона Соколов. – Мы должны выступать не медля ни одной минуты. Более того, выступить мы должны максимально решительно и, я бы даже сказал, предельно нагло. Только полная дезорганизация всей государственной машины позволит нам достичь наших целей. Только так, и никак иначе!

– Так-то оно, конечно, так, однако ж не следует нам забывать и об определенной осторожности, – подал голос другой представитель Бунда Марк Исаакович Либер. – Сигнал к началу дать можно или даже нужно, но вот выходить из подполья я бы не спешил. И я не считаю, что мы зря покинули Таврический дворец. Слишком все зыбко.

Соколов поморщился.

– А революцию вы тоже предлагаете осуществить из подполья? Нет, только активное посещение казарм и выступления на заводах могут дать нам реальный шанс победить! Только немедленное оглашение «Приказа № 1» вкупе с возобновлением выпуска наших «Известий» перетянет на нашу сторону солдатскую и рабочую массу!

Вот уже и Брамсон привстал, чтобы вставить свои пять копеек, вот и Фондаминский явно что-то хочет сказать, а вот и Филипповский готов вмешаться в процесс. Спор разгорался и грозил затянуться надолго, но тут в дело вмешался господин Суханов, который решил просто потребовать голосования в поддержку инициатив, выдвигаемых другими членами «Великого Востока народов России».

Голосование прошло. Воззвание «К народам России» и «Приказ № 1» были одобрены и готовы к отправке в массы.

Внезапно на улице зацокали многочисленные копыта. Все присутствующие в комнате кинулись к окнам.

Марк Либер прокряхтел:

– Я же говорил, что выходить из подполья пока не стоит. Давайте подождем пока…

Петроград. Главный Штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года. Рассвет

Гнетущая тишина стояла в кабинете. И если бы я не знал, что за моей спиной находятся несколько человек, которые напряженно ждут моих повелений, то мог бы подумать, что я один и вокруг меня лишь глухие и безразличные ко всему стены, повидавшие на своем веку столько, что, вероятно, они бы потеряли саму способность удивляться. Если бы, конечно, у них такая способность была.

У них не было способностей удивляться, а вот у меня она была. Более того, я бы даже удивлялся тому, как я на протяжении всего одной недели замечательно попадаю в одну и ту же ситуацию краха управления и утраты всякой легитимности власти. И если неделю назад я мог рассуждать как бы со стороны, пересыпая речь едкими эпитетами и нелицеприятными комментариями в адрес Николая Второго, то вот сейчас кивать уже не на кого и облажался конкретно я сам.

Но удивляться всему этому я не буду, равно как и не буду заниматься всякими там рефлексиями, ведь сзади стоят мои генералы, и ждут они от меня решительных действий, а не соплей.

– Константин Иванович, – обращаюсь я к Глобачеву, – доложите об обстановке в Царском Селе и в самом Александровском дворце.

Министр внутренних дел отрывисто кивнул и начал свой доклад.

– Ваше императорское величество, к моему сожалению, я могу опираться лишь на обрывочные сведения наружного наблюдения и показания кое-кого из дворцовой челяди. Сведения не были должным образом проверены, и потому ручаться за их полноту и достоверность я не могу. Однако первичные выводы все же сделать я бы рискнул. Итак, вчера, в четверть двенадцатого ночи, к дворцу прибыл отряд из чинов Гвардейского экипажа, который воспользовался открытыми кем-то входами и проник внутрь здания. В помещениях дворца не было никаких столкновений и не было слышно стрельбы. Из имеющихся сведений трудно понять, произошел ли захват здания прибывшими, или же они были приглашены во дворец и просто взяли его под охрану.

Я задумчиво прошелся по кабинету, а затем спросил:

– А что охрана дворца? Предпринимала ли какие-либо действия? Ведь налицо проникновение посторонних лиц на охраняемый объект.

Глобачев, как мне показалось, слегка смутился.

– Дело в том, ваше императорское величество, что после отречения от престола Николая Александровича была значительно сокращена его личная охрана, равно как и охрана всего Александровского дворца. Это касается и полицейского охранения, и чинов Конвоя, отозванных в Петроград по приказу командира Собственного Его Императорского Величества Конвоя генерал-майора Свиты графа Граббе-Никитина. Такое решение было принято на основании того, что дворец в настоящее время не является императорской резиденцией. К тому же было распоряжение самого великого князя Николая Александровича на эту тему, который пожелал вести свою дальнейшую жизнь в скромности и покое, без лишней опеки со стороны охраны.

Я просто скрипнул зубами от бессильной злости. Как можно было упустить из виду этот момент? Ведь ожидая различных подвохов, я старался держать в поле зрения тех, кто может унаследовать после меня трон, и совершенно упустил из виду тех, кто, как мне казалось, уже отыграл свою партию и ни на что больше не претендует.

Как же, черт возьми, мне не хватает опыта государственного управления и политических интриг! И опыт прадеда мне тут мало чем помогает, ведь он сам никогда не был силен в этих играх, да и государственным управлением практически не занимался. А его опыт военного тут не очень годится, все же здесь не поле боя. Тем более мой собственный скромный опыт тут не помощник. Ладно, чего нет, того нет.

Да и утверждать, что я держал в поле зрения возможных наследников трона, также, мягко говоря, не совсем корректно, поскольку весь аппарат МВД в Петрограде был фактически разгромлен, военная разведка и контрразведка в эти дни также практически отсутствовали как понятие, а собственных служб безопасности у меня еще не было. Так что, в реальности у меня были лишь приблизительные данные, которые мало отличались от уровня светских сплетен о том, кто, куда и с кем пошел, кого и где вместе видели и так далее. И нечего было и думать о том, чтобы таким вот «хитрым» способом раскрыть заговор.

Впрочем, как раз заговор против Николая Второго так вполне и можно было раскрыть даже без всяких спецслужб, поскольку о заговоре трепались в салонах много месяцев подряд. Так, хорош вспоминать «брата Колю», сам ничуть не лучше, раз стою тут и думаю, что же мне делать дальше.

А дальше нужны быстрые и решительные действия, сил на которые у меня нет. И нет никакой возможности ждать, когда генерал Маннергейм сможет сформировать хоть какое-то подобие внутренних войск из разномастной толпы, почему-то именуемой воинством. И пусть на данный момент верные мне юнкера и казаки контролируют основные мосты, почту и телеграф, однако же сил на удержание в казармах перевозбудившихся от известия из Царского Села солдат запасных полков у меня не было.

Если же я не смогу локализовать в казармах всю эту братию, то заразу бунта разнесет по всей столице. И тогда не то что для борьбы с брожением умов по всей России у меня не хватит сил, но их может не хватить даже и на удержание власти в Петрограде.

От раздумий меня отвлек Кутепов, который просил дозволения на доклад и аудиенцию для нового действующего лица. После моего кивка в кабинет, чеканя шаг, вошел лихой горец и отрапортовал:

– Ваше императорское величество! Честь имею представиться по случаю прибытия в Петроград! Командир Чеченского конного полка полковник Коджар!

Я кивнул.

– Приветствую вас, принц. Вы, как всегда, прибыли вовремя.

– Благодарю вас за высокую оценку, ваше императорское величество! Чеченский конный полк, как и вся Дикая дивизия, готов умереть за своего любимого командира!

С чувством жму руку единственному сыну Шафи-Хана, одного из претендентов на персидский трон. Что ж, появление в столице первого из шести полков Дикой дивизии может сыграть весомую роль в сложившейся ситуации. И пусть четыре кавалерийские сотни Чеченского полка не такая уж и сила с военной точки зрения, тем более не в чистом поле, а в тесноте городских улиц, однако сам, как сказали бы в мое время, имидж Дикой дивизии, готовой за меня порвать на британский флаг любого, был куда как весом.

Петроград. Главный Штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Рассвет

Дверь за Кутеповым закрылась, оставив меня одного с моими мыслями. Доклад исполняющего дела главнокомандующего Петроградским военным округом о ситуации в столице и вокруг нее наводил на тяжелые размышления.

С одной стороны, прибывшие с фронта за последние дни 9-я пехотная дивизия генерала Лошунова, 2-я кавалерийская дивизия генерала князя Трубецкого и Дикая дивизия генерала князя Багратиона, с причитающимися им по штату артиллерийскими дивизионами и пулеметными командами, либо уже разгружалась на вокзалах города, или же были в непосредственных пригородах столицы, и их прибытие в Петроград ожидалось буквально в ближайшие часы. Причем, по мнению Кутепова, вышедшего на контакт с их командованием, оснований сомневаться в их лояльности не было.

В самом же городе мы могли опереться на 1-й, 4-й, 14-й Донские казачьи полки, на Преображенский, Павловский, Гренадерский и Кексгольмский запасные полки лейб-гвардии (которые, правда, были в значительной степени дезорганизованы моей затеей с созданием внутренних войск), а также на батальон ударников, на саперные, автоброневые и артиллерийские части, на юнкеров военных училищ и школ прапорщиков. Ситуация же в других полках столицы была не столь однозначна.

В разной степени бузили в Петропавловской крепости, в 1-м и 180-м пехотных полках, в лейб-гвардии Измайловском, Петроградском, Егерском, Финляндском, Московском и Семеновском запасных полках. Непонятная ситуация сохранялась в Литовском и Волынском запасных полках гвардии, куда сейчас и отправился генерал Маннергейм с задачей сформировать еще один полк внутренних войск. Ну, и однозначно сторону мятежников приняли Гвардейский флотский экипаж, 2-й Балтийский флотский экипаж, несколько рот Финляндского запасного полка лейб-гвардии. Кроме того, сообщения из Кронштадта и Гельсингфорса также рисовали отнюдь не радужную картину настроений как на флоте, так и в гарнизонах крепостей, и известий о выступлениях можно было ожидать оттуда в любой момент.

В дополнение к этому пришла телеграмма от великого князя Сергея Михайловича о подозрительной активности в Первопрестольной, хотя, тут нужно отдать ему должное, сам мой наместник в Москве не стал ждать развития событий, а распорядился провести превентивные аресты максимального числа неблагонадежных элементов и взять под контроль все важные объекты города силами прибывших с фронта частей. Так что по крайней мере хотя бы касаемо Москвы у меня была надежда на то, что удастся избежать распространения «петроградской лихорадки».

И, конечно, крайне беспокоила меня ситуация в Царском Селе. Кутепов настаивал на проведении там полномасштабной войсковой операции, не считаясь с возможными жертвами и негативным резонансом в стране и мире. Я был согласен с ним в части невозможности затягивания с разрешением кризиса власти, но и отдавать такой приказ я не спешил.

Нет, я не могу сказать, что я не готов отдать такое распоряжение из какого-то гуманизма, человеколюбия или еще чего-то такого. Если сильно припечет, то я, что называется, недрогнувшей рукой предприму все необходимые меры для подавления Гражданской войны в самом ее зародыше, даже если «мятежникам» придется расстрелять из пушек хоть Александровский дворец, хоть все Царское Село. И, конечно, с последующим государевым возмездием для всех виновных в этом злодеянии, ну как без этого.

Ясное дело, создавать себе проблему с ярлыками «цареубийцы», «братоубийцы» и «детоубийцы» я не стану, ведь я собираюсь править Россией долгие годы, и подобный имиджевый довесок к возможному культу своей личности мне представляется совершенно излишним. Друг детей, Державный вождь и Отец народов должен иметь сияющую биографию, и создавать себе сложности почем зря совершенно незачем.

Но эти меры я все же предпочитаю оставить на самый крайний случай, когда просто не останется другого выхода. Пока же я предпочитаю решать проблемы менее радикальными методами. Тем более что после разговора с Гатчиной мне показалось, что определенный вариант у нас все же появился.

А значит, пока Кутепов наводит порядок в военном отношении, а «мама́» прилагает усилия на переговорной ниве, мне следует заняться теми вопросами, которые лучше меня не сделает никто. Где там наш разлюбезный господин Суворин?

Гатчина. Железнодорожная платформа.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Раннее утро

Вереница машин, сопровождаемая конным эскортом, съехала с привокзальной площади и покатила между лакированным и бронированным бортами стоящих рядом составов. Свет фары едущего впереди грузовика с солдатами с трудом пробивался сквозь пляшущие белые хлопья. Крупные снежинки неслись навстречу автоколонне, то закручиваясь в спирали, то бросаясь вперед словно гончие, то неожиданно замирая, словно в растерянности, в те короткие моменты, когда порывы ветра вдруг ослабевали, и тогда множество снежных комочков превращались в замершую, словно нарисованную пелену, скрывавшую все впереди.

Впрочем, для пассажиров едущего вторым автомобиля пределом обзора все равно был задний борт идущего впереди грузовика, да и не этим были заняты умы едущих в двух легковых автомобилях под прикрытием машины с охраной и конного полуэскадрона. Бурная и полная тревожных известий ночь близилась к своему завершению. Участники событий приготовились к решительным броскам, и приближающийся день обещал однозначный перелом ситуации в ту или иную пользу.

И вот, наконец, колонна замерла у главного вагона Императорского состава. Охрана посыпалась из кузова, занимая свои места в оцеплении, пока всадники из полуэскадрона Черкесского конного полка оттесняли любопытных и случайно оказавшихся на платформе за ее пределы. Хотя, вероятно, трудно было найти в этот час на этой станции каких-то праздношатающихся, поскольку спешно шла погрузка батальона 34-го пехотного Севского генерала графа Каменского полка и эскадрона Черкесского конного полка в вагоны составов, стоящих на параллельных с Императорским колеях.

Из остановившихся автомашин вышли несколько человек в генеральской форме, а великий князь Александр Михайлович помог выбраться Марии Федоровне. Вдовствующая императрица поблагодарила Сандро и оглянулась на стоящий рядом с Императорским составом бронепоезд. Да, безусловно, это весомый аргумент на переговорах, в этом нет никаких сомнений. И пусть сама она не верила в возможность применения этого бронированного монстра против Александровского дворца, но, как говорится, Ultima ratio regum! И Мария Федоровна предпочитала иметь такой последний довод императриц в своем рукаве.

Решительно развернувшись, она направилась к входу в вагон. Прибыв в Гатчину вечером прошедшего дня, Мария Федоровна успела оценить складывающуюся обстановку, и чутье опытного в масштабных интригах человека подсказало ей, что если и не пробил ее звездный час, то как минимум она вновь получила реальный шанс вернуться на политическую сцену в стране.

Ну еще бы! После того, как из Петрограда буквально лавиной стали поступать противоречивые сообщения о мятеже и возможном перевороте, тут уж вдовствующая императрица включилась в события по полной программе. Воспользовавшись неразберихой в столице и хаосом в управлении, Мария Федоровна лично или посредством «вопросов» и «советов» фактически включила себя в процесс борьбы за власть, часто связывалась по телеграфу и телефону с различными абонентами в Петрограде и вокруг него, общалась с Сандро и Глобачевым, Милюковым и Родзянко, Лукомским, умело лавируя и выступая то в качестве бабушки Алексея, то в качестве матери Михаила, то как сама по себе – вдовствующая императрица.

В результате ее советов и усилий генерала Кованько в течение ночи Гатчина была взята под жесткий контроль, расположенный в городе гарнизон был усилен и сильно разбавлен за счет разгрузки проходящих в сторону столицы воинских эшелонов. И к моменту, когда судьба Михаила прояснилась, а из Царского Села пришли неожиданные вести, под командованием Кованько и ее негласным контролем была собрана достаточно весомая группировка, состоявшая не только из пехотных и кавалерийских сил, но даже из двух бронепоездов и эскадрильи бомбардировщиков «Илья Муромец».

Проведя экстренные переговоры с появившимся Михаилом, она получила от него согласие на осуществление ее собственного плана, для чего в Гатчину на царском поезде был отправлен лично военный министр великий князь Александр Михайлович с соответствующей командой. И вот теперь она поднималась по ступенькам Императорского вагона, чувствуя себя вновь молодой и решительной, ощущая, как горячая кровь вновь рванула по венам, с восторгом принимая возбуждение грядущей схватки и азарт большой игры.

Петроград. Главный Штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Раннее утро

Пока в городе стреляли, пока маршировали по улицам верные мне войска, пока мои генералы отдавали приказы и разрабатывали планы операций, я занимался самым что ни на есть царским делом – писал высочайший манифест.

Как же так, спросите вы, какое, к чертям собачьим, «чисто царское дело», разве должен царь-батюшка, император всея и вся, тратить свое драгоценное время на нудную канцелярщину? Неужели государь должен тратить свои силы на такую гадкую работу, да еще в то время, когда переворот и мятеж, что нужно не бумажки сочинять, а на броневик и толкать речугу, или там милостиво послать с балкона на смерть тысячи подданных, которые с моим именем на устах почтут за счастье… ну, и прочий высокопарный патриотически-мелодраматический бутор. Но нет, ничего такого мне пока делать не нужно.

Когда требовалось поднимать колеблющихся преображенцев, я, конечно, не перекладывал на чужие плечи ответственность и сам встал перед строем вооруженных сомневающихся солдат. Но то, что годилось как разовый порыв и призыв, совершенно не годится для системного применения. Нет, я до сих пор считаю, что моя личная речь, мой призыв, мой клич куда более эффективны, чем выступление любого из моих подчиненных, но что хорошего получится, если я, вместо общего руководства процессом, буду метаться от одной казармы к другой, от одного батальона к другому, и так далее, особенно если учесть, что в столице сейчас только одних военных под двести тысяч человек, и это не считая сотен тысяч рабочих, мещан и прочих жителей Петрограда. А за его околицами, между прочим, вся необъятная Россия, все ее нынешние сто семьдесят с лишком миллионов человек, готовые вцепиться в глотку друг другу в предстоящей Гражданской войне. А она действительно будет предстоять, если я, вместо своих прямых обязанностей, буду ездить с речами от казармы к казарме.

Нет, там разберутся без меня. Пусть с худшим качеством, пусть с ошибками и проблемами, но разберутся. Мне же предстоит главный бой, в котором меня никто не заменит. И не потому, что я шибко умный и весь такой в белом, а просто потому, что кроме меня послезнания тут нет ни у кого, а значит, кто бы тут какой прогрессивный ни был, он просто не сможет взглянуть на проблему под нужным углом. Да и сколько таких вот прогрессивных и умных было в истории России тех дней, а вылилось все в восемь или десять миллионов погибших и уехавших из страны, в разрушение промышленной базы или прекращение строительства таковой, в потерю технического и интеллектуального потенциала – ну, в общем, во все, что известно тут пока только мне. Надеюсь, что так и останется.

Как говаривал в булгаковском «Собачьем сердце» профессор Преображенский, «в Большом пусть поют, а я буду оперировать». Генералы пусть воюют, а я буду закладывать завтрашний день и завоевывать умы манифестами и пропагандой. «Вот и хорошо – и никаких разрух…»

Тем более что основные распоряжения для Петрограда мной уже отданы, войска движутся, Суворин уже едет, газетчики оповещаются, а мои переговорщики отправились по нужным адресам. Да и появились неожиданные союзники, на которых я сегодня не рассчитывал особо. Но виной ли тут материнские чувства, или причиной послужил холодный расчет, но инициатива вдовствующей императрицы пришлась как нельзя кстати.

Вообще, ситуация с Марией Федоровной, или как тут было принято говорить – с мама́, напомнила мне сюжет из «Графини де Монсоро» прославленного Александра Дюма, когда Екатерина Медичи, будучи матерью действующего короля Франции и одновременно матерью герцога Анжуйского, стремившегося занять французский престол, пыталась предотвратить гражданскую войну в стране, нанеся личный визит в Анжу для переговоров с неразумным сыном. Что ж, определенные параллели здесь, разумеется, имеют место быть, с этим трудно спорить. Хотя, как по мне, ситуация у нас все же отличается.

Начнем с самого факта участия Николая в заговоре или присоединения к нему. Не знаю, что там на самом деле думает Мария Федоровна, но лично я искренне сомневаюсь в том, что «брат Коля» имеет какое-то реальное отношение к происходящему. Скорее я подумал бы на его драгоценную женушку, поскольку за Аликс вполне водились такие идиотские выходки, типа попыток управлять империей вместо мужа, идей заполучить карманное правительство или влиять на назначение на должности. И ладно бы у нее были для этого какие-то качества помимо болезненного честолюбия и непомерного самомнения.

Но тем не менее мне почему-то кажется, что все же в этом спектакле ей отведена роль статиста или как максимум роль второго плана, поскольку времени прошло слишком мало с момента моего воцарения, и я не думаю, что у нее получилось бы организовать и возглавить столь масштабный заговор за какие-то пару-тройку дней. Нет, тут играют другие персоны!

Что же можно предположить в сложившейся ситуации? Как поступят мои противники, да и кто они, мои противники? Вполне очевидно, что, рассматривая вопрос в контексте вечного «Cui prodest?», можно предположить, что основными выгодоприобретателями остаются все те же, кто пытался скинуть «брата Колю», разве что напрашивается в этот список Кирилл Владимирович, который капризом судьбы при моем воцарении вдруг стал цесаревичем и оказался в непосредственной близости от трона. Да и действия его брата Бориса, плюс участие Гвардейского экипажа явно указывают на это. Но вряд ли он успел стать центральной фигурой заговора. Разве что постарается поймать свою рыбу в нынешней мутной водичке.

Да по большому счету сейчас важно не то, кто за всем этим стоит, а что они могут предпринять исходя из существующих условий. Карта с Николаем и Алексеем была для меня неожиданной, но она уже выброшена на стол. Да, ситуация осложнилась, да, информация о мятеже вышла за пределы столицы и растеклась по стране, и что? Очень велика вероятность, что и ничего. В войсках вряд ли кто-то сломя голову ринется в намечающуюся свалку, скорее всего, просто предпочтут подождать новостей из Петрограда. Разве что кто-то из прибывших с фронта генералов включится в схватку на стороне «императора Алексея» или какого-нибудь Временного правительства.

Какие еще у них могут быть тузы в рукаве? Ведь ситуация сейчас в корне отличается от классической ситуации и условий Февральской революции. В отличие от той истории, у меня в Петрограде есть или вот-вот будут как минимум три-четыре дивизии верных войск, и инициатива сейчас на моей стороне. Ну, побузят чуток по казармам, ну даже выйдут на улицы, но нет у них больше чувства безнаказанности, и в этом коренное отличие от ситуации недельной давности. Мосты, телеграф, телефонная станция, основные министерства, включая МПС, ключевые перекрестки – все это уже либо жестко контролируется, либо патрулируется казачьими разъездами. Всем участвующим в подавлении мятежа обещаны различные преференции, а расквартированным в Петрограде за участие в наведении порядка дополнительно обещаны права фронтовиков и возможность службы во Внутренней страже, а ее мне в ближайшие месяцы понадобится ох как много.

И судя по тому, что случаев отказа от открытия огня по мятежникам мне известно лишь несколько на весь город, то я вполне рассчитывал на скорейшее восстановление полного контроля над Петроградом. Причем не только военного, но и идеологического. Во всяком случае, я на это надеялся.

Пожалуй, главное, чем отличается нынешняя ситуация от классической Февральской революции, так это наличием решимости у властей восстановить порядок, не считаясь ни с потерями, ни с мнением кого бы то ни было. А вот в лагере оппонентов, честно говоря, я наблюдаю все ту же растерянность и такую же опаску взять ответственность на себя. По существу, в известной мне истории, Временный Комитет Государственной думы точно так же, как и правительство князя Голицына или генералы Хабалов с Беляевым, никак не мог решиться на какие-либо действия из боязни ответственности, и лишь стечение обстоятельств просто бросило Родзянко и Керенскому власть в руки.

Ну вот спрашивается, чем были заняты всю ночь господа в Таврическом дворце, о которых доложился Глобачев? Ждали? Как в том анекдоте: «Что делал Рабинович до революции? Сидел и ждал. А после революции? Дождался и сел!»

Петроград. Таврический дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Раннее утро

Внезапно двери распахнулись, и в зал повалила вооруженная солдатская масса, которая быстро рассредоточивалась по помещению и брала присутствующих под прицел. Поднялась суматоха, Родзянко вскочил и перевернул стул, вскинувшийся было Гучков получил чувствительный тычок прикладом, а князь Львов почему-то поднял руки. Остальные замерли в различных позах, глядя в черные дула трехлинеек и на острые трехгранные штыки, уставившиеся им прямо в лица.

Ошеломленные и замершие члены «нового демократического правительства» и участники ВКГД во внезапно наступившей тишине с ужасом слушали раскатывающийся по коридору мерный звук шагов невидимого пока, но явно уверенного в себе человека.

С некоторым облегчением присутствующие увидели, что это вовсе не Михаил (а почему-то ожидали именно его), а всего лишь генерал. Тот спокойно прошел к столу, поднял стул и уселся за стол на председательское место. Затем он снял перчатки и, бросив их на стол, спокойно заявил:

– Господа, я генерал-майор Свиты Тимановский, командир Собственного Его Императорского Величества Георгиевского полка. Имею предписание на арест всех присутствующих в Таврическом дворце и в особенности в данном помещении. Настоятельно рекомендую вам не делать глупостей, поскольку мои люди имеют приказ стрелять на поражение при малейшей попытке сопротивления или бегства.

– Но позвольте… – проблеял князь Львов.

– Не позволю. – Тимановский сделал знак, и в лицо князю уставилось не менее десятка стволов. – Вопросы вы здесь задавать не будете. Скажу больше, вопросов не буду задавать даже я. Вопросы будет вам задавать Высочайшая следственная комиссия. И думаю, вопросов у нее к вам будет очень много. А поскольку речь идет об обвинении в государственной измене, да еще и во время войны, то вам придется очень сильно постараться, для того чтобы просто остаться в живых. Так-то, господа.

Генерал встал и уже в дверях обернулся:

– Кстати, хочу вас уведомить, господа, о том, что государь император Михаил Александрович повелел передать вам свой высочайший пламенный привет.

Петроград. Главный Штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Утро

– Верите ли вы в новую Россию, господин Суворин?

Мой гость удивленно посмотрел на меня. Ну, да, вот так вот сразу в лоб, прямо на высочайшей аудиенции. Мало того что усадил за стол и потчую чаем, так еще и задаю подобные вопросы в то время, когда на улице еще слышна стрельба, а Зимний дворец все еще в руках мятежников. Причем этот самый дворец хорошо виден из окна моего временного кабинета.

Видимо, все еще не зная, как себя вести в подобной ситуации, он осторожно заговорил:

– Ваше императорское величество, я газетчик и издатель, и мне по роду своей профессии необходимо иметь хорошее воображение, но в то же самое время нужно уметь видеть факты, опираться на факты и строить свои выводы отталкиваясь от фактов. А факты сейчас таковы, что державу нашу очень серьезно лихорадит, государственная машина дает сбои, и я не решаюсь даже предположить, как далеко все может зайти, если не предпринять необходимые действия. Война обнажила многие застаревшие проблемы и противоречия нашего общества, и да простит меня ваше императорское величество, но в стрельбе, которая сейчас слышна за окном, мне слышатся грозные раскаты той бури, которая ждет Россию. Станет ли эта буря очищающим дождем, или превратится в ужасный ураган, который сметет все на своем пути? Это вопрос, на который сейчас ни у кого нет ответа. Ясно только одно – той прежней жизни, той довоенной патриархальной России больше не будет. Впрочем, позволю себе предположить, что не только той России. Очевидно, что весь мир сейчас изменяется и, простите за тавтологию, прошлая жизнь осталась в прошлом. Поэтому, на ваш вопрос, ваше императорское величество, я отвечу так: да, я верю в новую Россию, верю, по причине того, что уверен – старой России уже не будет. И сейчас лишь два варианта будущего – либо возникнет новая Россия, либо Россия погибнет. Как говорится, Tertium non datur, третьего нам всем действительно не дано.

Я отпил чаю и вновь посмотрел на Суворина, поощряя его высказаться полностью. Прекрасно поняв, чего от него требует император, тот продолжил уже с большей откровенностью:

– Ваше императорское величество, волей Провидения вам суждено было взойти на престол в столь бурные, а быть может, и в столь роковые для нашего Отечества дни. В дни, когда рушатся устои, когда все, что казалось незыблемым еще вчера, сегодня становится далеко не таким очевидным, ну а завтра это все вполне может превратиться в отживший и прискорбный анахронизм, который лишь мешает движению вперед. Но… Позвольте быть до конца откровенным, ваше императорское величество?

– Я настаиваю на этом, Борис Алексеевич, – киваю и слегка подаюсь вперед.

Издатель вздохнул и горько произнес:

– Не слушайте никого, ваше императорское величество. Не слушайте ничьих советов. Никто из ваших советников не знает, как поступить в сложившейся ситуации. Они будут вам шептать какие-то рецепты из прошлого, из своего жизненного опыта, из своих наблюдений, из своих умозаключений. Но никто из них не имеет понятия о том, относительно чего пытается вам советовать.

