Владимир Токавчук

Режим бога

Ты приписываешь Богу любовь, потому что любишь сам.

Людвиг Фейербах

© Издательство «РуДа», 2019

© В. Токавчук, 2019

© Р. В. Кашин, иллюстрация на переплёте, 2019

Пролог

Россия, г. Тартарск

За 7 лет до нижеописанных событий

Погода была невероятно ненастной. Над Тартарском низко плыло серое тяжелое небо, напоминая грязную вату, которой уже не один год конопатили щели в оконных проемах. Особо темные, не пропускающие света, сгустки облаков обещали пролиться ледяным дождем. Полиэтиленовые пакеты, похожие на мучающихся от грехов призраков, поднимались над прохожими и уносились порывами ветра, чтобы обрести покой в черных сплетениях голых веток. Отражая творящаяся над ними осеннее безумие, ледяные лужи вторили пыткам приближающейся зимы. На фоне луж всеми красками гротеска звучала торжественная речь мэра города и играла музыка. В миллионном Тартарске открывали метро. Действо происходило на Центральной площади, с которой, спустившись по ленте эскалатора, теперь можно было уехать на окраину города без пробок и светофоров.

С застывшими на блестящей поверхности брызгами грязи летние туфли уже не грели ноги своего хозяина, сдаваясь перед осенним холодом. Изо рта вырывались клубы пара и хотелось горячего кофе. Именно о нем, перетаптываясь чуть поодаль заинтересованной толпы и зевак, мечтал Роман Крестов – следователь прокуратуры Комсомольского района Тартарска. Ноги совсем закоченели, а в голове бесконечно крутились укоры самому себе, что не послушал жену и не надел с утра теплых ботинок. Планировалось, что день пройдет по схеме: из машины в офис, да из офиса в машину. Но потом на мобильный поступил вызов с «не определяющегося» номера. Встреча была назначена здесь, а уйти нельзя: слишком важного для простого следователя прокуратуры Крестов ожидал человека.

Черную иномарку с номером Х299КХ99 следователь приметил сразу. Номер сообщал о том, что именно её и ждал. Из припарковавшегося автомобиля вышел невысокий и худой человек, возраст которого определить было затруднительно из-за седины и двух глубоких морщин по углам рта. Как только ветер Тартарска обрушился на мужчину, он поднял воротник серого пальто и бодрым шагом направился к Крестову. Слишком уверенным для того, кто его никогда не видел.

– Илья Матвеевич, – сухо представился мужчина в пальто и обменялся с Крестовым быстрым и вялым рукопожатием.

Его взгляд лишь коснулся лица ожидавшего и тут же устремился на толпу впереди, как будто происходящие на сцене торжества его очень сильно интересовали.

– Роман Павлович, – продолжил худой мужчина, – давайте начнем без прелюдий. Все, что происходило с вами в последнее время, слишком странно. Раскрыли три громких дела за три недели, над одним из которых службы трудились ни один месяц. Более того, если бы просто выходили на подозреваемых через улики, расследования, это было бы еще как-то объяснимо. Но двоих взяли на месте преступления. Что почти стопроцентно доказывает их вину. К третьему вы просто приехали домой, который кишел уликами. Однозначно, что у вас есть информатор, который сливает точное время совершения преступлений. Кто это человек?

Вопрос был задан таким образом, что не предполагал отсутствие информатора. Отрицать его наличие было глупо. Скорее всего, телефон уже прослушивался и как только от него поступит звонок…

– Я не знаю, – абсолютно честно сказал Крестов. – От звонит мне на мобильный и сообщает информацию. Я пытался выяснить: он сказал, что к нему можно обращаться «Зера».

– Зера? – переспросил худой в сером пальто, со стороны он совсем не казался человеком, диктующим условия высокому плечистому блондину с небритым лицом и в черной куртке.

– Да Зера. Я не думаю, что это сокращение от Зураб. Я думаю: так он дал понять, что даже не нужно рассматривать возможность того, что он сказал настоящее имя.

– У него был акцент?

– Нет. Говорил на чисто русском. Особые «говоры» или диалекты я не услышал.

– С какого номера он звонил на мобильный?

– Всегда с разных. И тоже с мобильных. Вы думаете, мне было не интересно кто он? Во время первого звонка, после которого мы брали Пригодина, я вообще не верил, что это правда. А когда все совпало, сразу же пробил номер.

– И что? – собеседник Крестова достал сигарету и попытался прикурить, отворачиваясь от порывов ветра.

– С номерами вообще дела странные. Все три номера принадлежат разным людям, но это не «мертвые души». Это реальные люди, которые действительно пользуются этими номерами. Их мобильники никто не крал. В день, когда с их телефонов совершались звонки, они забывали аппараты дома. Данные от сотовых операторов показали: да, действительно, звонили. Но! В период отсутствия владельцев в квартирах. Один так вообще заграницей был. При этом исходящий вызов аккуратно удалялся, чтобы хозяева аппаратов ничего не заподозрили. Следов взломов во всех квартирах не обнаружено. Никаких. Дома без консьержей, охраны и камер. Все сделано так, что вычислить автора звонков нет никакой возможности.

– То есть информатор знал, что человек забыл дома телефон, не оставляя улики проникал в квартиру и делал звонок? – мужчина в пальто уже закурил сигарету и, затянувшись, сам же начал отвечать на свой вопрос: – Очевидно, что объект контактировал с обладателями телефона заранее и, скорее всего, обладает гипнозом. Но такую версию нам подсказывает многолетняя практика расследования. На самом деле мы имеем дело с совершенно аномальными вещами. И вот почему. Изучив показание Вагина – маньяка-насильника, который приковал свою жертву в гараже, я обнаружил любопытные вещи. Незадолго до приезда ваших «архаровцев» в подвальном помещении, где удерживали жертву, появился голый мужчина. Как он преодолел железные двери гаража, закрытые изнутри на затвор, вопрос отдельный. И даже то, что он был голым – не самое странное. Мужчина появился в тот момент, когда Вагин собирался совершить насильственный акт, и потребовал отпустить девушку. Вагин решил расправиться с незнакомцем куском металлической арматуры. Но не смог, потому что «арматура проходила сквозь тело, как будто бы он был приведением». Это я процитировал дословно. Можно было бы конечно списать все на шизофрению маньяка, тем более экспертиза его психического состояние еще не проводилась, но вот незадача, потерпевшая, чудом избежавшая насилия благодаря незнакомцу – Светлана Хмелюк, дала те же самые показания. Выведя маньяка из строя ударом по мошонке, голый мужик просто ушел в бетонную стену. Как призрак. И случилось это тогда, когда СОБР вырезал автогеном проем в железных воротах гаража, и девушке уже ничего не угрожало. Вам не кажется, что невероятные события в гараже Вагина и звонки с телефонов забытых в квартирах, имеют много общего?

– Кажется…. – Крестов почти выдавил из себя с явным недовольством. – Но я не вижу ничего противозаконного в действиях этого человека. Тем более, ни один факт проникновения в квартиру с телефоном не доказан.

– Я разделяю ваши сантименты к информатору, Роман Павлович. Вы были обычным заурядным следаком, а стали героем новостей. Но и вы должны понимать, что, скорее всего, информатор – член одной из ОПГ. Иначе откуда ему знать точное время преступлений? А может он из какого-нибудь ЦРУ или МИ-6? Да даже если он просто Робин Гуд, то обладая теми сверхспособностями, о которых говорят немногочисленные факты, этот человек опасен для государства, его первых лиц и общества в целом. Сегодня он спасает дурочек, заманенных Вагиным в гараж, а завтра грабит золото-валютные запасы России. Или продает секретную информацию нашим геополитическим врагам. Поэтому наша с вами цель установить его личность, найти слабые места, чтобы понять, как его можно контролировать и завербовать.

– Как это можно осуществить с человеком, который выходит на связь максимум на две-три минуты раз в неделю по телефону забытому в квартире?

– Попытайтесь разговорить его. Не мне вас учить. Ваш телефон уже прослушивается, как только он объявится, его сразу же засекут. В течение пяти-шести минут мои люди приедут по определившемуся адресу, и будут ждать человека, фоторобот которого будет составлен из описаний Вагина и пострадавшей Хмелюк. Я думаю, что информатор и голый мужик из гаража – один и тот же человек.

«Отлично! – тут же разозлился Крестов про себя. – Мой телефон уже прослушивается. И об этом сообщают как о само собой разумеющимся факте. Как будто мы ищем человека, который не помог поймать трех опасных преступников, а сам является конченым рецидивистом-психопатом».

Мужчина в пальто как будто прочитал мысли собеседника и решил успокоить его:

– Не переживайте, Роман Павлович. Даже если вы будите по своему мобильнику обсуждать получение взятки, никто вас не посадит. Нам плевать на это. Нас интересует только он – ваш информатор. Скажите, он же всегда с точностью до минуты называл время совершение преступления?

– Как ни странно, но да.

– А с Вагиным вы опоздали, верно?

– Да, там вышла заминка. Потом резали ворота автогеном. Опоздали на минут двадцать.

– Сущая ерунда, казалось бы. Но за это время Вагин бы изнасиловал Хмелюк, чего наш герой допустить не мог. Поэтому он и появился. В следующий раз мы тоже опоздаем, и он появиться…

Собеседник Крестова сделал паузу и добавил:

– Этим будут заниматься двое местных ребят, они свяжутся с вами. И не дурите, Роман Павлович, вы и так уже поимели с этого по-максимуму, пришло время других людей.

– Понимаете, Илья Матвеевич, дело не во мне, дело в нем. Мне кажется: пытаться провернуть с ним все эти процедуры… – Крестов слегка улыбнулся. – Возможно, он уже знает обо всем этом.

– Поэтому я и назначил здесь встречу. Ни одна прослушка ничего не услышит в этом балагане. Да и вообще, это не ваша забота, а наша. Вам – только вывести его на нас.

Крестов хотел, сказать что-то типа: «Я вас предупредил», но тут же осознал глупость подобных высказываний. Все уже давно было решено и роли распределены. Ему, следователю прокуратуры, определена была скромная – наживки. И слушать его, очарованного успехом раскрытых преступлений, никто не собирался, во-первых, как заинтересованную сторону, во-вторых, как малозначимую единицу системы государственной безопасности.

– Одного не пойму, – проронил Илья Матвеевич и в очередной раз сделал паузу, чтобы следователь из Тартарска начал гадать, о чем же думает этот важный человек, и как следствие, нервничать.

Собственно, непонятно было столь многое, что иметься ввиду могло все, что угодно. Поэтому Роман Крестов повернул голову и выразительно посмотрел на своего московского собеседника, ожидая очередного «витка» в деле загадочного информатора.

– На хрен вам здесь метро? – лишь и сказал Илья Матвеевич и, одарив прокурорского следователя прощальным взглядом и сухим рукопожатием, поспешил в свой автомобиль.

У Крестова тем временем окончательно занемели от холода ноги. Ветер поутих и вместо дождя пошел белый пушистый снег. Толпу на площади это явно обрадовало. Люди не спешили расходиться, продолжая праздновать столь значимое событие для города. Белые хлопья, будто обреченные воины света, падали на мокрую черноту асфальта и становились ее частью, не в силах ничего изменить. Не мог уже ничего изменить и Крестов.

«Не просчитал! Не продумал! Увлекся!» – корил себя он, плетясь к своему автомобилю. В белой «Шкоде» его ждал кипятильник, работающий от прикуривателя, растворимый кофе из пакетика и теплая печка, способная отогреть ноги.

На душе было погано. Роман прекрасно понимал, что потерял бдительность не из-за карьерных успехов, на что неоднократно намекал Илья Матвеевич, его опьянила «избранность». Каждый хочет стать не таким как все, а когда для этого и особых усилий не прилагаешь, так это сразу расправляет плечи и кружит голову. Когда тебя, как в фильме «Матрица», просто находит твой Морфиус и говорит, что ты его Нео. Только выбери нужную таблетку. И Крестов выбрал. Ведь мог же не поверить в первый раз и забыть о звонке. А нет, выехал и взял сначала педофила, а затем и Лентовского, человека, из-за которого, как выяснилось, без вести пропало с десяток людей. Потому что тяжело опознать жертв по выловленным из реки берцовым костям.

На самом деле Роман Крестов не все рассказал человеку из Москвы. И не то, чтобы сильно хотел утаить, просто кроме мистицизма эта история ничего нового в дело о загадочном информаторе не привнесла бы. И, пожалуй, даже сам прокурорский следователь предпочел, чтобы ее не было, потому что объяснить такое какойлибо логикой или привычным порядком вещей было нельзя.

За пару месяцев до первого звонка от информатора Крестов сидел в конторе и что-то строчил на компьютере. С проходной сообщили, что к нему пришел некий Виктор Лукин. Имя и фамилия показались знакомыми, и Роман решил, что это один из свидетелей по какому-нибудь из уголовных дел и дал добро. В кабинет зашел толстый мужчина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и круглым лицом – и опять показался знакомым. Пока следователь перебирал в голове, с каким уголовным делом связан мужик, тот полез в карман куртки, достал сложенный вчетверо листок и положил на стол. На листке был фоторобот, их тех, которые развешивают на стендах под надписью: «Их разыскивает милиция», и тут же в голове Крестова все сложилось. Виктор Лукин был известным мошенником и вором по прозвищу Экстрасенс, объявленным в федеральный розыск.

– Прими меня, начальник, – начал разговор Экстрасенс, – тебе орден дадут. На зоне мне спокойней будет. Ходка у меня не первая, меня там как родного встретят.

Крестов был в шоке. Экстрасенс получил свое погоняло не зря. Он был гастролером, не задерживался в одном городе больше нескольких месяцев. Промышлял тем, что дурил продавцов сотовых телефонов и бытовой техники. Схемы использовались самые разные, но суть была не в этом. Раз пять милиция выезжала брать его на съемные квартиры, но каждый раз Лукин исчезал за несколько часов до появления представителей власти. И это, не считая его способности выбирать для разводок самых беспечных и неопытных продавцов.

– Экстрасенс… – лишь вымолвил следователь.

– Он самый… Вижу удивлен моему визиту. Вопросов, наверное, много. Я тебе расскажу, как смогу. Мне тебя предупредить надо, зачтется мне это, да и на зоне схорониться в самый раз будет.

– О чем предупредить? – тут же перебил его Крестов, подозревая о покушении на него или его семью уголовниками, чьих подельников он отправил за решетку.

– Скоро в Тартарске беспредельщиков мочить будут по-черному. Я, начальник, всю жизнь по понятиям жил, аристократом стал. Но там под замес любой попасть может. Каждый вшивый, кто жопой чует, щемится куда может. Хотя, смотрю я и понимаю, ссучилась ельня, одни лохи остались. Никто шило не чует, меня за трепло держат. Ну да Бог им судья.

– Разборки что ли грядут? Кто с кем воевать будет?

– Он идет. Он страшнее любого мента или авторитета будет. Кровь рекой польется. Я хочу тебя предупредить, что Он тебя выберет. В помощники. Хотя ему, конечно, помощники не нужны. Но его планы понять никому не дано. Ты, начальник, готовься. И ничего не бойся. Тому, кто Ему поможет, бояться нечего. Кобзда тому, кто беспредел творит и накосячит против Него.

– Экстрасенс, ты упоротый что ли? Кто придет, какой Он?

– Каратель.

В тот момент Крестов не знал, то ли радоваться, то ли нет. С одной стороны, преступник, которого искали несколько лет, пришел с повинной, с другой – бред, который он нес, сильно разозлил. В конце концов, Крестов вызвал милиционера с проходной, чтобы арестовать Лукина, а для себя решил, что Экстрасенс был под наркотой. Хотя экспертиза не проводилась. А потом появился этот информатор.

Кем бы он ни был, но он уже спас ни одну жизнь, а теперь его надо сдать. Цинично и без слов благодарности. Извини, мол, ничего личного, просто работа. Но даже ни чувство вины перед этим загадочным человеком больше всего беспокоило Крестова. В конце концов, он понимал, что нельзя проработать следователем в белых перчатках. Просто у следователя было дурное предчувствие. «Кровь рекой польется», – вспоминались слова Экстрасенса. Но крови не было. Твари сидели в СИЗО, ожидая гигантских сроков, потенциальные жертвы были спасены.

Впереди было много дел. Горячий кофе согрел изнутри, в заведенной машине стали отогреваться ноги. Роман Крестов счистил дворниками налипший на лобовое стекло снег и отправился по многочисленным предстоящим заботам.

Домой он попал, как обычно, поздно. Крестову было тридцать четыре года, женился он вскоре после института, и его ждали жена и двое сыновей. Старшему, Саше, было девять лет, младшему, Стасу, всего три года. С ним, малышом, жена и смотрела телевизор, Роман же поужинал, налил чаю и вместе с кружкой зашел в детскую, где жили мальчики. Саша играл в компьютер, в какой-то шутер от первого лица. Он поприветствовал отца, не отрываясь от игры, отвечал на вопросы о школе и делах. Все это время Крестов стоял рядом, пил чай и наблюдал за происходящим на экране. В какой-то момент он заметил, что с игрушкой что-то не так. Главный персонаж игры, за которого и играл Саша, у которого на экране отображались только руки и оружие, проходил сквозь стены, окружающие его монстры не причиняли никакого вреда, в то время, как он играючи, не прячась, не отступая и не уворачиваясь, убивал их самыми разными способами.

– Саша, – не удержал любопытства отец, – почему тебя никто не может убить? У тебя броня какая-то крутая что ли?

– Да не, – ответил мальчик, – просто я играю в «режиме бога». Там никто тебя убить не может. Мне Эдик коды дал. Эти коды, когда игрушку делают, програмеры для отладки используют, чтобы не проходить игру постоянно. Я эту игрушку уже прошел, решил так попробовать.

– А смысл какой?

– Как какой? Можно участки проходить на которых тормозишь, или просто оторваться…

«Хм, режим бога, – почему-то мысли про обычную стрелялку не отпускали Крестова даже в ванной, когда он стоял перед зеркалом с покрытым белой пеной лицом, – может, и правда: все мы живем в компьютерной программе, словно в фильме «Матрица». А у некоторых людей просто есть какие-то специальные коды? Бр-р! Бред! Хватит уже! Кто-то просто водит всех за нос. И это очень умный человек. Возможно, и правда обладает гипнозом. А скорее всего Вагин сам вкидывался всякой дрянью и подсунул ее Хмелюк. По ее, кстати, показаниям, после выпитого с Вагиным коньяка она почувствовала себя очень плохо и «не соображала, что происходит». Вот и привиделся им мужик, проходящий сквозь стены. Нашли же у Вагина в квартире при обыске феназепам…»

Красный орнамент разрастался под силой гравитации все ниже и ниже, напоминая ветки растения, проросшего из крохотного красного зернышка. Кровь заполняя мельчайшие складки кожи, должна была вот-вот остановиться, но маленькая рана будто мастер бодиарта, не желающий прекращать свою работу, продолжала рисовать на лице недолговечный узор. Ее шедевр умер мгновенно от легкого прикосновения полотенцем, но алое семя поврежденной плоти вновь испускало свои красные ростки.

В ванной комнате появилась жена Крестова, и, увидев порез от бритвенного станка, ни столь от испуга, сколько от сострадания к родному человеку, воскликнула:

– Рома, у тебя кровь!

Часть первая

«Жизнь»

Бойся человека, Бог которого живет на небе.

Бернард Шоу

Глава 1

Кровь залила весь пол. Ее было так много, что она хлюпала под ногами. В узком казенном коридоре с зелеными панелями при тусклом свете люминесцентных ламп, она, казалось, уже просачивается под многочисленные двери. Надо было кого-то найти. Пальцы по очереди сжимали дверные ручки, пытаясь открыть двери, но все были заперты. Чувство безысходности нарастало. Наконец-то одна из дверей поддалась, но внутри совершенно темно и непонятно, что скрывает в себе комната. Через несколько секунд глаза привыкают к отсутствию света, и на фоне зарешеченного окна проступает женский силуэт. За окном ночь, и невозможно точно разглядеть, кому он принадлежит…

Сон оборвался резко. Андрей Фролов открыл глаза и увидел свою комнату, где ничего не предвещало беды, утренняя блеклость пробивалась из-под оконных штор; рядом, уткнувшись в подушку, мирно лежала сонная жена. Это принесло чувство облегчения. Первое и самое сильное. Послевкусие же еще длилось какое-то время, заставляя фиксировать взгляд в стены, в потолок, на светлые женские волосы. Наконец Фролов вздохнул, встал с кровати и отправился на кухню.

Тусклый свет, падающий из окна, говорил о пасмурном небе. Андрей выглянул на улицу. Мокрый асфальт сообщал о недавно прошедшем дожде. Кто-то, скрываясь под черной синтетикой зонта, спешил по ранним воскресным делам. Сентябрь, дошедший до своей середины, только сейчас стал напоминать о наступающей осени, разбрасывая редкие желтые листья по черной поверхности двора. Синоптики обещали первые заморозки уже на следующей неделе, холод, словно смертельная болезнь, все сильнее поражал обреченное лето. Фролов понял, что хочет кофе.

Он считал себя добропорядочной общественной единицей. Покрайней мере, так выглядело. Хирург, женат на симпатичной успешной женщине, вредных привычек нет, если не считать случаи употребления спиртного по конкретному поводу в компаниях, что, напротив, всегда идет за плюс. Но внешняя социальная оболочка признанного успешного человека не совсем соответствовала внутреннему состоянию Андрея.

Его постоянно мучили вопросы о смысле жизни. Периодически успокаивал себя соображениями о важности своей профессии, что спасает людские судьбы, что в быту у него налажено, все живы и здоровы. Но каждый раз через какое-то время Фролов приходил к выводу, что просто обманывает самого себя, и все перечисленное не придает его существованию того самого смысла, ради которого стоит просыпаться каждое утро. Чтобы начинать «воротить горы», получая в награду удовлетворение и ощущение полноты жизни. На самом деле, она напоминала пейзаж за окном поезда. Что-то менялось, но что именно – сказать было трудно. Картина глобально была однообразной, а оттого унылой. Непонятные для Фролова приступы озлобленности, периодически возникающее желание кардинально что-то поменять, только ухудшали ситуацию. Возникало ощущение, что за успешной оболочкой, кроется истинный ад, но его создатели настолько хитры, что сделали все, чтобы в реальности иллюзии никто не усомнился.

Но Фролов сомневался. Казалось, ответ крылся на самом видном месте. Как вещь, лежащая перед тобой, но не замеченная, поскольку ты заглядываешь в тумбочки и копошишься в углах. Все заканчивалось, когда продолжать поиски ответов – уже не было сил, но каждое окончание сопровождалось мыслью, что в следующий раз ответы обязательно надо найти…

Кофе-машина страдальчески загудела, как будто приготовление кофе было не ее прямым назначением, а возложенным тяжким обязательством. Нехотя цежа в кружку черную струйку ароматного напитка, она все-таки разбудила своим жужжанием жену Фролова – Веру.

– Доброе утро, – проронила она, усевшись за стол. – Сделаешь мне тоже?

Вера Фролова казалась своему мужу истиной красавицей. И это мнения разделяли множество других мужчин, постоянно оказывающие Вере внимание или даже ухаживающие за ней. Но надо сказать, что как все в этом мире, Вера имела и недостатки. По крайней мере, так это выглядело в сознании представителей сильного пола, которые хотели заполучить девушку в качестве последнего штриха к своей успешности. Вера была остра на язык и постоянно саркастически подчеркивала любые недостатки или неудачи своего спутника, что когда-то значительно сузило круг претендентов на ее руку и сердце. Андрей же не принимал близко к сердцу очередную колкость, а зачастую просто игнорировал, потому что причислял подобную черту поведения к юношескому максимализму и проявлению комплексов. Фролов был старше жены на пять лет, совсем не критично, но в момент их знакомства уже окончил интернатуру и делал первые операции. Она же, была студенткой пятого курса, не работавшей ни дня. Разница в уровне ответственности перед самим собой и другими людьми была настолько велика, что изначальный разрыв в пять лет ощущался на все десять.

Как-то вскоре после свадьбы Вера увидела пришедшего с ночного дежурства мужа и подтрунила нам ним по поводу его внешнего вида: «Может тебе моего тонального крема дать?» «Зачем?» – недоумевал Андрей. «Синяки под глазами замажешь». Фролов задумался, посмотрел куда-то в окно и после недолгой паузы спокойно начал рассказ, который, вроде как, совсем не имел отношение к «остроумной» шутке Веры: «Сегодня после автомобильной аварии привезли парня. Молодой, лет двадцать, наверное. Ему грудную клетку пробило какой-то железкой, а во время операции сердце остановилось и мне пришлось его просто взять в руку, и начать массировать… Парень выжил, по крайней мере, пока». Вере стало неловко за колкость, с тех пор после ночных дежурств неважный внешний вид мужа больше никогда не обсуждался. Подобные истории, когда Андрей ставил жену в неудобное положение после необдуманного и неуместного сарказма, случались потом ни раз. В результате колкостей стало гораздо меньше, а в последнее время Фролову казалось, что Вера даже испытывает из-за этого чувство вины, и к ней, наконец-то, пришло понимание глупости своего циничного поведения.

Познакомились они в новогоднюю ночь. Андрей встречал праздник с двоюродным братом Жорой, мать и отец которого уехали отмечать наступление нового года как раз к родителям Фролова. Девушка брата улетела с родителями заграницу, вдвоем в пустой квартире было скучновато, и как только пробили куранты, Андрей и Жора взяли выпивки и отправились на близлежащую площадь, где красовались елка и ледяные фигуры. Погода празднику соответствовала: с легким морозцем и редкими сверкающими снежинками. Куча самого разнообразного народа веселилась, крича, смеясь и наслаждаясь фейерверками. Фролов же сразу выделил из толпы немного грустноватую большеглазую блондинку с непокрытой головой, в коричневой норковой шубе чуть ниже колен. Блондинка была с какой-то девушкой, которая особо и не интересовала, казавшись удачным дополнением для парного знакомства. Андрей дернул Жору за рукав и указал на девчонок. Жора, обещавший поддержать одинокого брата, понял сигнал к действию и оба отправились знакомиться. «Девчонки, с Новым годом!» – закричал Жора. «С Новым годом!» – ответила девушка, что была рядом с блондинкой в шубе. Она выглядела гораздо более бесшабашно – красная куртка до пояса и шерстяная шапка с большим бубоном на макушке. «Давайте знакомится?» – подвыпивший Жора шел самым коротким путем. «Нет, – вдруг заговорила блондинка, – вы пьяные!» Жора явно не ожидал такого поворота, в новогоднюю ночь все пьяные, ведь это нормально быть пьяным в полночь тридцать первого декабря. Но тут заговорил Фролов. «Нет, не пьяные!» – ответил он. «Докажи!» – продолжала блондинка. «Не вопрос», – ответил Андрей и, встав «солдатиком», сначала выдвинул вперед правую ногу, поставив ее впереди левой, а затем раздвинул руки, закрыл глаза и дотронулся кончиком указательного пальца руки до кончика носа. «Что это?» – удивилась блондинка в шубе. «Это поза Ромберга, причем сложная. То, что я смог ее выполнить, говорит о том, мадмуазель, что я совершенно трезв!» Снисходительная улыбка появилась на лице девушки, и она представилась: «Вера».

С тех пор прошло больше шести лет, теперь Вера с упавшей на руку белой бретелькой сидела за столом в ожидании утреннего кофе. Казалось, она совсем не изменилась, всего чуть располнела, что делало ее ещё привлекательней и женственней. Худоватая девичья фигура отточилась красивыми плавными переходами от бедер к талии, переливаясь в подтянутую упругую грудь.

– Сон дурацкий приснился, – начал утренний разговор Андрей. – Будто я в каком-то коридоре, а весь пол залит кровью…

– Это все из-за работы, – ответила Фролова, зевнув, – ты же знаешь.

– Мне очень редко работа снится.

– Работа да, а всякая хрень часто. Помнишь сон, где тебя хотели принести в жертву, а ты всех убил металлической кухонной лопаточкой. По-моему, все очевидно: жертвенный стол – это операционная, лопаточка – хирургический инструмент. Ты не доверяешь врачам, потому что сам врач и поэтому боишься попасть под операцию.

– Ну хорошо, раз ты так лихо трактуешь сны, скажи, что значит сегодняшний?

– А что он значит? У каждого хирурга есть свое кладбище. А коридор этот, наверное, в морг ведет?

– Не знаю. Не похож вроде. Он узкий был, со множеством дверей, а наш широкий, чтобы каталки проходили.

– Ты сам себя слышишь? Чтобы каталки проходили! С трупами… У вас там уже ничего святого нет. Что у тебя, что у Жени твоего – патологоанатома. А потом удивляешься: я тут во сне по щиколотку в крови ходил.

Андрей поставил чашку с кофе перед женой, сел напротив и, отпив из своей кружки, продолжил:

– У меня потом от этих снов депрессия начинается…

– А ты любовницу заведи! Знаешь, как жизнь ключом забьет? Адреналин, угроза разоблачения, тайны, страсть. Скучать не придется!

Фролов вздохнул, подпер голову рукой и уставился в стол. Конечно же, Вера шутила, как обычно. Хотя любовницу завести было несложно, на ум даже пришла конкретная личность – одна медсестра из больницы. Но заводить совсем не хотелось, хотя иногда жена утомляла бесконечными глупостями.

– Андрюша, ну прости, – Вера протянула руку и положила ее на руку мужа. – Ты же знаешь, что я постоянно говорю какую-то ерунду. Просто я за тебя переживаю. У тебя тяжелая работа. Тебе нужно расслабиться. Пошли обратно в спальню, мы слишком рано вылезли из постели. У нас и так выходные редко совпадают, чтобы их тратить на переживания из-за дебильных снов.

– Вера, ты веришь в Бога? – вдруг спросил Андрей.

– Верю, – ответила Фролова, пожав плечами. – А к чему вопрос?

– Я каждую смену вижу, как кто-то умирает. Это уже буднично. Престали трогать слезы близких, страдания людей… Я вижу, как человек превращается из личности в кусок мяса. Который можно, как говядину, покрутить на котлеты. Неужели то, что мы делаем всю жизнь, только ради этого… Просто мне не верится, что мясо превращают в человека миллиарды нейронов, а также кислород и глюкоза, переносимые кровью в головной мозг.

– Поэтому люди и придумали веру. И даже женские имена в честь нее, – Фролова пыталась разрядить нарастающее философско-гнетущее напряжение шуткой. – Не хочется же думать, что все закончится после смерти, и ты станешь «куском мяса». А так на небе тебя ждет Бог, который решит, куда тебя отправить: в рай или ад. Мне кажется, Бог сам понял, что нельзя прожить на земле не нагрешив, поэтому отправил сюда своего сына Иисуса, чтобы его распяли и он искупил за нас все грехи. Так сказать, Бог исправил собственную ошибку при сотворении Мира. Никто не хочет в ад, оттого люди приходят в церкви, молятся, причащаются… За это им все прощается и они попадают в рай. Все давно придумано, а ты, Андрей, пытаешься изобрести велосипед. Сходи в церковь, помолись, исповедуйся, наконец. Думаю, ты просто не можешь мне что-то рассказать. Может, по твоей вине человек умер, откуда я знаю. А так полегчает. И не переживай, ты точно в рай попадешь. Столько людей спас от смерти.

Фролов улыбнулся. Вера была практичной женщиной, и ему казалось, что это ее когда-нибудь и погубит. Рецепты церкви были известны, когда-то начинающий врач действительно посещал батюшку, поскольку нуждался в этом, но по сути дела смысловая версия христианской концессии, выданная Верой Фроловой, не слишком отличалась от того, что сказали в церкви. Просто она позиционировалась с «колокольни» обычного обывателя, а не церковнослужителя. И эта версия не очень нравилась Фролову. На самом деле ему не очень импонировало христианство вообще. И не потому что его главные святые не вызывали уважения, не внушала доверия сама идея искупления твоих грехов кем-то. В этот момент возникало чувство какой-то безответственности. И судя потому, что христианский мир ждет второго пришествия Христа, создавалось впечатление, что трюк с распятием все хотят повторить. При этом, более-менее здравомыслящему человеку было понятно, что доказать, что ты и есть Иисус, который жил две тысячи лет назад, практически невозможно. Тем более, в современном мире без специального маскарада этот человек и близко не будет внешне напоминать свою версию двухтысячелетней давности. А люди, ой как подвержены визуализации личности. Оттого возникало чувство, что Христос, скорее, статус, нежели личность. А раз статус, то есть определенные процедуры, которые ему соответствуют.

Чтобы люди соблюдали те самые десять заповедей, гораздо важнее контролировать самого себя изнутри, даже не держа в мыслях, что кто-то искупил или искупит твои согрешения. Да и трактовки заповедей, кроме: «не убей», «не укради» и «не завидуй», местами были слишком широкими, а порой, как «помни день субботний…», настолько мало приемлемыми в сегодняшнем обществе, что их соблюдение было под большим вопросом. Не говоря уже о том, что в православии праздничным днем считается воскресенье, а заповедь «не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им…» в храме, где молятся на иконы, звучала странновато.

В общем Фролов не получал от православной христианской веры никаких ответов, но жена любила пользоваться всеми благами социума от горячей воды до веры, а не изобретать велосипед, и осуждать эту жизненную позицию было бы не с руки. Поэтому Андрей сказал:

– Хорошо, схожу как-нибудь…

Вера казалась идеальной женой в каменных джунглях Тартарска. И требовать от нее, чтобы вопреки всем законам природы женщина изменила адаптации в своей окружающей среде, было не правильным. В конце концов, любой врач не только врач, но еще и биолог. Но Фролов искал в социуме «черные дыры», где за «горизонтом событий» люди адаптировались уже к другой своей реальности. И мыслили по-другому. Потому что если ты живешь в воде, то велосипед тебе уже не нужен. Может быть, поэтому ему снова захотелось увидеть одного человека. Тот тоже искал ответы о смысле жизни. А может, его хотелось увидеть для того, чтобы вспомнить, как чувство счастья заключается в маленьких радостях, которые у тебя всегда под рукой, из-за чего ты постоянно забываешь их существование…

* * *

Ночью 19 сентября неотложка привезла искалеченного тридцатипятилетнего мужчину, который что-то отмечая со своей двадцатисемилетней подругой, забыл выключить газ. Попытка покурить на балконе закончилась трагедией – произошел взрыв. Девушка скончалась на месте, а сам хозяин квартиры умер на операционном столе. Дежурство выдалось тяжелым. Андрей Фролов дожидался утра почти как главный персонаж из «Вия» Гоголя, а когда все закончилось, стрельнул сигарету у своей ассистентки – интерна Надежды Лаврентьевой и вышел из «Городской клинической больницы № 2».

По небу плыли большие белые облака, играясь со светом поднявшегося на востоке солнца. Ночью температура стояла чуть выше нуля, но теперь мир помаленьку отогревался в лучах ближайшей к планете звезды. Дождя явно не предвиделось. Дежурство закончилось, но мыслями Фролов все еще был в больнице. Ни так часто пациенты умирали в операционной. Но повреждения нанесены действительно тяжелейшие. Андрей сделал, что смог, затем старательно заполнил документы. С патологоанатомом Евгением Ломидзе хирург давно дружил, оттого переживания были связаны не с возможными трудностями на работе, а с бессмысленностью жизни, которая может в любой момент прерваться самым нелепым образом.