– Вы хотите сказать, что у меня дурные советники и мне нужно набрать других? – с интересом спросил я.

Суворин нахмурился.

– Нет, ваше императорское величество, прошу меня простить, я, видимо, не до конца корректно сформулировал свою мысль, что непростительно для журналиста. Нет, я не совсем это имел в виду. Я хотел сказать, что вам вообще не стоит опираться на мнение советников, любых советников, хоть новых, хоть старых, хоть отечественных, хоть заграничных. Причем к заграничным я бы прислушивался в последнюю очередь, поскольку они ни черта не смыслят в российских делах, простите за грубое слово, ваше императорское величество.

– Поясните свою мысль, – поощрил я его к продолжению.

– Журналист, газетчик, писатель и издатель по роду своей деятельности должен глубже понимать происходящее вокруг, ощущать, что называется, исторический момент, острее воспринимать окружающую действительность. Понятно, что я высказываю сейчас сугубо свое мироощущение, предельно субъективное, но раз уж вы меня спросили, то позволю себе высказать свое личное мнение государю императору, ибо, быть может, такой возможности мне больше не представится. Итак, как мне видится, мы все стоим на пороге грандиозных потрясений и преобразований. Я не имею понятия, сохранится ли в России монархия, будет ли республика или диктатура, а может, возникнет что-то еще. Россия полна людьми, которым кажется, что они знают лучше всех, как правильно поступить, куда вести страну и общество, как осчастливить народ и как народ этот должен жить, по их мнению. Беда лишь в том, что таких вот знающих слишком много для того, чтобы Россия выдержала все эксперименты над собой. Да и сам народ не знает точно, чего он хочет, если, конечно, не считать примитивных желаний типа всем все поровну, забрать всю землю, всем раздать и в город ничего не давать, «ибо неча».

Он промочил горло чаем, я же молча слушал и не пытался перебить. Мне было интересно узнать мнение человека, который не обязан мне говорить учтивые и льстивые слова. Да и из своей прошлой жизни я знал о том, сколь много могут знать и видеть руководители больших СМИ, а издатель самых больших в двух столицах вечерних газет, выпускавший «Время», «Вечернее время», «Новое время», справочники «Весь Петроград», «Вся Москва», англо-русский промышленный журнал «The Russko-Britanskoie Vremia» и спортивный журнал «Конский спорт» (а тогда это было вровень с эксклюзивными спорткарами нашего времени), имевший пятьсот точек продажи на железных дорогах империи, владевший доходными домами, книжными магазинами, печатной и бумажной фабриками, был как раз руководителем такого масштаба. В то же самое время господин Суворин, в сравнении с людьми, окружавшими императора, был человеком маленьким, а как сказал кто-то по этому поводу: «Маленький человек всегда знает, кто съел мясо. Но кто спросит об этом у маленького человека?» А я вот спрошу. И буду слушать.

– Государь, вам было суждено принять престол в такой исключительный исторический момент, в который решается вопрос о самом существовании России. Не мне судить о силах, которые возложили корону на вашу голову, равно как и не мне давать оценку этому факту. Но раз этот факт имеет место, значит, монархии в России дан еще один шанс. Используйте его, опираясь лишь на свое собственное видение, поскольку шанс дан именно вам. И кто знает, может, у вас и получится создать новую Россию…

Мы помолчали. Суворин явно сказал все, что хотел, возможно, даже больше, чем собирался, а я же обдумывал сказанное им. Наконец я заговорил.

– Мы слышим сейчас звуки, при которых рождается новая Россия. Наша будущая держава рождается в муках войны, смуты и революции. Но что есть революция? Омоложение и перерождение или слом всего до основания и попытка строить новое на пепелище старого? Можем ли мы допустить сожжение старого корабля в открытом море, да еще и во время ужасающего шторма, только потому, что мы надеемся когда-то построить на пепелище старого корабля новый корабль, который, возможно, будет лучше прежнего? А сколько членов экипажа и пассажиров сгорит в этом пожаре? Сколько сумеет спастись на утлых челнах или обломках корабля и будет потом скитаться на чужбине, вспоминая тот старый корабль, который вместо ремонта был сожжен при нашем попустительстве и благодаря нашему скудоумию?

Сделав паузу, я через некоторое время продолжил, взвешивая слова:

– Знаете, Борис Алексеевич, вы сейчас точно подметили суть вопроса. Именно мне милостью или проклятием Провидения дан шанс твердой рукой провести корабль под названием Россия через бурные воды и мимо острых рифов. Шанс довести корабль в тихую гавань, поставить в сухой док и дать ему капитальный ремонт. И я не оставлю капитанский мостик в этот суровый час, и не только потому, что вокруг бушует шторм и сверкают молнии, но и потому, что у подножия капитанского мостика идет драка тех дураков, которые считают, что знают, как лучше строить новый корабль, усиленно поджигая при этом старый. Если я уступлю мостик этим дуракам, они продолжат свою драку уже на мостике и всенеприменнейше или сожгут, или утопят корабль, что суть одно и то же. Скажу больше, я не только не допущу их к штурвалу, но и сделаю все для прекращения бунта на корабле, даже если мне придется для этого развесить на реях всех тех, кто отказывается выполнять приказы капитана в открытом море.

Усмехаюсь.

– Да, кстати, я тоже мечтаю вместо старого обветшалого корыта бороздить морские просторы на прекрасном, мощном и красивом корабле. Да, я тоже считаю, что корабль нынешний устарел во всех смыслах, требует самого что ни на есть капитального ремонта и коренной модернизации. Но для этого мне и команде нужно для начала потушить пожар, разожженный дураками, восстановить управление кораблем, затем уж дойти до той самой тихой гавани и бросить там якорь.

Жестко завершаю:

– Россия находится в войне. Россия охвачена революцией. Россия теряет управление и несется к гибели. Мы должны мобилизовать все силы, устранить все мешающее нам и спасти империю. Нам нужен новый общественный договор, гарантом которого станет император. А для этого мне нужны вы, Борис Алексеевич!

Суворин осторожно спросил:

– Ваше императорское величество, я не генерал, у меня нет тысяч солдат для подавления бунта на корабле. Я простой издатель. Чего вы желаете от меня?

Качаю головой и, глядя ему в глаза, говорю:

– У вас есть то, чего нет у моих генералов. У вас есть опыт общения с обществом посредством ваших газет. Тысячи ваших ежедневных печатных листков и есть ваша армия. Но предвосхищая ваш следующий вопрос, я сразу скажу – нет, ваши газеты мне не нужны, я не стану влиять на их редакционную политику. Мне нужны лично вы и ваш опыт. У меня есть для вас работа. Я желаю создать новое официальное информационное агентство России, преобразовав старое Петроградское телеграфное агентство в новое Российское телеграфное агентство – РОСТА, а вам я предлагаю пост директора этого агентства. Вы будете представлять официальную позицию России перед внутренней и заграничной прессой, а также перед иностранными телеграфными агентствами. Более того, тысячи, десятки тысяч тиражируемых через трафарет и размещаемых в витринах «Окон РОСТА», сотни передвижных кинопроекторов и множество других вариантов будут формировать общественное мнение, информировать десятки миллионов не читающих прессу российских подданных о том, что происходит в России и мире, о том, какова позиция правительства, и о том, что говорит император.

Глава VI

Полуденный моветон

6 марта (19 марта) 1917 года.

Утро

Одинокая фигура темным пятном выделялась на огромной заснеженной площади. Сильный ветер развевал полу шинели и заставлял идущего человека морщиться и прикрывать лицо от острой снежной крупы. Мощный ледяной поток воздуха словно пытался заставить идущего изменить свое намерение, изменить решение, которое и так далось ему таким трудом и такой большой ценой.

Но человек шел. Шел и чувствовал обращенные на него взгляды сотен глаз и направленные на него десятки стволов. Шел и ждал пулю, которая могла прилететь и спереди, и сзади, и слева, и справа. Лишь хмурое мартовское небо не грозило ему ничем, кроме снежной крупы да ветра, пронизывающего шинель насквозь.

Правильно ли он поступил сейчас? Правильно ли он поступил ранее? Думал ли он в этот момент об этом? О том, что, быть может, его решение творит сейчас историю? Или мысли его были заняты совсем другим? Предстоящим разговором? Аргументами? Напишет ли идущий человек впоследствии мемуары и расскажет ли в них о том, что было в душе его в тот момент, посреди огромной заснеженной площади, под прищуром целящихся в него глаз?

Между тем в той стороне, куда шел человек, открылась дверь, и навстречу идущему вышла еще одна одинокая фигура. И вот на площади уже два персонажа разворачивающейся драмы.

Одному из них все так же трудно идти, и он, сцепив зубы, шагает словно в атаку, другого же ветер с силой толкает в спину, как будто подгоняя вперед, навстречу идущему с противоположной стороны.

Томительно тянутся минуты, натягивая струны нервов и делая все более вероятным случайный выстрел. А быть может, не такой уж и случайный.

Наконец на глазах сотен зрителей две фигуры сошлись посреди огромной заснеженной исторической сцены, но это не театр, и почтенной публике не было слышно реплик, а программки зрителям раздать как-то позабыли. Вот и приходилось смотрящим затаить дыхание и следить за говорящими, пытаясь хотя бы по жестам или перемещениям рук и ног определить общий смысл и итог переговоров.

Но не понять было содержания, неизвестны были роли, и зрительные залы с обеих сторон сцены все так же томились в неизвестности.

Царское Село.

Императорский павильон

императорского пути.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Дело к полудню

– Зачем тут эти люди? – с раздражением спросила Мария Федоровна у Сандро. Тот пожал плечами, и они вновь обратили свои взоры на Суворина.

Однако новый глава РОСТА ничуть не стушевался и спокойно ответил:

– Я привез сюда этих людей по приказу его императорского величества.

Когда сегодня утром в Петрограде Суворин собрал представителей крупнейших и влиятельнейших газет Петрограда и корреспондентов мировой прессы, он столкнулся с еще большим удивлением и непониманием со стороны журналистской братии. Однако когда они осознали, что им предлагается лично попасть в самый центр событий и собственными глазами увидеть происходящее вокруг грандиозного скандала и схватки за власть в империи, недовольство быстро сменилось нешуточным интересом. А уж когда выяснилось, что глава РОСТА предоставляет им специально организованный поезд, который к тому же состоит из двух вагонов для представителей прессы и двух вагонов-ресторанов с дармовой едой и выпивкой, то тут уж интерес сменился форменным ажиотажем.

Но это, как потом смогли убедиться представители столичных и мировых газет, было еще далеко не все.

Во-первых, впереди журналистского спецпоезда мощно рассекал морозный воздух тяжелый бронепоезд. Как небрежно бросил на эту тему сам Суворин: «Михаил Второй намерен защищать свободу прессы в России всеми необходимыми средствами».

Во-вторых, спецпоезд прошел не как-нибудь, а по Императорскому пути и был подан на платформу Императорского павильона.

В-третьих, прессе было обещан полный доступ на встречу вдовствующей императрицы с ее сыном – великим князем и прежним императором Николаем Александровичем, а также внуком Марии Федоровны – великим князем Алексеем Николаевичем, который, как было заявлено участниками мятежа, был новым претендентом на русский престол.

Кроме того, после свободного и полного освещения событий в Царском Селе газетной братии были обещаны комфортное возвращение в столицу и высочайшая аудиенция у императора Михаила Второго, который, как было заявлено, желал лично сделать важное сообщение для прессы.

И вот теперь прибывшая на спецпоезде публика толпилась на перроне царскосельского вокзала и совала свои носы куда ни попадя. Все это сильно раздражало Марию Федоровну, рассчитывавшую на тихую дворцовую интригу, но вызывало плохо скрываемую ухмылку на лице Сандро. Александр Михайлович еще в Петрограде заподозрил подвох, когда, к его величайшему изумлению, Михаил дозволил мама́ вмешаться в противостояние и, более того, с ходу одобрил все ее предложения. Сейчас Сандро было совершенно понятно, что государь решил воспользоваться инициативой вдовствующей императрицы для осуществления каких-то своих целей, о которых уведомлять Марию Федоровну он не счел нужным.

Александр Михайлович с удовольствием раскурил трубку, иронично поглядывая сквозь клубы ароматного дыма на творившуюся вокруг суету. Да, прибытие прессы – ход крайне неожиданный. И эффектный. Но, черт возьми, и очень рискованный! Выходит, Миша точно уверен, что происходящее не просто можно, а и нужно показать прессе! Ведь если на самом деле Николай решил усадить на трон своего сына, то лучшего (и глупейшего) подарка от Михаила ему трудно себе даже представить! Однако за Михаилом в последние дни подобных глупостей замечено не было, тем более что вся эта шумящая на перроне публика была не просто допущена, а самым что ни на есть специальным образом собрана, организована и доставлена сюда. Значит, у императора есть не только уверенность в том, что прессе есть что показать, но Михаил точно знает, что это показать им можно и даже нужно. И как это все обернуть в свою пользу с максимальной эффективностью.

– Ваше императорское высочество!

Сандро обернулся и тепло поприветствовал:

– Полковник Дроздовский! Какими ветрами в наши края?

Тот козырнул.

– Вызван в Петроград по высочайшему повелению. Имею к вам послание от его императорского величества!

Александр Михайлович принял протянутый полковником пакет и, вскрыв его, пробежал глазами рукописные строки.

«Сандро!

Тебе надлежит принять временное командование над царскосельским гарнизоном и частями, находящимися в городе. Направляю в твое распоряжение в качестве помощника полковника Дроздовского. Особо обеспечь безопасность встречи моей августейшей мама́ с Николаем и Алексеем. Присутствие газетчиков на встрече обязательно. Полковнику Дроздовскому даны устные инструкции по организации встречи.

Уповаю на тебя в этом щекотливом деле.

МИХАИЛ».

Трижды перечитав коротенький текст, великий князь снова усмехнулся своим мыслям и, сделав знак Дроздовскому, вышел из императорского салона, перейдя в свое купе в великокняжеском вагоне.

Усевшись за письменный стол, он пригласил полковника садиться.

– Итак?

Дроздовский встал, но Сандро раздраженно махнул рукой, приказывая говорить сидя. Тот присел и, кашлянув, начал доклад.

– Ваше императорское высочество! Государь повелел доставить вам также устное сообщение, содержание которого не может быть доверено бумаге.

– Вот как? Я весь внимание. – Александр Михайлович в очередной раз за этот день усмехнулся и с интересом посмотрел на полковника. – Слушаю послание его императорского величества.

Тут Михаил Гордеевич все же встал и, стоя по стойке смирно, сообщил:

– Государь повелел передать следующее: «Концентрируйте внимание репортеров на встрече и Александровском дворце, а тем временем возьмите под контроль все важнейшие пункты. Обеспечить присутствие прессы на встрече Марии Федоровны с Николаем и Алексеем, а при получении отказа от встречи обеспечьте не только присутствие при этом газетчиков, но и организуйте им телеграфную связь с их редакциями, сопроводив требуемыми комментариями. После чего, под предлогом высочайшей аудиенции для прессы, отправьте их в том же составе назад в Петроград. После отъезда газетчиков блокируйте Александровский дворец и демонстративно выставьте орудия на прямую наводку. Учитывая невозможность гарантировать лояльность частей в Царском Селе, требуется всеми средствами препятствовать возможному выходу из казарм царскосельских частей и подход их к Александровскому дворцу. Без моей команды штурм не начинать. Михаил».

Подумав пару минут, Сандро кивнул и достал карту Царского Села.

– Итак, для обеспечения выполнения поставленной нам задачи требуется возвести прочные баррикады на перекрестках Петергофской и Баболовской дорог, Павловского шоссе и Набережной, Фридентальского шоссе и Бульварного переулка, улиц Кузьминской и Московской. Прибывшими верными частями блокировать и удерживать указанные перекрестки. Для повышения устойчивости временных укреплений установить по паре пулеметов на каждую баррикаду, а также демонстративно по одному трехдюймовому орудию. Это умерит пыл желающим побузить. Далее, всей этой газетной публике организуем легковые автомобили из Императорского гаража. Пусть почувствуют себя важными персонами, а заодно не суют свои носы за пределы комфортных авто. Вида из окон на Царское Село им вполне достаточно…

Петроград. Главный Штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Дело к полудню

Я смотрел на вошедшего в мой кабинет человека и пытался понять мотивы, которые двигали им в эти дни, и что изменилось в этом смысле сейчас. Посетитель выдержал мой испытующий взгляд, и ни один мускул на дрогнул на его лице. Что ж, явно не страх движет в настоящий момент этим человеком. Впрочем, и никакого особого раскаяния я также не наблюдаю.

– Ваше императорское величество! Полковник Слащев, командир лейб-гвардии Финляндского запасного полка, честь имею!

Я буквально взрываюсь.

– Честь? Вы сказали честь? Да как вы смеете упоминать о чести после того, как изменили присяге?! После того, как подняли мятеж против своего государя! И после этого всего вы выскакиваете, словно чертик из табакерки, и как ни в чем не бывало смотрите в глаза императору! Вы мало того что изменник, Слащев, вы еще и наглец, каких свет не видывал!

Полковник продолжал твердо стоять, не пряча глаз и не тушуясь под августейшим гневом. Наконец я цежу сквозь зубы:

– Вы просили о высочайшей аудиенции и отказались вести переговоры о сдаче с генералом Кутеповым. Я совершил неслыханную вещь, согласившись принять изменника. Согласился, памятуя о тысяче раненых, которых вы используете в качестве заложников в Зимнем дворце. Но всякой наглости есть предел! Назовите мне хотя бы одну причину для того, чтобы я не заставил вас пожалеть о вашей чудовищной дерзости!

– Ваше императорское величество, простите мою дерзость. Я не прошу помилования и за свои действия отвечу, не ожидая снисхождения. Прошу также простить, но я прибыл сюда не для того, чтобы вести переговоры о сдаче или торговаться об условиях оной. Я прибыл сообщить вашему императорскому величеству, что сегодня в полдень мы откроем ворота Зимнего дворца и строем проследуем в свои казармы, оставив во дворце лишь раненых в госпитале, освободив перед уходом генералов Нечволодова и Иванова, полковника Наврузова, и заперев связанных генералов Крымова и Граббе-Никитина. Я прошу лишь пропустить без стрельбы моих подчиненных в казармы, где они будут дожидаться справедливого суда. Надеюсь, что суд примет во внимание, что большинство финляндцев не имели представления о заговоре и невольно приняли участие в мятеже, лишь выполняя мои приказы. Себя же передаю в руки вашего императорского величества безо всяких условий, просьб и надежд на снисхождение.

Пару минут я молча смотрю в лицо Слащеву, затем задаю лишь один короткий вопрос:

– Почему?

Но полковник меня понимает и твердо отвечает:

– Я не желаю становиться виновником гражданской войны.

– Вот как? – зло усмехаюсь. – А что же вас это не заботило, когда вы вели финляндцев на штурм Зимнего? Разве в условиях идущей третий год мировой войны вы ожидали, что озлобленная и сбитая с толку постоянными сменами власти страна не погрузится в хаос и, как следствие, в гражданскую войну? Не рассказывайте мне тут сказку про белого бычка, гражданской войны он, видите ли, не хочет. Вы, милостивый государь, не стройте тут из себя курсистку – вы все прекрасно понимали, отдавали себе отчет в своих действиях и знали, что вы открываете ворота гражданской войне!

Слащев устало машет головой и как-то обреченно отвечает:

– План переворота предусматривал быструю смену власти, так что утро Россия встретила бы уже с новым императором и новым правительством. Мой отряд должен был взять под контроль Зимний дворец и арестовать ваше императорское величество, премьер-министра Нечволодова и главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерала Иванова. Одновременно с нами, отряд под командованием генерала Крымова должен был захватить комплекс Главного Штаба и взять под контроль все военное управление столицы, а также Министерство иностранных дел и Министерство финансов. Генерал Богаевский со своими людьми должен был взять под контроль здание МВД. Отряды Гвардейского экипажа и Второго морского экипажа в это же время должны были захватить почту, телеграф, телефонную станцию и Министерство путей сообщения. Взяв под контроль эти объекты, мы получали каналы связи с Россией и всем миром. В этот же момент, вне зависимости от того, удастся ли нам арестовать ваше императорское величество, из Царского Села должно было быть распространено заявление Николая Второго о правах Алексея на престол и о регентстве. Получив такое сообщение, в Таврическом сделали бы свое заявление, признавая Алексея императором и созывая на утро заседание Государственной думы для присяги новому царю и формирования нового правительства. Все было расписано как по нотам, и если бы все делали то, о чем было условлено, то никакая гражданская война России бы не грозила. Все было бы кончено уже утром, и мы поставили бы всех перед фактом.

– Но тут что-то пошло не так… – я улыбнулся, вспомнив популярную в мое время фразу.

Полковник криво усмехается.

– Да, все пошло не так. Все началось с того, что генерал Крымов вместо атаки на Главный Штаб повел свой отряд также на штурм Зимнего. И мне кажется, что у него были какие-то особые инструкции или намерения. Возможно, в них не входило оставлять вас в живых. Два отряда перепутались, начался хаос, во время которого вам, очевидно, и удалось покинуть дворец.

Качаю головой.

– Нет, полковник, тут вы ошибаетесь. Меня просто не было во дворце.

Тот ошарашенно смотрит на меня и переспрашивает:

– Не было? Но мы получили сигнал от очень осведомленного лица о том, что вы во дворце и находитесь в Императорской библиотеке!

– Интересно. Мы с вами еще вернемся к этой теме. А пока продолжайте свое повествование. Что еще пошло не так?

Слащев хмурится, но все же продолжает свой рассказ.

– По неизвестной мне причине, Гвардейский флотский экипаж и 2-й Балтийский экипаж задержались с выходом и с подходом к намеченным к захвату объектам, после чего принялись осуществлять какие-то непонятные движения вроде попытки захватить Главный Штаб. Но главной странностью было довольно долгое молчание Царского Села, которое фактически приостановило дальнейшее выполнение плана переворота. Не знаю, что там произошло, но отсутствие заявления Николая и манифеста Алексея просто обрекло нас на поражение. У меня есть подозрение, что там ждали известия о результатах штурма Зимнего и о вашей судьбе, и, видимо, от этих результатов зависел выбор варианта действий. Причем среди этих вариантов, судя по всему, были и такие, которые не были оговорены при подготовке переворота.

Встаю и подхожу к окну. Затем, после минутной паузы, говорю не оборачиваясь:

– Возможно, я ошибаюсь, но смею предположить, что если бы при штурме Зимнего я был убит, то и Алексей бы погиб при каких-нибудь уважительных обстоятельствах. Игры престолов, знаете ли…

Вижу в отражении, как полковник смотрит на меня долгим взглядом, а затем кивает.

– Такая мысль приходила мне в голову. И это стало одной из причин того, что я здесь.

– Что ж так? – с интересом оборачиваюсь.

– Я понимаю вашу иронию, государь, но это так. – Слащев замолчал, собираясь с мыслями, после чего продолжил уже тише: – Когда пришло известие об отречении государя императора Николая Александровича, очень многие офицеры в армии были шокированы. Но куда большим шоком стало известие о лишении цесаревича законных прав на престол. Неслыханное само по себе отречение государя вдруг превратилось в нечто совершенно неописуемое и было воспринято многими как насильственный переворот. Говорили, что Николай Второй не хотел отрекаться и был принужден это сделать, и что вы отняли корону у брата и лишили престола законного наследника. Возмущение в армии было таким, что мне показалось, что бунт в армии может вспыхнуть стихийно, сам собой, и тогда это гражданская война и поражение на фронтах. Возврат престола законному наследнику я считал своим долгом патриота и делом спасения Отечества. Но когда я пришел к выводу, что судьба Алексея лишь разменная монета в чьих-то играх, а я сам лишь таскаю каштаны из огня для непонятно кого, что меня используют для чуждых мне целей, а результатом всего этого станет гражданская война, я решил исправить то, что еще можно исправить. Возврат вашему императорскому величеству Зимнего дворца и освобождение арестованных поставит точку в противостоянии и покажет, за кем столица. А дальше мятеж повсеместно угаснет сам собой.

– А вы сами верите в эту историю с принуждением Николая Второго к отречению? – любопытствую я. – Серьезно верите, что я силой заставил брата отречься и за себя самого, и за цесаревича?

– Прошу простить, ваше императорское величество, но я уверен в этом!

– Уверены? – тут уж удивление мое неподдельно. – И на чем основывается такая уверенность? Вы что, были там и видели все своими собственными глазами?

Слащев качает головой.

– Нет, я не видел, меня там, конечно, не было. Но дело в том, что мне это сообщил человек, который там был и был свидетелем тому!

Царское Село.

Окрестности Александровского дворца.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Дело к полудню

Заснеженная площадка перед воротами была полна суетящихся журналистов, которые конкурировали с фотографами и кинооператорами за лучшее место. За закрытыми воротами угрюмо стояли нижние чины Гвардейского флотского экипажа, которые морщились от вспышек и воротили лица от объективов, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Но это нисколько не смущало собравшуюся репортерскую братию, которая томилась в ожидании главного действа, а потому находила себе посильные развлечения, обмениваясь остротами и комментируя происходящее.

Настроение у газетчиков было прекрасным. День, столь неожиданно начавшийся известием о том, что их приглашают оказаться в самом скандальном месте сегодняшнего утра, причем доставят туда с небывалым и вкусным комфортом, да еще и разрешат писать об этом событии безо всякой цензуры, не могло оставить равнодушным никого из акул пера. Тем более что обеспечивался этот вояж по высшему разряду, а новый глава нового государственного телеграфного агентства лично гарантировал максимальное содействие. К тому же господина Суворина все знали если не лично, то уж точно все были наслышаны о нем как о крупном издателе. Так что его слова имели серьезный вес в газетной среде.

Близился полдень, и репортерская братия оживилась, увидев едущую к воротам машину в сопровождении гордых горцев из Черкесского конного полка. Журналистское профессиональное чутье подсказывало, что наступает кульминационный момент событий, и каждый из присутствующих газетчиков уже прикидывал текст своей телеграммы в редакцию и размышлял о том, как угадать с решением вечной журналистской проблемы – как, с одной стороны, опередить конкурентов с отправкой горячей новости, а с другой стороны, как не убежать раньше самых важных событий или заявлений и не кусать себе потом локти от досады на свою спешку и глупость, бессильно взирая на успех своих более мудрых и терпеливых коллег. Впрочем, всегда был шанс и, что называется, пересидеть событие, когда о нем уже все рассказали, а ты, бесславно потративший время впустую, униженный и раздавленный, возвращаешься к себе в редакцию под смешки коллег и гневные очи редактора. И угадать тот самый золотой момент часто было не меньшим искусством или везением, чем добыча самой сенсации.

Но вот авто остановилось, и газетчики, словно гончие, ринулись вперед, теснимые своими коллегами ничуть не меньше, чем спешившимися горцами, которые расчищали путь от машины до ворот, образуя коридор. Притихшая и приспособившаяся к секундному равновесию пишущая и снимающая публика вновь взорвалась возгласами и вопросами, едва только из чрева автомобиля показалась сама вдовствующая императрица, которая ступила на снег, опираясь на галантную руку великого князя Александра Михайловича.

Мария Федоровна холодно оглядела собравшихся, игнорируя все вопросы и с большим трудом сдерживая свое презрение к этим писакам, которых за каким-то дьяволом пригнал сюда ее августейший сын. Причем мало того что пригнал, так еще и фактически принудил ее (ее!) играть роль в этом третьесортном водевильчике на потеху всем этим безродным хамам! Ничего, несколько шагов до ворот она как-нибудь потерпит, а уж на территорию самого дворца Никки весь этот сброд точно не допустит! Она встретится с сыном и внуком, она сумеет убедить и добьется своего. А затем она просто сядет в авто и уедет к ждущему ее Императорскому поезду, игнорируя всех этих суетящихся газетчиков. Пусть Сандро общается с ними, если ему так хочется. В конце концов, она сюда приехала вовсе не для того, чтобы отвечать на вопросы всей этой своры!

Из-за ворот показался офицер, и она потребовала:

– Я желаю видеть великих князей Николая Александровича и Алексея Николаевича! Потрудитесь меня сопроводить, господин офицер!

Однако, вопреки ее ожиданиям, ворота не распахнулись.

– Прошу меня простить, ваше императорское величество, – хмуро проговорил встречающий, – но мне нужно доложить о вашем прибытии.