Фролов решил стать хирургом после истории в отрочестве, когда тяжело умирал его пес. Ветеринары поставили животному онкологию и обозначили цену за операцию, не дающую никаких гарантий. Андрей даже не решился просить денег у родителей, так как на дворе были девяностые, отцу задерживали зарплату, средств не хватало даже на одежду и еду. Родителям он сказал, что собака обречена, а она умирала долго и мучительно. Люди, которые могли вырезать злосчастную опухоль, казались тогда богами. Но боги не захотели спасать живую тварь, хотя это была их работой.

История без вариантов заканчивалась смертью животного, но Андрей решил взять последний акт на себя. Когда родителей не было дома, он вытащил разобранное отцовское ружье из сейфа (где спрятаны ключи – он знал), сложил в дорожную сумку, затем взял животное и пошел на пустырь. Там он собрал ружье и застрелил пса.

Из глаз мальчика потекли градины слез, но чувство правильности поступка не покидало его. Почему пес, которого он вырастил из щенка, любил, гулял с ним, вставая ни свет ни заря, который отвечал ему взаимностью, был предан и дружелюбен к окружающим, вдруг перестал вписываться в этот мир и смертельно заболел? Зачем тогда вообще весь этот окружающий мир, если все всегда заканчивается смертью?

Собственно, этот вопрос был актуален для Фролова до сих пор.

Чувствуя в голове тяжесть от недосыпания, Андрей стоял на крыльце больницы и не знал, как продолжить день. Вера уже где-то продиралась сквозь городские пробки на своем авто, чтобы приступить к работе. Фролов же предпочитал передвигаться на метро. Когда семь лет назад его открыли в Тартарске, он понял, что только так теперь и будет перемещаться по городу со старыми узкими улочками, постоянно забитыми автотранспортом. До дома было минут пятнадцать (когда-то дорога заняла бы почти час), но сон, как часто бывает утром, отступил, а прогулка обещала помочь развеется после ночной смены.

Андрей пошел в парк. Парк был недалеко и обещал быть красивым в период едва начавшегося листопада. Когда молодой интерн Фролов только устроился в больницу, парк был неухоженным, с оставшимися с советских времен разбитыми лавочками. И тропинками, асфальт которых был давно более дырявым, нежели швейцарский сыр. Потом городские власти взялись за обустройство, и теперь здесь в центральной части красовался фонтан, повсюду лежал новый асфальт, и стояли покрытые лаком скамейки.

Прохладным утром в парке было пустынно. Но даже редкие прохожие раздражали Фролова. Он помнил, что на окраине есть пара старых лавочек, не заменённых при благоустройстве. Траву там никто не стриг, дорожки заросли грязью, люди гуляли редко. Хотелось одиночества и тишины.

Андрей сел на поломанную, с облупившейся краской, посеревшую скамейку. Где-то впереди был овраг, откуда расползался растворяющийся в теплеющем воздухе туман. Перед оврагом лежала пустошь, покрытая пока еще не пожухшей травой. Посередине, как костер зовущих на помощь людей, рос старый клен с красной кроной, и Фролову казалось, что клен истекает кровью от смертельных ран осени. Но спасти умирающие листья никто не в состоянии. Чтобы переждать зиму, дерево избавлялось от тех, кто под лучами всемогущего «желтого карлика» все лето давали ему жизнь, и кого снова породит с нежно-зелеными надеждами. Умирающие люди казались такими же листьями на могучем стволе разумной жизни. Они обратятся в прах и когда-нибудь распустятся на этом дереве, чтобы снова принести себя в жертву.

Пришло время закурить сигарету. Андрей курил только в моменты безысходности, когда мысли о вреде курения умирали со всем миром в вязкой трясине тоски. Сейчас было в самый раз, но в сумке, накинутой через плечо, как и в карманах, предательски не оказалось зажигалки. Зажечь табак от горящих красным огнем листьев клена, увы, было нельзя.

Вместо зажигалки в сумке обнаружились бутерброд и маленькая бутылка газировки. «Ну хоть это», – подумал Фролов и надкусил батон с сыром. Как будто зачуяв съестное, откуда-то прилетела ворона. Она уселась напротив, на такую же разбитую лавку, и принялась разглядывать человека, поедающего пищу. Большую часть ворон в Тартарске составляли серые, но эта была чернее сажи. Птица характерно, ели заметно качала головой, чтобы лучше рассмотреть Фролова. Он же уставился на нее. Даже, делая ссылку на его печальное пессимистичное настроение, птица не выглядела предвестником беды. Скорее – инородным телом. Ее глаза – бусинки, будто окуляры телескопа, обещали показать ночное небо. Фролов заглянул в них, и почувствовал, как его тело, превратившись в крохотное нейтрино[1], несется сквозь черноту Вселенной, а мимо, словно деревья в окне поезда, мелькают звезды, туманности и Галактики. Наконец наступила абсолютная тьма… Или абсолютный свет. Понять это уже не было никакой возможности, потому что все было Единой сводящей с ума Паранишпанной[2]…

Появление ещё одного человека слишком беспощадно вернуло Фролова на скамейку осеннего парка. Ворона вспорхнула и улетела по своим птичьим делам. Внимание Андрея переключилось на прохожего. Откуда он вообще здесь появился? Так же искал уединения? Заблудился? Решил пройтись по местам молодости?

Про «места молодости» было вполне актуально, потому что человек был пожилым мужчиной интеллигентного вида, чем-то напоминающего постаревшего Шона Коннери. Абсолютно белые волосы составляли короткую стрижку и аккуратно подстриженную бороду. Одет – в длинный бежевый плащ, из-под которого виднелись темные брюки. В правой руке держал трость. Судя по походке, трость была скорее аксессуаром, нежели необходимостью, облегчающей ходьбу. Начищенные туфли завершали образ интеллигента.

Дедушка присел напротив, на ту самую лавочку где только что сидела ворона, достал из кармана трубку и кисет с табаком. Пожилой мужчина собирался закурить. Это было весьма кстати при отсутствующей зажигалки.

Фролов дожевал бутерброд, запил газировкой и достал сигарету. Старик уже закончил процесс набивки трубки и достал спички. Как только трубка была зажжена, Андрей встал и обратился к незнакомцу:

– Извините, а можно у вас попросить спички.

– Пожалуйста, молодой человек, – старик протянул коробок и продолжил: – Вы ведь не курите, верно?

Фролов замер.

– Ну, вообще нет. А откуда вы знаете? А! Ну да, дедукция. Я достал сигарету не из пачки, что означает, что мне ее кто-то дал, и у меня нет зажигалки. Все верно, – как бы сам подытожил Андрей и стал пытаться прикурить от спички, при отсутствии опыта это было весьма затруднительно – первая спичка погасла от ветра.

– Дедукция хороша для тех, кто не видит дальше своего носа. Зачем каждый раз собирать пазл, если знаешь, как выглядит картина, – ответ пожилого незнакомца с белой бородой был весьма странен.

– Что вы имеете в виду? – спросил Фролов, с третьей попытки он все-таки поджог сигарету.

– Согласитесь, ведь в принципе странно задавать вопрос человеку, собирающемуся закурить, о том, что он не курит? Ведь факты говорят совсем про друге. Но еще более странным является ответ закурившего человека, подтверждающего, что он не курит и объясняющего это дедукцией.

Андрей Фролов не знал, как отреагировать на рассуждения незнакомого интеллигента и что вообще делать дальше. Сесть на свою скамейку и курить, сделав вид, что разговор закончен. Или продолжить общаться, ведь, по всему, личность перед ним предстала неординарная, начиная от внешнего вида и кончая словоблудием.

– Люди постоянно играют в кого-то, во что-то или с кем-то… – дед, похоже, решил все за своего собеседника и сам продолжил диалог.

– Я не играю, – вдруг перебил его Фролов, – я врач, у меня сегодня пациент умер. Поэтому я решил покурить. Настроение ни к черту.

– В данном случае от вас ничего не зависело, – дым из трубки незнакомца пах гораздо приятней, нежели от дешевой тонкой сигареты. – Не переживайте. Но вскоре возникнет ситуация, где выбор будет реален. И сложен. Неправильный выбор врача, когда он действительно имеет место быть, уносит чужую жизнь, а не его. Конечно, общество принимает принцип, что врач спасет девять человек, а десятого убьет. Но никто в этот момент не ставит себя на место десятого, той самой маленькой жертвы статистики. А когда вдруг оказывается ей, начинается полное отрицание ситуации и предыдущие девять спасенных уже никого не интересуют. Ваша работа, молодой человек, такая же игра, вы не герой, вы убийца, который грамотно подчищает себе карму. Хотите стать героем, поучитесь у саперов. Они ради спасения чужих жизней всегда рискуют своей.

«Кто вообще этот человек? – возмущению Фролова не было придела. – Почему он решил, что может со мной так разговаривать? Кто дал ему это право?» Молодого хирурга не покидало ощущение, что дед знает его, оттого он так дерзок и раскрепощен. Но в каком месте их пути пересеклись, никак не приходило в голову. Институт? Работа? Конференция? Родственник Веры? Ничего не давало малейшей зацепки!

«Родственник какого-нибудь умершего пациента, – осенило Фролова. – Точно! Это же очевидно! Кто еще будет называть врача убийцей! Их всех не запомнишь, а он видно меня заприметил».

– Послушайте меня, – начал Андрей, – наверное, в результате моей ошибки умер ваш родственник? Но, поверти мне, я делал все, что мог…

Дед затянулся и от удовольствия закрыл глаза. Фролов подметил, что никакой злости, несмотря на негативные высказывания, этот старик не излучал. Создавалось впечатление, что ему просто нравилось делать из молодого собеседника дурака, ничего не понимающего в жизни.

– Умер? Родственник? Из-за вас? – пожилой мужчина задумался, как будто молодой хирург сказал какую-то глупость, потом, видимо что-то вспомнив, даже ели заметно улыбнулся.

– Андрей… – вдруг по имени обратился бородач.

Фролова словно током ударило: «Откуда он знает мое имя!?»

– Выбор будет сложным, – продолжил старик с трубкой. – С одной стороны твоя жизнь, с другой чужая. Но сложность выбора будет заключаться даже не в этом. Ведь выбирать между своей жизнью и жизнью незнакомого человек легко. Можно выбрать свою и никто не осудит. А вот когда дело касается только тебя самого… Сложность выбора будет заключаться в другом. Твоя жизнь физическая или духовная. Ведь духовно тоже можно умереть, если потеряешь самого себя. У тебя теперь есть время решить, что важнее, поскольку игры очень увлекают людское сознание, вызывая тяжелую моральную зависимость.

– Откуда вы знаете мое имя?

– У вас на бейджике написано.

«Какой еще нахрен бейджик?» – промелькнула мысль в голове Андрея.

Фролов опустил голову, чтобы посмотреть себе на грудь. Куртка была расстёгнута, под ней была клетчатая рубашка, на кармане которой действительно весел бейджик. Когда сегодня после дежурства Андрей весил в шкаф халат, то с него упал бейджик. Фролов поднял его и прицепил к карману рубашки, чтобы потом отцепить и положить на рабочий стол. Почему-то лезть в шкаф и прицеплять к халату было лень. Но отцепить потом забыл, и теперь бейджик с его именем и фамилией так нелепо разрушал очередную интригу, то и дело возникающие в общении с седовласым незнакомцем.

Старик, тем временем, поднялся со скамейки и, продолжая курить трубку, отправился в том же направлении, откуда появился несколько минут назад, как будто разговор с молодым человеком был его единственной целью в этом заброшенном уголке парка. Ни слова более, ни прощания, хотя бы в виде мимолетного взгляда или рукопожатия. Дед просто встал и пошел, как будто все это время два человека не вели оживленную беседу, а просто сидели и молча курили.

– Про какой выбор вы говорили? – крикнул Андрей вслед.

Старик шел, как будто ничего не слышал. Фролов почувствовал себя дураком. Осознание того, что попытка догнать и продолжить разговор приведет к усилению этого чувства, сдерживала его от подобных действий. Андрей просто стоял и смотрел в спину, одетую в бежевый плащ, пока дед не повернул налево, скрывшись в желтозеленых зарослях.

– И что теперь делать? – эту фразу Фролов проговорил вслух.

Все происшедшее напоминало неприятный сон. Осознание того, что происшедшее все-таки не сон, усиливало неприятные ощущения. «Про какой выбор бредил дед? Чужая жизнь, моя жизнь… Духовная, физическая… Абсолютно абстрактные фразы, могут подойти к кому угодно». На самом деле Андрей понимал, о чем говорил старик. Это понимание было как «белый шум» – фоновое и ели заметное, сознание едва ловило его, потом сигнал прерывался, а информация все никак не обрабатывалась. Это едва уловимое понимание очень гармонично дополняло ощущение неправильности поступков. Фролов уже давно испытывал ощущение, что нечто делает не так, но что именно, никак не мог понять. И вот теперь представиться шанс выбора, а значит придет и осознание правильного и неправильного, хорошего и плохого, черного и белого. Этой контрастной картины мира и не хватало, а попытки прийти к ней заканчивались «списком» всевозможных уступок и условий, которые растворяли черное в белом, и все снова становилось серым. Серым – именно таким цветом был окрашен для Фролова современный город, и Тартарск в частности. Каждый день смесь из злобы и радости, мерзости и красоты, предательства и самопожертвования…

Уже четыре дня Андрей хотел увидеть одного человека, но все не было подходящей возможности. Дома Фролова никто не ждал, голова была забита кучей размышлений, которыми хотелось поделиться. Пожалуй, это сентябрьское утро подходило идеально для встречи. Он достал телефон и набрал засевший в памяти номер:

– Люба, привет.

– Привет.

– Не спишь? Можно к тебе сегодня заехать?

– Во сколько?

– Через полчаса.

– Хорошо, приезжай. Ты же знаешь, я всегда рада тебя видеть.

Глава 2

Растрепавшиеся немытые темно-русые волосы, узкий овал лица, тяжелый пустой взгляд через большие очки в черной роговой оправе. Молодое девичье лицо кажется гораздо старше из-за никогда не проходящей грусти. Эта грусть, словно всегда бьющий подземный источник, ее потоки можно лишь увести куда-то в сторону, но нельзя остановить. А в речи постоянно присутствуют слова: «надо» и «нужно», как будто жизнь навсегда стала обременительной необходимостью, подобно скучному ожиданию на вокзале. Шерстяной плед с изображением Мики-Мауса выглядит куском разбитой детской мечты, скрывающим непристойную взрослую реальность. Впрочем, пледа часто нет, тогда можно видеть две культи отрезанных ног – последствие трагедии, изломавшей жизнь, но сохранившей ее, как издевательское напоминание, что ноги не являются жизненно важным органом.

Именно такой Андрею всегда вспоминается Любовь Соколова, двадцатипятилетняя девушка – инвалид. И именно с ней теперь ассоциируются и близлежащая к работе станция метро и весь тартарский метрополитен в целом. Уж слишком страшным и запоминающимся получилось знакомство Соколовой и Андрея.

После встречи с загадочным стариком к ней и направился. Странные предсказания пожилого мужчины посеяли необъяснимую тревогу, окончательно развеявшую усталость после ночного дежурства. Эскалатор метро медленно спускал в подземелье Тартарска. Станция «Городская больница» – узкая и многолюдная. На исшарканном тысячами ног перроне уже давно не найдешь и пятнышка после трагедии многолетней давности. Фролов часто ловил себя на мысли, что его сознание, как этот исшарканный пол, давно воспринимает происшедшее как данность, ни видя в нем ни альтернативы, ни трагедии. Он работает хирургом, женат на Вере, у него есть знакомая Люба Соколова, девушка, которую ни дня не знал «другой». Это очерствение ему не нравилось, но деваться было некуда. С момента трагедии прошло три с половиной года.

Статус Соколовой даже для себя самого Фролов определить не мог. Ближе всего подходило слово «друг», но дружба зародилась не на классических социальных основах. Иногда Андрею казалось, что Люба его любовница, уж слишком часто он ее вспоминал и проявлял знаки внимания. Однако это тоже было очень сомнительно. Какая любовница, если он ее даже не целовал, не говоря о более личном? Любовь Соколова возникла чем-то инородным в стройной жизни обычного молодого хирурга, и в этом как раз и заключалась ее привлекательность. Не будь инвалидом, а обычной здоровой девушкой из толпы, они, с огромной вероятностью, даже не были бы знакомы, не говоря уже про дружбу или что-то выходящее за ее пределы. Это напоминало о той огромной силе, которой обладают обстоятельства в нашей жизни, построенной на причинах и следствиях. И все же было непонятным, почему эти обстоятельства настолько затуманивают наш взор, превращая в марионеток событий, ведь любой человек каждый день вступает с обстоятельствами в неравный бой, чтобы победить их и увидеть ту самую, скрытую за их пеленой, суть.

Двери поезда закрылись. До остановки, где жила Соколова, примерно двадцать минут езды. Час-пик давно миновал. Вагон полупустой. Фролов присел. В первый месяц после трагедии он часто прокручивал события, пытаясь понять, что было сделано не так. Позже пришло понимание, что надо было не кидаться вытаскивать девушку, а просто заблокировать двери поезда ногой, крикнув пассажирам, чтобы сорвали стоп-кран. Но все было слишком неожиданно, вырывалось за пределы обыденности сотен подобных поездок в метро, чтобы безошибочно принимать решения. Андрей делал, что первое пришло в голову, и ему удалось спасти жизнь, пусть и не получилось избежать трагедии.

Три с половиной года назад апрельским утром Фролов ехал на работу в метро и вышел из вагона одним из последних. Ничего не обещало нарушить сакраментальность начала очередного рабочего дня, похожего на другие, и состоящего из автоматически пробегающих последовательностей. Освобождая пространство вокруг, поток людей устремился на поверхность. Фролов не опаздывал, и лезть в самую гущу ему не хотелось. Заминка длилась секунд десять. В этот момент ожидавшие поезда почти полностью освободили перрон, рассаживаясь внутри. Взгляд Андрея упал на девушку. Похоже, ей было плохо. Ее шатало. В какой-то момент ноги подкосились, она оступилась и упала между вагонами под колеса поезда. Поезд обещал тронуться с секунды на секунду.

Фролов подбежал к краю перрона и, упав на живот, сунул руку между вагонами.

– Руку давай!!! – заорал он как можно громче, чтобы привезти девушку в чувство.

От падения девушка, вроде как, стала приходить в себя. Она открыла глаза, подняла голову и с ужасом поняла свое положение. Ее рука судорожно потянулась вверх, она пыталась сгруппироваться, чтобы без помех вылезти обратно. Это оказалось не так просто. Наконец-то ее ладонь соединилась с ладонью спасителя, он дернул, но дело не поправилось. Больно ударившись плечом, девушка осталась на месте. Чтобы ее вытащили в узкий проем, надо было встать на четвереньки, просунув ноги вглубь под вагоны. Сменив позу, не отпуская спасительной руки, она была уже готова спасти свою жизнь, но в этот момент поезд тронулся. Фролов дернул руку. Девичье лицо исказила гримаса боли, крик разнесся по замкнутому пространству станции. Несчастная девочка была вытащена и спасена. Сначала Андрею показалось, что от резкого рывка он просто растянул или вывихнул ей руку, но потом его взор застыл и утоп словно в черном озере, растекающемуся по каменной пустыне из лопнувшего нефтепровода. Черная жидкость, пульсирующими брызгами, выбрасывалась наружу, напоминая о реликтовых лесах древности, которыми когда-то была. Было совершенно непонятно, как могучие заросли, скрывающие собой гигантов – динозавров, обогащающие планету кислородом, дающие жизнь миллионам обитателей, теперь сконцентрировались в этой черной пахучей жидкости. Казалось, вместе с ней из глубин планеты забрали и жизнь, которая теперь бездарно разливается на мертвой серой поверхности…

Фролов пришел в себя. Все же работа хирургом подразумевала какое-то планирование действий, подготовку к операции. Теперь же все было здесь и сейчас, без помощников, голубого халата и наркоза. Девушке отрезало обе ступни, и теперь она просто лежала на перроне и истекала кровью. Рядом уже собрались прохожие.

– Я хирург, – закричал Фролов. – Делаем, что я говорю. Вызываем скорую.

Он схватил обе ноги пострадавшей и задрал вверх. Кровь заливала его одежду, вытекая вместе с жизнью из бледного искалеченного тела.

– Мне нужно два ремня, чтобы перетянуть ноги! Кто-нибудь держите ее, сейчас у нее шок, но скоро ей станет больно и ее начнет колотить…

Задрав вверх кровоточащие ноги, прижимал их одной рукой к груди, а второй расстегивая собственный ремень. Кровь еще продолжала сочиться из покалеченных конечностей, теплая и липкая, она неприятно пропитывала рубашку. Ремень предательски плохо вытягивался из джинсов. Создавалось впечатление, что зеваки просто смотрят, не предпринимая никаких действий, чтобы помочь доктору, но вскоре кто-то протянул руку со спасительным «жгутом», одна нога была перетянута, затем вторая. Нужно было колоть обезболивающее. Девушка приходила в себя…

Казалась, скорая помощь, как обычно, едет целую вечность. Позже Фролов понял, что она приехала довольно быстро. Просто в тот момент время тянулось слишком медленно. Когда врачи неотложки кололи искалеченной девушки промедол, ее уже держали два человека, а один из них – Андрей Фролов пытался впихнуть в рот обычную шариковую ручку, чтобы она сжала ее зубами. Но ручка в зубы не шла, жертва несчастного случая, скорее, ревела как медведь, нежели кричала, и в этом реве, то и дело, можно было различить постоянно повторяющийся вопрос: «Где мои ноги?!!»

Поскольку все происходило на станции метро с названием «Городская больница», то ехать до хирургии – не больше минуты. Смена Фролова уже началась, и он принял решение сам заниматься искалеченной пациенткой. В голове промелькнула утопичная мысль пришить ноги обратно, но отделения микрохирургии в больнице не было. Идея была неосуществима, и Фролов, как профессионал, осознавал это лучше других. Девушку уже уносили на носилках, когда Андрей подошел к краю платформы и взглянул вниз. На рельсах лежали два изорванных ботинка, внутри которых хранились еще не отмершие ступни. Теперь их заберут судмедэксперты, чтобы после просто сжечь как биологические отходы.

Рядом с ботинками лежала сумка. После происшедшего лезть на рельсы совсем не хотелось. Андрей взглянул на помогавшего ему мужчину. Тот стоял, сопровождая взглядом носилки, еще не придя в себя от событий, участником которых стал. Фролов попросил его помочь быстро выбраться на перрон, а сам спрыгнул и забрал сумку. Врачи «скорой» уже поднялись по эскалатору вверх, нужно было поспешить, чтобы успеть запрыгнуть к ним в машину.

Под действием обезболивающего бледная девушка затихла и закрыла глаза. Фролов, сопроводив ее до своего отделения, начал готовиться к операции: предстояло обрезать лишнее, пережать сосуды и перебинтовать конечности, восполнить потерянную кровь. Будничная процедура, но почему-то участие в спасении пациентки заставляли испытывать к ней какое-то особое сострадание.

После операции, Фролов взял сумку пострадавшей и пошел в ординаторскую. В сумке нашелся сотовый телефон, в справочнике которого числился контакт с названием «мама». Там же оказался студенческий билет. Любовь Соколова, студентка пятого курса Тартарского государственного университета.

– Здравствуйте, капитан Мартынов, Комсомольское РОВД. Вы Андрей Фролов, спасший девушку на станции метро? – на пороге появилась милиция, бригада скорой помощи знала хирурга лично и, судя по всему, сообщила куда следует.

– Да, я. Спасти не совсем удалось. Ей отрезало ноги. Эта сумка потерпевшей. Сообщите, пожалуйста, ее матери, чтобы она приехала в больницу…

На следующий день Андрей отправился к Соколовой. Зайти к пациентке было его работой, и казалось, что ничего особенного в этой обычной процедуре не было, но почему-то хирург испытывал желание как-то порадовать девушку, а не просто скупо справиться о самочувствии. Хотя, чем можно было порадовать человека, недавно ставшего инвалидом? Тем ни менее Фролов купил фруктов и конфет.

Безногая Любовь лежала на койке с абсолютно пустым и потухшим взглядом. Казалось, что окружающие соседи по палате, прооперированные по удалению аппендицита, да межпозвоночной грыжи, по сравнению с ней, просто излучали позитив и жизнелюбие. Когда Фролов присел на край кровати, Соколова даже не повернула голову, а только взглянула на врача. Она молчала, и Андрей понял, что разговор начать придется ему:

– Меня зовут Андрей Фролов. Не знаю, помнишь меня или нет, но это я вчера вытаскивал тебя в метро. Я хирург, работаю здесь. Это тебе, – Андрей поставил пакет с гостинцами на тумбу.

Взгляд серо-голубых глаз девушки сопроводил пакет, затем она снова посмотрела пустыми глазами на Фролова и, наконец, ответила:

– Лучше бы я вчера умерла. Зачем вы меня спасли?

– Когда ты упала между вагонами, я не думал, что все закончится так. Я собирался вытащить тебя целой и невредимой. Мне кажется, в этом случае ты бы не спрашивала меня, зачем я это сделал.

– Ну, да… Спасибо… Вы всегда приносите своим пациентам… пакеты?

– Нет, только тем, кого спасал от смерти, – Андрей улыбнулся и, подумав, что спасает людей от смерти довольно часто, добавил: – Не в качестве хирурга.

Настала пауза.

– Я понимаю, что это представляется как крах, – продолжил Фролов. – Крах всей жизни. Это большая трагедия и большое испытание. Но, поверь, я работаю в хирургии не первый год, и знаю, что пациенты, которым по тем или иным причинам пришлось ампутировать конечности, живут потом вполне счастливой жизнью. К тому же сейчас очень развито протезирование. Есть даже протезы, с которыми можно заниматься спортом и танцевать. Один наш пациент даже участвовал в паралимпийских играх и выиграл там медаль. У него жена и дети.

– Вы говорите это все, потому что должны. Вы понимаете, что я теперь никогда не смогу жить прежней жизнью?

– Твоя реакция нормальна. Для хрупкой девушки ты держишься даже слишком хорошо. У меня тут мужики после ампутации плакали. Поэтому тебе просто надо все обдумать наедине с собой, чтобы набраться сил жить дальше, – с этими словами хирург поднялся с края койки.

– Вы придете завтра? – вдруг спросила Соколова.

– Конечно, – ответил Фролов.

Андрей навещал Любовь каждый день, а когда ее выписали, дал контакты общества инвалидов Тартарска, чтобы девушке приобрели инвалидную коляску. Мама Соколовой (Люба воспитывалась в неполной семье, отец уже давно не общался с дочкой, а после восемнадцати лет перестал платить алименты) постоянно благодарила Фролова, говорила, что ставит в церкви свечки за его здоровье и что он «ангел, которого послал Бог, чтобы спасти ее девочку от смерти». В больнице какое-то время Фролов был героем, но как только Соколова покинула палату, про это никто и не вспоминал. Жена Вера тоже гордилась своим мужем. Уголовное дело, открытое после трагедии, закрыли со стандартной формулировкой «за отсутствием состава преступления», ведь Соколова просто упала в обморок, и никто ее специально под колеса не толкал. Машиниста тоже не привлекли к ответственности, так как он не видел ни падения пострадавшей, ни лежащего на перроне в серой куртке Фролова. В общем, на этом история о девушке, спасенной от смерти ценой потерянных ног, должна была для молодого хирурга и закончиться. Но где-то через неделю Андрей обнаружил у себя нарастающее с каждым днем желание увидеть Любовь Соколову. Ему хотелось узнать, как у нее дела, как она адаптируется к новой жизни, в конце концов, просто поговорить о чем-нибудь. Фролов не понимал, зачем ему это надо. Ну спас, ну помог, и что? Если каждого пациента в душу пускать, с ума сойти можно. Он хотел, чтобы Соколова была для него одной из сотен, но почему-то с самого первого дня между ними установился какой-то незримый контакт, как будто девушка, схватившись за руку молодого мужчины в момент ее спасения из-под вагонов метро, больше ее не отпускала.

Через две недели после того, как Соколову выписали, Андрей не выдержал и решил хотя бы ей позвонить. У Фролова был телефон матери Любы – Екатерины Леонидовны, с которой несколько раз связывался по рабочим моментам, еще когда ее дочка была госпитализирована. Екатерина Леонидовна с радостью дала номер сотового телефона Любы, но в голосе была какая-то печальная тревога. Фролов набрал девушку, но на звонок никто не отвечал. Так было три раза. Адрес девушки был записан в рабочих документах. После смены Андрей купил торт и отправился к Соколовым.

Соколовы жили в пятиэтажной «хрущевке», не оборудованной ни лифтом, ни какими-либо вспомогательными для инвалидов устройствами. Эта была окраина города, район строился в шестидесятые под открывшийся механический завод. Завод давно не работал, что породило безработицу, пьянство и криминал на уровне «гоп-стоп». С семидесятых здесь сильно ничего не изменилось, если не считать выросших во дворах продуктовых павильонов, да одиноких, разбросанных в хаотичном порядке новостроек, выглядевших гротеском на фоне панельной серости.

Фролов долго искал нужный дом в лабиринте одинаковых зданий, наконец, нашел и заприметил опознавательный знак – возле дома была старая голубятня. На двери подъезда стоял домофон. Фролову не хотелось объяснять через переговорное устройство, кто именно посетил Соколовых. Недолгое ожидание и вместе с каким-то жильцом дома прошел вовнутрь. Квартира Любы располагалась всего-то на втором этаже, но три лестничных проема делали недоступными свободу улицы даже для инвалидной коляски. Дверь открыла Екатерина Леонидовна. Она сначала удивилась, потом обрадовалась, а затем, после вопроса Фролова: «А где Люба?», пригласила гостя на кухню.

– Коляску пока еще не купили, – рассказывала старшая Соколова. – Протезы тоже не заказывали, да и рано на них еще ходить. Для всего этого нужно оформить инвалидность. На следующей неделе документы должны быть готовы. Я бы сама уже коляску купила, но как цены узнала… Люба почти не выходит из комнаты. Понятно, что я не могу перенести ее на руках в зал, чтобы посмотреть телевизор, но я знаю, что когда меня нет дома, она на четвереньках доходит до туалета. Я говорю ей: «Люба, я же твоя мама, не надо меня стесняться». Но в моем присутствии она так не передвигается, а просто лежит и смотрит в потолок. Музыку в наушниках слушает иногда. Я специально на выходных почаще выхожу из дому, чтобы она не терпела… Ни с кем из старых друзей и знакомых не общается. Мне звонила староста группы, предлагала, чтобы они группой пришли навестить. Я Любе передала, так она истерику устроила, кричала, чтобы не смела какого-то из ее знакомых пускать. По телефону общается только с Машей, они с детства дружат. Маша в соседнем доме живет, я ее на улице встречаю, спрашиваю, почему в гости не приходишь, а она говорит, что Люба запрещает. А еще очень плохо ест. Может один раз в день поковыряться в тарелке и все. Уже кожа до кости одни остались. Хорошо хоть перевязки делать дает. Андрей Владимирович, может, хоть вы с ней поговорите. Я очень за Любу переживаю. Я в университет ездила, ей там академический дали, тут полгода-то осталось, и то боюсь, вдруг не доучится. Я понимаю, что ей сейчас нелегко, но надо бороться, держаться… Дальше легче будет. Коляску купят скоро. Но главное, я боюсь, что она с собой покончит…

На глазах Екатерины Леонидовны стала расти роса слез.

– Это все нормально, – пытался успокоить ее молодой врач, хотя он только что осознал, что не имеет особых познаний о том, как ведут себя дома люди, ставшие инвалидами, и просто импровизирует. – Я думаю, что она не будет с собой кончать. Появится коляска, сможет передвигаться по дому, а с вами по улице. Поскорее верните ее к учебе. Чтобы мозг был чем-то занят, – Фролов понимал, что на самом деле понятия не имеет, что творится в голове девушки и, возможно, она действительно готовит план по суициду. – А я сейчас с ней поговорю, если она конечно захочет.

Андрей осторожно открыл дверь и зашел в комнату к Любови. Она лежала на кровати. Настенный светильник освещал пространство тусклым желтоватым светом. Девушка повернула голову и, увидев неожиданного гостя, даже слегка улыбнулась, а затем приподнялась на руках, перейдя в полусидящее положение. Она смотрела на Андрея, не отрываясь, как будто он пришел, чтобы взмахом волшебной палочки вернуть ее ступни и прежнюю жизнь. Фролов понял, что это хороший знак. Вероятно, он пришел кстати, потому что Люба выглядела ужасно: впалые щеки, синяки под глазами, засаленные немытые волосы.

– Привет, – поздоровался Андрей.

– Я думала, что больше никогда не увижу вас…

– Можешь сама одеваться?

– Да. А зачем?

– Мы идем гулять. Думаю, что твои «кожу и кости» я унесу куда угодно.

– Вы понесете меня на руках?

– А что, у нас есть другие варианты?

– Только я две неделе на улице не была. Какая там погода?

– Самая что не есть весенняя. В самый раз для прогулок.

– Зачем вы это делаете? Почему вы пришли?

– Я же давал клятву Гиппократа. Почему ты плохо ешь? Организм и так испытал жуткий стресс, ему нужны силы, – Фролов специально перевел тему, чтобы не объяснять свои поступки.

Андрей вынес девушку во двор и посадил на лавочку. Солнце уже подходило к горизонту, был теплый майский вечер. Весело чирикали воробьи, во дворе бегали и кричали дети. На деревьях уже показались нежные листочки, пролив зеленую краску на кроны деревьев. Ветер нес запах весны и дыма. Фролов не пытался читать Соколовой лекции и нравоучения, разговаривал на темы, не связанные с трагедией, случившейся около месяца назад. И вдруг начал рассказывать о себе. Время летело незаметно, и Андрей принялся нервничать, дома ждала жена. Он предупредил, что пришлось задержаться на работе, но работой это назвать было трудно. Вере врать не хотелось. Но объяснить, почему он здесь, похоже, Фролов не мог никому: ни Любе, не жене, ни самому себе.

– Андрей Владимирович, можете перенести меня на другую лавочку. Вон на ту. Я знаю, что мама сейчас поглядывает за мной, а хочу попросить, чтобы вы купили мне… бутылку пива. У меня деньги есть. На той лавочке мама нас не увидит.

– Люба, ты спросила сегодня почему я пришел… Это не связано с работой. Просто мне показалось, что тебе очень плохо, что нужна помощь. Я же спасал тебя не для того, чтобы ты потом покончила с собой…

– Я не буду кончать жизнь самоубийством. Я знаю, это вам мама сказала. И, наверное, попросила прийти. Успокойте ее. Может, во многом, я буду жить как раз из-за нее. Мы с трех лет живем вместе и очень друг друга любим.

– Это радует, это очень хорошо, – Фролову понравилось, что Люба связывает его приход с просьбой мамы и, решив ничего не отрицать, продолжил: – Хочешь, я буду звонить тебе и иногда навещать?

– Конечно, хочу… Вы единственный человек, которого я не стесняюсь. Я знаю, что вы никогда не подумаете, что я калека или безногая уродка. Вы понимаете все мои сегодняшние ситуации.

– А почему ты стесняешься мамы?

– Мне стыдно перед ней. Я искалечила не только свою жизнь, но и ее. У нее теперь одни проблемы… Вы ничего не ответили про пиво? Мне нельзя его, да?

– Можно. Одну бутылку. Сейчас куплю. Будем пить здесь. Все равно запах потом будет. Запиши номер моего телефона. Я тебе звонил сегодня, номер мне дала твоя мама. Ты просто не отвечала.

– Я не отвечаю сейчас на незнакомые номера.