– Да вы с ума сошли! – не поверила своим ушам она. – Вы что, хотите меня оставить за воротами… – «в окружении этих скотов?» хотела сказать она, но вовремя спохватилась и поправилась: – …и станете препятствовать вдовствующей императрице?

– Прошу простить, ваше императорское величество! – повторил он и, развернувшись, спешно устремился в сторону дворца.

Ошеломленная такой наглостью, Мария Федоровна беспомощно топталась у ворот, а вокруг нее бахали вспышки, сыпались вопросы и бесновалась журналистская стихия. Черкесам с трудом удавалось удерживать репортеров на некотором расстоянии, что не мешало газетчикам резвиться вовсю. И из-за этого всего ее высокородную натуру просто трясло от ярости и негодования. Ну, ничего, она сейчас войдет внутрь, и они все запомнят этот момент на всю оставшуюся жизнь. Какой сейчас будет разнос! Хамье! Скоты! Негодяи! А вот как раз бежит к ним этот наглец-офицер! Сейчас ворота откроются, и она…

– Вновь прошу меня простить, ваше императорское величество, но у меня приказ никого не пропускать на территорию дворца ввиду карантина, поэтому…

Но Мария Федоровна не дала офицеру даже договорить.

– Что вы сказали, милостивый государь? – произнесла она с такой ледяной вежливостью, что за ее спиной даже замолкли на полуслове все возбужденные голоса репортеров. – Вы отдаете себе отчет, с кем вы удостоены чести говорить?

Тот сильно побледнел, но тем не менее сказал срывающимся голосом:

– В допуске отказано. Во дворце карантин. Уезжайте!

После чего развернулся и быстро зашагал во дворец.

Отказываясь верить в происходящее, вдовствующая императрица обернулась в намерении проследовать к автомобилю и обнаружила перед собой десятки репортеров и множество фотокамер, направленных прямо на нее. Вспыхнули огни фотоаппаратов, затрещали кинокамеры, запечатлевая для всей империи и всех потомков ее ошеломленное лицо.

А зашумевшие разом голоса устроили настоящую бурю, благо Сандро пришел ей на помощь и переключил внимание репортеров на себя:

– Господа, господа, я хочу сделать заявление!

Собравшиеся тут же приготовились записывать, дрожа от восторга. Ну еще бы! Такое! Нет, не зря они сюда приехали, не зря!

Александр Михайлович обвел взглядом затихшую голодную стаю. А затем бросил ей кость.

– Господа! Вы все стали свидетелями неслыханного, вопиющего скандала. Нам всем, а в первую очередь ее императорскому величеству, было отказано в праве зайти в Александровский дворец. Императрице было отказано во встрече с сыном и раненым внуком! Могли ли они сами отказаться от встречи с ее императорским величеством? Немыслимо! Но кто же мог посметь препятствовать этой встрече родных и любящих людей? Кто приказал не пускать во дворец мать и бабушку? Кто не выпускает к ней и фактически держит под арестом великих князей Николая Александровича и Алексея Николаевича? Кто от их имени делает заявления и самозванно намеревается занять престол? До сего момента я просто не мог в это поверить, но сейчас, господа, у меня отпали всякие сомнения в том, что Александровский дворец захвачен, великие князья находятся в плену у мятежников, а заявление от их имени делают изменники и проходимцы! Скажу больше, господа!

Сандро помахал какой-то бумажкой перед репортерами и объективами камер.

– Только что мне принесли телеграмму из Петрограда! Узнав, кто на самом деле стоит за мятежом и объявляет себя «императором Алексеем», захватившие Зимний прекратили участие в мятеже и покинули дворец, не желая иметь отношение к этому позорному действу. Гордый штандарт императора вновь реет над Зимним дворцом. Господа! Для встречи с прессой в Императорской библиотеке будет проведена высочайшая аудиенция, после чего вы сможете задать свои вопросы премьер-министру Нечволодову, а также другим лицам, облеченным доверием государя императора Михаила Александровича! Поезд ждет на вокзале, откуда вы сможете также послать телеграммы в свои редакции. Садитесь в машины, господа репортеры, Россия ждет правды!

Глава VII

Все ж недостойное…

Петроград. Главный Штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года. Полдень

– Мне жаль вас, полковник. Вас использовали. Нагло и цинично использовали. Нет никого, кто мог бы сказать, что был свидетелем принуждения императора Николая Второго к отречению. И причина тому проста и банальна – во-первых, никакого принуждения не было, а во-вторых, во время этого судьбоносного разговора в императорском кабинете никто более не присутствовал. Нет и не может быть никаких свидетелей и прочих очевидцев того, чего не существовало.

– Ваше императорское величество, – Слащев стоял бледный, но все настолько же решительный. – Возможно, мои слова были превратно истолкованы, за что я прошу меня простить. Конечно, очевидец этих событий не присутствовал в кабинете во время вашего разговора. Но дело все в том, что его императорское… ваш брат, государь, выходил из кабинета и имел краткий совет с верными ему людьми. Именно на рассказ одного из участников этого совета я и опираюсь в своей уверенности.

– Это ложь, милостивый государь. Злонамеренная и откровенная ложь. Кто-то сознательно ввел вас в заблуждение. С начала нашего разговора и до подписания манифеста об отречении мой брат не покидал кабинета, а потому не мог по этому вопросу держать совет с кем бы то ни было. Это было его единоличное решение, которому, кстати, я всеми силами препятствовал. Я всей душой желал, чтобы мой брат оставался императором, и моя вина лишь в том, что я не смог его убедить не делать этого шага. И я сожалею об этом. Но я не позволю никому пошатнуть престол и ввергнуть Россию в братоубийственную войну. Поэтому я желаю знать имя человека, который своей ложью, осознанно или нет, но фактически толкнул вас на государственную измену и мятеж. Итак, кто этот человек?

– Прошу простить, ваше императорское величество, я приму любую кару за свои проступки, но не считаю возможным поставить под удар человека, который виновен лишь в том, что доверился мне!

– Виновен лишь в том, что доверился… – повторил я. – Доверился? Так, кажется, вы изволили сказать, милостивый государь?

– Точно так, ваше императорское величество!

– Довольно! – рявкнул я. – Вы не сердечную тайну доверившейся вам дамы оберегаете! Речь идет о высших сановниках империи и о доверенных лицах императора. О лицах, которые имеют доступ к величайшим тайнам государства, а не о торговке-сплетнице с базара, у которой язык без костей. Человек, который вас обманул, не мог просто трепаться, придумывая небылицы для красного словца. А значит, он своей ложью преследовал какие-то свои темные интересы, сознательно действуя в интересах врагов государства и ввергая Россию в гражданское противостояние в условиях тяжелейшей войны. Это измена! Я требую назвать имя!

– Моя честь и моя жизнь в ваших руках, государь, но… – полковник отрицательно покачал головой.

Пару минут я смотрел в глаза Слащеву, но тот не дрогнул, лишь опустил взгляд и сдержанно поклонился. Наконец я проговорил:

– Что ж, полковник. Возможно, ваше нежелание называть это имя и сделало бы вам честь в других условиях, но отнюдь не в этом случае. Тем более что генерала Воейкова вы все равно не спасете от моего гнева.

Слащев пораженно уставился на меня.

– А вы думали, что мне неизвестно имя? – холодно говорю я. – Напрасно. Найти искомого человека довольно просто. Помимо нас в вагоне были лишь три человека – Фредерикс, Нилов и Воейков. И лишь Воейков сейчас находится в Зимнем дворце. И я так понимаю, именно Воейков дал вам сигнал на начало штурма. И именно Воейкову я несколько дней назад предложил готовить дела к сдаче, а самому выбирать, на какой фронт он хочет отправиться. Выводы очевидны. Что касается моего требования назвать имя, то я хотел проверить лично вас, полковник Слащев.

Царское Село.

Окрестности Александровского дворца.

6 марта (19 марта) 1917 года.

День

Газетчики покинули Царское Село, и полковник Дроздовский лично проследил за тем, как последний представитель свободной российской прессы шагнул в роскошный вагон спецпоезда, и даже помахал рукой вслед уходящему составу в ответ на вспышку фотографического аппарата какого-то неугомонного корреспондента.

Что ж, время свинцовых слов газетных оттисков прошло, и приходит пора другого свинца. Но этого свинца репортеры уже не увидят. Отданы самые строгие распоряжения об ужесточении пропускного режима на улицах, перекрыты все подходы к Александровскому дворцу. Орудия выводятся на прямую наводку, пулеметные команды занимают позиции, отряды прибывших из Петрограда ударников готовятся к штурму.

– Сандро, ты уверен, что они не пострадают во время штурма?

Великий князь Александр Михайлович покосился на Марию Федоровну и лишь приложил к глазам бинокль вместо ответа. А что он мог ответить? Конечно, никто не собирается устраивать здесь полноценный артиллерийский обстрел дворца, здесь не фронт, и задача уничтожить максимальное количество живой силы противника не стоит. Орудийным расчетам по плану предстоит скорее выполнить ювелирную работу по подавлению точечных очагов сопротивления, которые будут вскрыты во время первой разведки боем. Но это по плану. Однако кто даст гарантию, что пушкари не промахнутся и не влепят снаряд вместо пулеметного гнезда куда-то еще? Очень сомнительно, что в орудийных расчетах настолько опытные артиллеристы и исключена всякая ошибка.

И кто даст гарантию, что мятежники не станут использовать захваченных во дворце в качестве живого щита? Пусть не саму бывшую августейшую семью, но там и без них полно всякой челяди, а лишних жертв очень бы не хотелось.

Да что там говорить о возможном применении артиллерии, если и просто во время атаки пластунов, пусть даже самой молниеносной, может произойти всякое! Тем более что никто не знает, в каких помещениях дворца кто находится, сколько там мятежников и какое у них в наличии вооружение! Например, в бинокль можно разглядеть пару пулеметных позиций. Но сколько пулеметов у них всего и где они установлены – бог весть!

Поэтому не могло быть и речи о классической штурмовой операции по захвату укрепленного объекта. И, судя по всему, засевшие внутри все это прекрасно понимали и чувствовали себя довольно уверенно, считая все приготовления лишь блефом.

В принципе, блефом это считал и сам Сандро, хотя и делал суровое лицо, отдавая решительные приказы по подготовке к штурму. И, видимо, настолько натурально у него это получалось, что, похоже, даже вдовствующая императрица поверила, что он вот-вот отдаст приказ на штурм. Осталось только, чтобы и засевшие в Александровском дворце в это поверили.

А если нет? Что делать в такой ситуации? Ждать, пока мятежники сдадутся сами? Очень сомнительно, что они это сделают добровольно и просто так. Не факт, что и высочайшего прощения будет достаточно. Да и не дарует Михаил прощения после всего, что случилось, тем более что после прошлого высочайшего прощения прошло всего несколько дней и ни к чему хорошему оно не привело.

Так что же делать? Время уходит, и пока мятеж в Царском Селе не подавлен, пока в руках у заговорщиков Николай с Алексеем, события в любой момент могут принять очень неприятный оборот.

6 марта (19 марта) 1917 года. День

– Они все глупцы. И Михаил глупец, и Сандро глупец, и Мария Федоровна не лучше. Они думают, все уже закончилось? Отнюдь! – говоривший усмехнулся и затушил папиросу в хрустальной пепельнице. – Они загнали себя в безвыходное положение. Подчеркиваю, не меня, а себя! Не скрою, ход с газетчиками был неожиданным и весьма эффектным, и этому решению я готов рукоплескать стоя.

Он еще раз просмотрел аршинные заголовки лежащих на столе листков экстренных выпусков столичных газет и повторил:

– Да, рукоплескать! Я в полном восторге от этой идеи! Конечно, они нарушили мой план использовать вас в качестве ширмы и отдавать повеления от вашего имени, но, в конце концов, они сыграли мне на руку!

– Я уже устал от твоих патетических речей. – Николай хмуро смотрел на сидевшего напротив человека. – Ты решил покрасоваться? Так я всегда чувствовал в тебе тягу к пафосу и театральности. Правда, я не догадывался о величине твоего болезненного честолюбия, а оно, судя по всему, имеет просто чудовищные размеры, раз ты захватил Александровский дворец, а теперь держишь нас с Алексеем здесь взаперти. Однако ж признай, что ты проиграл и мятеж провалился. Михаил не захвачен и не убит, мы с Алексеем фактически выведены из игры, а Зимний дворец освобожден от заговорщиков. Тебе не на что надеяться!

– О нет, мой дорогой кузен, это ты пребываешь в мире иллюзий, не понимая всей красоты разворачивающейся игры! Впрочем, позволь тебя утешить, ты не один такой. Это общая проблема людей с ограниченным мышлением. Те же мои коллеги по заговору, мнящие себя умными людьми и прожженными интриганами, на самом деле лишь напыщенные индюки, не понимающие, что впереди их ждет лишь одна дорога – в суп.

– Это все слова. Очередной набор пафосных и бессмысленных слов! Сделай одолжение, избавь меня от твоего самолюбования! – раздраженно огрызнулся Николай, украдкой покосившись на лежащий под рукой у «собеседника» браунинг.

Тот перехватил его взгляд и улыбнулся еще шире.

– Нет, Ники, даже не думай. Я выстрелю быстрее, у тебя нет никакой практики в этом деле, а я стреляю очень хорошо. К тому же напоминаю, что в соседней комнате верный мне человек держит под прицелом твоего сына. Да и вся твоя семья с челядью у меня в заложниках, если ты помнишь. Так что давай без героических глупостей.

– И в чем красота игры? – бывший самодержец в бессилии пытался тянуть время. – В том, что вы все, все участники заговора, пытаетесь обмануть друг друга, еще даже не доведя дело до конца?

Сидящий в кресле человек громко рассмеялся.

– Скажу больше, мы начали обманывать друг друга, еще даже не начав играть! Но не на того напали, не на того! – Говоривший в возбуждении потер руки. – Отправляя меня в Царское Село, они полагали, что убирают меня из столицы, что я уговорю вас подписать требуемые бумаги, а они красивым движением оставят меня за бортом. План был великолепен! Если появится сообщение о том, что Алексей – имеющий все права законный наследник и, как следствие, законный император, то уже не имеет решительного значения, удастся захватить или убить Михаила, или нет. Михаил – узурпатор, а высший свет обеспечивает регентство Николаю Николаевичу. Причем даже если с вами в Царском Селе что-то случится, они бы усадили Николая Николаевича на престол даже ценой смены ветви правящей династии. Они категорически не допускали мысли о том, что на трон взойду я. Моя задача была лишь таскать для них каштаны из огня. Но они просчитались, приняв меня за честолюбивого дурачка, которому вскружил голову титул наследника престола!

Кирилл Владимирович с презрением смотрел куда-то в пространство, очевидно обозревая лица коллег по заговору.

– Глупое дурачье! Они так были уверены в себе, что даже не усомнились в моей недалекости, когда я заявил, что уже переговорил с тобой и что ты полностью поддерживаешь наш план!

– Но ведь это ложь! – Николай вскипел. – Я понятия не имел о вашем заговоре! И никогда бы не согласился на такое!

– Я ж говорю, что они глупцы, – не стал спорить Кирилл. – Ну зачем мне вообще было с тобой об этом говорить? В мои планы такое развитие событий никак не входило. Но они поверили в эту чушь и даже согласились на то, чтобы я отправился в Царское Село для получения ваших бумаг и манифестов. А куда бы они делись, ведь им так хотелось держать меня подальше при подготовке нужного решения в вопросе о регентстве! А почетная роль эскорта нового императора – это отнюдь не предел моих мечтаний, уж поверь, Ники.

– О, вот в это я охотно верю, – горько усмехнулся бывший царь. – И что же было в твоей голове на самом деле?

– А хотя бы то, что я мало того что не стал сразу рассылать якобы ваши заявления и манифесты, но и, начав рассылку, сразу сделал ход конем, поручив деятелям в Думе формировать правительство, и при этом подписался сам в качестве регента. Как я и ожидал, князь Львов со товарищи тут же ухватились за эту бумагу, не подвергая сомнению сам факт моего регентства.

– Ну и что это все дало? В газетах пишут об арестах в Таврическом дворце, а репортеры уже разнюхали, что нас с Алексеем явно удерживают насильно, – значит, все заявления от нашего имени подлог. Так что налицо полное фиаско.

Кирилл Владимирович победно покачал головой.

– Вот тут, Ники, ты ошибаешься. Людям вообще свойственно видеть то, что они хотят, а не то, что есть на самом деле. Ведь что увидели газетчики у ворот Александровского дворца? Что Марию Федоровну не пустили за ворота и что какой-то неназванный офицер что-то проблеял про карантин. И, собственно, все. Теперь вся эта восторженная орава репортеров убыла в Петроград, а Сандро попал в полностью безвыходное положение, в которое его так глупо загнал Михаил.

Цесаревич Кирилл взял в руки браунинг и подошел к окну. Затем, глядя сквозь стекло, закончил мысль:

– Думаю, что на штурм Александровского дворца они не решатся. Ведь вашей гибели общество Михаилу не простит. Да и Сандро не захочет обагрять руки вашей кровью. А значит, об истинном положении дел все узнают тогда, когда все уже будет кончено…

Петроград. Зимний дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года. День

– Государь! Это очень опасно! Государь! Это неразумно, ваше императорское величество! Давайте перенесем место! Государь!

Рядом со мной почти бежал генерал Климович, стараясь не отстать от стремительно движущегося по Зимнему дворцу монарха. Вокруг замирали люди и пораженно смотрели мне вслед, часто даже не успевая отреагировать на появление высочайшей особы.

Сквозь восклицания обеспокоенного Климовича я слышал шум дворца. Словно растревоженный улей, он гудел, шумел и, в общем-то, никак не походил на чинное и благословенное императорское жилище. Напротив! Сейчас он больше был схож с каким-то подобием казармы во время подготовки к смотру – в коридорах дворца шумели, переговаривались, перекрикивались и переругивались нижние чины разных подразделений, которые выполняли прямо противоположные задачи, поскольку финляндцы спешно собирались покидать Зимний, а на их место уже прибыли чины лейб-гвардии Преображенского полка и георгиевцы генерала Тимановского.

Доводы начальника моей охраны были понятны. Действительно, хождение по Зимнему дворцу в то время, когда здание набито не пойми кем (причем многие из этих не пойми кого еще недавно охотились за моей шкуркой), было не совсем разумным. Да и опасным, откровенно говоря. Но я не мог себе позволить в эти минуты демонстрацию слабости или боязни кого бы то ни было! Только вперед, туда, где уже собираются голодные акулы пера, где я должен поставить точку в этом безобразном фарсе и заявить обо всей полноте власти в своих руках!

Быстрее! Плевать на церемонии! В час государственного переворота не только для мятежников идет счет на минуты, но и у законной власти нет ни малейшей возможности занимать выжидательную позицию.

Вот я уже иду по императорскому кабинету в сторону Императорской библиотеки. Последний рывок, последние указания перед выходом в зал Ротонду, где уже собрались местные писаки, желающие вписать свое имя в мою историю.

В библиотеке навстречу мне спешит генерал Нечволодов. Вид у него крайне обеспокоенный.

– Государь! Я счастлив, что с вами все в порядке!

– Благодарю вас! – пожимаю генералу руку. – Все ли в порядке у вас? Арестован ли Воейков?

– Государь! Мы не знаем, куда подевался генерал Иванов! Нас освободили вместе, а после он куда-то пропал!

Не успеваю отреагировать, как в библиотеку буквально вваливается бледный как смерть полковник Слащев.

– Государь! – кричит он. – Мы взломали двери в бильярдную, а там…

6 марта (19 марта) 1917 года. День

– И когда все будет кончено? – спросил Николай.

Кирилл Владимирович откинул крышку часов и усмехнулся.

– Да уже ждать недолго, поверь мне. Совсем недолго.

Смерив бывшего царя снисходительным взглядом, он обернулся на цокот копыт. По Миллионной улице в сторону Зимнего дворца ехал извозчик…

Глава VIII

Взрывной эффект

Царское Село.

Окрестности Александровского дворца.

6 марта (19 марта) 1917 года. День

Внезапно со стороны Александровского дворца грохнуло. Поспешно подняв к глазам бинокль, Сандро увидел, как над зданием поднимаются черные клубы дыма, а до приготовившихся к штурму долетели звуки криков и какой-то суеты.

– О боже! – вырвалось у Марии Федоровны. – Сандро, скорее! Нужно что-то делать!

Это понимал и сам Александр Михайлович, ведь речь шла о жизни и безопасности многочисленных высокопоставленных заложников, которым явно что-то могло угрожать. Поэтому, ни секунды не колеблясь, великий князь дал команду выдвигаться вперед.

Несколько мгновений, и штурмовая группа при помощи досок и приставных лестниц оказывается по ту сторону ограды, не встретив ни малейшего сопротивления. Сразу выяснилось, что чины Гвардейского экипажа, которые охраняли ворота, при первых же признаках событий в глубине удерживаемого объекта, тут же снялись с места и спешно удалились в сторону дворца.

Ворота распахнулись, и вглубь территории с гортанными выкриками рванули всадники Черкесского полка, растекаясь конной лавой по аллеям и тропинкам дворцового комплекса, стараясь как можно быстрее взять здание в кольцо.

Между тем дым из окон увеличился, показались рыжие языки пламени, и огонь прямо на глазах стал охватывать все новые помещения. Вокруг дворца суетились люди, как прибывшие, так и выбежавшие из дворца. Обычная безумная суета большого пожара охватила округу. Где-то звенел колокол, куда-то несли лестницы, кто-то лопатами кидал снег в огонь, кто-то тянул шланг, с улицы бежали желающие помочь и просто приличествующие случаю зеваки. Зазвучал колокол приближающейся пожарной машины.

Огонь тем временем полыхнул из других помещений дворца, что наводило на подозрения о том, что не все из суетящихся людей заняты тушением пожара, а некоторые из них так как раз наоборот – делали все, чтобы пожар охватил чуть ли не все помещения дворца.

Сандро отдавал распоряжения, уже понимая, что пожар разрушил все предварительные планы и расчеты, и нет никакой уверенности в том, что им удастся проконтролировать всех людей в этом хаосе. В этих условиях нечего было и думать о том, чтобы выловить всех участников заговора. Тут бы благополучно отыскать всех заложников, а о большем великий князь уже и не помышлял.

В этот момент показалась Мария Федоровна, которая спешно подошла к Александру Михайловичу.

– Сандро! Там из дворца вывели семью Николая.

– Слава тебе, Господи!

Великий князь снял папаху и перекрестился. Но, как оказалось, вдовствующая императрица еще не закончила.

– Семью вывели. Но не всю…

Сандро похолодел от дурного предчувствия.

– То есть? – спросил он дрогнувшим голосом. – Что значит не всю?

Мария Федоровна несколько секунд смотрела на него неподвижным взглядом, а затем закончила:

– Николая и Алексея нигде нет. Их давно отделили от семьи, и где их содержали, никто не знает.

Александр Михайлович с ужасом посмотрел на охваченный пламенем Александровский дворец…

Петроград. Зимний дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года. День

Зал Ротонда был заставлен снесенными со всего дворца стульями, на которых восседали прибывшие из Царского Села представители прессы.

Впрочем, слово «восседали» никак не подходит к тому бедламу, который творился в помещении. Газетчики бродили по залу, сбивались в кучки, пытались друг у друга узнать свежие новости и актуальные слухи высшего света.

В зал заходили служители дворца, которые расставляли на столиках графины с водой и бокалы с шампанским. И пусть это пока нисколько не походило на чванливый светский прием, однако журналисты в любом случае чувствовали себя отнюдь не чужими на этом празднике жизни. Более того, именно себя любимых многие из присутствующих мнили теми самыми «очень важными людьми», ради которых, по их мнению, и организовывалось это мероприятие. Подумать только, как выросло их значение! Еще буквально недавно они были людьми пусть и не презренной профессии, но все же не совсем вхожими в высший свет, а сейчас они находятся на высочайшей аудиенции и ждут самого! И пусть выглядит это так, что император соблаговолил назначить им аудиенцию, но они-то прекрасно понимают, что сам нуждается в них. Пусть не совсем пока понятно, как и в чем, но нуждается! И это делало присутствующих очень значимыми не только в собственных глазах, но и (самое главное!) в глазах всего высшего общества! И многие уже нутром своим предвкушали конвертацию этой значимости в свете во вполне конкретные материальные блага.

Когда лично царь соблаговолит к ним пожаловать, объявлено не было, дело явно затягивалось, но разве это имело значение? Было ясно – все действительно стоящее делается здесь, а значит, опоздать они никак не могут!

Внезапно открылась дверь, и по рядам репортеров пошел шепоток. Зазвучали голоса, кто-то даже попытался выйти из зала Ротонды. Шум усилился. Явственно зазвучали голоса:

– Пожар!

– …в Царском Селе сгорел дворец…

– …сгорел вчистую в ходе штурма!

– …Николая и Алексея нигде…

– …погибли при штурме!

Петроград.

Миллионная улица.

6 марта (19 марта) 1917 года. День

В этот самый момент в дверь квартиры зазвонили. За дверью комнаты раздались какие-то звуки, потом шаги, и вот на пороге появилось три серьезных джентльмена, которые озадаченно оглядели происходящее в комнате.

Кирилл Владимирович встал и, пряча в карман браунинг, широко улыбнулся.

– Вы, как всегда, пунктуальны, господа!

В комнату вошли трое. Кирилл Владимирович взял на себя обязанности хозяина:

– Ваше императорское высочество, позвольте вам представить генерального консула Великобритании в Москве господина Локхарда, а также господ Кроми и Рейли. Наши британские друзья попросили организовать эту встречу для того, чтобы сделать некоторые предложения.

Локхард кивнул и взял слово:

– От имени его величества короля Георга V я приветствую ваши императорские высочества, – приветствовал он обоих великих князей, а затем обратился непосредственно к Николаю: – Ваше императорское высочество, я счастлив видеть вас в добром здравии, невзирая на все удары судьбы, которые обрушились на вас и вашу семью в последнее время. Я и мои спутники прибыли сюда для того, чтобы обсудить возможные пути выхода из кризиса, охватившего союзную нам державу Россию, а также оговорить возможности приема семьи великого князя Николая Александровича с сыном Алексеем Николаевичем одной из союзных держав для их дальнейшего безопасного проживания.

– Позвольте поинтересоваться, от чьего имени вы говорите, и следует ли ваши слова воспринимать как официальную позицию правительства его величества Георга V? – с неприязнью спросил Николай.

Консул кивнул и ответил:

– Ваше императорское высочество, конечно, не следует придавать нашей встрече статус официальных межгосударственных переговоров. Я и мои спутники выступаем сейчас как частные лица, а встреча эта носит характер неофициальных консультаций. Хотя, не скрою, полномочия на эту встречу получены нами из кругов, самых что ни на есть официальных.

Николай промолчал, а Локхард, убедившись, что его пока никто не собирается перебивать, продолжил:

– Итак, поскольку наша встреча носит частный характер, думаю, присутствующие могут отбросить требования дипломатического протокола и называть вещи своими именами.

– Называть вещи своими именами? – переспросил бывший самодержец, а затем буквально взорвался: – Я так понимаю, что под фразой о том, что можно отбросить требования дипломатического протокола, присутствующими понимается вооруженное похищение и содержание под прицелом меня и моего сына?! Так следует понимать вас? Довольно, господа! Никаких переговоров и никаких разговоров не будет!

Британский консул озадаченно посмотрел на Рейли. Тот пожал плечами и посмотрел на великого князя Кирилла Владимировича, который, в свою очередь, так же пожал плечами и уставился в окно, всем своим видом демонстрируя непонимание претензий. Наконец непонимание совершило полный оборот, и Локхард переспросил:

– Простите, ваше императорское высочество, но мы решительно не понимаем, о чем вы говорите. Мы…

– Господа! – Николай бесцеремонно перебил говорившего. – Я отказываюсь от продолжения нашего разговора, пока нас с сыном не освободят из заточения!

Англичане вновь удивленно перевели взгляды на Кирилла Владимировича. Тот покачал головой.

– Решительно никто тут никого насильно не удерживает. Возможно, у моего кузена сложилось превратное впечатление о происходящем. Я сожалею, если это так.

– Что??? – Николай Александрович вскочил на ноги. – А как же человек, который удерживает под прицелом моего сына в соседней комнате???

– Что за бред? – искренне удивился Кирилл Владимирович. – Ребенка? Под прицелом? Да вы за кого меня принимаете??? Спит Алексей давно, и никто его не удерживает. Тем более под прицелом!

– Простите, господа… – Николай быстро вышел в соседнюю комнату и почти сразу же вернулся с растерянным выражением лица. – Да… Действительно…

Затем его взгляд сфокусировался на Кирилле Владимировиче. Тот беззаботно усмехнулся и махнул рукой:

– Ах, Ники, оставь. Это была шутка. Возможно, ты мне за нее еще спасибо скажешь!