– И еще. Мне всего двадцать девять лет. Поэтому давай просто Андрей, без Владимировичей.

– Хорошо, я постараюсь… Знаете, что самое непонятное для меня, хотя я и до этого слышала о подобных вещах?

– Что?

– Когда начинают царапаться пятки.

– Это называется фантомные боли.

– Я знаю, но в этот момент мне кажется, что мои ноги никуда не исчезли. Просто я не вижу их…

* * *

«Механический завод». Следующая остановка «Речной порт», конечная», – сообщил холодный женский голос, прервав воспоминания Фролова. Казалось, что обладательницу голоса давным-давно похитил злой колдун, живущий в метрополитене и, опоив зельем равнодушия, приговорил пожизненно объявлять остановки. Двери вагона открылись, и Андрей отправился наверх. Там, над землей, по-прежнему стояли серые панельные казематы, в одном из которых так же, как и три с половиной года назад, томилась Любовь Соколова. Фролов никогда не приходил к Соколовой с пустыми руками. Обычно Люба просила купить алкоголь. Вермут или вино. Просить купить выпивку маму ей было неудобно, поэтому, начиная с той самой их первой встречи дома у Соколовой, девушка просила об этом Андрея. Но сейчас только утро и с алкоголем идти не хотелось. Как-то было бы слишком маргинально. В момент раздумий о гостевом презенте, Фролов проходил мимо цветочного павильона. Он остановился, размышляя несколько секунд, а потом решил, что цветы с утра будут выглядеть более респектабельно, нежели бутылка вина.

Соколова открыла дверь, сидя в инвалидной коляске. На самом деле, как любому инвалиду ей должны были бесплатно изготовить протезы на государственном предприятии. При изготовлении были проблемы, поскольку оптимальной длиной культи для протезирования, в данном случае, считается две трети ноги ниже колена. У Соколовой же были отрезаны лишь ступни в районе лодыжки (по этой же причине Любе не смогли подобрать надувные протезы, чтобы сразу после потери ног, начать реабилитацию). Любови даже предлагали укоротить ноги хирургическим вмешательством, но этот вариант матери и дочери Соколовым показался совсем глупым. В результате протезы все-таки изготовили (только полтора года назад), но они были тяжелые, неудобные и некрасивые, ноги в них быстро уставали и опухали. Девушка пользовалась ими дома, а также, чтобы выйти во двор или – максимум – сходить в магазин. Бесконечные письма об изготовлении других не дали результатов. В конце концов, Люба с матерью поехали на протезно-ортопедическое предприятие лично, и там им сказали, что девушка виновата сама, поскольку начала реабилитацию слишком поздно, что привело к осложнениям и ослаблению мышц. Как потом выяснила Соколова, стоимость ее протезов составляла около двадцати пяти тысяч рублей – это был самый дешевый вариант. А два месяца назад один из протезов сломался. Прыганье на одной ноге через три недели привело к поломке другого. Оттого по дому снова ездила в коляске.

– Цветы! – весело воскликнула Люба, увидев букет из тех роз. – Спасибочки. Три года никто не дарил, а тут второй букет за неделю.

На самом деле Фролов и раньше дарил Соколовой цветы, в основном на день рождения, но видимо, решил Андрей, девушка имела в виду случаи, когда цветы дарились без повода.

Любовь была необычно весела и жизнерадостна. Пожалуй, Андрей ее еще такой не видел. Но больше всего удивил макияж. Фролов не знал, пользовалась ли Соколова косметикой до трагедии, но после – первый случай. А еще у Любы были новые очки по последнему писку моды. Когда-то Соколова не носила очков, хотя и имела легкую близорукость. Но постоянное времяпровождение за компьютером, книгами и телевизором подпортило зрение. Очки появились около года назад. Впрочем, они совсем не портили девушку, и даже чуть-чуть придавали ей хипстерский вид.

– А кто еще цветы подарил? – спросил гость Любы.

– Сэм, – ответила хозяйка, уехав на кухню определить букет.

– Кто такой Сэм? – крикнул из прихожей Фролов.

– Самуил. Самуил Розенталь. Я тебе рассказывала про него. У него фирма по созданию сайтов. Я работала на него последние полгода, раскручивала сайты в социальных сетях. У меня неплохо получалось. Он сказал, что хочет лично познакомиться с таким ценным сотрудником как я, и приехал в гости. С цветами.

– Понятно.

– Ты с дежурства?

– Да.

– Тогда чаю? – и Люба, не дожидаясь ответа, быстро уехала на кухню включать чайник, оставив Фролова раздеваться в прихожей.

– Значит у тебя все хорошо? – поинтересовался Андрей, пройдя на маленькую кухню «хрущевки».

– Как никогда. Ты знаешь Оскара Писториуса? Южно-африканского легкоатлета? В одиннадцать месяцев ему удалили обе ноги ниже колен, потому что от рождения он не имел малоберцовых костей. Это ему потом не помешало на равных соревноваться в беге со здоровыми спортсменами! На чемпионате мира для здоровых бегунов он вышел в полуфинал на дистанции четыреста метров!

– Я что-то слышал про него. Его, по-моему, потом в убийстве жены обвиняли.

– Да суть не в этом. У него были специальные протезы, из углепластика. Я очень близка к тому, чтобы у меня тоже были протезы из углепластика. Конечно, не такие как у Писториуса, но вполне приличные, с которыми можно будет даже заниматься спортом! Оба протеза стоят в районе четырехсот тысяч. Мы с мамой очень долго копили на них, скопили больше половины, но такими темпами копили бы еще года два. Реальный шанс получить их быстрее появился, когда я стала работать на Сэма. Еще месяц работы и у меня будут такие же. Представляешь? Я уже заказала их изготовление. Я буду снова ходить! Куда хочу и когда хочу!

– Ну это здорово! Сколько не хватает? Может мне поучаствовать?

– Не-е-ет… Спасибо, Андрюша, но нужную сумму я добью сама. Но всего этого не было бы, если бы не ты. Правда! Дело даже не в том, что тогда в метро ты спас меня от смерти. Главная помощь была потом. Это ты научил меня бороться и не сдаваться, верить, что когда-нибудь я снова буду счастливой. Ты не бросил меня, хотя я знаю, что у тебя из-за этого были проблемы с женой. Это ты вернул меня к жизни. Огромное тебе спасибо!

Андрею стало даже неудобно. Он давно сам не верил в такой результат. Знал, что в первый год их знакомства в Любови боролись два чувства. Чувство благодарности за соучастие и ненависть, что Фролов не дал просто умереть, а обрек на мучение. Ненависть была глупой и необоснованной. Эта знала и сама девушка. Впрочем, злиться за это на нее не стоило, Соколова тогда ненавидела весь мир. Как-то через полгода после трагедии, Фролов пришел к ней, а она спросила: «Че приперся?» «Действительно, вообще-то у меня жена есть», – ответил Андрей и собрался уходить, а девушка в слезы. Но это было мелочью по сравнению с истериками, которые устраивала Люба своей матери. Екатерина Леонидовна жаловалась, что однажды она принесла ей поесть в комнату, а дочь запустила тарелку в стену. И вот через столько лет Любовь Соколова, похоже, приняла тот психический образ, который имела до трагедии. Он казался Андрею прекрасным.

– Ладно, что я все о себе, да о себе, – продолжила Соколова, видя ошарашенного гостя. – Как у тебя-то дела?

– Да так… В принципе нормально. Ситуация, как в «Мальчише-Кибальчише», все хорошо, но что-то нехорошо. Сны дурацкие сняться, прохожие странные попадаются. Но все это ерунда, вот ты меня радуешь.

Люба налила чай, казалось, что она слишком зациклена на своем приближающемся счастье, но вернулась к ранее обозначенным темам своего гостя.

– Какие странные прохожие?

– Старик какой-то. Не бомжара, а интеллигент. С бородкой, тростью и в плаще. Трубку курил. Говорил про какой-то выбор. Что если неправильно выберу, потеряю самого себя. Не пойму, зачем ему это было нужно. Он же не цыганка какая-то. Может, конечно, с головой у него не в порядке, но с виду был вполне адекватный. Делал очень правильные логические заключения. Такое впечатление, что он хотел меня предупредить. Но в его словах не было заботы, скорее пренебрежение. Как будто я его сын, который отбился от рук. Хотя нет, не сын, скорее ученик. У него манера общения, реально, была как у сенсея из голливудских фильмов.

Взгляд Соколовой замер. Казалась, что она что-то сопоставляет у себя в голове. Это длилось пару секунд, но замешательство было поймано Фроловым.

– Ты что-то знаешь? – спросил он.

– Шутишь? Откуда мне знать? Ты же с ним встречался. Бери шоколадку.

На полминуты каждый задумался о чем-то своем.

– Знаешь, – первой начала Люба, – я никогда никому этого не рассказывала, но теперь почему-то хочу. Наверное, скоро я просто вернусь к обычной жизни, и все это уже не имеет такого значения. В общем, тогда пятого апреля в метро я упала в обморок по своей вине. Мне нравился один мальчик, и как-то он сказал, что я толстая. Теперь я понимаю, что он просто поиздевался надо мной, а я тогда расстроилась.

– Ты толстая? – не поверил своим ушам Фролов.

– Да, представляешь? Я тогда при росте сто шестьдесят семь сантиметров весила шестьдесят килограмм. Ела при этом что хотела. И прочитала про эту дебильную формулу, где, чтобы получить идеальный вес, нужно от роста отнять сто десять, а не сто. Решила: а не сбросить ли мне килограммов эдак пять. Для верности, чтобы всем нравится. Килограммы сбрасывались очень плохо. В общем, тогда это был голодный обморок. Я сама виновата во всем, что со мной произошло…

– Я никогда не знал тебя до тех событий в метро, – продолжил разговор Андрей. – Иногда задавал себе вопрос: «Какой ты была?» Мне почему-то всегда представлялось, что ты была жизнерадостной веселой девушкой, примерно такой, как сейчас.

– Может быть, но я была жутко закомплексованной, хотя никогда этого не показывала. И много с кем общалась. И эта история с голоданием лучший пример моих комплексов. Я тогда не понимала, что для счастья у меня было все. Но тогда казалось, что в жизни чего-то не хватает. Обычные девичьи мечты о любви, новых ощущениях… Я писала какие-то грустные стихи. Помню: было стихотворение про птицу со сломанным крылом, которая не может взлететь. Даже подумать страшно, насколько стих оказался пророческим…

– Спасибо за чай…

Похоже Соколова чуточку взгрустнула. Она отъехала от стола и развернулась к окну. По ту сторону стекла был солнечный осенний день, полный маленьких радостей, не доступных в бетонных стенах душной квартиры. Настала тишина. Фролов встал и, подойдя сзади к коляске с девушкой, спросил:

– Хочешь, погуляем?

– Нет, – ответила Любовь. – Работы много. Помни мне лучше плечи. Они из-за мышки отваливаются просто.

Андрей осторожно положил руки на плечи девушки и стал массировать. Люба закрыла глаза и явно получала удовольствие. Фролов продолжал и думал, что мышцы ног у Соколовой, несмотря на попытки ходить на протезах, все же атрофировались, и чтобы начать полноценно ходить и даже бегать на новых протезах, ей нужен хороший курс физиотерапии. У главного хирурга больницы были связи в центре реабилитации, и можно было бы с ним поговорить, но профессиональные медицинские мысли прервала хозяйка квартиры. Совершенно неожиданно она взяла правую кисть Андрея и, опустив ее чуть ниже, положила на свою грудь. Бюстгальтера под белой футболкой не было, и только тонкая хлопчатобумажная материя отделяла ладонь от девичьего тела. Грудь была средней, даже скорее маленькой, но упругой и хорошо чувствовалась на накаченных мышцах. Люба не первый год занималась с гантелями, чтобы укрепить руки, а также отжималась и качала пресс. Ее фигура, если рассматривать выше пояса, уже давно стала вожделением любого обожателя спортивных девушек. Фролов почувствовал возбуждение, чуть сжал руку, чтобы прочувствовать всю прелесть заполнившего ладонь женского тела, но потом опомнился, убрал и отошел он инвалидной коляски.

Любовь сидела не поворачиваясь. Андрей взглянул на стекло, в котором отражалось лицо девушки. Она была грустна и, опустив глаза, смотрела в пол.

– Это не из-за тебя. Просто я женат. Я не хочу так. Я постоянно говорил Вере, что мы просто друзья. Я не хочу ее обманывать…

– Я знаю, – ответила Люба, не оборачиваясь. – Я не обижаюсь на тебя. Но тебе сейчас лучше уйти, мне хочется побыть одной.

– Хорошо. Не переживай. Я думаю, мы, правда, настоящие друзья.

– Мы больше чем друзья, в этом вся проблема…

Фролов пошел одеваться, он уже и не надеялся, что хозяйка проводит его, но Соколова, все же, приехала в прихожую. На ее лице была фальшивая улыбка.

– Ладно, звони, пиши, – говорила она. – Остерегайся встреч со странными прохожими.

– Ты точно не обижаешься?

– На что? Массаж плеч был хорош. Теперь можно поработать. Спасибо.

Фролов вышел, а девушка думала о странном случае, который произошел с ней накануне, пытайся найти связь с сегодняшней встречей Андрея и странного старика. Вчера днем раздался звонок городского телефона. Люба подъехала и взяла трубку со старого кнопочного аппарата. Раздался мужской голос, судя по всему – человека в возрасте:

– Здравствуйте, могу я услышать Любовь Соколову?

– Я вас слушаю. Кто это?

– Любочка, рад тебя слышать! У тебя очень интересная страница «в контакте», больше тысячи друзей. В каком-то смысле ты уже лидер множества людей с ограниченными возможностями. Многие девочки, имеющие схожие проблемы, хотят походить на тебя, спрашивают твоих советов. И это в двадцать пять лет!

– Кто вы и откуда знаете мой номер?

– Мне кажется, Люба, что ты просто себя недооцениваешь. Я понимаю, комплексы в твоем положении вещь неизбежная, но ты же сама видишь, что масштаб личности определяет все. И если даже вынести это за скобки, то разве ты не красивая девушка? Откуда столько нерешительности в общении с мужчинами? Ни в коем случае не имею в виду себя. Я не какой-то извращенец, ты годишься мне во внучки, просто хочу помочь. Мне симпатизируют сильные люди, но иногда даже им нужен маленький совет. Тебя окружают множество интересных мужчин, которым ты нравишься и к которым не равнодушна сама. А любовь все еще остается в твоих мечтах. На самом же деле, все в твоих руках, сейчас, думаю, ты это понимаешь, как никогда. На этом вынужден отклоняться. Подумай над моими словами….

В трубке раздались гудки. Сотовый телефон Соколовой был доступен для всех в соцсетях. Но вот городской она нигде не указывала, более того, его знало буквально человек десять родственников и близких друзей. Но удивлял даже не звонок незнакомца на городской номер, непонятным оставался посыл беседы. И вот сегодня приходит Андрей и рассказывает о странном старике. Определенно это был один и тот же человек. «Кто он?» – вопрос, на который найти ответ было делом утопичным. А вот понять, о чем говорил незнакомец, Любовь Соколова считала задачей вполне выполнимой. Ей он звонит и намекает, что нужно проявить инициативу, Андрею, говорит про выбор, и если он окажется неправильным, то Фролов может потерять самого себя. Ведь именно после этого звонка девушка призналась себе в том, что хочет, чтобы Андрей Фролов ушел от жены и остался с ней навсегда. Уж он-то имел на это стопроцентное моральное право, в отличие от тех, кто заигрывает с ней в соцсетях в последнее время.

Но сегодня Фролов сделал свой выбор, и Любе было обидно: «После всего, что между нами было, он должен был выбрать меня, а не свою сучку жену, постоянно изливающую всякий ядовитый бред! Тем более, я же рассказала ему, что мой главный недостаток – отсутствие ног уже не будет иметь никакого значения! Я смогу жить полноценной жизнью и могла бы сделать его самым счастливым мужчиной на свете! Но нет, он даже не захотел хотя бы один раз заняться со мной любовью! Не говоря уже о том, чтобы уйти ко мне навсегда».

Любовь Соколова была уверена, что именно об этом выборе говорил странный старик. По лицу девушки покатились слезы, но она уже давно умела справляться с ними.

* * *

Андрей Фролов был обескуражен и даже рассержен. Все шло не так! Злило, что все предсказуемое и повторяющееся изо дня в день вдруг приобретало какие-то непривычные аномальные формы, как будто пошел глобальный системный сбой, меняющий реальность на фундаментальном уровне. Непонятные жуткие сны, пациент умер (что случалось не так часто), в парке не дали нормально выкурить редкую сигарету и успокоиться (это всегда помогало в подобных случаях) и даже Любовь Соколова выдала эротический перфоманс!

«Вот что стряслось сегодня с Любой? – недоумевал Андрей. – Почему впервые за три с половиной года она стала делать недвусмысленные намеки сексуального характера?» Это было тем более непонятно, поскольку полтора года назад у девушки был шанс проявить свои желания, когда двадцать пятого марта они вдвоем отмечали ее день рождения. Почти распили бутылку вермута, а потом решили выпить на брудершафт. Фролов реально хотел тогда поцеловать ее по-настоящему, но все что сделала Люба – мило и быстро чмокнула его в губы.