Николай не шевелился.

– Все в порядке, я правильно понимаю? – уточнил Локхард, переводя взгляд с одного великого князя на другого.

Бывший самодержец смерил Кирилла угрюмым взглядом и нехотя кивнул. Консул продолжил прерванную мысль:

– Мы прибыли на эту встречу, имея в виду вполне определенную цель – обсудить ситуацию в России и возможности преодоления кризиса…

– Простите, господин Локхард, – перебил его Николай, – я решительно не могу понять, почему вы считаете, что я буду обсуждать внутренние российские дела с вами – иностранцами? Я могу по-разному относиться к происходящему в моем Отечестве, но, простите, господа, это все не ваше дело.

Англичане переглянулись. Консул кивнул, и в разговор вступил Сидней Рейли.

– В свою очередь, мы просим ваше императорское высочество простить нас за, возможно, не совсем корректную формулировку господина консула. Конечно же, происходящее в России – это внутреннее дело вашей страны, однако, прошу меня простить за напоминание, Российская империя имеет ряд обязательств союзнического характера, и правительство Великобритании не может спокойно взирать на процессы, могущие поставить под угрозу само существование нашего союзнического блока. А в условиях мировой войны понятие «это наши внутренние дела» размывается до полного исчезновения, поскольку уже практически невозможно отделить внутренние дела от дел общих, которые касаются всех союзников по коалиции. В особенности такое положение касается ситуаций кризисных, к которым, безусловно, относится нынешняя ситуация в России.

– А какой кризис в России? – спросил Николай. – Империя имеет законную власть, мятеж практически подавлен, и лучшее, что могут сделать союзники, так это заявить о своей безусловной поддержке законного императора.

– Вот именно об этом мы и хотели бы с вами поговорить, – вкрадчиво прошелестел Рейли.

– Это вам не ко мне, господа, – бывший царь устало покачал головой, – я – лицо сугубо частное и в лучшем случае могу высказать совет моему царственному брату, если он, конечно, этого совета у меня спросит. Поэтому, господа, настоятельно рекомендую вам обратиться непосредственно к императору или, как вариант, к нынешнему министру иностранных дел России господину Милюкову.

Однако Рейли не смутила подобная отповедь, и он все так же мягко продолжил:

– Дело в том, ваше императорское высочество, что ситуация в России при взгляде из Лондона и Парижа не выглядит такой однозначной. Произошедшие в Петрограде подвижки во власти привели к совершенно непрогнозируемой ситуации, которая ставит под угрозу все достигнутые ранее договоренности и соглашения, нарушает баланс сил в Европе и может привести к последствиям воистину исторического масштаба. Поэтому союзники России считают для себя не просто возможным оказать влияние на происходящее, но и видят в этом свою обязанность, свой долг, если хотите. Лондон и Париж протягивают России руку помощи…

– Да-да, руку помощи! – Николай саркастически рассмеялся. – Как же, как сейчас помню я эту руку помощи, когда господин посол Великобритании в нарушение всех традиций и дипломатического протокола требовал от меня, самодержца Всероссийского, уступок этим хамам, формирования так называемого правительства общественного доверия и грозил – грозил! – мне революцией! А господин посол Французской республики только тем и занимался, что подстрекал подданных союзной, между прочим, державы к измене и государственному перевороту! Это вы называете помощью? Тогда Господи спаси и защити нас от такой помощи и от таких союзников!

– Ники, ты просто не отдаешь себе отчета об истинном положении дел, – хмуро проговорил Кирилл Владимирович. – Именно твои действия и твое нежелание смотреть правде в глаза повергли Россию в хаос. А твое бездумное отречение лишь усугубило ситуацию. И теперь нам приходится исправлять ситуацию.

– Путем организации государственного переворота? – иронично уточнил Николай.

Кирилл пожал плечами.

– Когда речь идет о спасении России и устранении от кормила власти безумцев, то все средства годятся. Дворцовые перевороты случались в России не раз, и Россия-матушка от них только выиграла.

– Хочу тебе напомнить, кузен, что император Всероссийский есть помазанник Божий, – бывший самодержец зло смотрел на великого князя, – и не простым смертным рассуждать об этом!

– Ну, это бывает, – ощерился Кирилл Владимирович, – когда помазанник Божий становится простым смертным. А если такое возможно один раз, то и повториться это может тоже не единожды!

– Это измена, и твои речи изменнические! – Николай вскочил с места. – И я не позволю так говорить об императоре! Плох он или хорош, на все воля Божья, но он император! Я не желаю участвовать в подобных изменнических сходках!

Кирилл Владимирович также вскочил, и казалось, словесная перепалка сейчас выльется во что-то более энергичное и кровавое, но тут в дело вмешались англичане, а точнее, Локхард тоже вскочил со своего места и даже замахал руками, привлекая к себе внимание.

– Ваши императорские высочества! Ваши императорские высочества! Прошу уделить мне толику вашего внимания!

Наконец Николай сел на место, однако его ноздри продолжали раздуваться в негодовании. Кирилл уничижительно смерил кузена взглядом, но затем все же уселся в кресло.

– Итак, ваши императорские высочества, даже по последней сцене можно судить о том, что ситуация в России далека от нормальной. Повторюсь, союзники обеспокоены происходящим в Российской империи. Нас не может не тревожить нынешняя ситуация неопределенности, причем не только неопределенности в российской власти, но и явной неопределенности в российской государственной политике, в том числе преемственности политики России в области внешних сношений и, в первую очередь, в вопросах продолжения войны и в вопросах, связанных с этой сферой. Неопределенность противна государственной политике и межгосударственным отношениям. И союзники относятся нетерпимо к такому положению. Тем более что получаемые нами сведения из Ставки Верховного Главнокомандующего, из Военного министерства, из правительственных источников и кругов в высшем свете крайне тревожны по своему содержанию. Отданные новым императором распоряжения явным образом противоречат оговоренным между нашими странами принципам и задачам на текущий год. Есть все признаки того, что Михаил Александрович затевает большую военную реорганизацию, что ставит под вопрос боеспособность русской армии в весенне-летней кампании этого года, а значит, ставит под угрозу запланированные действия союзных сил на Западном театре военных действий, что, в свою очередь, подрывает нашу уверенность в исходе войны. Кроме того, у нас есть информация о том, что царь Михаил собирается объявить радикальную земельную реформу с конфискациями и прочим нежелательным развитием событий. Особо в данной сфере наши правительства беспокоит вопрос о гарантиях неприкосновенности собственности британских подданных и граждан Французской республики на территории вашей страны. Да и гарантии возврата взятых Россией кредитов не могут не волновать наши страны. И это лишь некоторые аспекты, которые не могут не тревожить наши правительства. Поэтому мы здесь. Поэтому мы уполномочены обсудить пути преодоления кризиса, который может разразиться между союзными странами в самое ближайшее время. Тем более что уже совершенно очевидно, что сложившееся положение само по себе не будет решено, а значит, союзники просто вынуждены будут вмешиваться в происходящее до нормализации ситуации в России. Выполнение Российским государством своих обязательств перед европейскими партнерами станет тем самым маркером, который продемонстрирует нашим правительствам факт нормализации положения в вашей стране. И именно во имя достижения такого положения мы должны сейчас согласовать ряд мер, которые позволят России выйти из нынешнего кризиса…

– Господин консул, вы не на заседании Палаты общин, избавьте нас от вашего неуемного красноречия, – оборвал Николай дипломата. – Вы можете сказать четко – что вы хотите?

Тот, не изменившись в лице и даже не запнувшись, продолжил как по писаному:

– Вопрос правительства народного доверия является той основой, тем краеугольным камнем, на которых базируется стабильность в России и исполнение Российской империей обязательств перед союзниками. К сожалению, как я уже сказал, такое правительство у вас так и не появилось, невзирая на определенное стимулирование со стороны.

– С вашей стороны, господа союзники! С вашей! – Николай все никак не мог успокоиться. – Не ваш ли сэр Джордж не далее как два месяца назад угрожал мне революцией?

Локхард пожал плечами.

– Посол Великобритании не угрожал, а предупреждал. Вы, ваше императорское высочество, в свое время к обеспокоенности союзников не прислушались. Теперь мы вынуждены говорить в другой обстановке. Итак, повторюсь, только стабильное и прогнозируемое в своих действиях правительство народного доверия позволит союзным державам быть уверенными в том, что Россия останется верным военным союзником и надежным экономическим партнером. Партнером, который четко и неукоснительно выполняет свои обязательства и данные ранее гарантии. К сожалению, события последней недели не позволяют нашим правительствам сделать вывод о надежности России в дальнейшем. Новый царь Михаил демонстрирует явные признаки непонимания ситуации и сложившегося в мире баланса сил. Император Михаил готовится нарушить общественный мир, в самой России взяв курс на опасные социальные реформы популистского свойства, которые представляют угрозу для стабильности в других цивилизованных странах мира. Его последние заявления, распоряжения и назначения не оставляют сомнений в намерениях проводить в жизнь именно этот вредоносный план. Одно только назначение премьер-министром России господина Нечволодова говорит о многом. И это лишь один пример из множества действий, которые не оставляют союзным державам возможности безучастно взирать на то, как Россия, связанная с цивилизованным миром тысячами нитей и обязательств, катится в пропасть, подрывая стабильность восточного фланга нашей общей борьбы, и превращается в рассадник вредных идей и настроений.

Британец промочил горло глотком кофе и подвел итог:

– Некоторые надежды на позитивные подвижки возникли у нас в связи с событиями этой ночи. Однако, судя по имеющейся у нас информации, надеждам этим сбыться не суждено. Более того, после ночных событий у Михаила может возникнуть неодолимое желание ускорить воплощение в жизнь своих разрушительных намерений и обеспечить их воплощение значительно более жесткими методами. А это, в свою очередь, приведет к многочисленным жертвам и притеснениям, на которые правительства цивилизованных стран не могут и не будут взирать безучастно. В связи с этим союзники вынуждены оказать поддержку тем силам, которые смогут восстановить стабильное развитие России и исполнение Россией взятых на себя обязательств.

– И что это значит? – спросил Николай настороженно.

Ответил Рейли.

– Курс России должен быть откорректирован, и она должна вернуться в кильватер цивилизованных стран. Такая корректировка потребует определенных изменений не только в политическом курсе, но и в персоналиях. В частности, правительства наших стран с пониманием относятся к той неразберихе, которая возникла с порядком престолонаследия в России. Весь цивилизованный мир отдает себе отчет в том, что нынешняя власть в Российской империи есть лишь стечение обстоятельств и результат случайных событий. Более того, во властных кулуарах европейских стран и США активно обсуждается предположение, что Михаил не является законным императором, поскольку…

– Вздор! – Николай вскочил с места. – Михаил взошел на престол законно, и я самым решительным образом заявляю, что никто на меня не оказывал никакого давления, и решение мое не было связано с каким бы то ни было принуждением с чьей бы то ни было стороны! Поэтому, господа, потрудитесь избавить меня от подобных инсинуаций и от продолжения изменнических разговоров!

– Ваше императорское высочество, – мягко возразил Рейли, – вам не хуже нас известно, что имеет значение не то, как было на самом деле, а лишь то, что об этом думают люди и как это выглядит со стороны. Насколько я могу судить, общественность в данный момент уверена, что вы с сыном сейчас находитесь в Царском Селе. Точнее, ваши тела сейчас ищут на пепелище дворца…

Увидев, что Николай смертельно побледнел, Рейли поспешил добавить:

– Не волнуйтесь, с вашей семьей все в порядке. А неразбериха с тем, что вас пока не могут найти, позволит нам без лишнего шума вывезти вас с Алексеем из России, а вам – воспользоваться приглашением вашего августейшего кузена и поселиться в Англии, куда вскоре будет доставлена вся ваша семья.

Петроград.

Зимний дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года.

День

– Что??? – кричу я Слащеву.

Тот зачем-то оглядывается и вновь кричит:

– В бильярдной какие-то ящики! По виду, с боеприпасами! И там бомба! А может, и не одна!

Мороз продрал меня с ног до головы.

– Много там взрывчатки?!

– Кто ж знает, государь? На вид, так и не мало, если все ящики подорвать. Может рвануть на полдворца!

Мысли вихрем закрутились у меня в голове. Что делать? Если мне не отшибло память, то взрыв авторства народовольца Халтурина разрушил свод между цоколем и первым этажом Зимнего дворца, а там было порядка двух пудов динамита. Сколько в бильярдной сейчас? Пять пудов? Десять? Пятьдесят? Сколько успели наносить за время, пока Зимний был в руках мятежников? Или принесли еще до того? Или это какие-то прежние запасы? Какая разница, черт возьми! Важно, что предпринять в такой ситуации!

– Всех репортеров из дворца! Персонал и все чины на улицу! Залы с ранеными прикрыть, насколько возможно! Двери госпитальных залов прикрыть мешками с песком! Всех подальше от окон! Кого нельзя перенести – прикрыть, чем только можно!

Люди вокруг меня засуетились. Я вбежал в зал Ротонду.

– Все из дворца! Во дворце бомба!

Репортеры не стали застывать в изумлении, а резво похватали свои вещи и устремились на выход, опрокидывая мебель и роняя на пол бокалы. Все-таки журналисты, даже в это размеренное время, это все же не кисейные барышни и не изнеженные светские львы – соображалка и инстинкты самосохранения у них всегда на высоте! Кто-то даже умудрился почти на бегу сделать снимок вашего покорного слуги. Представляю себе свой видок в газетах. А впрочем, пустое. Не до газет сейчас.

Бросаюсь через галерею к дверям Концертного зала. Там суета, раненых пытаются прикрыть матрасами, двери в Малахитовую гостиную баррикадируют чем попало, огромные стекла окон затянуты высоченными шторами, но это явно все не то. Слишком много раненых, слишком велика площадь возможного поражения, и хорошо еще, если мощные стены зала выдержат взрывную волну.

Тут вижу, что какая-то медсестра, или как там они тут называются-то, пытается вместе с каким-то солдатом-финляндцем оттащить кровать тяжелораненого, стоящую прямо напротив двери из зала. Традиционно уже наплевав на всякие предостерегающие крики, бросаюсь к ним, за мной Слащев, за нами какой-то газетчик… Хватаемся за каркас кровати и делаем нечеловеческий рывок в попытке перетащить ее через какие-то мешки.

Взрыв…

Темнота…

Петроград.

Миллионная улица.

6 марта (19 марта) 1917 года. День

– И вы, ваше императорское высочество, совершенно напрасно так переживаете, от вас не требуется практически никаких действий, которые вы так пафосно именуете изменническими. Вам не нужно ничего такого делать, не нужно плести заговоры, не нужно красться с кинжалом по темным галереям дворца, не нужно подмешивать яд или делать другие подобные глупости. Поверьте, ваше императорское высочество, практика показывает, что царственные особы абсолютно не приспособлены для таких тонких операций и обычно доверяют эти вопросы профессионалам. – Рейли взглянул на часы и усмехнулся. – Впрочем, я явно отвлекся, и в нашем случае и делать особо ничего не понадобится, поскольку история сама по себе полна таких случайностей, которые…

Глухой взрыв сотряс здание. Посыпалась штукатурка, зазвенели стекла, микроземлетрясение сдвинуло мебель со своих мест.

Николай и Кирилл повскакивали со своих мест.

– Что это было?

– Что происходит?

– …которые делают за венценосных особ всю требуемую работу. – Рейли даже не изменил своей позы и спокойно продолжил: – И грозные раскаты таких случайностей меняют историю этого мира. Так что, ваше императорское высочество, вполне может оказаться так, что и делать-то ничего не нужно, поскольку некие случайности сделали все за вас. Нам лишь осталось дождаться известий из Зимнего дворца, а пока заняться обсуждением принципов нового правления…

– Да! – вскричал Кирилл Владимирович. – Да! Да!

Бывший император с изумлением смотрел на буквально подпрыгивающего от возбуждения нынешнего наследника престола. А тот все никак не мог успокоиться и радостно потирал руки, поглядывая на окружающих таким победным взглядом, словно ему уже опустили на голову корону Российской империи и притом в этом только его самого личная заслуга.

Англичане также наблюдали за Кириллом Владимировичем, причем в глазах у каждого из них легко читались те чувства, которые они испытывали к нему. И была в их глазах та смесь демонстративной брезгливости и надменного презрения, которую легко увидеть в глазах джентльменов в пробковых шлемах где-нибудь на просторах Африки или в джунглях Индии, где высококультурным цивилизованным господам приходится нести бремя белого человека диким аборигенам. Лишь в глазах Рейли дополнительно отражалось некое удовлетворение от хорошо и правильно выполненной работы.

Дождавшись, когда цесаревич Кирилл (или уже император Кирилл Первый?) наконец усядется в свое кресло, Рейли заговорил сугубо деловым тоном, обращаясь непосредственно к бывшему самодержцу:

– Итак, ваше императорское высочество, в ваших руках будущее России, и вы можете сделать это будущее менее болезненным во всех смыслах…

– Что это был за взрыв? – перебил его Николай.

Рейли пожал плечами.

– Как я уже говорил, история полна случайностей. Однажды одна безделушка случайно попала в висок одному императору, и тот, по чистой случайности, скончался именно в этот момент от апоплексического удара. Что ж, бывает такое в жизни. А бывает, что соберется другой император у себя во дворце устроить аудиенцию для прессы, а тут такая незадача – самопроизвольный подрыв боеприпаса в той самой комнате, куда один генерал распорядился поместить запас оружия и припасов к нему на случай обороны дворца. Случайность, взрыв, и вот мы с вами, собравшиеся здесь, прошу заметить, тоже совершенно случайно, обсуждаем будущее России, в котором некоему Михаилу Александровичу, по чистой случайности, уже нет места.

– Вы убили его! Убили императора союзной державы! – Николай в ярости вскочил с места, и казалось, что он сейчас бросится на англичанина. – Это… война!

– Оставьте ваши высокопарные слова для публики. – Рейли был холоден. – И мы слишком заболтались, размениваясь на всяческие сантименты. Прошу вас присесть, ваше императорское высочество, и выслушать голос разума. Итак, вне зависимости от результатов случайного взрыва в Зимнем дворце, приходится констатировать, что в России с этого момента появляется новый император. И лишь от вас, ваше императорское высочество, зависит имя этого императора.

– То есть как?

Кирилл Владимирович опешил, но Рейли даже не обратил на его реплику никакого внимания и продолжил:

– Вариант первый. Вы подписываете бумаги и публично подтверждаете тот факт, что ваш брат Михаил силой вырвал у вас отречение за себя и за сына, а после держал фактически под арестом, откуда вас, кстати, героически вызволил ваш кузен великий князь Кирилл Владимирович. После этого заявления на престол восходит император Алексей Второй, а великий князь Кирилл Владимирович становится регентом и главой Совета Правителя. И этот вариант никак не зависит от результатов случайностей в Зимнем дворце. Вариант второй – на престол взойдет Кирилл Владимирович, как законный наследник покойного Михаила Второго. Скажу откровенно, нас устроит любой из вариантов. Не исключен даже вариант возврата короны вам…

– Я не желаю это все даже обсуждать! – с ненавистью бросил Николай.

Англичанин сокрушенно покачал головой.

– Ваше императорское высочество, очевидно, считает нас некими темными заговорщиками, которые плетут интриги и стараются навредить России? Уверяем вас, что это не так. Именно заботой о благополучии Российской империи и надежности вашего государства как союзника и продиктованы наши действия. Если не предпринять меры, то Россия погрузится в пучину гражданской войны не далее как через месяц-два. Социальные эксперименты, которые собирается провести ваш брат, разрушат все то, что вам дорого, все устои, которые вы старались сохранить и охранить, все будет разрушено!

– О чем вы говорите?

– Я говорю о проведении вашим братом целого ряда реформ, которые уничтожат ту самую патриархальную Россию, которую вы любите всем сердцем. Знаете ли вы, что Михаил повелел создать комиссию, которая будет готовить текст Конституции? Знаете ли вы о том, что он собирается провести выборы в новую Государственную думу по новому избирательному закону, по которому будет введено всеобщее избирательное право по принципу один человек – один голос, а право избирать получат даже женщины? Вы представляете, какой состав Думы будет избран по такому закону? Знаете ли вы, что ваш брат собирается объявить в ближайшее время о проведении земельной реформы, в ходе которой должны будут подлежать конфискации все крупные землевладения, включая удельные и церковные земли, и вся эта земля будет роздана тем самым голодранцам, которые не в состоянии даже обработать те клочки земли, которые им дадут? Вы считаете, что весь высший свет, все крупные землевладельцы, все промышленники и банкиры, все люди, которые составляют сливки общества, будут на все это спокойно смотреть и дадут вашему брату это осуществить? И вы, ваше императорское высочество, представляете, что начнется в стране после того, как он объявит о таких реформах, а высший свет попытается этого не допустить? Вы же сами, будучи императором, всячески противились таким идеям и таким действиям, прекрасно понимая, к чему это все приведет!

Рейли внимательно смотрел на угрюмо молчавшего Николая.

– Я вижу, вы все еще мне не верите, – продолжил англичанин. – Что ж, слова – они и есть слова, я вас понимаю. Надеюсь, почерк вашего брата вам знаком? Вот некоторые из его повелений на сей счет.

Он протянул бывшему царю какие-то бумаги. Тот взял их, и по мере чтения удивление все явственнее читалось на его лице. Наконец Николай поднял глаза.

– Откуда это у вас? – спросил он. – Это же секретная документация!

Лейтенант британской разведки с пренебрежением отмахнулся.

– Ах, оставьте, ваше императорское высочество, какие секреты могут быть в России, когда в вашей армии планы наступлений передаются открытым текстом, а каждый истопник в штабе знает, о чем только что говорили на совершенно секретном совещании. В этой стране нет секретов ни от кого, кроме разве что самого императора! Однако мы отвлеклись. Итак, вы понимаете, что мы не можем спокойно сидеть и ждать, пока Михаил уничтожает старый порядок? Его идеи и его действия опасны не только для России, но и для всего цивилизованного мира. Одно дело, когда с подобными левацкими идеями носятся какие-то социалисты, и совсем другое – когда о подобном объявляет глава крупной державы. Император-социалист – это, знаете ли, явление совершенно невообразимое! Это произведет очень тяжелое впечатление на всю Европу и вызовет мощное брожение умов. И тогда уже никакая война не отвлечет массы от революции. А вы хотите революцию, ваше императорское высочество?

Николай подавленно молчал.

– На кону сейчас вовсе не династические игры в одной отдельно взятой стране, а судьба всего цивилизованного мира. В Петрограде зреет нарыв, и наша святая обязанность – провести хирургическое вскрытие и осуществить чистку зараженного участка. Сейчас решается будущее, а значит, нет места колебаниям и рефлексиям. Ваш царственный брат – опасный сумасшедший, получивший в руки абсолютную власть над огромной территорией и над огромным количеством населения. Вы хранили и оберегали эту страну и этих людей десятилетиями. Неужели вы сейчас позволите сумасшедшему все погубить? Итак, вы согласны спасти Россию?

Казалось, бывший император застыл как изваяние. Ни один мускул не двигался на его лице, ни одна жилка не пульсировала, и нельзя было с уверенностью сказать, дышит ли он. Шли минуты тягостного ожидания, и вот наконец великий князь Николай Александрович заговорил.

– Господа. Все, что вы рассказали, действительно страшно. Действительно, всю свою жизнь я положил на то, чтобы сохранить тот уклад, который был унаследован нами от пращуров наших. Действительно, будучи императором, я не допустил бы даже мыслей о подобном. Однако, господа, будучи императором, я всегда помнил о том, что самодержец Всероссийский есть посланник и помазанник Божий, и через него Господь наш правит этой землей. Если Господу Богу было угодно сделать так, что я передал престол брату своему и брат мой сейчас готовится сделать что-то, так значит, на все воля Всевышнего, и именно Ему угодно сие. Кто я такой, что перечить воле Его?

– Черт! – вырвалось у Рейли.

Николай смерил его хмурым взглядом и со значением сказал:

– Вот именно. Не искушай меня! Изыди!

В этот момент в прихожей что-то грохнуло, что-то тяжелое упало на пол, зазвенело разбиваемое стекло, и в комнату ввалились люди в штатском.

– Что это значит? – взвизгнул Кирилл Владимирович.

– А это значит, милостивый государь, что вы все арестованы!

Тяжело ступая по битому стеклу, в комнату вошел генерал Глобачев. Он оглядел присутствующих и, увидев Николая, поклонился.

– Ваше императорское высочество, рад видеть вас в добром здравии! А то столица полнится слухами о вашей гибели во время пожара в Царском Селе. Надеюсь, Алексей Николаевич также прекрасно себя чувствует?

Николай с достоинством и явным облегчением кивнул.

– Благодарю вас, генерал. С нами все в порядке.

Тут голос вновь подал Кирилл Владимирович.

– Генерал, я требую объяснений!

Глобачев очень удивился.

– Вы? От меня? Объяснений? На каком основании, собственно?

– На основании того, что я ваш император! – Кирилл Владимирович буквально кричал.

При этих словах Рейли досадливо поморщился. Но великий князь не унимался:

– По праву престолонаследования я законный император Всероссийский! И если вы, генерал, немедля не дадите мне объяснений, то лучшее, что вас ждет, это каторга!

Глобачев пораженно молчал.

Петроград. Зимний дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года. День

Сознание начало возвращаться словно от толчка. Впрочем, через пару мгновений я понял, что не словно, буквально, поскольку мою бренную тушку куда-то несли и при этом порой немилосердно трясли, словно носильщики мои куда-то очень спешили, не очень-то разбирая дорогу.

С усилием приоткрыл один глаз. Потолок Романовской галереи. Значит, я в Зимнем. А куда меня несут? И почему несут, собственно? И не разобрать толком, такое ощущение, что в глаза ведро песка насыпали…

– Очнулся… Очнулся!

Вокруг засуетились, меня куда-то положили, что-то мокрое коснулось моего лица. Ага, мне начали промывать глаза. Выходит, насчет песка это была не совсем иллюзия. Наконец глаза кое-как открылись.

Надо мной склонилась медсестра, или как их тут… сестра милосердия, в общем. Рядом стоит Кутепов. Видок у него весьма помятый и замусоренный, но ничего, вроде целый, только щека поцарапана. Впрочем, я, вероятно, выгляжу еще краше, судя по тому, как мне пытаются наложить повязку на голову, а какой-то бинт в тазике, которым меня отмывали, имеет явные следы крови. И судя по тому, как мне холодно, кровопотеря была приличная.

– Как вы себя чувствуете, ваше императорское величество? – обеспокоенно спрашивает Кутепов.

– Не дождетесь! – буркнул я, пытаясь встать.

Генерал еврейского анекдота явно не знал, а потому как-то побледнел и начал что-то верноподданническое бормотать, но я отмахнулся.

– Оставьте, генерал. Это была шутка.

Наконец мне удалось сесть, невзирая на протесты медсестры, или как их тут… Блин, что-то, видно, неслабо прилетело в голову, как бы сотрясения мозга не было. Хотя чему там сотрясаться, были бы мозги, разве полез бы, как дурак, геройничать? Не царское это дело, ох не царское! Вот прилетело бы мне не по касательной, а прямо в тыковку, и изволил бы отъехать ваш покорный слуга ногами вперед из этого дворца. А следом за мной вынесли бы на погост истории и все, что я уже напланировал натворить в этом лучшем из миров.

– Доложите обстановку!

Кутепов вытянулся и четко доложил:

– Взрыв в бильярдной, ваше императорское величество! Причины устанавливаются. Очевидно, бомба. В районе бильярдной обрушились перекрытия между этажами, имеются разрушения фасада, повреждены помещения библиотеки и Ротонды. Имеются погибшие и раненые. Их число устанавливается. Самый опасный на данный момент ущерб от взрыва – обрушение практически всего остекления в этом крыле дворца. Имеются многочисленные случаи ранений лежачих больных осколками рухнувшего оконного стекла. Информации о количестве таких раненых у меня пока нет.

Я оглянулся на окно. Так вот почему меня так морозит! Стекол в окнах не было, и весь пол у окна был усыпан битыми осколками. А на улице мороз, между прочим!

Ко мне стремительно подошел господин Рутковский, являвшийся главным врачом дворцового госпиталя. Не давая ему возможности начать растекаться мыслью по древу относительно моего августейшего самочувствия, спрашиваю, едва он подошел:

– Доктор, давайте без политеса, какова ситуация в госпитале?