Андрей представлял сегодняшнюю встречу совсем не так. Думал, расскажет свой странный случай, они порассуждают о том, кто мог быть тем дедом, что все это значит, затем поговорят о смысле жизни. Это бы успокоило молодого хирурга, можно было бы жить дальше, делать операции, заниматься семейными делами. Но порцию «другого мира», калибрующего мировоззрение, Андрей не получил. Вместо него было что-то совершенно иное, и если бы сегодня на Соколову был накинут плед, то Фролову точно бы показалось, что под ним у девушки выросли ступни, меняющие внутри и вокруг нее все. Хотя Андрей и так понимал, что ступни уже выросли не ниже голеней, а в голове Любы. Через месяц (ничто, по сравнению с тремя с половиной годами) она получит долгожданные протезы. И, наверное, не такие, как предыдущие, в которых она, как сама говорила «была русалочкой из сказки Андерсена», поскольку хождение в них приносило сплошные муки. Эти протезы, стоящие в шестнадцать раз дороже, явно принесут нужный эффект. И все, статус девушки с несчастной судьбой ни то, что будет неинтересен Соколовой, он будет неактуален. Чего она захочет? Гулять по парку, ходить в кафе, кино, магазины, бегать, танцевать, заниматься каким-нибудь спортом. Всего, чего не было все эти годы. И если Андрей будет сопровождать ее везде, то отмазка перед Верой «она там одна и несчастная» не проканает. Фактически он превратиться в ее мужчину, а точнее в любовника, учитывая статус женатого человека. И секс с Любовью Соколовой в этой истории будет, пусть и существенным, но маленьким нюансом.

У Фролова появилось чувство, что он потеряет этого человека. Но с другой стороны, он действительно был рад за Любу. По сути: его миссия выполнена. Полная социальная адаптация Соколовой после приобретения инвалидности состоялась более чем успешно. Андрей почувствовал себя тем самым мавром, которому пора уходить после сделанного дела, и ему стало грустно.

«Но зато я не предал Веру! – пытался он подбодрить себя. – И она для меня не менее важна! Просто я не мог себя чувствовать с ней героем. Конечно, легко это делать в присутствии испуганной и сломленной девочки, потерявшей ноги, а вот быть героем на фоне успешной красивой самодостаточной женщины – это надо постараться». И действительно, был ли он – ее муж, героем для Веры Фроловой? Этот вопрос почему-то застал Андрея врасплох.

Когда-то, он вполне ощущал себя героем рядом с Верой Зиминой. Это было сразу после знакомства. Начинающий хирург гордился своей профессией перед двадцатидвухлетней девочкой, оканчивающей университет, блистал медицинской эрудицией, водил по клубам, а потом рассказывал, как, не выспавшийся, он спас человеку жизнь. Хотя все это было позерство, Фролов только как год окончил ординатуру, и никто серьезных операций ему еще не доверял. Эта молодежная крутость постепенно переставала быть актуальной, но все же совсем не исчерпала себя, когда после девяти месяцев отношений, Вера вдруг стала пропадать. Она постоянно не могла найти время для встреч, объясняя это устройством на первую работу, где нужно во всем разобраться, плохо отвечала на звонки, в общем, всячески избегала контактов со своим молодым человеком. В какой-то момент Фролов понял, что она хочет расстаться. И специально не звонил ей три дня, за это время она ни разу не написала даже смску. Андрей чувствовал себя идиотом. Гордость боролась со страданиями от потери, в результате чего он постоянно откладывал разговор «по душам». Наконец, неизбежное случилось. Вера позвонила и без подробностей сообщила, что им лучше расстаться.

На дворе стоял ноябрь, ночи становились длиннее, только приумножая депрессию молодого хирурга. В этот момент в больнице появился новый патологоанатом. Его звали Евгений Ломидзе. Несмотря на свои грузинские корни, он родился и вырос в России и говорил на чисто русском языке. Евгений был всего на два года старше Фролова, до этого работал в одном из районных центров Тартарской области. Соответственно, как любой иногородний человек, Ломидзе не имел на новом месте друзей, и очень быстро сдружился с Андреем Фроловым – таким же холостым молодым человеком, любящим медицину и не обремененным какими-либо отношениями. Но эта ситуация продлилась недолго.

Вскоре после нового года (который Фролов и Ломидзе встречали вместе), совершенно неожиданно, Андрею пришло смс от Веры. Сообщение было незатейливым, в стиле классики жанра: «привет, как дела?», но, прежде всего, это означало, что Вера Зимина по какойто причине вспомнила про своего бывшего и таким образом пытается разведать обстановку. В принципе она даже перевыполнила программу, поскольку бывшая пара в переписке договорилась о встрече.

Встреча состоялась в съемной квартире Андрея. Вера приехала несчастной и почему-то выпившей (как потом она призналась, приняла алкоголя для храбрости). Так на кухне и выяснились все обстоятельства исчезновения Зиминой из жизни ее тогдашнего молодого человека. История была прозаичной. Вера устроилась на работу, где закрутила роман с одним из мелких начальников. Сначала все было замечательно, пока в преддверии нового года не выяснилось, что у начальника была гражданская жена и ребенок, проживающие где-то в небольшом городке в Тартарской области. И праздновать наступление нового года он собирался с ними, а не с какой-то Верой. И вот теперь она, подавленная и разочарованная в окружающих ее мужиках – козлах, была готова на все только бы вернуть своего Андрея – доброго, порядочного и заботливого.

Конечно же, Фролов покочевряжился, но чувства еще не остыли и где-то через пару недель их отношения возобновились. И снова Андрей ощущал себя героем. На этот раз из-за того, что оказался лучше и честнее, чем окружающие его женщину мужчины. Что благородно простил и принял обратно. Вера же, как никогда была заботливой, ласковой и покладистой. Даже язвительные шутки, с которыми Зимина справлялась особенно тяжело, почти пропали из ее речи. Ренессанс их отношений был настолько головокружительным, что на волне любви и секса Андрей сделал своей девушке предложение. Это произошло в мае на пароходе в открытом ресторане, когда они отправились в небольшой круиз по Волге, что было очень романтично и сильно впечатлило девушку. Уже в июле они сыграли свадьбу. Спасавший Фролова от депрессий любовного разрыва Ломидзе был приглашен на церемонию свидетелем.

И вот тут-то ощущать себя героем для Андрея Фролова стало все сложнее. Потому что молодая семья требовала материальных вложений. Родители молодых скинулись на стартовую сумму для ипотеки, в результате чего у Фроловых появилась однокомнатная квартира и десять лет кредитов. Сначала с деньгами у них было очень плохо, но затем Андрей стал зарабатывать побольше, Вера устроилась в небольшую фирму главбухом и материальные дела стали улучшаться. В принципе, жена Андрея никогда не пилила его за отсутствие денег, но фразы типа «мой олигарх», звучали в самые неблагоприятные в плане благосостояния моменты. Поскольку зарплата Фроловой составляла важную статью семейного дохода, то рождение ребенка было решено отложить до срока погашения кредита. На тот момент Вере должно было исполниться тридцать три года, но Фроловы не унывали. Во-первых, планировали рассчитаться раньше (предпосылки для этого уже были хорошие), во-вторых, все же Андрей работал в больнице и обещал обеспечить беременность и роды под присмотром лучших своих коллег.

Кто был Андрей для Веры в этом бесконечном потоке бытовухи, он уже не мог сказать сам. На героя давно не тянул. В народе это называлось муж. Мужья редко бывают героями. Не зря же существует устойчивое словосочетание «герой-любовник», но никак не «герой-муж».

Когда Фролов познакомился с Любовью Соколовой, а это произошло спустя полтора года супружеской жизни, фраза «мой олигарх» звучала для него как никогда часто. С деньгами было реально плохо, из-за этого с женой участились мелкие бытовые ссоры. Такие ссоры не могли довести до развода, и даже до серьезного скандала, но медленно и верно, как микроскопические дозы тяжелых металлов, накапливались где-то в душе. Было совершенно непонятно, превысит их количество смертельную концентрацию или нет, но «металлический привкус» во рту уже присутствовал.

Фролов в этой ситуации не мог понять одного, зачем переживать, что у тебя нет какой-то вещи, причем ни первой необходимости, если изначально мужчина и женщина вступает в союз – потому что любят друг друга, а ни потому что решила вместе подсобрать коллекцию материальных ценностей?

На этом фоне девушка, потерявшая ноги (большинство наличие этого важнейшего органа воспринимает как само собой разумеющееся) выглядела несопоставимо трагичней, чем Вера, которой была нужна то кофе-машина, то дубленка (при этом Фролова подчеркивала, что делает ссылку на неважное денежное положение, потому что так-то она хочет шубу), то еще что-то, без чего можно прожить.

Андрей понял, что как не крути, но ему больше нравилось быть героем в глазах Любы, привнося в ее мир маленький порыв душевной теплоты, нежели в глазах Веры, с очередной вещью в руках.

Вопрос, какой была бы Любовь без инвалидности и что было бы нужно ей, оставался открытым, но это как раз был случай, когда бытие определяет сознание, а не наоборот. Окажись на месте Соколовой любая другая женщина, она бы тоже в первую очередь думала, как бы вернуться к нормальной жизни, а не пить кофе из кофе-машины.

Вся эта завязка жизни на физически ощутимых материях, будь то живые ноги или мертвое изделие из металла и пластика, всегда заставляла Фролова чувствовать отвратность к происходящему. Человек просто был обречен стать рабом материи. Никакого маневра, никакой свободы, правила жесткие и беспринципные. Минимализм бедных, максимализм богатых… Разница только в количестве, но твердо сказать материи «нет» не было ни единого шанса ни у кого.

Открывая дверь в квартиру, Андрей Фролов понимал, что он полностью запутался в своей жизни. Единственное что его радовало, что он все же не изменил Вере. А не изменил ли? И что вообще считать изменой?

Глава 3

Со стороны это напоминало всеобъемлющий «конец света». Не в масштабах крохотной планеты или даже солнечной системы, это было нечто фундаментальное, распространяющееся на всю Вселенную. Многомиллиардные тонны раскаленной материи сливались во что-то единое, не переставая при этом реагировать между собой. Термоядерные реакции образовывали облака звездных газов и туманности, которые, однако, тоже были обречены, увлекаемые, как и все вокруг, беспощадной жадностью гравитации. Космос уже не казался пустым и черным. Вокруг, насколько только мог охватить взор, переливалось и играло самыми разнообразными оттенками светового спектра. Желтое переливалось в красное, завивалось каштановой спиралью и, вспыхнув белым, рассыпалось ярко-голубыми бриллиантами, которые вскоре безвозвратно пропадали в этом невообразимом калейдоскопе. Переливания красок было настолько яркое, эффектное и стремительное, что уловить все происходящее не было никакой возможности.

Постоянно ускоряясь, вся эта раскаленная материя неслась прямо на Андрея Фролова, зависшего где-то в космической бесконечности в качестве абсолютно нереального наблюдателя. Космические массы сжимались одновременно со всех сторон, что создавало ощущение нахождения внутри стремительно ссужающейся сферы. Но это не вызывало ни страха, ни паники, ни даже желания куда-нибудь спрятаться, тем более прятаться было негде. Все становилось всем, и Фролов понял, что Вселенная схлопывается. Осознание этого было настолько спокойным, что даже опоздание на работу воспринималось бы более эмоционально.

Наконец, начали растворяться самые ближайшие звезды, а потом стена материи, почему-то совсем негорячей, просто пронеслась сквозь Фролова. За ней осталась пустота. Но не та, космическая пустота, которая уже пугает своей черной бесконечностью, это была абсолютная пустота, вяжущая не только отсутствием даже одинокого кванта света или атома, но и возможностью осознать это. Осталось только ощущение любви ко всему, чем-то напоминающее забытое детское чувство, которое и делает каждого ребенка счастливым в независимости ни от чего. А потом пропало и оно. В какой-то момент не было ничего, а затем появилось неповторимое и ни с чем несравнимое ощущение себя всем и сразу ничем. Когда тригинтиллионы[3] всего, начиная от гигантских звезд и планет, и заканчивая едва промелькнувшей у кого-то мыслью, начинали являться тобой, а ты – являться ими, поскольку в сознании образовывалось все когда-либо существовавшее во Вселенной в виде материи, мысли или чувства. И ничего другого быть уже не могло, потому что никогда не было. Ощущение единства настолько поражало своим величием, что только сейчас приходило понимание о каком просветлении или рае велись разговоры на ничтожно крохотной планете Земля. А потом кто-то шепнул, отчетливо и совершенно непонятно откуда: «Пора домой».

Фролов подскочил и испуганно пытался сообразить где он. После совершенного спокойствия во сне, вернувшись в реальность, ему было страшно потерять жену Веру, однокомнатную квартиру и даже кофе-машину, нажитую непосильным трудом. Убедившись, что никакая Паранишпанна на это не претендует, Фролов понял, что все в порядке и уронил голову на подушку. За окном было еще темно. Разбуженная Вера спросила, что стряслось, Андрей сказал, что все в порядке и взглянул на лежавший рядом мобильный телефон. До сигнала будильника оставалось чуть больше часа.

Несмотря на умиротворенность в конце сна, все же от него осталось неприятное ощущение. Полежав еще в кровати, Андрей понял, что уже не уснет и ушел на кухню. Чтобы не будить жену тарахтением кофе-машины, Фролов просто включил чайник, затем сел за стол и, подперев голову рукой, долго смотрел в одну точку.

Сегодня был его день рождение – 22 сентября. Андрею Фролову исполнилось тридцать три года.

Настроение было совсем непраздничное.

Соколова не звонила и не писала уже три дня с момента их последней встречи, что косвенно говорило о появившийся в ней обиде. Конечно, сегодня она позвонит и поздравит своего друга с днем рождения, в чем Фролов был абсолютно уверен, но насколько это будет искренни, а не из чувства долга, понять будет затруднительно. Хотя, Андрей осознавал, что, возможно, это просто домыслы, ведь были случаи, когда он с Любой не связывался и неделю, и это ничего не значило, кроме того, что у каждого были какие-то свои дела. Но тогда они расставались по-обычному, без попыток с чьей-либо стороны склонить другого к сексуальным связям. А что теперь в голове у Соколовой предугадать было почти невозможно…

Сам Фролов с удивлением распознавал, что творилось с ним эти три дня. Десятки раз задавал себе вопрос, чем бы закончилась та сцена, когда девушка положила его руку на свою грудь. Сексом? Поцелуями и петингом? Ничем, в конце концов? Чтобы ответить на него, Андрей себя спрашивал: «А какое бы я хотел продолжение?» И как он не старался найти в себе силы и аргументы ответить: «Никакое», надо было признать другое: Любовь он знал давно, заботился о ней, видел, как она оживает после тяжелой травмы, и теперь, когда она расцвела как заботливо выращенный цветок, ему хотелось овладеть ей страстно и нежно, и отсутствие ног совсем не уменьшало сексуальность девушки.

Несмотря на это желание, Андрей был рад, что не поддался этому соблазну. Вере изменять он не хотел, но было ощущение, что измена уже произошла независимо от его воли. Где-то внутри. Но, в конце концов, соблазны и являются соблазнами, потому что тебе чего-то хочется, а ты этого не делаешь. Можно хотеть убить человека, но этим ты его не убьешь, а тебя не посадят в тюрьму. Можно хотеть украсть у соседа машину, но от этого машина не станет твоей. Можно хотеть заняться плотскими утехами с небезразличной тебе девушкой, но это не значит, что твой фаллос попал в ее влагалище. Чтобы понять огромную разницу между «хотел» и «сделал», Андрей даже представил, что Вера хотела какого-то мужчину, но не переспала с ним (неприятно, но даже на обиду не тянуло), а потом, что переспала…

Итак, он – Андрей Фролов, был герой. Не поддался на соблазн. Но в чем был соблазн? Если бы только в разовом сексе с Соколовой. Соблазн был в другом. Пустить все в тартарары. Но даже самый отчаянный порыв чувств к Любови не смог бы заставить совершить Фролова этот уникальный по своей безрассудности поступок. Держать себя в руках молодой хирург умел. Но на вопрос: «хотел он уйти к Соколовой или нет?», ответ до сих пор не был найден. Хотя он был очевиден, как, казалось бы, поначалу. Тем более Андрей не раз ловил себя на мысли, что ничего такого особенного в Любе нет. Кроме отсутствия ног. В итоге получалось, что ее главный недостаток стал ее главным достоинством!

Можно было держать в руках себя сколько угодно, но, если твоя жизнь не совпадает с твоими желаниями, она превращается в ад. Человек просто теряет себя самого. И объяснения о глупости, безрассудности этих желаний не делают существование лучше, не являются сладкой пилюлей. Фролов понимал, что если полностью осознает желание быть с Соколовой, то ад на Земле ему обеспечен, как бы он себя не убеждал в плюсах сегодняшней жизни. До ада оставалось совсем немного, это Андрей понимал, как никогда хорошо. Ад уже стоял на пороге и только ждал приглашения войти. А когда оно будет получено, то это действительно будет катастрофа! Ведь, чтобы ад переставал быть адом, нужно будет променять обставленную квартиру с почти выплаченной ипотекой и девушку – красавицу – главбуха, на инвалидку, живущую на пенсию и приработки в двухкомнатной хрущевке с мамой. Именно так бы все это выглядело со стороны. Так думали бы родители Фролова, его коллеги, знакомые, друзья и родственники. Но так бы не думал сам герой истории о спасении девушки в метро. И девушка это знала, с самого начала, сказав когда-то: «Вы единственный человек, которого я не стесняюсь. Я знаю, что вы никогда не подумаете, что я калека или безногая уродка. Вы понимаете все мои сегодняшние проблемы».

Настроение было не праздничное, но все могло измениться. Как это ни странно, но спасать Андрея теперь должна была Любовь. Именно от нее все зависело. От ее сегодняшнего посыла в телефонном звонке. Оставит она все как прежде или обидится, а, может быть, начнет снова соблазнять своего героя… Как это было ни странно, но тридцатитрехлетний мужчина полностью осознал свою моральную зависимость от двадцатипятилетней девушки, потеря которой сулила только грусть и уныние. Более того, спасение ее давно стало главной целью в его жизни. Ни работа, ни семья с Верой, а эта беззащитная, брошенная на растерзание судьбы душа. И вместе с Любовью терялся больший смысл жизни молодого успешного хирурга.