Тот запнулся на полуслове, но быстро сориентировался и заговорил четко и без воды:

– Ваше императорское величество, ситуация сложная. Количество раненых от обрушения остекления залов достигло полусотни. Не менее трех сотен раненых оказались фактически на морозе и нуждаются в срочной перевозке в другие помещения дворца, а лучше в другие госпитали ввиду отсутствия в Зимнем требуемого количества помещений, подходящих для этих целей. Мы стараемся накрывать раненых чем только возможно, однако без перевода в теплые залы решить проблему невозможно.

Тут вошел Суворин и спешно доложился:

– Ваше императорское величество! По городу поползли слухи о том, что вы, государь, погибли при взрыве. Эту же сплетню обсуждают и газетчики, которые были во дворце в момент взрыва. Многие видели, как вас несли окровавленного, и поговаривают, что вы были или уже мертвы, или умирали. Необходимо срочно созвать репортеров, чтобы они увидели вас в добром здравии. Иначе смута вновь охватит город!

Честно сказать, у меня было ощущение, что мои уши горят со стыда. Какой же я героический осел! Когда же я научусь думать в государственных масштабах? Какого черта я, вместо того чтобы спешно покинуть угрожаемый участок, что сделал бы любой глава государства, полез геройствовать? Впрочем, к моему личному идиотизму тут явно прибивалась еще и глупая бравада прадеда, в теле которого я пребываю. Ведь сколько раз император прямо запрещал этот героический идиотизм, но прадед все равно, раз за разом лично вел в атаку сначала Дикую дивизию, а потом и кавалерийский корпус. Лично и прямо на неприятельские пулеметы! А ведь второй человек в очереди к трону не имеет права на подобное! В общем, этот идиотизм у меня наследственный и семейный. И нужно прекращать страдать этой героической фигней. В конце концов, на моих плечах государство.

Я встал, опираясь на руку Кутепова. Кто-то успел принести мою доху, и из чудом уцелевшего зеркала на меня глянул вполне себе героический император, бодренький, хоть и с перебинтованным лбом и со следами взрыва на одежде. Но это как раз и добавит героизма. Тьфу ты, с героизмом этим!

– Пригласите газетчиков в Николаевский зал.

– Но, государь, – запротестовал Рутковский, – там все вверх дном и идет эвакуация раненых!

– Вот именно! – киваю я, и мы устремляемся на выход.

На ходу Кутепов сказал вполголоса:

– Государь, в Концертный зал не стоит ходить. Там могут быть неразорвавшиеся боеприпасы или бомбы. Да и вообще…

– Что вообще?

– Месиво, – коротко ответил генерал. – Вы чудом отделались царапиной. Слащев ранен. Остальные, кто был рядом, все погибли или получили серьезные ранения.

– Репортеры там уже были?

– Так точно. Все сняли и записали.

Я кивнул. Да, выжил я чудом. С героическим идиотизмом нужно завязывать. Никого не спас и сам чуть голову не сложил по дури своей. Кому было бы от этого лучше? Разве что заговорщикам.

Николаевский зал и в самом деле напоминал ту самую посудную лавку, в которой порезвился слон, поскольку в воздухе висела пыль штукатурки, длинные шторы развевались на ветру, а суетящиеся люди пытались быстро перекладывать с коек на носилки тяжелораненых. Вслед за нами вбежали газетчики. Я обернулся к ним. Полыхнуло несколько вспышек, и карандаши замерли на чистых страницах блокнотов.

– Господа представители прессы! Подлые заговорщики, для которых нет ничего святого в жизни, организовали очередное покушение на меня. Их не остановило, что вместе со мной от взрыва могли погибнуть или пострадать больше тысячи героев войны, проливших кровь за свою Отчизну и ныне находящихся в госпитале Зимнего дворца на излечении. Господа, к нам пришла беда. От взрыва бомбы мятежников погибло много людей. Куда большее число получило ранения и увечья. Несколько сотен тяжелораненых героев фактически оказались на морозе, поскольку, как вы видите, взрывом выбило стекла. Обратитесь через ваши газеты к петроградцам с призывом о помощи. Нам нужны добровольцы, нам нужен транспорт, нам нужны временные места для размещения раненых в тепле, пока мы будем решать вопросы с их распределением по другим госпиталям. Это все, господа. Не теряйте времени!

– Состоится ли высочайшая аудиенция для прессы? – спросил кто-то.

– Да. Но позже. – Я указал рукой в зал за моей спиной: – Раненые требуют помощи, не время для разговоров, господа!

Петроград.

Миллионная улица.

6 марта (19 марта) 1917 года.

День

– Господин Глобачев, его императорское величество прав, вы можете совершить непоправимую ошибку, если будете совершать необдуманные поступки.

Изменившаяся обстановка требовала от Рейли импровизации. Он был готов ко многому, но совершенно не учитывал вариант, когда в двери этой квартиры на Миллионной улице вдруг вломится не просто российская полиция, но еще и с министром внутренних дел во главе. И если в случае с обычными полицейскими чиновниками можно было бы рассчитывать на пиетет перед иностранцами и шок от осознания того, что вместо каких-то бомбистов-социалистов они наткнулись на целого генерального консула Великобритании, то в случае с Глобачевым на это рассчитывать было глупо. Равно как и не приходилось рассчитывать на возможность банального подкупа этого нового министра. Нет, русские министры продавались, как правило, охотно и даже гордились возможностью услужить самой главной нации в мире, но случались и исключения, и Глобачев как раз таким исключением и был. Поэтому единственной возможностью, по мнению Рейли, была возможность сыграть на том, что пока он, Глобачев, бежал захватывать заговорщиков, за это самое время политический расклад в стране изменился, и тот, кто еще четверть часа назад был одним из самых влиятельных министров правительства Нечволодова, вдруг в одночасье превращается в изгоя, и его единственный шанс в этом случае – это возможность вовремя сориентироваться и сменить хозяина. Именно на это и напирал сейчас Рейли, стараясь посеять сомнения в душе Глобачева.

– Его императорское величество? – переспросил министр.

– Именно его императорское величество, – подтвердил Рейли.

– Его императорское величество Кирилл Владимирович? – уточнил Глобачев.

– Именно так, – кивнул английский лейтенант разведки.

– И вы все готовы это подтвердить, господа? – обратился министр внутренних дел к присутствующим. Те энергично закивали. Тогда Глобачев обернулся к стоящим у него за спиной и спросил: – А вы, господа, готовы подтвердить под присягой, что видели все происходящее своими глазами?

Стоящие радостно закивали. Глобачев кивнул и обратился к сидящим:

– Да, я забыл вас представить друг другу. Итак, господа, имею честь представить вам великих князей Николая Александровича и Кирилла Владимировича, а также наших английских гостей – генерального консула Великобритании в Москве господина Локхарда, коммандера британского флота господина Кроми и офицера британской разведки господина Рейли, который более известен российской полиции как Соломон Розенблюм, уроженец солнечной Одессы, авантюрист и проходимец. – Глобачев поклонился побледневшему Рейли. – А это, господа, представители столичной прессы, на глазах у которых российская полиция раскрывает заговор против государства и лично против его императорского величества государя императора Михаила Александровича.

Глава IX

Скандал из «копейки»

Петроград.

Зимний дворец и его окрестности.

6 марта (19 марта) 1917 года.

День

Еще не побежали по улицам столицы горластые мальчишки, и экстренные выпуски газет еще не успели покинуть стен своих типографий, а к Зимнему дворцу уже начал стекаться народ. Кто из чистого любопытства, кто с обеспокоенностью, а кто и с желанием помочь, если, конечно, кому-то эта помощь там понадобится. И пусть мотивы у всех были разные, но каждый из идущих к главному зданию империи понимал – такой мощный взрыв не мог не привести к жертвам и разрушениям.

К вящему разочарованию некоторых «эстетов», Зимний дворец не было охвачен пламенем, из окон не выпрыгивали спасающиеся, и вообще большого пожара не случилось, хотя со стороны набережной из-за здания и тянулись в мартовское небо столбы дыма. Однако даже без большого пожара с Дворцовой площади спешащим к Зимнему было понятно, что с главной «цитаделью царизма» далеко не все в порядке. Из многих окон хлопали на ветру развевающиеся шторы, стекол, особенно в той стороне, которая выходила на Дворцовый проезд, практически нигде не было, а из глубины здания были слышны какие-то возбужденные крики, обеспокоенные возгласы и спешные команды.

Совсем другой вид на дворец открывался со стороны набережной, и особенно со стороны Дворцового моста. С этого ракурса было видно, что в фасаде здания зияет огромная дыра, часть наружных стен обвалилась, и сквозь образовавшуюся брешь были видны разрушенные перекрытия, какие-то обломки, покореженная мебель. Картину разрушения дополняла невесть каким образом повисшая на обломках госпитальная кровать, с которой на улицу свисало нечто грязно-бурое, покрытое пылью штукатурки и обрамленное развевающимися бинтами.

Случившийся было в Императорской библиотеке пожар был уже погашен, и лишь жидкие дымные столбы говорили о том, что угроза пожара все еще не миновала. Но там суетились люди, и несколько пожарных расчетов у стены намекали зрителям, что вопросом этим занимаются.

Впрочем, суета с тушением пожара не шла ни в какое сравнение с той всеобщей суетой, которая охватила все парадные официальной резиденции русских императоров. У каждой лестницы толпились люди, среди которых выделялись служащие госпиталя, медицинские одеяния которых, впрочем, уже не светились белизной, а были покрыты той смесью пыли и крови, которая появляется лишь в зонах катастроф, когда вопросы стерильности имеют куда меньшее значение, чем скорость, с которой раненые будут извлекаться из-под завалов.

К каждому парадному одна за другой подъезжали различные транспортные средства, и суетящиеся у выходов спешно грузили на поданную машину, подводу или просто извозчика очередных раненых из дворцового госпиталя. Раненых и пострадавших от взрыва развозили по другим госпиталям столицы. Однако, несмотря на кажущуюся многочисленность и суету, дело продвигалось крайне медленно, поскольку оперативно перевезти и разместить порядка тысячи тяжелораненых было очень непросто. Не хватало буквально всего – и места, и транспорта, и людей, которые будут разгребать завалы, будут обогревать и укутывать ждущих своей очереди на эвакуацию, аккуратно выносить раненых, сносить их по лестницам дворца и погружать в транспорт.

Из-за неравномерности подачи транспорта и произвольно изменяющегося количества мест в нем, было очень трудно отрегулировать поток выносимых раненых, и часто получалось, что на лестницах и в коридорах дворца возникали заторы из людей и носилок, или, что еще хуже, на улице скапливалось количество раненых, которых не успевали грузить, и их приходилось держать прямо на морозе в ожидании следующего автомобили или извозчика, поскольку вернуться в помещение уже не было никакой возможности из-за сплошного потока выходящих из дворца.

Большая часть подходящих к Зимнему дворцу жителей Петрограда немедля присоединялись к безумному круговороту, кто вызываясь носить раненых, кто неся теплые вещи и одеяла, кто организовывая транспорт, а кто и предлагая временно разместить раненых в своих жилищах, пока вопрос с местами в госпиталях не будет решен. Вездесущим мальчишкам также быстро нашли посильную работу, отправляя их в качестве посыльных или за новой помощью.

Город, большей частью с безразличием отнесшийся к самому мятежу, вдруг проявил живейшее участие в вопросе спасения госпиталя. Сюда шли все, невзирая и не разбирая, кто за кого, кто каких идей и партий, какого достатка или происхождения. В толпе плечом к плечу суетились и простые мастеровые, и курсистки, и генералы, и представители высших сословий. Да что там говорить, если сам император, не чураясь грязи и крови, наравне с другими делал все для спасения раненых.

Среди добровольных участников спасательной операции широко разошлась история о том, что государь, узнав о бомбе, не стал искать безопасное место, а кинулся спасать раненых и выносить их с места возможного взрыва. И лишь чудом спасся при взрыве. Поступок этот вызывал пересуды и воспринимался по-разному. Кто-то восхищался самоотверженностью нового царя и тем, что он думает о простых раненых. Другие качали головой и осуждали императора за безрассудство, признавая, впрочем, что Михаил вовсе не робкого десятка. Третьих восхищало, что новый монарх после взрыва не покинул дворец, а вместе с подданными продолжает спасать раненых из дворцового госпиталя.

Более того, Михаил Второй несколько раз обращался к толпе с короткими речами, в которых не было пафоса или умных слов, а были простые призывы помочь раненым, кто чем может. Когда кто-то в порыве верноподданнических чувств затянул «Боже, царя храни!», новый император решительно оборвал пение, заявив, что лучшим гимном для него станет спасение всех, кого только возможно, и пока не время для песнопений.

Это событие также дало почву для новых пересудов и обсуждений, так что в процессе спасательной операции добровольцам и солдатам, бывшим во дворце на момент взрыва, было о чем поговорить, даже если эти разговоры и имели вид обмена одной-двумя репликами с проходящими мимо или стоящими в общей очереди с носилками. К тому же все видели, как император продолжает носить раненых вместе со всеми и точно так же, как и они, стоит в очереди, держа в руках носилки с очередным раненым.

Все попытки снятия шапок перед августейшей особой или другие проявления почитания жестко пресекались самим императорам, поэтому нередко можно было увидеть, как кто-то украдкой крестит спину прошедшему мимо царю и что-то шепчет ему вслед.

Конечно, помимо самого императора были и другие темы для обсуждения. И, конечно же, они не могли обойти стороной тему того, кто тот изверг, который заложил бомбу, и кто за ним стоит. Гуляли по толпе самые фантастические сказания и предположения, а вожди заговора назывались самые разные, перечислялись имена генералов, великих князей, упоминалась бывшая императрица Александра Федоровна и прочие заинтересованные в мятеже лица. И, конечно, говорилось о том, что это все проделки германского Генерального Штаба, масонов, социалистов, анархистов, бомбистов, и, что особенно интересно, гуляла и довольно абсурдная версия, что это проделки союзников. И хотя версия в стиле «англичанка гадит» и не была основной, но сам факт ее циркулирования наводил на определенные мысли.

Плечи мои ломились от непривычной тяжести и неудобного положения. А попробуйте раз за разом носить по лестницам носилки с ранеными, и тогда поймете всю прелесть моих ощущений. Неужели, спросите вы, царь-батюшка должен был сам уродоваться и таскать раненых? Неужели не нашлось бы кому это сделать? Ну, может, и нашлось бы, точнее, уверен, что найдется, когда выйдут экстренные выпуски газет и сюда двинется действительно большая толпа. Тогда можно будет и потихоньку отойти от этого процесса.

Почему потихоньку? Да потому что лучший пиар трудно было представить и организовать, и уж глупо будет не воспользоваться возможностью увеличить свою популярность. Тем более что это только внешне я таскаю просто так, а по факту фотографы и репортеры РОСТА ведут хронологию происходящего и не забывают фотографировать царя-батюшку с носилками в руках, который плечом к плечу со своими подданными спасает раненых. Да и вид у меня соответствующий.

Мои краткие выступления с речами также фиксировались, и это тоже должно было стать частью грядущей пиар-кампании. Так что помимо реальной возможности помочь раненым я еще и получал дополнительные имиджевые бонусы. К тому же все физические неудобства были ерундой по сравнению с проблемами государственного масштаба, которые не выходили у меня из головы.

Поэтому, выполняя механическую работу и неся очередные носилки, я размышлял над сложившимся положением и пытался выработать стратегию дальнейших действий.

Было ясно одно – дело нечисто. И если после доклада Глобачева о проведенной им блестящей операции у меня в душе родилось просто неприятное ощущение какого-то томления, то после доклада Курлова о циркулирующих вокруг дворца слухах о том, что за взрывом стоит Англия, стало совершенно ясно – что-то происходит, и я в этом «чем-то», может, и главное действующее лицо, но никак не режиссер.

Нет, внешне все было довольно благопристойно. Охранное отделение вело наружное наблюдение за Рейли, который прибыл в Петроград под чужим именем и тут же развернул кипучую деятельность, встречаясь с различными высокопоставленными лицами и влиятельными персонами, среди которых были Гучков, Родзянко, Милюков и, что самое интересное, великий князь Кирилл Владимирович. Последнее обстоятельство особенно заинтересовало Глобачева в контексте вспыхнувшего мятежа и активного участия в нем Гвардейского экипажа. В общем, наблюдение велось, к действиям Рейли присматривались, и после того, как он встретил на вокзале неофициально прибывшего из Москвы британского консула, в действие вмешался сам Глобачев.

Коллективный визит англичан на Миллионную улицу не мог в таких условиях пройти мимо агентов охранки, а откровения прижатой к стене кухарки из интересующей квартиры дали Глобачеву информацию. Информацию о том, что в квартире на Миллионной находятся так разыскиваемые в Царском Селе Николай Александрович, Алексей Николаевич и, собственно, сам Кирилл Владимирович. Это все мне поведал сам гордый собой Глобачев, явно считавший себя героем и спасителем Отечества.

В общем, все так, но, как говорится, есть нюансы. И нюансы эти сильно меня напрягали. Слишком было все красиво и невероятно. Полностью разгромленное и дезориентированное в дни неудавшейся Февральской революции охранное отделение вдруг проявляет чудеса оперативности, блещет агентурной и аналитической работой, а сам Глобачев единолично, не испрашивая дозволения, принимает решение космического масштаба и практически вручает мне возможность не просто подавить мятеж, но и вообще изменить ход мировой истории.

Что это? Случайность? Стечение обстоятельств? Участие самого Глобачева в каких-то неизвестных мне интригах и операциях? Или его самого использовали, что называется, втемную? Или сам Глобачев использовал в своих интересах чью-то операцию, о которой он мог узнать в бытность начальником столичного охранного отделения? Или, может, уже в бытность министром внутренних дел? Ведомство это непростое, настоящее государство в государстве, и даже в разгромленном состоянии может повлиять на многое.

Вопросы, вопросы…

Хотя для понимания ситуации можем начать и с возможных ответов на эти вопросы.

Итак, кто основной выгодоприобретатель от такого громкого разоблачения? На первый взгляд ответ очевиден – германский Генеральный Штаб в лице Николаи, Людендорфа или самого Гинденбурга. Скандал такого масштаба вполне может пошатнуть позиции английской (а заодно и французской) партии в Петрограде. Это как минимум. А как максимум Россия вообще может выйти из войны под напором возмущенного общественного мнения, шокированного предательством союзников. Такой поворот событий может радикально переломить военно-политическую ситуацию в мире. Германия все еще сильна, выход России из войны высвобождает кучу немецких и австрийских дивизий с Восточного фронта, и вся эта масса войск обрушивается на Западный фронт. После выхода России из войны вопрос капитуляции Румынии, а затем и Италии – это лишь вопрос времени, причем довольно короткого времени. Да и Англия с Францией не будут особенно счастливы увидеть резко усиливавшуюся армию Центральных держав у своих окопов. Тем более что США в войну еще не вступили, а даже когда (если?) вступят, то им потребуется очень много времени на то, чтобы собрать и доставить в Европу какой-то существенный контингент.

В общем, такой расклад давал Германии очень многое, особенно учитывая, что немцам не придется держать на Востоке внушительную оккупационную армию и все эти силы можно будет перебросить на Запад. Это могло изменить все, и в Компьенском лесу роли вполне могли поменяться, и кто кому будет платить репарации по итогам войны, еще очень большой вопрос.

Хорошо, допустим, что все случившееся на Миллионной улице – это операция немцев по выводу России из войны, и зачем это немцам, более-менее понятно. И пока совершенно неважно, кто в этой истории работал на германцев сознательно, а кто был вовлечен волей случая. Важен другой вопрос – а что делать мне в этой ситуации? Выпустить джинна из бутылки или не выпускать? Пока это решение полностью зависит от меня, благо Глобачев проявил просто-таки удивительную сообразительность и во всей этой истории с журналистами… обошелся без журналистов. И теперь сугубо моя воля объявлять сотрудников охранного отделения журналистами или же просто похоронить это дело в анналах истории.

Что скандал даст России и лично мне? Тут все многогранно и неоднозначно. Настолько неоднозначно, что просто абзац. Заинтересована ли Российская империя в возможности как следует хлопнуть дверью и прямо сейчас выйти из войны? И да, и нет.

С одной стороны, страна лишается в будущем статуса державы-победительницы и каких-то плюшек по итогам войны. С другой стороны, война эта России совершенно ни к чему, силы на исходе, сколько продержится фронт, непонятно, и за какие (и чьи?) интересы будут еще полтора года гибнуть миллионы моих подданных, тоже вопрос.

Что мы получим? Проливы? Очень в этом сомневаюсь, нам их добровольно «союзники» не отдадут, что бы они там ни обещали и ни говорили. А это значит, что для захвата Проливов России придется не только брать штурмом Константинополь, но и захватывать полностью оба берега Проливов от Босфора до самых Дарданелл и даже острова в Эгейском море перед Проливами. Иначе мы никак не сможем обеспечить свободу своего судоходства без оглядки на чье-либо мнение или настроение. А иначе вся эта затея не имеет смысла. Может ли Россия в 1917–1918 годах позволить себе подобную операцию? Есть ли силы на завоевание и оккупацию всей зоны Проливов протяженностью более трех сотен километров? На развертывание двух линий фронта в европейской и азиатской частях побережья и эффективное удержание этих позиций? Причем не только в этой войне, но и во всех последующих. Да и вообще сам захват обойдется России в такую «копеечку» средств и жизней, что тут подумаешь сто раз, прежде чем решиться. И турки просто так не отдадут Проливы, и немцы с австрияками им помогут, да дорогие «союзники» сделают все, чтобы Россия вместо Проливов получила величайшую военную катастрофу. Ну не нужна никому Россия в Средиземном море, и не нужна в первую очередь мелкобритам – зачем им русский дамоклов меч над главной артерией Британской империи Суэцким каналом? Поэтому будут помогать туркам и мешать нам чем только смогут, невзирая на то что с турками у них война, а мы как бы типа союзники.

Я уж не говорю о том, какого масштаба будет эта операция, сколько потребует средств доставки, какого качества логистики, да и где взять такую огромную армию для этого? Мобилизовать больше никого нельзя, мобилизационный ресурс исчерпан. Тут часть уже мобилизованных нужно срочно возвращать, так сказать, в народное хозяйство, иначе все, пушной зверек стране. Снять с других участков фронта? Так там и так все на ладан дышит. Да и не позволят нам союзнички проводить операцию в Проливах в ущерб Восточному фронту, будут требовать активных действий, наступлений и прочих способов положить в землю миллионы русских солдат.

Хорошо, что еще кроме Проливов? Что такого Россия получит, победив в этой войне, унизив и ограбив Германию? Репарации? Сомневаюсь, что нам обломится что-то существенное, а средств и сил за предстоящие полтора года войны мы угробим столько, что на этом фоне репарации будут лишь частичной компенсацией за потери и ущерб.

Разве что в этом случае будет легче переманить в Россию из разоренной Германии разного рода специалистов, мастеров, инженеров и прочих головастых и шибко рукастых немцев. В случае же победы Германии сделать это будет значительно сложнее. И дороже.

Опять-таки, в случае победы Центральных держав роль Германии в Европе и мире возвысится настолько, что даже если мы и будем с ней дружить/торговать, то будем лишь младшими партнерами, заносящими хвосты за чванливыми немцами. К тому же в случае победы в войне может сохраниться и Австро-Венгрия как единое (условно) государство. Заинтересованы ли мы в таком раскладе? Снова и да, и нет.

Конечно, у меня была определенная надежда на свое попаданство, в смысле на то, что мои знания и понимание исторических, технических, технологических и социальных процессов дадут России определенное преимущество. Но для того, чтобы этот задел сработал, мне придется провести полную реконструкцию страны во всех сферах, ведь если даже я сейчас явлю миру какое-нибудь техническое ноу-хау, оно мгновенно уйдет за бугор, поскольку нет в России сейчас под технологический рывок ни сил, ни базы, ни мощностей. Все, абсолютно все нужно создавать заново. Так что мне предстоит провести свою «эпоху первых пятилеток» и только потом…

К тому же в моих раздумьях не следует забывать о вещах, про которые знаю только я в этом мире. Например, о грядущей эпидемии испанского гриппа, которая только в России унесет несколько миллионов жизней, а во всем мире счет приблизится к сотне миллионов погибших. И это опять-таки весомый аргумент в процессе моих размышлений. Ведь основными переносчиками болезни по всему миру и были возвращающиеся с фронтов Великой войны солдаты. И что делать в этой ситуации? До начала эпидемии остался год, до основных волн мора примерно полтора года. А Россия совершенно не готова к этой эпидемии. И не только к этой. Вообще не готова. Совсем. С уровнем медицины в стране просто швах. С уровнем гигиены тоже. На все подготовительные мероприятия необходимы средства и люди. Где их брать в условиях войны? Да и, по-хорошему, в условиях глобальной эпидемии необходимо карантин объявлять и делать Россию максимально изолированной от мира, включая прекращение внешней торговли и поездок через границу, меры по выявлению и изоляции заболевших и прочее.

Опять-таки, вопросы реформ в стране, включая вопросы о денежной и земельной реформах. Все эти вопросы требуют не только решительной и эффективной политики, но и мира. Выдержит ли страна и войну, и реформы? Не знаю. Помню, что в моей истории все кончилось плачевно.

И что делать? По существу, есть два пути – резкий и плавный, радикальный и мягкий, страшный и… Да, реально все они страшные. Первый путь – резко изменить историю мира и попробовать найти место России в этом новом мире. Чем закончится все это, я не берусь даже предсказывать. С другой стороны, если не делать очень резких движений, то можно попробовать изменять мир потихонечку, поэтапно, понемногу отклоняя вектор истории от известного мне развития событий. Какой вариант лучше?

Замять скандал и действовать дальше в русле истории? Еще полтора года войны, эпидемия испанки, попытка модернизировать уставшую, необразованную и разоренную войной страну, гонка в попытке успеть до нападения Гитлера на Россию, потом гонка с Западом и прочие известные мне прелести перспектив. Причем тут, как мне кажется, проблему не решить какими-то точечными акциями, типа уронить молодого Гитлера под поезд. Не будет Алоизыча, будет кто-то другой, ведь униженная и раздавленная войной Германия будет требовать реванша, а немцы начала и середины двадцатого века – это не современные мне бюргеры, утратившие волю к сопротивлению политике наводнения Германии толпами всяких «беженцев» из Азии и Африки. Так что реванш будет востребован, и войну между Россией и Германией где-то в 30-х или 40-х годах можно предсказать с уверенностью.

С другой стороны, если Германия выиграет Первую мировую войну? Да еще и Австро-Венгрия сохранится? Не возникнет ли у них желания поправить свои дела за счет России, а не бодаться с Англией и Францией за колонии? Хотя тут история мало прогнозируемая. Например, если по итогам войны Германия и Австро-Венгрия отхватят себе какие-то существенные колонии в Африке и Азии, то не станут ли колонии тем клапаном, который будет выпускать лишний пар, уменьшая напряжение в метрополиях, поглощая самых активных и становясь рынком сбыта, да и поставщиком ресурсов для немцев и австрияк? Или, например, если сохранится Австро-Венгрия, то получится ли какому-нибудь Гитлеру усилить Германию за счет аншлюса Австрии? Ведь пирог в этом случае может оказаться слишком большим и станет поперек горла, начав сопротивляться и брыкаться. Разве не знала история войн между Германией и Австрией?

И еще момент, как победившие немцы будут относиться к русским? Ведь хоть Россия и не переживет позор Бреста, но все равно выйдет из войны, и немцам не забудут рассказать о том, что именно гений германского Генштаба вывел Россию из войны, подставив глупых британцев глупым русским. И не породит ли такое отношение нового желания повоевать и расширить свое пространство за счет глупых недочеловеков на востоке? И не придется ли опять выбивать эту дурь написанием своих гордых имен на стенах разрушенного Рейхстага?

В общем, дело туманное, и как тут выбрать оптимальный вариант, непонятно. Ясно одно, еще вчера у меня такого выбора не было, поскольку никто бы не понял сепаратного мира с Германией после двух с лишним лет кровопролитной войны. Мне бы и табакерка не понадобилась, а моим потрошителям даже не пришлось бы придумывать оправдания типа случившегося внезапно апоплексического удара по черепной коробке. Боюсь, ждала бы меня участь убиенного Чаушеску с супругой, которых радостные подданные расстреляли к чертям собачьим. Или судьба Муссолини, которого те, кто еще недавно славил дуче, повесили на площади вниз головой при малейшей смене ситуации. В общем, незавидная судьба бы ждала.

Теперь же у меня есть варианты, и по одному из этих вариантов мне придется прилагать усилия, чтобы уже британского посла Бьюкенена не повесили вниз головой на воротах пылающей британской дипломатической миссии в Петрограде. Как говорится, война с Британией нам ни к чему. Пусть немцы сами этим развлекаются.