На этом проблемы, подрывающие настроение, не заканчивались. Еще не было известно, что решат по смерти пациента; заведующий хирургического отделения, с которым были отличные отношения – Наиль Ренатович Салимов – уезжал в Москву и, скорее всего, его заменит Татьяна Рауфовна Хабибулина, с которой у Фролова постоянно возникало непонимание.

Деваться было некуда. Нужно было идти и решать все проблемы.

– Доброе утро, дорогой, – на кухне появилась Вера. – С днем рождения! – она обняла сзади сидящего на стуле Андрея и стала целовать в шею и щеки. – Раз уж ты проснулся пораньше, то пора получить свой первый подарок, – шепнула Фролова на ушко своему мужу.

«Может быть, день все-таки удастся?» – подумал Фролов.

* * *

Фролов едва переоделся в рабочую одежду, как на пороге появился Ломидзе. Высокий кудрявый в белом халате, с правильными голливудскими чертами лица, он походил скорее на актера, нежели патологоанатома местной больницы.

– Андрюха, с днем варенья! – Евгений буквально подскочил к другу и стал трясти за руку. – Хотел пожелать тебе всего самого лучшего, но ты и так этим обладаешь. У тебя отличная жена, отличная работа, отличный коллектив, отличная любовница, отличные родители. Ну, друзья, я надеюсь, тоже отличные. Поэтому здоровья и денег, чтобы на всех хватало, – в этот момент Ломидзе наигранно подмигнул.

– Спасибо, Жека, только с Надей у нас ничего нет.

– Я знаю, что нет. Хотя она совсем даже не против…

– А откуда тогда отличная любовница?

– Да ладно тебе, маленький фетишист, пойдем лучше ко мне заскочим. Выпьем по тридцать граммов спирта и поговорим по пятничному случаю.

Тут собственно появилась и Надя Лаврентьева – интерн и ассистентка Фролова. Она опаздывала, оттого вбежала запыхавшейся, с подкашивающимися на каблуках ногами. Без каких-либо прелюдий она бросилась обниматься к своему начальнику со славами поздравлений, оставив на щеке Фролова смачный след от помады.

Лаврентьева как-то сбила недоумение с легкими оттенками возмущения, нарастающие внутри Фролова по поводу «отличной любовницы». Ведь слова «маленький фетишист» подразумевали в роли любовницы Любу Соколову, девушку с ограниченными возможностями, с которой у Андрея в плане интимных связей никогда ничего не было. Собственно, подозревать в этих самых связях Ломидзе, кроме Лаврентьевой и Соколовой, никого и не мог. Поскольку круг подходящих женщин, с которыми тесно общался Фролов, на этом и заканчивался.

– По Стопе… Смешная у мужика была фамилия – Стопа, – начал патологоанатом еще по пути в морг. – Это по взрыву газа. В общем, непонятно, как мужик вообще до операции дотянул, умер он от субдурального кровоизлияния, а не от хирургического вмешательства при извлечении осколков стекла.

– Порезы вызвали обильное кровотечение. Если бы мы не зашили раны и не извлекли осколки, пациент умер бы от потери крови. Поэтому на томографию его никто не повез. Хотя о наличии гематомы могли бы и догадаться…

– Не переживай. Большинство в его случае умерли бы либо в неотложке, либо сразу после взрыва. Смертность от острых СДГ[4] составляет шестьдесят – восемьдесят процентов. Это даже в Википедии написано, – Ломидзе был так весел, что казалось, что день рождение у него.

Наконец оба мужчины вошли в морг. В нем совсем не воняло ни формалином, ни трупами, а пахло кофе, который Ломидзе сварил с утра. Вместо спирта (собственно, шутка про выпьем спирта постоянно присутствовала у Ломидзе) патологоанатом достал бутылку коньяка и оставшуюся от какого-то предыдущего повода нарезанную на тарелке закуску. Плеснув спиртного в бокалы, Ломидзе произнес короткий тост: «За тебя, Андрюха!»

– Жека, а с чего ты решил, что я сплю с Соколовой? – Фролов все не мог успокоиться по поводу «отличной любовницы».

– Андрон, тут же и так все понятно. Какой тебе смысл три года ездить к безногой девке? Нет, я тебя не осуждаю. Я бы даже сказал, это грамотный вариант. Такая тебя всегда любит и ждет, потому что кому она на хрен такая нужна. Дает по-любому безотказно, ведь если ты потом не приедешь, то альтернативы тебе никакой нету. По ресторанам ее водить не надо, шубы покупать тоже, можно сказать, как раз вариант для бюджетника. Тем более, что девка она симпатичная, а то что ступней не хватает, так это почти незаметно. Вообщем, респект. Я даже тебе завидую. Чуть-чуть.

– Жека, я же никогда тебе про это не рассказывал…

– А че рассказывать-то. Все люди взрослые, сами все понимаем.

– Я про то, что я не спал с ней. И даже не целовался.

– Стопэ! Как это? – Андрею показалось, что Ломидзе даже напугался такой новости, как будто от того спал Фролов с Соколовой или не спал в жизни молодого патологоанатома что-то должно измениться. В какой-то момент Андрею пришла мысль, что возможно его друг на эту тему даже заключил пари. Иначе, почему вообще возникла такая реакция?

– Да вот так. Мне реально просто было жалко девчонку. Да и какой секс? Ты бы ее видел, ей о сексе меньше всего хотелось думать. Человеку ноги отрезало, понимаешь? Она даже до туалета дойти поначалу нормально не могла. У нее протезов два года не было!

– Но это же была всего лишь обычная пациентка? – у Ломидзе явно случился когнитивный диссонанс. – Таких было сотни! Ты ни к кому потом по три года домой не ездил.

– Но так я никого из-под вагонов метро и не вытаскивал! Не знаю. Одно дело, когда тебе их привозят в операционную, а другое, когда все случилось на твоих глазах. Да еще когда ты затупил, вместо того чтобы двери заблокировать и стоп-кран сорвать, я зачем-то бросился ей руку подавать.

Настала пауза.

Ломидзе уставился в точку и что-то «перебирал» в голове, как будто это он затупил в тот весенний день трагедии.

– Ну, ладно, – наконец-то очнулся Евгений, хотя было видно, что ему было просто необходимо продолжить разговор, чтобы избежать неловкости. – Не спал, так не спал.

Фролову захотелось спросить друга по поводу спора, но немного подумав, решил, что особого смысла в этом нет, так как навряд ли Ломидзе бы сознался. Да и оставалось непонятным, какие в этом споре Евгений собирался представлять доказательства. Неужели слов самого Фролова было бы достаточно?

– Но в пятницу Люба пыталась меня соблазнить, – Андрей еще до состоявшегося разговора собирался это рассказать другу. – Она вообще была необычно весела и игрива. Они с мамой на дорогие протезы накопили. Скоро Люба сможет ходить, бегать, танцевать. Единственная проблема, что мышцы атрофировались, но об этом она даже и не думает. Похоже, вчера ей было как раз до секса. Она взяла мою руку и положила себе на грудь…

– Ну ты, надеюсь, не растерялся?

– Что значит – не растерялся? Я так-то женат. У меня Вера есть. Ничего не было, я ушел домой, Соколова, похоже, обиделась.

– Ну да, Вера… Молодец, Андрюха! Что могу сказать, ты настоящий пример для подражания. Человек с большой буквы, образцовый муж… Я бы так не смог.

В этот момент в кармане Фролова заиграл мобильный телефон. Андрей с надеждой подумал, что это как раз Соколова, но звонила Лаврентьева.

– Андрей, ты куда пропал? – спросила она. – Тут Наиль Ренатович пришел, собрались тебя поздравлять, а тебя нет. Давай быстрей в ординаторскую.

В ординаторской собралось все хирургическое отделение и некоторые врачи из других. В целом Фролова в больнице любили и уважали. Заведующий хирургического отделения Салимов произнес стандартную речь и вручил конверт с деньгами, Фролов принял поздравления, пообнимался с женской частью собравшихся, всех позвал в конце смены на маленький банкет и затем неожиданно получил приглашение от Салимова на приватный разговор в кабинете. Когда они вышли из ординаторской телефон снова заиграл в кармане Андрея. «Люба?» – подумал Фролов. Но это оказался двоюродный брат Жора…

– Присаживайся, Андрей, – начал разговор Салимов, когда они с Фроловым вошли в кабинет. – Ты знаешь, что я вскоре уезжаю в Москву и не могу бросить отделение, в котором проработал девятнадцать лет без достойной замены. Я считаю, что у нас в коллективе достаточно достойных людей, чтобы не думать о человеке с улицы. Я об этом уже поговорил с главврачом, он такого же мнения. А еще мы обсудили кандидатуру приемника и решили, что им должен стать ты.

– Я? – искренне удивился Андрей. – Я думал, что назначат Хабибулину.

– Почему?

– Потому что она работает дольше всех и… потому что она татарка.

– Значит, ты плохо знаешь татар, если решил, что главным хирургом больницы я оставлю женщину, – весело продолжил Салимов. – Ты отличный специалист, делаешь сложные операции, окончил ординатуру, тебя уважают коллеги. С тобой даже никакая Лаврентьева начинает что-то соображать. По мне, ты справишься. Ну, в общем, вот такой подарок на день рождение. Поздравляю!

Это было приятно и неожиданно! Конечно, разгневанная Хабибулина начнет вставлять палки в колеса, но это будет потом. Сейчас же молодого хирурга опьянило доверие и уважение начальства. Фролов буквально летел по коридору, выйдя из кабинета заведующего, когда в кармане снова заиграл телефон. Без каких-либо мыслей о том, кто бы это мог быть, Андрей достал телефон и увидел фотографию Соколовой. Похоже, проблемы начинали решаться сами собой.

– Андрей привет, – послышался голос Любы, когда Фролов принял вызов, – поздравляю тебя с днем рождения, желаю оставаться таким же отзывчивым, хорошим человеком; чтобы твоя жена любила тебя, ценила, что ей достался такой мужчина; здоровья, счастья, карьерного роста, в общем: всего-всего самого хорошего!

– Спасибо, Люба.

– Как собираешься справлять?

– Ничего особенного. Вера обещала приготовить романтический ужин. Посидим немного.

– Понятно, хорошо посидеть.

– Как сама?

– Хорошо. Все как обычно.

– Ладно… Спасибо, Люба. Очень приятно…

После звонка как-то полегчало. Похоже Соколова совсем на него не обижалась, ее интонация и слова были обычными и позитивными. Судя по всему, ее пятничный поступок был всего лишь гормональным всплеском, вызванный веселым настроением и потребностью в мужском внимании. А, может, ее спровоцировали цветы, неожиданно подаренные в то утро. В любом случае, Андрей понял, что не стоит терзать себя выбором о перспективах личной жизни, поскольку, по-видимому, никакого выбора и не было.

Дальше дела унесли хирурга в пучину больничных будней. Работать было легко, время летело быстро, и когда смена почти закончилась, Фролов понял, что пора бы собрать коллег на маленький фуршет.

Похоже, о предстоящем назначении Андрея в заведующие хирургического отделения в больнице никто не знал. Это было хорошо. Всему свое время. Как ни крути, но та же Хабибулина тоже имела связи и могла сорвать назначение. И хотя никакой официальной информации не поступало, но в отделении как-то сами собой решили, что именно она заменит Салимова. Похоже, Татьяна Рауфовна и сама так думала, поскольку была весела и бодро произнесла тост виновнику торжества. Спустя полчаса народ стал расходиться, а спустя час в ординаторской остались Фролов, да Лаврентьева, убирающие со стола остатки банкета. В этот момент позвонила Вера.

– Блин, Андрей, – ее голос был крайне возбужден и недоволен. – Сколько раз я тебя просила, пробей по своим хирургическим связям, где можно купить ОСАГО без всякой дополнительной херни! Нет, мы будем к своей инвалидке ходить, а на жену у нас времени нету!

– Вера, Вера, подожди! В чем дело? Причем здесь ОСАГО и Соколова?

– Как причем? Ты для меня не узнал, а сегодня поехала с просроченным ОСАГО. И менты тормознули. Мало того, что оштрафовали, так теперь еще и номера скручивают. Капец!

– Подожди, у тебя ОСАГО окончилось, а ты все равно поехала? Ты вообще, что творишь?

– А что мне было делать? У нас же машиной, кроме меня, никто не занимается?

– Вообще-то ты на ней ездишь. Я не могу следить за твоим ОСАГО…

– Я же тебя просила узнать! Тебя, когда другие просят, сразу бежишь, а как я, так тебе некогда…

– Причем здесь некогда? У меня нет связей в страховой компании. Я не оперировал начальников страховых компаний! И страховых агентов тоже не оперировал. Я же говорил тебе об этом!

– Мог бы узнать. У вас там по любому кто-то связи в страховой имеет. Но ты для меня никогда ничего не делаешь, тебе на меня наплевать!

– У тебя мозг есть? Зачем ты поехала без ОСАГО?

– Все, Фролов, иди в задницу, – с этими словами Вера прервала вызов.

Андрей был ошарашен и зол. «Как так, поехать, зная, что ОСАГО истекло, попасть в переплет, а потом, позвонить и во всем обвинить мужа? – недоумевал. – И это в день рождение!» Настроение подпортилось. Надя Лаврентьева, ставшая случайным свидетелем ссоры, тут же поспешила узнать все подробности. В бутылке еще оставались остатки коньяка, и Фролов плеснул их в пластиковые стаканчики. Надежда подвернулась как нельзя кстати, хотелось кому-то излить душу и поведать подробности. Она внимательно слушала, хлопая своими большими ресницами, а потом выдала:

– Да она вообще не ценит тебя! Ты для нее столько делаешь! Ты супер-хирург, ты… жизни спасаешь каждый день! Любая бы захотела быть с тобой!

Лаврентьева была пьяненькой, а оттого казалась особенно искренней. Не любить своего начальника ей было незачем. Он постоянно чему-то ее учил и прикрывал, когда интерн совершала ошибки. Но сейчас ее вид говорил о чем-то большем, нежели любви ученика к учителю, и молодой хирург не выдержал и спросил:

– И ты бы хотела?

– Да я бы…

Похоже, Лаврентьева вовремя опомнилась.

– Я бы всегда любила и ценила тебя. Я бы все для тебя сделала!

Фролов улыбнулся.

– Ты такой хороший! – с этими словами Надежда сгребла своего начальника в охапку объятия и крепко прижала к молодому девичью телу.

– Надя, я тебя тоже очень люблю. Спасибо, – с этими словами Фролов по-дружески обнял своего интерна. – Домой ехать не охота…

– Хочешь продолжим где-нибудь? Смена уже закончилась.

– Не знаю… Можно, конечно. Слушай, тут слухи ходят, что у тебя с Жекой что-то было…

– Это он тебе сказал?

– Нет… Не знаю почему, но не хочу его об этом спрашивать.

– Ну, да. Занимались пару раз с ним сексом. Ломидзе, хоть он и твой друг, но все равно, козел и бабник. Не то, что ты. Не понимаю, как вообще дружите, вы такие разные. Он же просто прожигатель жизни…

Лаврентьева продолжала поливать грязью своего бывшего любовника, а Фролов смотрел на нее и понимал, что уверенность в исходе сегодняшнего вечера, если он вдруг продолжит его с Надей, нарастает с каждой секундой. В голове уже складывались картины сексуальных утех с Лаврентьевой, что с учетом ее смазливой внешности и сладких речей возбуждало и манило. Гормональный всплеск совсем не вписывался в выстроенную картину мира, где Люба значила гораздо больше, и недавний отказ от секса с ней выглядел глупее, нежели целомудренность в отношении Нади. Но отчего-то именно эта незначимость симпатичной девушки привлекала к ней еще больше. Данная связь совсем не сулила глубокие эмоциональные переживания, отчего воспринималась скорее, как очередной подарок на день рождения, нежели новый виток жизни.

Бюстгальтер, просвечивавшийся сквозь белый халат, скрывал дополнительные бонусы. Под ним выпирали упругие аппетитные груди. Лаская их языком, Андрей уже ощущал, как соски наливаются свинцовой твердостью, а пухлые губы их обладательницы выдавливают едва заметные, но томные стоны. Да, это должно произойти прямо здесь, в ординаторской! Халат, нижнее белье, все это было лишним! Только чулки, с кружевной окантовкой вписывались в предстоящий разврат. Как же овладеть этой насколько бессовестной, настолько и красивой девушкой? Пока в голове перебирались все позы «Кама Сутры», желанная Надя уже расстегивала брюки, чтобы исполнить свою часть интимной симфонии, но что-то пошло не так, она тупо посмотрела на предмет своего вожделения и тихо проронила: «Нет, не могу… У Ломидзе был больше».

– Покурить что-то хочу. Дашь сигарету? – боясь необдуманных решений, Андрей подскочил и прервал монолог своей помощницы и обуявшие его фантазии.

– Конечно, пойдем покурим.

– Можно я один. Успокоиться надо.

Назойливость Нади Фролову удалось прервать обещанием, что после перекура они допьют еще и шампанское, после чего Андрей поплелся к черному входу.

Адреналин и тестостерон похоже начали отпускать, давая возможность принимать адекватные решения. Надежда убивала своей простотой. «Ну, да. Занимались пару раз с ним сексом», – вспоминались ее слова в отношении Ломидзе. Так и хотелось продолжить, сконцентрировав дальнейший посыл ее речи: «Ну, если хочешь, можем сегодня с тобой сексом позаниматься!»

Впрочем, слухи о похождениях Надежды не сводились к одному Ломидзе. Идти на отказ от своих принципов ради Нади, пусть и после очень неприятной ссоры с женой, было бы совсем мелочно. Это было, как продать родину за бутылку водки.