Так вот, появился вариант вывести Россию из войны прямо сейчас, заключить мир со всеми на свете (читай с Германией и ее союзниками) на принципах «без аннексий и контрибуций», вернуться к границам августа 1914 года и наладить с Германией торговлю, поставляя им ресурсы, а получая взамен станки, оборудование, целые заводы и прочие технологические плюшки. И при таком раскладе вытянуть из Германии такого добра нужно максимум.

Кстати, помнится, мы британцам и французам денег как бы должны…

Тут недалеко от меня раздались какие-то крики, толпа возбужденно загудела, и, пройдя еще пару метров, я увидел, как солдаты лейб-гвардии Финляндского полка буквально тащат упирающегося генерала Воейкова. Вид генерал имел крайне растрепанный, и можно было догадаться о том, что его только что били. Может, кстати, и ногами.

Воейкова буквально швырнули мне под ноги, а один из финляндцев заорал:

– Это он, сука, бомбу, значится, заложил! Я видел!

Толпа резко придвинулась. Воейков в ужасе обхватил голову руками, а все тот же солдат толкнул его прикладом в спину и вопросил:

– Кто тебе, сука, приказал бомбу взорвать, говори!

Петроград.

Зимний дворец и его окрестности.

6 марта (19 марта) 1917 года. День

– Это не я! Не я! Я не хотел! – Воейков метался внутри плотно окружившей его толпы, толпы настолько плотной, что мне самому было плохо видно, что происходит в центре зловещего и сжимающегося круга. Лишь голос, полный истерических нот, доносился из-за сближающихся фигур. – Меня заставили! Я не хотел! Рейли меня шантажировал! У англичан на всех, на всех есть компромат!

– У англичан? – ахнул кто-то. – Значит, это правда?

Видимо, решив, что нащупал слабину в настроении толпы, Воейков зачастил:

– Да, да! Это англичане! Англичане меня заставили убить царя… заставили взорвать… Это их офицер Рейли принес мне бомбу из английского посольства! Сказал, что если я не взорву царя, то…

Почувствовав, что еще мгновение, и толпа разорвет Воейкова на части, мне пришлось решительно вмешаться в происходящее.

– Я повелеваю всем остановиться!

Трудно сказать, что именно подействовало на толпу, может, властный и не знающий сомнений тон, а может, и само слово «повелеваю», но толпа остановилась. Почувствовав, что контроль на мгновение восстановлен, я принялся, не теряя темпа, раздавать ценные указания направо и налево.

– Господа, давайте продолжать погрузку раненых, на улице мороз! О предателе позаботятся кому следует! Генерал Батюшин, взять под арест этого изменника! Здесь работа для вашей ВСК! Опросить всех очевидцев и свидетелей!

Перехватив мой взгляд, Батюшин кивнул, и из толпы вывинтилось несколько человек, подхватив под руки Воейкова и начав быстро отделять от толпы того самого финляндца, который был свидетелем того, как Воейков закладывал бомбу. Самого Воейкова потащили к подъезжающим к парадному извозчикам, но тут Батюшин что-то крикнул конвоирам, указав на череду готовых к погрузке раненых, и контрразведчики, кивнув, не стали отвлекать извозчиков и своим ходом потащили изменника через Дворцовый проезд к Главному Штабу.

Я повернулся к склонившему голову Батюшину и сказал вполголоса:

– Обратите внимание на этого финляндца, который все видел. Может, он все видел и теперь тут свидетельствует не просто так…

Но договорить я не успел – с Дворцового проезда раздались выстрелы, крики, снова выстрелы, и мы, добежав до угла, успели разглядеть лишь спешно удаляющуюся коляску и три тела, лежащие на снегу без движения.

– Убили! – заголосил вдруг рядом женский голос, и толпа словно очнулась от оцепенения. Все заговорили одновременно, зашумели, задергались. Кто-то уже бежал к лежащим телам, кто-то что-то в глубине толпы кричал об изменниках и заговоре, о союзниках-предателях, и требовали куда-то немедленно идти всем миром, однако находившиеся близко к моей персоне просто стояли и смотрели на меня, очевидно ожидая каких-то слов или действий.

Стояли и ждали. Я не знал, что им сказать. А они не решались задать тот самый страшный вопрос, на который у меня не было ответа. Наконец вопрос прозвучал, и прозвучал он с совершенно неожиданной стороны. Раненый, которого я же и принес на носилках, вдруг спросил, лежа на телеге и сверля меня единственным глазом, видневшимся из-под испачканных кровью бинтов:

– Как так-то, государь? Они вона как с нами-то! За что ж кровь-то проливаем?

И вспышка магния от фотоаппарата осветила лицо вопрошавшего.

Петроград. Главный Штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года.

День

Вот я и опять в здании Главного Штаба. Что-то никак не благоприятствует судьба моему окончательному переезду в Зимний дворец. С резиденцией, кстати, нужно что-то тут решать, ведь мне же нужно где-то находиться, и Санкт-Петербург… э-э-э… Петроград для этих целей тоже не лучшее место. Тема с захватом Зимнего дворца, а потом история с подрывом бомбы мне совершенно не понравилась. Блин, не резиденция главы огромной империи, а буквально проходной двор – заходи, кто хочешь, взрывай, что хочешь.

Да еще и этот популизм-идиотизм с размещением раненых в царском дворце. Нет, понятно, хотели по-легкому срубить дешевой популярности, а дворцом все равно никто не пользовался, поскольку император почивал в Царском Селе, но, блин, расходы по обустройству госпиталя во дворце превысили, вероятно, стоимость строительства новейшего госпиталя, что называется, под ключ. И вместо создания такого медицинского центра заставили несчастных тяжелораненых страдать в абсолютно неприспособленных для этого дворцовых помещениях. Ну скажите на милость, в чем кайф тяжелораненому, а значит, и практически прикованному к койке человеку лежать в огромных залах по двести коек в каждом? И это при том, что ночью на всю тысячу раненых, расположенных по всему огромному дворцу, было лишь четыре медсестры! Значит, на весь этот помпезный идиотизм с созданием госпиталя в Зимнем дворце ассигнования нашлись, а на жалованье еще нескольким сестрам милосердия фондов, видишь ли, нет! Вернее будет предположить, что на грандиозном переоборудовании дворца кто-то нашел, как нагреть руки, а жалованье персоналу показалось такой неинтересной мелочью, что добиваться увеличения ассигнований на эту статью кому-то было откровенно лень.

Ну и, конечно, никто не потрудился предположить, что могут быть такие ситуации, когда всю тысячу раненых, сотню за сотней, придется спешно выносить из дворца по лестницам и грузить во что попало, что имеет хоть какую-то способность перевозить тяжелораненых. Я уж не говорю о том, что никому в голову не пришло, что размещать больничные койки непосредственно у высоченных окон несколько опасно.

В общем, во всем этом было столько всего, что я уже терялся, чего тут больше – обыкновенного русского авось, общего пофигизма или конкретного наплевательства со стороны руководства процессом? И ладно бы вопрос касался только конкретного госпиталя и конкретного дворца, так нет же, такая ситуация буквально во всем и со всем.

И, кстати, я, конечно, не знаю, что покажет расследование, но я вовсе не удивлюсь, что никакого особого злого умысла в складировании оружия и боеприпасов в бильярдной и не было. Вполне мог условный прапорщик просто ткнуть пальцем в бильярдную в ответ на вопрос «куда?». И уж потом коварный Рейли использовал этот идиотизм для закладки бомбы уже на готовый склад боеприпасов.

И это тоже аргумент к тому, чтоб не размещать жизненно важных для управления империей структур где попало. Сегодня кто-то пальцем ткнул в дверь бильярдной, а завтра полное боеприпасов судно рванет на Неве в виду дворца. А пароходы в эти времена взрывались регулярно. Чего стоят взрывы пароходов в архангельском порту в прошлом и в этом году, ведь и двух месяцев не прошло с момента взрывов пароходов «Семен Челюскин» и «Байропия», а там три сотни погибших случилось, если мне память не изменяет. Да что там в России, где можно списать на русское авось, безалаберность и полное отсутствие техники безопасности, вспомним хотя бы не случившийся еще в этой истории взрыв в канадском порту Галифакс, когда рванул (или правильнее сказать – когда рванет?) французский пароход «Монблан». Да так рванет, что стокилограммовый кусок шпангоута корабля улетит на девятнадцать километров от места взрыва, а в результате катастрофы погибнет несколько тысяч человек. Что уж говорить о возможном взрыве на Неве в виду дворца. И то, что в моей реальности ничего такого не случилось, совершенно не значит, что при новом развитии событий этого не произойдет. В конце концов, в моей истории и сегодняшнего взрыва в Зимнем дворце не было. Хотя о чем это я? В моей версии истории 6 марта по старому стилю в России вообще не было уже монархии, министры Временного правительства не сидели под замком, а Александр Федорович Керенский успешно торговал лицом на всяких митингах и заседаниях, а не кормил червей на петроградском кладбище. Так что прочь из сознания и в особенности из подсознания любую апелляцию на то, что этого, мол, не было, а потому и не случится и можно дрыхнуть, в смысле почивать на лаврах совершенно спокойно, предоставив истории двигаться самотеком.

Нет-нет, никакого расслабления! Тем более что после сегодняшней пресс-конференции количество желающих подержаться за мое горлышко резко вырастет. А потому и сейчас, и особенно в будущем я должен уделять максимум внимания и безопасности своей персоны, и защите систем управления от всяких возможных переворотов.

Тут нужен какой-то административный комплекс, настоящее логово, с взрослым режимом безопасности и наличием всех служб под рукой. Паранойя, скажете вы? Да, причем в острой форме. И не только боязнь идиотов-прапорщиков тут играет роль. Я-то, в отличие от моих нынешних современников, прекрасно представляю себе возможности всяких нехороших личностей, начиная от бомбистов, заканчивая диверсантами, начиная от боевых революционных групп, заканчивая спецслужбами сверхдержав.

То, что я сегодня безумствовал с носилками в толпе, совершенно не значит, что я выжил из ума и собираюсь постоянно разгуливать без охраны среди возбужденных масс народа или бродить по развалинам, могущим нести в себе самые неприятные сюрпризы. Нет-нет, мужик я, может, и рисковый, но не идиот. Во всяком случае, я на это смею надеяться.

Но нужно признать, что мои сегодняшние геройства с носилками возымели эффект и принесли свои плоды. Как докладывают Суворин и Глобачев, моя популярность значительно выросла, авторитет мой также высок как никогда, и пусть пока это все больше авторитет, так сказать, человеческий, основанный на моих действиях и реакциях, на мои поступках и прочих позитивных моментах сегодняшнего дня, но это тоже составные элементы будущей харизмы меня как правителя империи.

Удачно получилось, что на момент явления народу Воейкова я был, так сказать, с народом, и был типа вместе со всеми шокирован словами о предательстве англичан, что трансформировало всеобщее возмущение в поддержку законного императора Всероссийского, то есть меня.

Мне вроде бы удалось успокоить общественность, пообещав расследование и наказание всех виновных, а в случае выявления причастности Великобритании к этим ужасным событиям в Петрограде, потребовать от Англии объяснений и опубликовать эти объяснения в прессе. А уж потом, с опорой на общественное мнение…

В этот момент в дверь кабинета постучали, и, получив добро на вход в помещение, вошел штабс-капитан Сафонов, который пока выполнял обязанности моего временного адъютанта.

– Ваше императорское величество! Согласно вашему повелению, принес самую свежую прессу. Только что вышел экстренный выпуск «Газеты-копейки», и я…

– Позвольте, штабс-капитан, – удивился я, – с каких это пор внимания императора должны удостаиваться бульварные листки?

Говоря все это, я уже понимал, что что-то случилось, что-то сверхважное, иначе не стал бы Сафонов нести мне эту желтую макулатуру. Да что это со мной, совсем здесь оплошал? Ведь именно такие листки публикуют порой такое, что не рискнет дать более респектабельная пресса. А бывает, что журналисты подобных газетенок не только сочиняют небылицы о поющих заборах и играющих на скрипке марсианах в соседнем парадном, но и иной раз докапываются до чего-то эдакого. А бывает, что через такие вот газетки и делаются вбросы…

У меня противно засосало под ложечкой, когда оправдывающийся штабс-капитан проговорил, запинаясь:

– Дело в том… я подумал, что это важно… интересно вашему императорскому величеству… вот.

Он вконец стушевался, а я дрогнувшей рукой взял принесенный Сафоновым экземпляр.

На первой полосе красовался заголовок:

«ЗАГОВОР АНГЛИЧАН ПРОТИВ РУССКИХ ИМПЕРАТОРОВ!»

И ниже прекрасная фотография растерянных Николая, Кирилла, Рейли, Локхарта, Кроми. Причем Кирилл Владимирович сжимает в руках браунинг и при этом что-то явно кричит в объектив.

Я пробежал взглядом прыгающие строчки передовицы и выдохнул:

– Глобачева ко мне. Сию же минуту Глобачева!

И услышав, как хлопнула дверь кабинета, я вновь перечитал последние абзацы:

«Нет никаких сомнений, что имел место обширный заговор, в котором замешаны члены императорской фамилии, а также правительства Великобритании и, возможно, Франции. Заговор, имевший целью свержение законной власти в России, а также убийство великих князей Николая Александровича, Алексея Николаевича и, самое главное, нашего горячо обожаемого Е.И.В. государя императора Михаила Александровича.

Есть иные сомнения. По сведениям нашей газеты, участники заговора, включая великих князей и высокопоставленных британских подданных, арестованы. Но состоится ли судебный процесс? Будет ли вообще следствие по данному делу? Или всех тихо отпустят, не вынося сор из великосветской избы? И знает ли об этом деле сам государь император? Есть сомнения, что министр Глобачев вообще поставил в известность его императорское величество.

Мы будем держать наших читателей в курсе событий по этому громкому делу».

Глава X

Высочайшие разборки

Царское Село.

Александровский дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года.

День

Александр Михайлович и Мария Федоровна хмуро смотрели друг на друга. Собственно, в комнате кроме них был, что называется, цвет имперского бомонда – и бывшая императрица Александра Федоровна, и великая княгиня Ольга Александровна, и даже великие княжны Ольга Николаевна с Татьяной Николаевной. И сидели они в одном из уцелевших помещений Александровского дворца, которое практически не пострадало во время пожара, хотя из окон открывался вполне эпичный вид на пожарище и суету вокруг него.

А обсуждали последние известия из Петрограда и, в частности, сведения о раскрытии заговора Кирилла и англичан против царствующего дома.

– Это неслыханная дерзость! – заявила Александра Федоровна.

– Слыханная или неслыханная – это, милочка, не суть важно, – отпарировала Мария Федоровна, – важно, что Михаил предпримет дальше.

– Сомневаюсь, что он предпримет что-то значительное. – Александр Михайлович покачал головой. – Все-таки речь идет о союзниках, да и очень сомнительно, что Михаил позволит себе вынести сор из великокняжеской избы. Все-таки Кирилл Владимирович мало того что великий князь, но еще и наследник престола. Во всяком случае, насколько мне известно, неделю назад он предпочел не разглашать тайны императорской фамилии и решил сохранить хорошую мину. А сейчас ситуация для династии значительно хуже, чем была в феврале.

– Конечно, вы привыкли, что Ники позволял вам не считаться с волей и мнением императора! – Александра Федоровна с плохо скрываемой неприязнью посмотрела на Сандро.

Тот сделал удивленное лицо и полным участия голосом поинтересовался:

– Аликс, дорогая моя, чем вы недовольны и в чем изволите упрекать меня?

Бывшая императрица фыркнула и зло бросила:

– Если бы Николай казнил всех, кто причастен к убийству нашего друга, то я уверена, что никакой бы революции не случилось бы!

– Ах, Аликс-Аликс, вы так ничего и не поняли, – покачал головой Сандро. – Именно ваши игры с этим безумцем Распутиным и повергли империю в ту катастрофу, которую мы сейчас пытаемся разгрести!

– Довольно! – Александра Федоровна хлопнула ладошкой по столу. – Я не желаю этого слышать! Именно мягкость императора и безнаказанность великих князей и стали причинами нынешних событий! Добрый Ники пожалел вас, а нужно было всех причастных повесить!

– Да хватит вам. – Мария Федоровна устало покачала головой. – Наводить порядок в царствующем доме нужно было раньше. Слишком вольготно себя чувствовали, слишком независимо себя вели. Да что там независимо, нет, это не то слово! Безнаказанно!

– Вот-вот! Безнаказанно! – Аликс чуть ли не впервые на памяти присутствующих хоть в чем-то согласилась со свекровью, но вдовствующая императрица тут же разрушила эту иллюзию единения.

– Нет, милочка, вы меня опять не услышали, судя по всему. Я говорю обо всем периоде правления моего сына и вашего мужа. Многочисленные родственники могли не просто творить все что угодно, но и совершенно наглым и беспардонным образом красть государственные средства на виду у всей России, просаживать на певичек и актрис миллионы казенных средств и знать, что им ничего не будет за это, ведь все они представители круга неприкосновенных – члены императорской фамилии.

– Я согласна с мама́, – подала голос Ольга Александровна, – если бы тот же Алексей Александрович понес бы наказание за миллионные растраты на актрисок ассигнований на флот, то, быть может, Россия бы не проиграла войну с Японией, а его вызывающее поведение не стало бы причиной падения авторитета императорской фамилии!

Аликс огрызнулась:

– А если бы чей-то любимый брат исполнял повеления своего императора и не женился бы тайно морганатическим браком на дважды разведенной особе, то и авторитет императора бы не страдал так сильно!

Александр Михайлович подвел итог фамильной пикировке:

– Вот об этом я и говорю – слишком мало знала история прецедентов того, что русский император станет садить в темницу или отправлять на плаху свою родню. Поэтому, думаю, нас ждет лишь ухудшение ситуации, вследствие полумер Михаила.

Петроград. Главный Штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года.

День

– Как вы могли это допустить?!!

Я не находил себе места от бешенства. Вот как такое могло получиться? Нет, я все понимаю, почерк ясный, и такие события не происходят самопроизвольно. Понятно, что этот паршивый желтый листок получил заказ на вброс этого жуткого скандала именно в этот момент, когда общество и так смущено выше всякой крайней меры. Понятно, что текст если и не был написан полностью заранее, то авторов публикации явно консультировали сведущие в этой теме люди. Понятно, что следователи МВД или ребята из контрразведки сейчас, если я дам команду, перевернут вверх дном всю эту редакцию и проведут прочие следственные действия. Понятно также, что даже если они начнут вырывать ногти у всех сотрудников редакции, то они ничего толком не узнают, ведь почти наверняка эти газетчики даже не знают, кто заказчик этого информационного сброса. Все это понятно.

Мне одно не понятно – каким образом фотография могла покинуть стены Министерства внутренних дел, если никаких журналистов на самом деле не было, а сама операция проводилась в самой строгой секретности? Что я там, кстати, говорил о безопасности и чудесах безалаберности? Какая, к чертям, безалаберность, если сами носители секретов продают их направо и налево?

– Я жду объяснений, господин министр!

Глобачев был бледен. Нет, потрясенным он не выглядел, поскольку явно прочитал данную статью раньше меня. Прочитал и даже что-то попытался выяснить, как я понимаю. Что ж, послушаем господина министра.

– Ваше императорское величество, по данному происшествию нами начаты следственные действия, и удалось на данный момент установить следующее. С момента ареста заговорщиков бесследно исчез один из принимавших участие в аресте сотрудников охранного отделения Иван Скоробогатов. Нами установлено, что господин Скоробогатов вышел из здания МВД, но по месту своего проживания не объявлялся. Его местонахождение в настоящее время устанавливается. Следствие также изучает другие версии.

Глобачев запнулся, а затем, кашлянув, закончил:

– Ваше императорское величество, я готов ответить за провал и предстать перед следствием и судом. Прошу принять мою отставку с поста министра внутренних дел.

– Хотите легко отделаться, господин министр. Что мне ваша отставка? – я покачал головой. – Дайте мне результат по делу о заговоре. Только четко проведенное расследование, только выявление всех участников мятежа и связей заговорщиков вернет вам мое расположение и доверие. Причем я говорю не о мелкой рыбешке, не о рядовых исполнителях, нет, мне нужно искоренить всю заразу. Всю, до самых верхов, невзирая на титулы и покровителей. Вы меня понимаете?

Бледный Глобачев кивнул.

– Так точно, ваше императорское величество. Я сделаю все, что в моих силах!

– Нет, – отрицательно качаю головой и говорю, глядя ему в глаза безжалостным взглядом: – Вы уже сделали все, что могли, и вот результат – утечка и публикация самого страшного нашего секрета в бульварной газетенке. Ваше «сделаю все, что в моих силах» привело к такой катастрофе, что тут впору не в отставку идти, а стреляться. Но я вас так просто не отпущу. И вы сделаете не только все что можете, но и вообще все. Все! Вы меня поняли, господин министр внутренних дел?

Тот сглотнул и просипел:

– Все понял, ваше императорское величество. Сделаю все.

Петроград.

Посольство Великобритании.

6 марта (19 марта) 1917 года.

День

Бьюкенен досадливо поморщился от рева толпы за окном – там бушевал случившийся аншлаг под стенами английского посольства. Близость к Зимнему дворцу сыграла злую шутку с британским дипломатическим учреждением, поскольку возбужденная толпа, едва прочтя газеты, сразу же двинулась по Миллионной улице и почти мгновенно достигла искомого адреса – Дворцовая набережная, дом номер 4.

Проклятие! Крайне неуклюжие действия этого неудачника Рейли поставили внешнеполитическое ведомство Великобритании в очень щекотливое положение. И тут все было, как говорят русские, что называется, одно к одному, ошибка за ошибкой, и даже такая, казалось бы, ерунда, как соседство конспиративной квартиры великого князя Кирилла Владимировича со зданием английского посольства, в данном контексте служило лишь дополнительным доказательством того, что именно Великобритания стояла за заговором вообще и действиями великого князя в частности.

И вот теперь он, сэр Джордж Уильям Бьюкенен, должен одним ухом прислушиваться к яростному бурлению негодующей толпы под окнами посольства, а другим выслушивать растерянные блеяния этого нынешнего русского министра иностранных дел, который вопреки дипломатическому протоколу лично прибыл в посольство Великобритании для требования объяснений.

– Сэр Джордж, – говорил Милюков, – его императорское величество крайне удивлен действиями союзников и участием их сразу в двух попытках государственного переворота в России. Такие действия не согласуются с той атмосферой Сердечного Согласия, которая была свойственна отношениям между нашими странами. Его императорское величество государь император Михаил Второй уполномочил меня потребовать объяснений от правительства его величества Георга Пятого. До получения официальных объяснений и извинений из Лондона его императорское величество повелел отозвать из Великобритании российского посла в Петроград для консультаций. Сэр Джордж, мне, как российскому министру иностранных дел, крайне неприятно некоторое охлаждение, наметившееся между нашими странами, случившееся не по вине правительства моей страны. Однако без разрешения возникших недоразумений и компенсации моральных издержек, которые были понесены российским государством, будет крайне сложно вернуть отношениям между нашими странами ту атмосферу полного доверия, без которой совершенно немыслимы союзнические обязательства.

Петроград.

Главный Штаб.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Ближе к вечеру

– Ваше императорское величество, великий князь Кирилл Владимирович доставлен по вашему повелению.

Сафонов дал знак, и в кабинет ввели Кирилла. Я сделал жест рукой, и нас оставили одних.

– Не боишься, что я на тебя сейчас брошусь? – улыбаясь, поинтересовался мой пленник. – Или размозжу тебе голову этим стулом?

Качаю головой.

– Нет, не боюсь. Ты этого не сделаешь.

– Вот как? – удивился Кирилл. – На чем же основана твоя уверенность?

Держу паузу, а затем даю ответ:

– Моя уверенность основана на твоей уверенности.

Вижу, что мой собеседник несколько озадачен.

– Поясни свои слова, будь любезен.

– Все просто… – я раскуриваю папиросу, вновь затянув с ответом. – Я хорошо тебя знаю. После ареста ты не выглядишь как человек, для которого все пропало. Ты весел и уверен в себе. А это значит, что ты на что-то надеешься. А раз ты надеешься, то не станешь рушить свое будущее глупыми выходками, в результате которых ты можешь получить пулю или стать цареубийцей. Ведь в этом случае твои надежды на трон будут неосуществимы. Я не думаю, что ты готов пожертвовать собой ради каких-то абстрактных идеалов, а значит, и не верю в то, что ты попробуешь ударить меня стулом. К тому же я вооружен.

– Допустим, твое оружие меня бы не остановило, но в целом ты прав. Я не стану делать глупости, поскольку рассчитываю на положительный для себя исход дела…

Однако я его тут же перебил:

– Изволь обращаться ко мне без фамильярности, я твой император.

Кирилл иронично усмехнулся и сделал вид, что я ничего не говорил. Он сидел, свободно развалившись на стуле, и иронично смотрел на меня, явно наслаждаясь моментом. Ладно, послушаем, корона с меня не упадет. Для начала поймем причины его уверенности, а ухмылку можно стереть с лица и позже. Вместе с зубами.

Великий князь меж тем начал свой спич с видом полного превосходства, так, словно он уже победил и это я у него на допросе, а не наоборот.

– Ты взялся слишком резко и наделал кучу глупостей. Твоя власть сейчас столь эфемерна, что скорее походит на мираж в пустыне. Ты продемонстрировал генералитету, что собираешься перетасовать колоду, и почти все высшие военачальники понимают, что их дни как главнокомандующих фронтами и командующих армиями сочтены. Такая же обстановка в Ставке, где твой Лукомский так увлекся поиском заговорщиков во времена февральских событий, что не может остановиться до сих пор. А это нервирует многих не только в Ставке, но и на фронтах и даже в Петрограде. В общем, можно констатировать, что опору в лице армии ты потерял. Подавление нынешних выступлений в столице не избавило тебя от проблемы, а лишь отсрочило твое падение. Причем отсрочило совсем ненадолго.

Заметив, что я не тороплюсь комментировать его слова, великий князь продолжил:

– Твой генерал Иванов, в качестве главнокомандующего войсками Петроградского военного округа, умудрился всего лишь за несколько дней вновь превратить столицу в котел, готовый взорваться в любое мгновение. Его замечательное распоряжение об одновременной отправке на фронт всех запасных полков из города сделало твоими врагами в Петрограде почти двести тысяч вооруженных людей. Не скрою, я весьма впечатлен твоим гениальным решением о создании Внутренней стражи, но это изящное решение лишь отсрочило твою катастрофу. Нижние чины перевозбуждены, вместо простого переименования готовых частей твой служака Маннергейм, с упорством, достойным лучшего применения, пытается формировать части внутренних войск заново, зачисляя солдат из запасных полков не всех сразу, а индивидуально, часто разъединяя по разным частям тех, кто до этого служил вместе, тем самым сильно затягивая процесс, создавая чудовищную неразбериху и повышая недовольство.

Он жизнерадостно рассмеялся.

– Тебе вообще везет на добросовестных генералов, не умеющих предвидеть последствия своих действий. Они действуют в принципе так, как должно, но абсолютно вредно в сложившихся обстоятельствах. Нужно было выводить ненадежные части из столицы? Да, но то, как это попытался сделать Иванов, уверенно ведет тебя к катастрофе. Правильно ли поступает Маннергейм, формируя части заново? Правильно с военной точки зрения, но это лишь усугубляет проблему в Петрограде.

Я промолчал, а Кирилл тем временем продолжал, все более воодушевляясь.

– Твой премьер-министр Нечволодов опасный романтик, но полный профан в чиновничьих интригах и играх. Он повел себя так же, как и ты – начал энергично все ломать и пытаться все сделать, как ему хочется и видится правильным. Он перепугал тьму чиновников, проработавших во всяких министерствах многие годы. Он запустил подготовку такого количества реформ, что сразу нажил себе и тебе огромное число врагов, которые также не допустят не только осуществления подобных реформаций, но и даже не дадут о них объявить прилюдно. Так что весь чиновничий аппарат против тебя. А вместе с ними против тебя все крупные землевладельцы, ведь ты собираешься отобрать у них землю, не так ли? И даже если это не так, это уже совершенно неважно, поскольку все они считают, что это именно так. А чего стоит проект денежной реформы с отказом от золотого обеспечения рубля? И в России, и за границей это не понравилось очень и очень многим. Только за одно это можно лишиться короны!

Великий князь даже хлопнул в ладоши от возбуждения.

– Ты умудрился испортить отношения с союзниками, причем не теперь, когда твой генерал Глобачев бездарно проворонил публикацию в этом желтом листке, а потом абсолютно беспомощно наблюдал за тем, как газета печатается в разных типографиях, а мальчишки распродают газету. Вялые действия Глобачева показывают его полную некомпетентность, которая лишь усугубила проблемы с союзниками. Но начал ты портить отношения с союзными державами еще раньше, тогда, когда твой Лукомский отдал распоряжение о пересмотре планов кампании на этот год, и при планировании наступательных операций стараться свести потери к минимуму. Более того, ты умудрился сообщить главнокомандующим фронтами о том, что стратегия теперь сводится к истощению противника без решительных наступлений в этом году. Мол, в этом году победы все равно не случится, так что поэкономим силы и людей. Ты, Миша, точно с Луны свалился, кто ж тебе позволит сидеть в сторонке и курить папиросы, пока Англия и Франция истекают кровью? Неужели для тебя, человека, много времени проведшего на передовой, является таким уж секретом, что, ввиду общей технической отсталости России, мы можем расплачиваться за участие в коалиции именно солдатскими массами, которые бросают в бой? И если уж союзники посылают сотни тысяч своих солдат на немецкие пулеметы, то нам и подавно никто не позволит сидеть в стороне и ждать, пока все закончится само собой. К тому же уж кто-кто, а ты-то должен понимать, что эти жертвы войны и есть наша плата за право быть причисленными к цивилизованному человечеству и за право быть допущенными в высший свет европейских держав. У каждой страны в мире своя роль и свои взносы. Но, Миша, если ты не желаешь платить членские взносы в клубе цивилизованных народов, то из клуба тебя исключат, не так ли? Так чего ты тогда удивляешься, что руководители этого элитарного клуба хотят заменить того, кто взносы платить отказывается, на того, кто уплату взносов готов обеспечить?

– То есть убить миллионы своих подданных ради чужих интересов? – не утерпел я.

– А почему нет, Миша? – Кирилл искренне удивился. – Какая разница, от чего они погибнут? Ты не хуже меня знаешь, что Россия на грани голода. Население стремительно растет, земли на всех не хватает. Война нужна нам как воздух, поскольку война уменьшает количество едоков, а все беды мы списываем на войну. Закончи мы сейчас войну, и не пройдет и нескольких лет, как Россию охватят голодные бунты. И нам всем придется посылать войска на расстрелы бунтующих. Так что лучше: чтобы миллионы благородно погибли за веру, царя и Отечество, или же умерли от голода, или были убиты правительственными войсками? Ты пытаешься уменьшить наши потери. Но зачем? Кадровая армия все равно уже погибла, на фронтах всякий сброд, который мне лично абсолютно не жаль. Ты посмотри только на рожи этих вояк в запасных полках! Чего их жалеть? Ты видишь в них людей, и в этом твоя ошибка. Еще большая твоя ошибка – попытка показать этим скотам, что император тоже человек! Как только они в это поверят, тут и конец нашей власти над ними! И, Миша… Ты допустил главную ошибку, за которую ты будешь расплачиваться куда как серьезно…

Он закурил и явно по моему примеру тянул время. В конце концов он разродился.

– Миша, есть те, на ком держится государство. Эти люди сдерживают самовластие монарха и одновременно служат опорой его правления. Я говорю, как ты понимаешь, об аристократии и в первую очередь о членах императорской фамилии. Неделю назад ты сделал одно утверждение, которое позволило тебе взойти на престол. Тогда многие посчитали, что ты дал гарантию. Но последние события показывают, что твои гарантии ничего не значат. Более того, складывается впечатление, что ты даже не понял, что именно ты сказал. Для тебя это были лишь слова, лишь пустой звук, выхолащивание которого ставит под угрозу всю основу нашей монархии и всего нашего государства. Если ты еще не понял, то я повторю слова твоей гарантии – «великого князя нельзя арестовывать». Именно эти слова стали твоей дорогой к трону. И именно эти гарантии ты сейчас подвергаешь сомнению. А ведь это не просто слова! Это негласное соглашение между элитами, которое никто не дерзал нарушить вот уже больше ста лет! Даже твой царственный брат был вынужден закрывать глаза на растраты и откровенное мотовство членов императорской фамилии, когда великие князья оставались ненаказуемы за любую шалость или провинность. Таких примеров, когда император закрывал глаза на вещи, за которые других ждала бы каторга или виселица, великое множество. Да о чем мы говорим, когда ты сам нарушал высочайшие повеления, и тебя по существу лишь слегка журили за это! Да ты вспомни, как Николай был вынужден проглотить расправу над его любимцем Распутиным! Ведь Распутина убили не только и не столько как ненавистного колдуна, и ты это прекрасно понимаешь. Это все сказочка для прекраснодушной публики. Нет. Распутина убили в качестве демонстрации императорской семье и лично государю их места в иерархии империи. Демонстрации того, что они всевластные самодержцы, лишь пока им это позволяют. Именно так. И вот теперь корона вскружила тебе голову, и свое место забыл ты.

Кирилл насмешливо смотрел на меня.

– Ты презрел договор и арестовал великого князя. Прав я ли нет, значения особого не имеет. Императорская фамилия не позволила императору Николаю даже пальцем тронуть убийц Распутина, поскольку в деле были и великий князь Дмитрий Павлович, и князь Юсупов, зять великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны, сестры самого императора Николая и твоей сестры, между прочим. Точно так и императору Михаилу не пойти против воли всего царствующего дома. Главе дома позволено давать разрешения на браки, или, в случае нарушения уложений членами императорской фамилии, он может, так или иначе, наказывать ослушников, например, накладывая временный арест на имущество. И ты, и я прошли через период немилости главы дома за наши любовные шалости, но мы все прекрасно понимаем, что одно дело временный арест имущества, а совсем другое, немыслимое дело, это арест самого великого князя. Огласив мне приговор, ты огласишь приговор самому себе, поскольку каждый из тех, кого я перечислил сейчас, отнесет приговор на свой счет. Сколько ты проправишь после этого? Миша, ты загнал себя в тупик, и выхода из него нет никакого, кроме уступок. Ты умудрился поссориться с союзниками, ты испортил отношения с крупными землевладельцами, а они есть везде, и в Думе, и в министерствах, и в армии. Ты заигрываешь с чернью, дополнительно испортив тем самым отношения с родовой аристократией. Ты тешишь себя иллюзией, что твоя популярность среди черни поможет тебе? Так ты ошибаешься, мой дорогой кузен, ибо те, от кого зависит твое пребывание на престоле, против тебя. Им всем нужен я, или такой, как я. И ты это прекрасно знаешь.

Я затянулся и, выпустив клуб дыма, спросил у ухмыляющегося Кирилла:

– И ты, конечно же, что-то хочешь мне предложить?

Тот заулыбался еще шире и заговорил тоном победителя:

– О да, поверь, мне есть что тебе предложить. Даже несколько вариантов, и все они прекрасны!

– Вот как? Любопытно будет послушать.

– Послушай-послушай, мой дорогой кузен. Вариант первый. Самый разумный, как по мне. Ты подписываешь отречение, я принимаю корону и быстро все возвращаю на прежние рельсы. В этом случае я гарантирую тебе неприкосновенность, и ты сможешь присоединиться к семье Николая в Ливадийском дворце. Думаю, там места хватит на всех, а охрана обеспечит вам спокойную жизнь, вдали от тягот и тревог окружающего мира. Правда, союзники настаивают на вашем проживании вне России, например, на одном из прекрасных островов Британской империи, но я против – два бывших императора под юрисдикцией Лондона чревато различными неожиданностями. Вот. Это был первый вариант. Нравится?

– Давай дальше.

Тот кивает.

– Дальше. Дальше вариант номер два. Ты остаешься императором, но оставляешь попытки сломать существующий порядок. Россия продолжает войну, вопросы земли и собственности ты оставляешь в покое, всем участникам последних событий объявляется прощение, а Государственная дума формирует правительство общественного доверия. Верховным Главнокомандующим становится великий князь Николай Николаевич. В России сохраняется самодержавие, но твои реальные возможности ограничиваются, всю реальную политику осуществляет новое правительство.

Кирилл взял короткую паузу, видимо, желая отделить варианты друг от друга.

– Вариант номер три. Ты подписываешь манифест и даруешь России Конституцию, которая ограничивает власть императора, сведя ее фактически к церемониальным функциям. Данный вариант мне нравится куда меньше, ведь я таким образом ограничиваю и свою будущую власть. Да-да, не смотри на меня так, я и при этих вариантах собираюсь оставаться цесаревичем и, соответственно, собираюсь принять после тебя корону империи.

– Еще будут варианты? – интересуюсь я.

– Будут. Итак, я озвучил три, так сказать, английских варианта выхода России из нынешнего кризиса. Теперь выслушай французские…

– А германские будут? – перебиваю его напыщенное словоизлияние.

Он хмыкнул.

– Ты зря так иронизируешь. Выхода у тебя нет никакого, кроме как согласиться на один из вариантов. Но об этом позже. Так вот, французы предлагают вариант установления в России республики. Ты подписываешь соответствующий манифест и отрекаешься от престола в пользу Временного правительства, а тебе, в свою очередь, французские власти гарантируют свободное проживание где-нибудь в Париже или в любом другом месте Франции по твоему выбору. Как ты понимаешь, этот вариант нравится мне меньше всего, ведь короны лишаешься не только ты, но и я. Итак, варианты озвучены, и выбор за тобой. Ты как император не устраиваешь никого. Те же союзники настроены очень решительно, вплоть до прекращения финансовой и военной помощи, а также ужесточения позиции союзников относительно кредитов России. А без помощи союзников наша армия просто разбежится. Россия на полном ходу несется в пропасть. Если ты не уступишь, то впереди нас ждет смута, гражданская война и поражение на фронтах. И миллионы погибших среди тех самых подданных, о которых ты так печешься.

Я смотрел на его самодовольную физиономию, борясь с искушением. Я не мог сказать, чего мне хочется больше – просто и незамысловато собственноручно набить ему морду, кликнуть заплечных дел мастеров или расстрельную команду. Но мордобой проблем не решит, заплечных дел мастера давно повывелись в нынешней «тюрьме народов», и «кровавому царизму» их даже негде взять. Ну, а расстрел…

Тут Кирилл Владимирович окончательно оборзел.

– Сколько времени тебе нужно на принятие решения? Или, может, перенесем встречу на вечер? У меня, знаешь ли, дела еще запланированы на сегодня, не хотелось бы опаздывать.

– А куда тебе торопиться? В камере Петропавловской крепости тебя и переоденут, и накормят, да и развлекут как следует. Уж поверь, программа будет интересной.

Великий князь удивленно посмотрел на меня.

– Миша, это несмешная шутка. Ты и так уже испортил все что мог, зачем тебе усугублять?

Настала моя очередь усмехаться.

– Какие могут быть шутки в наше серьезное время? Только серьезные шутки. Ты тут недавно выражал неудовольствие бездарной и беспомощной работой генерала Глобачева. Я намерен предоставить ему возможность исправить твое неверное о нем впечатление. У него к тебе накопилось много вопросов. Поверь мне, очень много вопросов. И о заговоре, и о заговорщиках, и о союзниках, и об их кознях.

Кирилл вскочил со своего места.

– Ты… ты не можешь так поступить! Я – великий князь! Ты объявляешь войну всем членам императорской фамилии! Ты безумец!

Я переждал вспышку его эмоций и спокойно проговорил:

– Знаешь, Кирилл, вы все услышали только то, что хотели услышать. А вот тот же Сергей Михайлович, которому я эти слова говорил, услышал меня правильно. Потому что сказал я ему тогда следующее: «Господа из Государственной думы путают себя с народом, а некоторые члены императорской фамилии путают себя с Россией. Господа заигрались. Пора всех приводить в чувство и ставить в угол коленками на соль». И еще я добавил: «Постарайся объяснить упрямцам, что для них есть только два варианта действий – либо они поддерживают народ и государя в борьбе с врагами народа, либо может случиться так, что нам потом придется вписывать их имена в списки героев, которые погибли от рук мятежников. И все, что мы потом сможем для них сделать как для членов императорской фамилии – это обеспечить почетные похороны и память как о славных героях. Империи нужны герои, а члены императорского дома не могут быть предателями и изменниками. Это просто исключено». Так вот теперь я не уверен, что почетные похороны для члена императорской фамилии всегда лучше позорной казни. Во всяком случае, почетные похороны я могу гарантировать не всем. Эту привилегию нужно еще заслужить.

Глава XI

Обещание императора

Петроград.

Таврический дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Вечер

Таврический дворец был буквально набит солдатами. Они были повсюду. Они прогуливались по залам дворца, они толпились в Таврическом саду, еще большее их количество собралось на площади перед главным входом. Да и по самой Шпалерной улице прохаживалось необычайное их количество.

Здесь были представители самых различных частей и даже родов войск. На площади перемешались пехота и кавалерия, нижние чины и офицеры, славянские лица чередовались с кавказскими, и казалось, не было ничего общего в этом вавилонском столпотворении. Но все же была у них всех какая-то общая черта, какой-то особый огонек во взгляде, которым они осматривали окрестности. Во всяком случае, праздные зеваки подходить близко побаивались, а простые прохожие старались от греха свернуть на Таврическую улицу или быстренько шмыгнуть в Водопроводный переулок.

Зато какое раздолье было для газетчиков! Репортеры почти всех столичных изданий сновали среди собравшихся военных, выискивая колоритные типажи и выспрашивая истории. То и дело сумерки разрывали вспышки магния, а киношники крутили ручки своих камер, старясь заснять хотя бы тех, кто толпился у хорошо освещенного главного входа. Впрочем, быстро спускавшиеся на город сумерки все же заставили их переместиться непосредственно в залы дворца, где освещение позволяло снимать происходящее.

Военные были явно польщены таким вниманием прессы, и то тут, то там можно было увидеть солдата или офицера, который с гордым видом что-то рассказывал газетчикам, наслаждаясь минутами неожиданной славы. И, конечно же, быстро привлеченные Сувориным репортеры, фотографы и операторы делали все необходимое для того, чтобы РОСТА не только дал развернутый репортаж о происходящем, но сохранил происходящее для истории.

А событие было и впрямь историческим! Неслучайно тех многих счастливцев, кого делегировали на зал общим голосованием, провожали, будто в отпуск на родину, похлопывая по плечам и спине, говоря напутствия и о чем-то напоминая. Еще бы! Ведь счастливцы отправлялись не куда-нибудь, а на высочайшую встречу государя императора с фронтовиками, на которую его императорское величество пригласил представителей всех частей, которые прибыли в эти дни в Петроград с фронта, а также всех фронтовиков вне зависимости от чина, которые находились в это время в столице.

Однако ввиду того, что в Петрограде не было помещения, которое могло бы вместить всех фронтовиков, было принято спешное решение о распределении количества мест в зале среди всех прибывших частей, оставив какое-то число мест для остальных фронтовиков, находящихся в городе. Вообще, в этой встрече все проходило спешно. Само повеление об организации встречи поступило внезапно, и все дальнейшее для генерала Кутепова превратилось в круговерть из телеграмм, посыльных, телефонных переговоров и быстрых совещаний.

Но наконец, все было закончено, делегаты в зал были выбраны и получили пропуска, а остальные желающие тоже потянулись к Таврическому дворцу, рассчитывая пусть и не попасть в зал, но хотя бы быть в числе тех, кто первым узнает итоги встречи, ведь всем уже было понятно, что встреча эта затевается не просто так, а значит, государю есть что сказать своему воинству.

В самом зале делегатов собралось превеликое множество, и выражение «было яблоку негде упасть» уже прекращало быть фигурой речи, а превращалось в свое буквальное воплощение. И хотя представители разных частей и старались стоять группами, но плотность в зале была такова, что группы эти неизбежно сливались в общую людскую массу. А приглушенный гул в зале ясно показывал, что люди возбуждены выше всякого предела.

– Его Императорское Величество Государь Император Михаил Александрович!

По залу прокатилась волна шума, когда государь поднялся на трибуну, сооруженную между колоннами строго посередине длинного колонного зала. Сразу с нескольких сторон затянули в зале государственный гимн…

…Я стоял на возвышении и смотрел в ощетинившийся штыками зал. Смотрел на стоявших вокруг меня солдат (а большей частью тут были как раз нижние чины), смотрел, как они пели «Боже, царя храни!», смотрел в их лица и пытался понять их настрой. Нет, у меня были сводки от Глобачева, Батюшина, Курлова, Кутепова и даже Суворина, но одно дело читать донесения, а другое – стоять вот так, в центре внимания огромного зала, когда на тебя устремлены взоры более шести тысяч людей. Более шести тысяч военных, вооруженных и привыкших это оружие применять без раздумий и колебаний. Я не знаю, какая была атмосфера во время легендарного заседания в Смольном при сообщении Ленина о захвате власти большевиками (надеюсь, и не узнаю в этой реальности), но я чувствовал, что сейчас и здесь происходит (или начинается?) своя революция. Революция, которой не знала моя реальность. Революция сверху, когда верхи могут, а низы хотят. Вот эти самые вооруженные низы, которые столпились вокруг меня.

Наконец отзвучали слова гимна, и в зале воцарилась напряженная тишина. Все смотрели на меня. Все ждали меня. Моего слова, моего обращения, моего обещания.

– Мои боевые товарищи, – не очень громко начал я, но благодаря прекрасной акустике Екатерининского зала мой голос доносился до каждого уголка. – С кем-то из вас нас свела вместе военная судьба, и нам довелось воевать плечом к плечу. С другими мы воевали рядом, против одного и того же врага. С третьими мне впервые посчастливилось встретиться в этом зале. Но все мы братья по оружию, боевые товарищи, которые труса не праздновали и защищали Отечество, не щадя жизни своей.

Меня слушали внимательно. И тихо. Лишь стрекот кинокамер нарушал тишину огромного зала. Суворин старательно собирал материал для пропагандистской кампании. И именно он настоял на том, чтобы мне не снимали с головы мою героическую повязку с уже засохшими пятнами крови. Впрочем, простая черная черкеска с погонами генерал-лейтенанта также прекрасно дополняла образ боевого отца-командира, пулям не кланявшегося и за спины подчиненных не прятавшегося. Впрочем, о моих (вот так уже привычно – моих, а не прадеда!) подвигах собравшиеся были наслышаны, тем более что всадники Дикой дивизии рассказывали о временах командирствования моего прадеда охотно и с гордостью, а очевидцев тех событий здесь довольно много присутствует. Да и то, что я явился пред ясны очи собравшихся в форме командира Дикой дивизии, также не прошло незамеченным.

– Нас всех объединяет общая судьба. Мы все – фронтовое братство! Братство тех, кто без страха смотрел в лицо смерти, тех, кто шел в атаку на вражеские пулеметы, тех, кто вытаскивал с поля боя раненых товарищей и командиров, тех, кто делил друг с другом последнюю краюху хлеба, разламывал последний сухарь, тех, кто укрывался одной шинелью, кто, сидя в залитых водой окопах или промерзших блиндажах, мечтал о том, какая будет жизнь после войны и о том, как жить дальше.

Я смотрел в их лица. Вглядывался в них. Старался почувствовать их эмоции, их ожидания. Ведь собрались они здесь не из чистого любопытства. И горе мне, если я не оправдаю этих ожиданий.

– Часто говорили и часто горько говорили о том, что пока вы проливаете кровь за Отчизну свою, пока вы, сцепив зубы, идете вопреки кинжальному огню вражеских пулеметов, пока вы там, на фронте укрываете свою голову от разрывов артиллерийских обстрелов, здесь, в тылу, кто-то сладко спит и вкусно ест, кто-то ведет себя так, как будто не идет страшная война, а в окопах не гибнут наши боевые товарищи. Говорили о безобразиях, творящихся в тылу. Говорили о том, что пока фронтовики сражаются на передовой, в их деревнях могут переделить землю. Говорили, до Бога высоко, а до царя далеко и нет правды на Земле Русской.

Повисло такое напряженное молчание, что у меня было ощущение, словно воздух в зале буквально перестал пропускать звуки, а тысячи глаз смотрели на меня с таким напряжением, что мне, честно говоря, стало сильно не по себе. Но назвался груздем, значит давай, зажигай.

– Но времена меняются. Божьим провидением фронтовик взошел на престол Русский и теперь позвал на совет своих собратьев-ветеранов – тех, кто больше всех доказал свою верность Отечеству и престолу, тех, кто заслужил свои награды и свое право быть в этом зале. И вот мы собрались все вместе, и я знаю, что вы ждете от меня слов правды. Слов государя императора, слов державного вождя и члена фронтового братства.

Делаю короткую паузу и перевожу дух. В зале становится все более жарко, ведь вся эта орава народу активно дышит, да и накурено в помещении, не все удержались от желания закурить, пока меня ждали. А с вентиляцией тут так себе. Да и какая вентиляция справится с шестью с лишним тысячами людей, набившихся в зал, словно сельди в бочку.

– Мои фронтовые товарищи! Пришла пора серьезного разговора. Разговора о том, как нам всем жить дальше. Но не только одного лишь разговора, как правильно говорит народ русский – разговорами сыт не будешь!

– Землицы бы, государь! – вдруг раздался голос из глубины зала.

Народ одобрительно зашумел, раздались крики «Правильно!», «Кровь проливали!», «Даешь!» и в таком духе. Наступал самый серьезный момент сегодняшнего дня. И не только сегодняшнего.

Я поднял руку, и тишина быстро восстановилась. В следующий раз так быстро не получится. Если ситуация не будет правильно разрулена, то восстанавливать внимание мне будет куда сложнее. Да и не стоит забывать о том, что в зале более шести тысяч заряженных винтовок, да и вокруг зала никак не меньше. И запросто могу, как говаривали большевики после переворота, «отправиться в штаб к Духонину», то есть на личную встречу с растерзанным толпой генералом. Впрочем, если я облажаюсь, то могут появиться и новые выражения – «отправиться к Мише в свиту», например.

– Да, вопрос земли. Один из самых сложных вопросов. Как быть с землей? Поделить, скажут многие. Как поделить? Поровну, скажут одни. По справедливости, ответят другие. Фронтовики заслужили больше, или делить, как всем, поровну? Как ни поступи, многие останутся недовольными. Так как же быть? Доверим этот вопрос депутатам Государственной думы?

Вот тут уж был слитный рев «нет!».

– Мое мнение, что этот вопрос должны решать не чиновники и не депутаты, а те, кто живет с земли и работает на ней. Правильно?

Одобрительный гул в зале.

– Посему, братцы, думаю, что то, как должна дальше делиться земля, лучше всего определит съезд аграриев, который я созываю на июнь месяц сего года. Выдвигайте делегатов, давайте им наказы, будем все это дело решать! Предлагаю сейчас же избрать Исполнительный Комитет Съезда аграриев и поручить ему вопросы избрания и созыва делегатов, а также сбор предложений о том, как решать земельный вопрос в России. Не чиновники, не люди, не имеющие отношения к сельскому хозяйству, а сами аграрии должны решать вопрос земли! Решайте сами! И мы вынесем на рассмотрение Государственной думы ваше общее мнение! Пусть попробуют не принять!

Зал взорвался восторгом.

Ну что я им пообещал? В сущности, ничего. Но все будут как-то заняты. Потому как путей решения этого вопросу у меня сейчас нет. Но если я им не предложу решение, то меня отсюда вынесут, и, скорее всего, вперед ногами. С другой стороны, немедленный передел приведет к обрушению товарного производства зерна и, как следствие, к голоду. Со всеми отсюда вытекающими последствиями. Такова се ля ви, как говорят наши французские типа союзники.

– И я уверен, – продолжал я накачку, – что те, кто защищал Отчизну, не должны быть обделены! Те, кто проливал кровь, всяко больше заслужили! Отметьте это в своих наказах делегатам Съезда!

О, тут уж началось в колхозе утро! Мало того что шумели, так и еще по ходу начали ожесточенно спорить с соседями. Дожидаюсь снижения децибел и потихоньку закругляю «митинг»:

– Мудрый русский народ правильно подметил: жалует царь, да не жалует псарь. И каждый из вас точно знает, что это значит! Это значит, что бы там ни приняли на Съезде, что бы там ни приняла Государственная дума, нет никакой гарантии, что по возращении в родные края ветеранов не начнут обманывать чиновники-казнокрады, взяточники-столоначальники, хитрые старосты и прочая подобная публика, так привыкшая вопреки государевой воле обдирать простой народ. Разве это не так?

Солдаты загудели, кое-кто даже потрясал в воздухе своей винтовкой, выражая проклятия в адрес обозначенных мной местных «псарей». Очевидно, что сталкиваться с подобным доводилось всем. Я же подвожу общественное мнение к нужному ракурсу, который позволит собравшимся взглянуть на проблему под нужным углом зрения.

– Какой прок от полагающихся привилегий, если ветеран получит пусть и больший надел, чем остальные, но участок этот будет сплошь негодный? Или случится другой обман? Это на фронте вы сила, и сила не потому, что у вас в руках винтовка, а потому что рядом с вами боевые товарищи, которые подсобят, прикроют спину и не дадут пропасть! Но кто прикроет спину от местных «псарей»? Даже я не всегда могу помочь, ведь император не всегда осведомлен о творящихся на местах безобразиях. И вернувшись с фронта, вы спросите себя – за что я кровь проливал? За такую жизнь?

И после короткой паузы резко вопрошаю зал:

– Вы хотите так жить?

Стоит ли удивляться тому, что собравшиеся так жить не хотели?

– А потому нужен надзор за этими чиновниками и этими комиссиями! И нет лучшего надзора, чем проверенные в боях ветераны-фронтовики! Не посмеют обман чинить всякие проходимцы, если за ними будут приглядывать такие решительные ребята, как вы!

И опять нравятся публике мои выводы.

– Братцы! Опять весь народ русский с надеждой смотрит на вас, фронтовиков! Защищая Отечество на полях сражений, вы защищаете и завтрашний день всего народа нашего! И пришла пора защитить народ наш не только от врага внешнего, но и от врага внутреннего. Врага куда более опасного, ведь он подрывает нас изнутри, прикидываясь своим, хорошим. Пришла пора ветеранам-фронтовикам приглядеть и за порядком дома. Вашей доблестью и вашей решимостью сегодня был подавлен мятеж. Второй мятеж за неделю. Мне думается, что это как-то многовато для одной недели, не находите?

В зале засмеялись, кто-то потрясал винтовками, а кто-то зажатыми в руках папахами.

– А в чем причина таких частых мятежей? Чем недовольны господа мятежники и заговорщики? Почему они так торопятся? Почему меня сегодня дважды пытались убить? Потому что я не отступлюсь, я обещал вам, и я свое слово сдержу, вот вам крест святой в том!

Я размашисто перекрестился и, достав из-за ворота нательный крестик, приложился к нему губами. Народ одобрительно зашумел. Сильно так зашумел. Практически переходя в овации.

Подождав, пока утихнут шумовые эффекты и вновь меня будет слышно, я двинулся дальше.

– Вы сегодня снова спасли Россию. Спасли своей решимостью и верой в правоту своего дела. Сегодня вы здесь, и к вашим голосам прислушивается вся страна. Одни со страхом, другие в панике, но большинство смотрит на вас с надеждой на то, что вы больше не страшитесь всяких «псарей» и готовы взять присмотр в свои руки. Мы все здесь фронтовики, мы все здесь братья по оружию и товарищи по полю боя. Мы, фронтовики, защищаем Россию и творим ее будущее. Мы все – фронтовое братство, и мы все знаем это, ведь так???

Судя по ровному шуму, все это знали. А с чем тут быть несогласными? Я ж не стану задавать глупых вопросов, дабы не получить еще более глупые ответы.

– Мы – знаем! А знают ли они, враги обновленной России? Я вам скажу по секрету… – я сделал драматическую паузу, а затем продолжил – Они догадываются! Но этого мало! Они должны знать – государь император сделает все для своего народа! И опорой ему в этом деле станут все ветераны-фронтовики! Пришла пора Фронтового братства! Именно Фронтовое братство поможет Высочайшей следственной комиссии искоренить измену и воровство на войне, присмотрит за порядком в стране, присмотрит за земельными комиссиями, присмотрит за чиновниками и за работой железных дорог, за спекулянтами и за теми, кто прячет хлеб, за исполнением военных заказов и за всем остальным! Каждый ветеран, имеющий опыт боев, может стать членом Фронтового братства! И пусть не обвиняют нас в узурпации власти! Мы будем лишь присматривать за тем, чтобы все было правильно. А если будет неправильно – так мы ведь и поправим! Верно я говорю?

Мощный вопль был мне ответом.

– Но в первую очередь Фронтовое братство должно заботиться о тех, кто прошел войну, о тех, кто стал инвалидом на поле боя, о семьях тех, кто погиб, защищая Отечество. Мы должны защищать всех, для чего нам необходимо создать отделения Фронтового братства в каждой губернии, в каждой области, в каждом уезде, где только есть ветераны, инвалиды войны, вдовы и дети погибших наших побратимов. Мы должны позаботиться о тех ветеранах, которые возвращаются домой с фронта, и готовиться к тем славным временам, когда огромное количество членов Фронтового братства будут демобилизованы, мы должны им помочь добраться домой и устроиться в мирной жизни. А для этого тоже понадобятся отделения нашего Братства в каждом уезде. А впереди раздача земли, и тут мы должны помочь каждому ветерану отстоять свои права на подобающий надел. Мы должны заранее готовиться к объединению ветеранов в сельхозартели, для совместной обработки земли. Да так, чтобы все знали, что это ветераны объединились и там все серьезно. Объединившись в такие хозяйства фронтовиков, в такие вот фронтхозы, ветераны смогут получать государственные субсидии и кредиты на покупку лошадей, коров, а может, и тракторов! И ведь фронтхозы могут быть не только аграрными! Ветераны должны показать всем, как нужно жить, как нужно работать, как нужно помогать друг другу. И как нужно следить за тем, чтобы и вокруг был порядок – на улице, в уезде, губернии и во всей России.

Я сделал паузу, слушая завороженную тишину в зале. И приготовился поставить точку.

– Для воплощения в жизнь всего задуманного и для поддержки ветеранов-фронтовиков, я жертвую в пользу Фронтового братства десятую часть своего личного состояния. Верю, что и другие патриоты России последуют моему примеру.

Вот теперь точка.

Петроград.

Таврический дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Поздний вечер

Зал заседаний Государственной думы видел и более многочисленные собрания. Собственно, самих депутатов Госдумы тут была едва ли треть зала. Присутствовали представители дипломатического корпуса, военные, чиновники, и, конечно же, был и высший свет столицы, хотя и нельзя было сказать, что было их уж очень много. Тем более что это собрание их вроде как и не касалось, поскольку именовалось высочайшей аудиенцией для прессы, а потому все, кроме газетчиков, прибыли сюда, можно сказать, из чистого любопытства.

Любопытство это, конечно, подстегивалось происходящими в столице событиями, но далеко не все равно решились прийти сюда, явно предпочитая выждать и посмотреть, что к чему, и теперь они явно мучились в ожидании вестей от тех, кто все же решился. А у тех, кто все же прибыл в Таврический дворец, настроение постоянно менялось от плохого предчувствия к ощущению наступающей катастрофы, от облегчения от правильности идеи поскорее появиться пред ясны очи монарха (а то как бы не подумал чего и не усомнился!) до проклятий своей глупости из опасения попасть под горячую руку нового императора. А у Михаила рука тяжела, в этом успели убедиться многие.

Особенно пугала многих присутствующих царящая во дворце обстановка. Собственно, пугать она начинала еще на дальних подступах к Таврическому, когда невесть почему возникшие заслоны на прилегающих улицах стали требовать «для вашей же безопасности» покинуть доставившие прибывших транспортные средства и прогуляться к входу во дворец пешком. А прогулка эта была еще та! Фронтовики с явной недоброжелательностью, а часто и с откровенной ненавистью рассматривали столичных хлыщей, тыловых холеных генералов, лощеных аристократов, явно испуганных депутатов Госдумы и прочих «гостей».

Единственные, кто чувствовал себя в этой ситуации не просто в безопасности, а просто-таки, что называется, на коне, были репортеры. Впрочем, как вскорости выяснили проныры-газетчики, у причины такого отношения было имя, точнее фамилия и чин. И звали эту причину хорошего к ним отношения – генерал Кутепов, который строго-настрого распорядился относиться к журналистам «со всем нашим уважением». Из чего газетчики сделали вывод, что вся эта вооруженная орава все ж таки управляема и приказам подчиняется.

В общем, вся журналистская братия, которая с комфортом расположилась на передних рядах зала заседаний, чувствовала себя уверенно и вольготно, чего не скажешь об остальных присутствующих. Даже зарубежным дипломатам делалось не по себе от звучавших в Екатерининском зале солдатских криков и песен, что уж говорить о верноподданных Михаила Второго, для которых проход с улицы в зал заседаний превратился в сущую пытку. И, кстати, прошли этот путь далеко не все – многие повернули назад, зло костеря «хамов и быдло» последними словами.

Вероятно, поэтому, а возможно, и по какой-то другой причине, но зал оказался заполненным лишь наполовину. И эта половина явственно ежилась под недобрыми взглядами разместившихся на балконах представителей предприятий Петрограда и запасных полков столицы. Хорошо хоть вся та прибывшая с фронта братия осталась за пределами зала. Впрочем, Таврический дворец и его окрестности фронтовики покидать не спешили, бурно обсуждая речь выступавшего перед ними ранее Михаила Второго.

Естественно, эта тема была в центре обсуждения и среди собравшихся сейчас в зале заседаний. И если газетчики обсуждали эту тему громко и порой перекрикиваясь с коллегами из другой части зала, то вот остальные все больше перешептывались или максимум обсуждали это дело вполголоса, явно не желая оказаться в центре внимания прессы. И не только прессы.

Тем более что репортеры столичных газет возбужденно крутили головами, обменивались репликами с коллегами относительно присутствующих или отсутствующих в зале персон, строили версии, делали прогнозы и даже заключали пари. Фотографы со своими аппаратами также не сидели без дела, кто-то искал наиболее интересный ракурс, кто-то убивал время, фотографируя присутствующих в зале, а кто-то, не размениваясь на мелочи, уже устанавливал свои треноги прямо напротив пока еще пустых председательских мест.

Зал заседаний за неделю внешне мало изменился, и даже портрет Николая Второго все еще не был демонтирован. Однако вместо российского государственного флага гигантский портрет теперь драпировал золотой императорский штандарт с черным двуглавым орлом и тремя серебряными коронами. Впрочем, длинные бело-сине-красные полотнища были закреплены на четырех полуколоннах, парно расположенных с обеих сторон президиума.

Но это лишь подогревало общественный, а значит, и журналистский интерес к происходящему. А потому сам интерес к событию был необычайным.

Вдруг со стороны трибуны прозвучало:

– Его Императорское Высочество Николай Александрович!

Не успела собравшаяся публика изумленно ахнуть, как тот же голос объявил:

– Его Императорское Величество Государь Император Михаил Александрович!

И вот два императора, бывший и нынешний, два самых обсуждаемых человека последних суток, взошли на площадку президиума.

Кто-то в зале запел гимн. Над залом разнеслось:

Боже, царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу нам,

Царствуй на страх врагам,

Царь православный…

И пусть пели не все, но пели. Пусть многие интеллигентно морщились и делали пренебрежительные жесты, показывая всем свою продвинутость, либерализм, анархизм или социализм, но гимн звучал, и даже самые ярые его противники не рискнули открыто сорвать его исполнение.

Наконец церемонии закончились, и главные действующие лица уселись за стол председателя Государственной думы. Одновременно за столы справа и слева уселись официальные лица рангом пожиже – председатель Совета министров генерал Нечволодов, министр внутренних дел генерал Глобачев, военный министр великий князь Александр Михайлович, исполняющий должность наштаверха генерал Лукомский, исполняющий должность министра императорского двора генерал Горшков, исполняющий должность главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерал Кутепов.

Ведущим высочайшей аудиенции для прессы был глава РОСТА Борис Алексеевич Суворин, который ее и начал.

– Господа журналисты, господа, приглашенные на высочайшую аудиенцию для прессы, господа гости, дамы и господа! Мы начинаем первую в истории встречу Государя Императора с прессой. Вначале Государь обратится к прессе с заявлением, после чего прессе будет дозволено задать Его Императорскому Величеству, либо любому присутствующему здесь должностному лицу, свои вопросы. Каждый из представителей прессы сможет задать по одному вопросу. Итак, всеподданнически просим Его Императорское Величество Государя Императора Михаила Александровича огласить свое заявление для прессы!

Император встал и вышел на трибуну. Михаил Второй мрачно осмотрел зал и вдруг спросил Суворина:

– Всех приглашали?

– Точно так, ваше императорское величество! – глава РОСТА сделал полупоклон в адрес монарха. – Приглашениями занимались мы и генерал Кутепов по своей линии.

Самодержец обернулся к исполняющему должность главнокомандующего войсками Петроградского военного округа. Тот поднялся с места и подтвердил:

– Так точно, ваше императорское величество, курьеры были разосланы по всем адресам.

Император пожал плечами.

– Что ж, представьте мне завтра список отсутствующих.

После этого он кивнул Кутепову, а тот, в свою очередь, сделал знак офицеру у входных дверей. Офицер отдал честь и быстро выскочил из зала заседаний. Послышались какие-то команды, шум – там явно что-то происходило.

Присутствующие, кто с интересом, кто с беспокойством, а кто и с явным страхом, бросали взгляды то назад, на входные двери, то вперед, на Михаила Второго, который невозмутимо ждал, стоя на трибуне.

Наконец, послышался топот ног, и из Екатерининского зала донеслась песня, исполняемая, казалось, тысячами луженых глоток:

Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хазарам,

Их села и нивы за буйный набег

Обрек он мечам и пожарам!

В зал сразу через все входные двери потек строй фронтовиков, штыки которых зло поблескивали в ярком свете ламп.

Так громче музыка играй победу,

Мы одолели, и враг бежит, раз-два!

Так за царя, за Русь, за нашу веру,

Мы грянем дружное ура, ура, ура!

Распевая маршевую песню, фронтовики уверенно растекались по рядам, постепенно заполняя все свободное пространство позади тех, кому «посчастливилось» прийти раньше. Наконец, приведший их офицер дал команду, и солдаты, прокричав:

Так за царя, за Русь, за нашу веру,

Мы грянем дружное ура, ура, ура!

…дружно уселись на отведенные им места. И в зале как-то сразу установилась полная тишина. Фронтовики не приучены были болтать в присутствии высочайшей особы, а остальные, судя по всему, от этой привычки последнего времени начали активно отучаться.

Глава XII

Самодержавное народовластие

Петроград. Таврический дворец.

6 марта (19 марта) 1917 года.

Поздний вечер

Я обвел взглядом замерший зал. Интерес и азарт в глазах репортеров. Смятение и страх в глазах чистой публики, многие из них стараются не смотреть на меня, дабы случайно не встретиться взглядами. Послы Великобритании и Франции явно обеспокоены и чувствуют себя не в полной безопасности, то и дело озираются назад, вопреки всем дипломатическим навыкам.

Глаз фронтовиков на таком расстоянии мне не видно, но, очевидно, их распирает восторг от возможности злорадно дышать в затылок почтенной столичной публике. Что ж, у них есть повод для таких настроений.

Итак, как говорится, начнем, помолясь.

– Дамы, господа, мои боевые товарищи.

От этих слов половина зала как-то поежилась, почувствовав, что обращение «товарищи» относится явно не к ним, а как раз к тем скотам, которые так нагло сверлят своими недобрыми взглядами их благородные спины.

Что ж, может, так до них быстрее дойдет то, что я собираюсь здесь сказать.

– Каждый фронтовик знает, что для победы в бою нужно три вещи: хороший план сражения, хорошее снабжение и хороший дух войска. И все эти три вещи связаны между собой и зависят друг от друга. Нельзя победить, не имея плана, нельзя победить, не обеспечив воинство всем необходимым, и нельзя победить, если солдат не знает, за что он воюет. Тем более нельзя так победить в той великой битве за будущее, которую ведет сейчас наше Отечество и весь наш народ. Ведь мы сражаемся сейчас не за кого-то, не за чьи-то интересы, а во имя нового будущего для всего народа, нового будущего для всей державы нашей, во имя создания новой России. И это не просто слова!

Я повышаю голос:

– Ошибается тот, кто думает, что нам нужно всего лишь победить в этой войне. Нам нужно победить не в одной, а в трех войнах! Первая война – война с врагами внешними и внутренними, вторая война – война с бедностью, третья война – война с отсталостью. И как, не имея трех вещей – плана, снабжения и духа – нельзя победить в сражении на поле боя, так и, не победив в войнах с врагами, бедностью и отсталостью, мы не сможем построить новую Россию, в которой каждый получит свое законное право на будущее, право на безбедную жизнь, право на светлое будущее для своих детей, права с гордостью именоваться подданным Российской империи! Победа над врагами внешними даст нам возможность получить от побежденных деньги на развитие промышленности, дорог и сельского хозяйства, получить лошадей и скотину для деревни, получить новые станки и оборудование для заводов, и капитал на развитие торговли в России. Победа над врагами внутренними ликвидирует паразитов на теле нашего общества, тех, кто высасывает последние соки из народа и страны, тех, кто не дает нашим подданным вздохнуть свободно и радостно. Победа в войне с бедностью устранит нищету и голод, оденет и обует наш народ, наполнит его амбары и сделает благополучным его хозяйство. Победа над отсталостью даст народу хороших докторов, опытных агрономов, даст образование, даст сытное обеспеченное будущее детям, даст инженеров, даст новые предприятия, обеспечит деревню инвентарем и техникой, проведет электричество в каждый дом, и наступит время, когда даже в самой отдаленной деревне не будут больше сидеть при свечах и лучинах, а электричество будет не только освещать жилища, но и будет работать в помощь крестьянину.

Еще сильнее:

– И пусть это звучит пока как сказка, но я твердо намерен с вашей помощью, с помощью всего народа превратить эту сказку в быль, в самую настоящую реальность! И пусть это не произойдет за год или два, но я верю, что за жизнь одного поколения мы можем создать новую Россию! И для этого нам всем нужно смело смотреть в будущее и вместе шагать вперед, делая ту трудную и не всегда приятную работу, без которой нам не построить будущего. Делать и думать о благе всего народа нашего, всего нашего Отечества, а не только о сиюминутных и мелочных личных делах. Думать и делать тяжелые, но необходимые реформы, без которых не только не построить будущего, но и без которых нас всех ждет катастрофа. Делать, даже если это кому-то не нравится, а нравиться это будет далеко не всем и в самой России и за ее пределами. Слишком многим выгодна нищая Россия, нищий народ, и слишком уж многие хотели бы превратить наше Отечество в подобие африканской колонии, народ, превращенный в население, которое можно безнаказанно грабить и у которого можно отбирать последнее. Но могу сказать одно – пока я император, этого не будет! Равно как не будет пощады врагам России!

Больше размах.

– Подлые изменники сегодня попытались устроить государственный переворот, не считаясь ни с интересами народа, ни с многочисленными жертвами, последовавшими в результате двух покушений на императора Всероссийского. Серьезно разрушены госпитальные залы Зимнего дворца, сгорел Александровский дворец, количество убитых и раненых в результате попытки переворота до сих пор не посчитано, но уже можно сказать, что их количество исчисляется сотнями. Мятеж подавлен, виновные взяты под стражу или находятся в розыске. Уже установлено, что подавленный сегодня мятеж был лишь частью большого заговора, в котором участвовали разведки враждебных России государств, ряд военных и гражданских лиц, среди которых есть и генералы, и депутаты Государственной думы, и даже, к моей великой скорби, некоторые члены императорской фамилии. Все причастные к этому подлому делу будут покараны по всей строгости законов военного времени, невзирая на чины, должности, сословную или фамильную принадлежность виновных.

Гляжу в зал тяжелым взглядом.

– Для проведения дознаний по этому и другим подобным делам, для выявления всех причастных к деятельности, направленной в ущерб государству, я повелел учредить особый Высочайший следственный комитет Его Императорского Величества и назначил главою оного комитета генерала Батюшина. К ведению Высочайшего следственного комитета отнесены также все факты злоупотреблений, связанных с военными заказами, хищениями, подлогами, взяточничеством, аферами и другими преступлениями, подрывающими военную мощь и снабжение армии, флота, срывающими перевозки военных и стратегических грузов, включая транспортировку продовольствия. Высочайший следственный комитет подчинен лично мне, действует от моего имени и получает чрезвычайные полномочия.

Пауза. Продолжаю.

– Для наведения порядка в вопросе перевозок на время ведения войны все железные дороги империи переводятся в подчинение военному министру, все служащие железных дорог империи мобилизуются в состав железнодорожных войск, ставятся на военное довольствие и имеют все права и обязанности чинов Русской императорской армии.

Вновь короткая пауза.

– Для обеспечения безопасности на транспорте, для охраны военных и стратегических объектов, дорог, складов, для восстановления и поддержания порядка в городах я повелел создать Внутреннюю стражу с подчинением оной военному министру великому князю Александру Михайловичу.

Обвожу взглядом затихший зал.

– Сохраняя за собой должность Верховного Главнокомандующего Вооруженными силами Российской империи, я повелеваю назначить Главнокомандующим действующей армией генерал-адъютанта Гурко. Ставка Верховного Главнокомандующего реорганизуется в Ставку Верховного Главнокомандования, высший орган военного управления империи. Главой Ставки Верховного Главнокомандования является Верховный Главнокомандующий император Всероссийский, заместителем Верховного Главнокомандующего назначен Главнокомандующий действующей армией генерал Гурко. Члены Ставки – военный министр великий князь Александр Михайлович, морской министр адмирал Григорович, начальник Штаба Ставки Верховного Главнокомандования – генерал Лукомский.

И вишенкой на торте:

– Объединив все наши силы, собрав в кулак всю нашу волю, мы победим в этой войне, и в этом у меня лично нет никаких сомнений. И нам нужно уже начинать планировать нашу послевоенную победную жизнь. Планируя же эту новую жизнь, я хотел бы перед лицом всего русского народа объявить о следующем. Первое. После победы в войне я намерен даровать России Конституцию и править дальше как просвещенный конституционный монарх. Права и свободы, дарованные моим царственным братом в Манифесте от 17 октября, с введением Конституции будут расширены, введено широчайшее народное самоуправление, и российские подданные на всеобщем голосовании будут сами выбирать себе и местную власть, парламент империи, и премьер-министра России, а через них устанавливать себе правила жизни внутри страны. За императором Всероссийским, помимо Верховного Главнокомандования армией и флотом, останутся только функции контроля над соблюдением Конституции и законов империи, выпуск денег, а также вопросы внешних сношений. Император-самодержец передает непосредственно народу принятие решений в стране и является гарантом того, чтобы никакие чиновники или выборные представители не смогли узурпировать власть у народа и не смогли действовать против интересов народа. А чтобы ваше мнение было выражено ясно и понятно для всех, в России будут введены ежегодные опросы населения. В какой-то определенный день, например, осенью, по всей империи все подданные смогут высказать свое мнение по всем местным и общероссийским вопросам самоуправления. Такие опросы не дадут власти забыть о желаниях и чаяниях народных.

Снова микропауза. Новый тезис.

– Второе. Россия – огромная держава, и между государем и народом всегда есть немалое количество тех, кто для своей выгоды или ввиду своего самодурства пытается препятствовать исполнению правильных законов и повелений. Законы не исполняются, высочайшие повеления утаиваются, царит мздоимство, казнокрадство, хищения на исполнении государственных заказов, прячется хлеб от народа, намеренно срываются перевозки, отнимается последнее, создаются условия для искусственного голода и бунта. Я призываю всех моих верных подданных сообщать об известных им безобразиях непосредственно в высочайшие приемные, которые моя Императорская канцелярия создаст в каждой губернии, области, уезде. И в приемных государевых будут принимать жалобы не местные чиновники, а представители, назначенные непосредственно моей Канцелярией из лиц, рекомендованных Фронтовым братством, о создании которого было высочайше объявлено сегодня на моей встрече с фронтовиками. Все сообщенные в приемные сведения будут переданы в Высочайшую следственную комиссию для проверки и расследования. Уверен, что император и народ, объединив свои добрые намерения, смогут вместе навести порядок в России.

Пауза. Честно сказать, я сам уже упарился вещать, но дело нужно доделать до конца.

– Третье. Мы все должны понимать, что у нас аграрная страна и огромная масса крестьян недовольна сложившимся положением. Закрывая глаза на проблемы в деревне, мы даем врагам государства возможность заниматься подстрекательством к бунту и к началу гражданской войны. Если власть и общество не найдут взаимопонимания по аграрному вопросу, то государство ждет катастрофа, гибель миллионов в гражданской войне, поголовное разорение и всеобщий голод. Долг помазанника Божьего – принять на себя ответственность и провести земельную реформу в России во имя спасения народа, во имя предотвращения смуты, во имя всеобщего устройства в державе нашей. И я, государь император Всероссийский, объявляю о созыве Съезда аграриев и о начале земельной реформы в России. С этого момента начинается обширная и кропотливая работа по справедливому устройству в сельском хозяйстве.

Вновь небольшая пауза. Вот теперь пора главное.

– Наверняка есть еще множество проблем в России и множество вопросов у каждого из моих подданных. Уверен, что их можно решить, но решить их мы сможем только сообща. Наша цель – освобождение народа от гнета и бедности. Наша цель – построение воистину народной империи, где служение обществу будет наивысшей честью. Вместе мы победим!

Делаю знак Суворину. Тот тут же подключился к процессу.

– Господа журналисты, его императорское величество закончил оглашать свое высочайшее послание подданным Российской империи. Теперь, если у прессы есть вопросы, вы можете задать по одному вопросу любому лицу, присутствующему в президиуме. Желающие задать вопрос поднимают руку и после моего разрешения встают, представляются сами, называют издание, которое они представляют, называют того, к кому обращен вопрос, и лишь после этого всего задают свой вопрос. Прошу вас, господа!

Сразу же вырос лес рук в передних рядах зала. Суворин сделал знак.

– Генерал Звонников, газета «Русский инвалид». Вопрос к его императорскому величеству.

Глава РОСТА кивнул.

– Ваше императорское величество! Будут ли каким-то образом отмечены те из героев войны, которые не только участвовали в боях, но и получили увечья на войне? Их судьба волнует военную общественность.

Ну, в том, что Суворин первое слово дал главному редактору официальной газеты военного ведомства, удивительного ничего нет. Тем более что генерал Звонников ко всему прочему еще и начальник Военно-юридической академии. Что ж, глава РОСТА хлеб свой кушает не зря. Тема действительно важная. Каждый на фронте хочет знать, что будет, если, не дай бог, что случится с ним.

– Алексей Иванович, я благодарю вас за вопрос. Это действительно очень важный вопрос, ведь в любом случае нужно помочь и отблагодарить военных инвалидов за их героизм и за то, что, защищая Отчизну, они лишились здоровья. Тем более что зачастую инвалиды являются единственными кормильцами в семье. Поэтому справедливым будет, если те общины и те артели, на попечении которых оказались или окажутся инвалиды войны и их семьи, будут получать льготы по уплате налогов. Ну, а сами инвалиды, помимо государственной пенсии, будут в первоочередных списках на получение необходимого для хозяйства из выплачиваемой врагами России контрибуции. Это будет справедливо.

Суворин делает знак следующему вопрошающему. Встал мощный дядька с усами и степенно представился:

– Гиляровский, «Журнал спорта», вопрос его императорскому величеству.

Суворин кивнул, и тот продолжил не менее степенно:

– Ваше императорское величество! Если мне будет позволено, я хотел бы спросить вот что: в своей речи вы много времени уделили крестьянству и земельному вопросу. Но Петроград – рабочий город, да и в России рабочих великое множество. Простите мою дерзость, но неужели про них забыли? Или рабочим нечего ждать от новой власти?

Я усмехнулся. Вот же ж жук. Надо его брать в оборот, а то нагородит не пойми чего. Революции-то не случилось, куда он свою неуемную энергию и свою вредность девать будет? Но вопрос задан, и отвечать на него нужно.

– Владимир Алексеевич, я рад, что вы не забываете о рабочих – читателях вашего журнала. – В зале удивленно зашептались, мол, откуда император знает Гиляровского? Я же продолжал: – Это прекрасно, когда рабочие уделяют внимание спорту и чтению. Но вы ведь спросили не об этом, верно?

Гиляровский кивнул. Нет, выбить его с колеи не удастся даже императору. РОСТА прямо плачет по нем. Нужно обратить внимание Суворина.

– Правительство господина Нечволодова уже готовит «Кодекс законов о труде», где будут описаны права и обязанности рабочих. Отмечу лишь некоторые права, указанные в этом своде законов, которые будут приняты в течение ближайшего времени. Среди прав рабочих будет их право на оплачиваемый ежегодный отпуск, право на восьмичасовой рабочий день, право на медицинскую страховку и прочее. Кодекс планируется ввести в действие с 1 января 1919 года, но еще до наступления этого дня отдельные положения будут вводиться постепенно. Так, несмотря на войну, планируется поэтапное сокращение продолжительности рабочего дня с тем, чтобы к 1 января 1919 года он составлял не более восьми часов в день без снижения суммы заработной платы.

Новый вопрошающий.

– Михаил Меньшиков, газета «Новое время». Вопрос, если позволит его императорское величество, к великому князю Николаю Александровичу.

Суворин глянул на меня вопросительно. Я кивнул. Ай да Суворин, ай да сукин сын. А Николай за моей спиной явно напрягся.

– Ваше императорское высочество! – обратился к нему Меньшиков. – Всю сегодняшнюю ночь и почти весь сегодняшний день по столице гуляли слухи о том, что вы, ваше императорское высочество, заявили о том, что были вынуждены подписать отречение за себя и за цесаревича Алексея под давлением и вы уступили силе. Также была информация, что сегодняшний мятеж имел целью вернуть престол великому князю Алексею Николаевичу. Теперь же мы видим вас рядом с вашим царственным братом. Как вы прокомментируете имевшие место слухи? Спасибо.

Николай несколько мгновений просидел в каком-то оцепенении, но затем, словно очнувшись, заговорил.

– Я хочу сделать официальное заявление. Я отрекся от престола Всероссийского за себя и за своего сына Алексея в пользу моего брата Михаила совершенно добровольно, ясно осознавая свои действия и не подвергаясь никакому давлению. Царствование моего брата, вне всякого сомнения, законно и не может быть оспорено никем. Я принес его императорскому величеству Михаилу Александровичу присягу как моему государю и клятву, как главе императорского дома. Считаю вопрос исчерпанным, а возвращение к нему в любом виде провокационным и изменническим.

Ведущий пресс-конференции уже передал слово дальше.

– Сергей Есенин, «Биржевые ведомости». Вопрос к его императорскому величеству. В Петрограде ходят слухи о том, что попытка переворота была организована английской разведкой. Так ли это? И правда ли, что за участие в заговоре арестован великий князь Кирилл Владимирович?

Вот пронырливый наглец. Задал-таки два вопроса вместо одного. И что он тут делает? Как его служба в санитарном поезде имени Александры Федоровны, дай ей бог здоровья всяческого? Стихов, поди, ей уже не читает?

– Боюсь, что ответить на ваш вопрос, Сергей Александрович, я не смогу. Некоторые аресты действительно произведены, и сейчас идет следствие. До его окончания я бы не хотел комментировать слухи, которые могут бросить тень на наших дорогих союзников. Это же касается слухов об аресте великого князя Кирилла Владимировича.

И вспышка магния от фотоаппарата осветила лицо вопрошавшего.

Гатчина.

7 марта (20 марта) 1917 года.

Утро

Щенок, весело лая и утопая в сугробах, пытался укусить мальчика за валенок. Георгий, смеясь, уворачивался, загребая руками снег, швырял его в сторону собаки. Да, идея мама́ с подарком щенка явно пришлась мальчику по душе.

Я усмехнулся. Поймал себя на неосознанном обращении, с каким говорил с матерью мой прадед. Вот так, уже не Мария Федоровна, не вдовствующая императрица, а мама́. Врастаю я в эту эпоху, в эту жизнь и в этот образ. И уже порой даже я сам не могу определить, кто же я такой? Пришелец из будущего или обитатель этого времени, которому открыто будущее? Кто я? Обыкновенный гражданин Российской Федерации или император Российской империи? Очевидно, все же второе. Я – император, это моя империя, моя Россия, моя эпоха и сын.

Мой сын.

Конец второй книги

Москва, 2016–2017,

с авторскими изменениями, публикуется в редакции 2019 года

1

Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России. – Прим. авт.

Content

Владимир Марков-Бабкин
1917: Трон Империи

Глава I На пороге гражданской войны

Глава II Штурм Зимнего

Глава III Бои имперского значения

Глава IV Новый царь

Глава V Кто в царствующем доме хозяин?

Глава VI Полуденный моветон

Глава VII Все ж недостойное…

Глава VIII Взрывной эффект

Глава IX Скандал из «копейки»

Глава X Высочайшие разборки

Глава XI Обещание императора

Глава XII Самодержавное народовластие

1