«Вера… Вера… Она несчастная и униженная ехала без номеров до ближайшей страховой компании, чтобы вместе с ненужной ей страховкой купить проклятое, но обязательное страхование автогражданской ответственности… Хотя страховые компании уже закрылись и вообще было непонятно, почему она так поздно ехала с работы, когда ее остановили (скорее всего заезжала в магазины). Хотя вся эта жалость была ни к месту! Она просто затупила, а может, решила пойти на авантюру, после провала которой, первое что пришло в голову, сорвать злость на муже. Не на инспектора же ДПС орать? Это было так мелочно и предсказуемо… Вера, Вера! В ней всегда было слишком мало любви и слишком много прагматизма. Иногда казалось, что она живет по какому-то своему плану, расписанному много лет назад, а окружающие ее люди, лишь спланированные персонажи для его исполнения. И трагизм в ее жизни появлялся лишь тогда, когда этот план начинал рушиться. Как в той истории с интрижкой с начальником на первой работе. Как только начальник оказался женатым, а план по успешной карьере и жизни с ним полетел в тартарары, она тут же стала несчастной и милой, женщиной которую хотелось простить и о которой хотелось заботиться. Но стоило всему наладиться и пойти по плану, можно было вернуться к кофе-машинам, дубленкам, автомобилям… Все ее проявления нежности были инструментом в достижении целей наравне с решительностью, расчетливостью, умом, хитростью и прочими качествами, созданными как раз для того, чтобы одерживать победы, а не проявлять слабости, – сигарета в руках Фролова истлевала вместе со временем, отведенным на принятие решения о проведении остатка дня. – А ведь она меня предала! Да, да, тогда, когда пропала после устройства на первую работу, даже не удосужившись по итогу встретиться и сказать это лично. По сути дела, пусть даже у меня и были женщины в период разрыва, но я же просто схавал это. Решив, что эта девушка уже не наступит на одни и те же грабли два раза. Но, что толку в этом «мудром» решении? Ведь с тех пор, абсолютно не заметно для меня, инициатива перешла в ее руки. Я же всегда исполнял ее желания! А когда не исполняю, она звонит и таскает меня на матах».

В этот момент в голове Андрея Фролова сформировалось четкое и вполне реальное желание, как провести остаток хорошего, но испорченного истерикой жены дня рождения. Ехать домой не хотелось, но совсем не хотелось тратить его на пустую, пусть и красивую Надежду. Нужно было срочно звонить Соколовой. И не важно, как закончиться празднование дня рождения с ней, в данном случае хотелось просто провести его с Любой, просто увидеть ее глаза, услышать ее голос и ощутить себя героем. Тем самым героем, которым он уже давно не был для Веры Зиминой.

Андрей возвращался в ординаторскую с четкой уверенностью в своих желаниях и конкретным планом действий. Он допивает шампанское с Лаврентьевой, звонит Соколовой и, прикупив выпивки и элементарной закуски, едет к Любови в гости отмечать праздник. Веру, если она вдруг позвонит, просто игнорировать, пусть подумает над своим поведением. А Надежда пусть отправляется к Ломидзе, они, похоже, два сапога пара.

Фролов вошел в ординаторскую, но Лаврентьевой не было. Наличие ее одежды и сумки говорило о том, что она просто куда-то вышла. Андрей решил, что это вполне подходящий момент, чтобы позвонить Любе. Он сел на диван и стал искать в списке вызовов номер Соколовой. Почему-то внутри появилось волнение, как будто не было понятным, состоится встреча или нет. Фролов был уверен, что Любовь только обрадуется такой новости, ведь он – ее друг, а она редко бывает вечерами обременена какими-то важными делами. Телевизор, да компьютер. Но волнение разрывало грудь, вопреки ожиданиям услышать радостный голос Любы: «Конечно приезжай! Я тебя жду!» Развеять сомнения и оборвать непонятную тяжесть ожидания, было довольно просто, и Фролов уже слышал долгие гудки в мобильнике.

Гудки закончились, но вместо спокойного «да» в телефоне слышались мужской голос и смех Любы, а потом она, закончив диалог с загадочным собеседником, весело проронила:

– Алло.

– Люба… – Фролов был растерян.

– Да, Андрей.

– Я тут подумал, и решил, что хочу отметить свой день рождение с тобой.

– Зачем? У тебя есть жена, она тебя ждет, ужин, наверное, приготовила. Это будет как-то не очень, если ты ее бросишь и приедешь ко мне. Согласен?

– Я поругался с ней.

– Ну и что? Помиритесь. А если не приедешь, то ссора растянется на несколько дней. Да еще потом выяснится, что ты у меня был. Она и так ко мне не очень хорошо относится. Так что езжай домой.

– Я все равно хочу приехать. Мне все равно, чем это закончится.

– Нет, Андрей. Да и я не могу сейчас тебя встретить. У меня гости.

– Кто, если не секрет?

– Да Сэм заехал. Шампанского привез. Сидим общаемся.

«Сэм – это тот самый Самуил Розенталь, которому Соколова раскручивала сайты, и который не так давно подарил ей цветы», – текли мысли в голове Фролова.

– Так, что, – продолжила Любовь, – езжай к своей Вере. Помиритесь и хорошо проведете вечер. После ссор часто бывают хорошие вечера.

Андрей молчал. Он мог предположить какого угодно итога предстоящей беседы, но такого…

– Алло… Ты меня слышишь?

– Слышу…

– Все давай, пока, пока. Хорошо отметить.

Соколова прервала вызов. Было видно, что ей не терпелось вернуться к шампанскому и Самуилу Розенталю. Шок Андрея начал перетекать в более внятные чувства. Сначала появилось досада, затем возмущение, неожиданно всплыла ревность. Микст эмоций заполнял каждую клетку организма, участив дыхание и перекосив рот. Адреналин не давал больше спокойно сидеть на диване.

– Сука! Сука! Сука! – Фролов был в ярости, коктейль из чувств выплеснулся именно в ней.

Стул, поддетый ногой, полетел куда-то в пространство ординаторской. Следующей под горячую руку попала пустая алюминиевая банка из-под газировки, она была настолько безжалостно смята, что казалось, ее изорвал медведь. Истерзанный алюминий полетел в стену. Удар кулака сотряс стол. Все же имущество было казенным и дальнейший погром выглядел бы глупо, нецелесообразно и излишни экспрессивно.

В конце концов, ни жена же была обнаружена в постели с любовником, а всего лишь приятельница устраивала свою скудную личную жизнь. И, может быть, дело даже не в том, что она не хотела видеть Фролова, а в том, что искренне не желала осложнения семейной ссоры своего друга. Ведь глупо было ехать домой, чтобы ругаться. Да еще и в день рождение. Примирение было неизбежным. Но Андрей понимал, что не хочет его. Не хочет мириться, не хочет ехать домой. Да и Вера все еще не звонила, чтобы хотя бы извиниться.

Шлепок тяжелой капли нарушил монотонное гудение люминесцентных ламп. Алое пятно на поверхности стола походило на разлитый сок, но внутри его кипела жизнь. Элементарный врачебные познания давали понимание, что это не мертвый раствор углеводов, а жидкая ткань, навсегда потерявшая связь со своим прародителем, обреченная на погибель в белых складках хлопка салфетки. Красная ярость, как будто не в силах сдерживаться внутри, просочилась сквозь кожу, вынося смертный приговор случайно подвернувшимся жителям гигантского организма, напоминая о ничтожности всего живого. Андрей вглядывался в красную поверхность, как будто его глаза были микроскопами, и он хотел попрощаться с каждой навсегда покинувшей его тело клеткой. Потеря этой маленькой капли, абсолютно не нарушившей глобальный гомеостаз всего организма, была квинтэссенцией всей космической бессмысленности. Зловещей и холодной, несущей вместе с солнечным ветром страх и ничтожность. «Пора домой», – послышался знакомый голос.

Фролов опомнился и осмотрел руку. Она была в крови, сминая алюминиевую банку, Андрей краем лопнувшего металла разрезал кожу. Рана была неглубокой, но длинной, находясь на ладони правой руки. Перекись водорода продезинфицировала порез, вата остановила кровотечение. Лаврентьевой все не было. Это было даже к лучшему, вызывая желание уйти «по-английски». Единственное, чем ее появление могло обрадовать, что можно было еще стрельнуть у нее сигарету, поскольку опять захотелось покурить. Но сигареты продавали в магазине, и мысли о бессмысленной покупке всей пачки в данной ситуации были как-то ни к месту.

Андрей оделся, взял сумку и пошел к выходу. Скорее всего, его будут искать и жена Вера и коллега Лаврентьева, но навряд ли, отчего было грустно, Любовь Соколова. Еще не выходя из больницы Фролов достал мобильный телефон и отключил его.

В вестибюле было людно, как раз заканчивалось время посещений. Фролов открыл тяжелые стеклянно-деревянные двери и оказался на крыльце. После двенадцатичасовой смены время подходило к полдевятому вечера. Уже давно стемнело, от города веяло окрашенной огнями суетой. Было довольно тепло, хотя присутствие прохладного ветра не давало усомниться в наступившей осени. Андрей стоял и понимал, что ему абсолютно некуда идти. Единственный, кто мог его встретить у себя дома в это время, был Ломидзе. Это был неплохой вариант, но почему-то Ломидзе тоже особо видеть не хотелось. Нужно было принять какое-то решение. Подумать в спокойной обстановке. Фролов вспомнил про укромное место в парке, где не так давно состоялась встреча со странным стариком. В ста метрах был павильон, торгующий сигаретами, пивом и прочей ерундой. Приняв решение купить там курева и отправиться прогуляться по вечернему парку, Андрей спустился с больничной лестницы.

Парк и так был пустынен. Какая-то парочка старшего школьного возраста, сидела на лавочке, случайный мужик спешил по своим делам, явно используя парк, чтобы срезать путь. Центральная дорожка освещалась рядом желтых фонарей, отчего казалось, что за ее пределами властвует кромешная тьма. Свернув с асфальта на уходящую влево тропинку, Фролов понял, что все это обычная световая иллюзия. Разноцветные далекие огни города, как могли, но все же доносили остатки света, давая возможность довольно свободно ориентироваться. Гул проезжей части становился тише. До назначенного места было еще метров сто. Ветер гулял в опадающих кронах, создавая жутковатую атмосферу дикого леса. Андрей остановился и решил прикурить сигарету, обдирая целлофан с недавно купленной пачки. Порыв ветра стих и вдалеке послышался довольно четкий женский крик: «Помогите!»

Источник крика находился как раз в той части, куда и шел Фролов. Андрей замер и прислушался. Зов о помощи повторился: «Помогите! Люди!» Первое что пришло в голову, что нужно срочно ринуться на помощь. Но затем включился страх. Что там творилось – неизвестно, и можно попасть в неприятную переделку. Секунд десять Фролов колебался, хотелось просто вызвать полицию, но очередной крик: «Помогите! Насилуют!» – означал, что полиция остановить преступление просто не успеет.

«Что ты делаешь? Это опасно! Это не твое дело!» – как будто внутри жил какой-то отдельный человек, который сейчас вдруг решил заявить о себе в полный голос, чувствуя, что его дому – Андрею Фролову угрожает опасность. «На месте этой женщины могла быть твоя жена, и никто бы ей не помог, как и ты сейчас», – похоже во Фролове было целое общежитие.

Не помочь было нельзя. Это давило бы всю оставшуюся жизнь. Это нельзя было бы искупить сотнями удавшихся операциями. Если насильники убьют жертву, этой трусости не будет уже никаких оправданий. Сбежать, означало потерять самого себя.

«Ты что, собрался жить вечно? Жизнь, как процесс, не может быть абсолютной ценностью, поскольку она конечна. Важно не сколько ты прожил, а как! Да и вообще, кто сказал, что там убьют? Какой-нибудь обожравшийся урод просто пристал к одинокой прохожей. Увидит тебя и сам отстанет», – последний оратор внутри явно умел убедить лучше всех предыдущих, и Андрей поспешил на помощь.

Крики продолжались, затем стал слышен и мужской голос. По пути Андрей нашел пустую пивную бутылку, разбил ее о камень в надежде, что звон битого стекла отпугнет насильника, но ничего не изменилось, кроме того, что женский крик стал переходить в плач.

Похоже, преступление совершалось как раз в том месте, где Фролов намеревался покурить. В конце он почти перешел на бег. И, наконец, увидел картину происходящего.

На той самой лавочке, где курил трубку старик, двое мужиков держали женщину. Женщина стояла на коленях перед скамейкой, один из насильников прижимал ее тело к лавочке, скручивая руки, другой пытался заткнуть рот. Определить возраст насилуемой было затруднительно, ее лицо закрывали волосы, но судя по толстоватой фигуре, она не была молода. Насильники уже стащили с нее и брюки и трусы, оголив широкие белые бедра. Появление Фролова, похоже, стало для них неожиданностью. Оба уставились на непонятно откуда появившегося человека, явно ожидая от него каких-то действий.

– Э-э, а ну отстали от нее! – как можно грознее крикнул Андрей, пряча «розочку» за спиной, чтобы не провоцировать преступников.

Насильники тоже не молоды. В темноте определить возраст было затруднительно, но им явно перевалило за сорок. Один, что прижимал женщину к лавке, имел на лице седую щетину, другой был лысый, с большим ртом и длинными морщинами возле глаз. Именно он ответил Андрею:

– А те че надо? Иди куда шел!

– Я говорю, отпустили ее. Быстро!

– Да успокойся ты. Она шалава, проститутка. Хочешь, она и тебе даст, – лысый уже не занимался жертвой, а стал подходить к Фролову.

– Она, похоже, никому давать не хочет. Зачем вам это надо? Вы мозгами подумайте. Она потом на вас ментам заяву напишет, – Фролов решил, что мужскую солидарность, которую проявили насильники, предложив поучаствовать, надо обернуть в свою пользу.

– Да никуда она не пойдет, – лысый подходил все ближе, – она же шлюха. У нее муж дома, а она со всеми напропалую.

В этот момент женщина, оставшись под присмотром только одного из мужиков, предприняла отчаянную попытку вырваться. Это отвлекло лысого. Мысли в голове Андрея летели с комической скоростью: «Если баба вырвется и убежит, то я останусь один на один с двумя. Навряд ли они будут в восторге, что дал ей уйти. Значит нужно выводить из строя первого. В руке розочка. Куртку она не пробьет. Значит надо бить в голову. Если попасть в висок, глаз или шею, то можно убить. Нужно бить в губы. Стекло нанесет много болезненных ран и отвлечет лысого минимум на минуту. А потом? А потом нужно бежать. Бабу они уже насиловать не станут. Не до этого будет. Израненный за мной не побежит, а если побежит второй, что не факт, с ним справиться будет легче».

Замешательство, во время которого шло раздумье, длилось секунды три. Лысый стоял боком, смотря на товарища, и Андрей, подскочив, нанес удар горлышком бутылки в район рта. Насильник увернулся, и Фролов увидел, как взметнулась его рука для ответного удара. Удар показался слишком сильным, даже каким-то нечеловеческим. Фролов почувствовал, как его ноги подкосились.

Мир сузился до границ собственного сознания. Не было уже слышно, как развивается история с насильниками и жертвой, так же, как и не было ясно, продолжают его избивать или нет. Между тем, пришло понимание, что лысый попал в висок, и это не сулило ничего хорошего. Медицинские познания потекли сами собой.

«При сильном ударе в область виска повреждаются височная кость и средняя мозговая артерия, в результате чего может наступить эпидуральное кровотечение. Возможная смерть. Раз мысли продолжают появляться, значит – смерть не наступила. Значит – артерия не порвалась, но ствол мозга прижался к намету мозжечка, что тоже может вызвать разрыв вен, идущих из конвекситальной части полушарий в синусы твердой мозговой оболочки, приводя к субдуральной гематоме».

«Смертность от острых СДГ составляет шестьдесят – восемьдесят процентов. Это даже в Википедии написано», – промелькнули утренние слова Ломидзе.

«Нет, я еще осознаю себя, значит живой. Должна прийти помощь! Женщина, вероятней всего, вырвалась и уже вызывает скорую. Неотложке тут ехать три минуты. Надо просто думать, не переставать думать…»

Перед глазами Андрея вдруг появился вагон метро. Самая обычная поездка. Народу много, что означало час пик. В подземке, правда, не было никакой возможности определить утро это или вечер. В этот момент объявляют остановку: «Городская больница». Фролов понял, что приехал, и пора выходить. Плотный поток людей направился в сторону эскалатора. Продираться с толпой совсем не хотелось. Андрей взглянул на часы. Время, чтобы попасть на смену, еще было. В этот момент его взгляд привлекла девушка с темными волосами и в темной куртке. Ей явно плохо, она шаталась и, не удержавшись на ногах, рухнула между вагонами. Фролов тут же вошел в ближайший вагон, заблокировав двери, и крикнул пассажирам: «Человек упал между вагонов на пути!» – и добавил, указав парню, стоявшего возле стоп-крана: «Дергай!» Когда рычаг был опущен, молодой хирург подбежал к месту падения девушки, и, упав на перрон, прокричал: «Руку давай!» Из темноты на него посмотрела Любовь Соколова. Она стала какой-то совсем юной, а взгляд был непривычно легким, без постоянной грусти и тоски. В этот момент Фролов понял, какой она была до потери ступней. Казалось, между этими версиями Соколовой была десятилетняя разница. Рука Любы потянулась вверх и через несколько секунд она уже стояла перед своим спасителем. Немного испачкавшаяся и растерянная. Вокруг собирались какие-то люди. «Спасибо, – начала разговор Любовь. – Как мне отблагодарить вас?» «Я очень был бы признателен, если бы вы выпили со мной чашечку утреннего кофе. Прямо сейчас», – ответил Андрей. «И это все? – Соколова смущенно заулыбалась, и, отведя глаза, продолжила: – Ну, хорошо, я согласна, – а затем, подняв взгляд, веселый и беззаботный, представилась: – Люба». Фролов взглянул на ее ноги. Они были целые и невредимые, Любовь стояла на них, переминаясь от неловкости, и никогда она не была такой высокой!

В этот момент картинка стала размываться, превращаясь в какие-то радужные и разноцветные пятна. Пятна стали закручиваться в спираль, унося в головокружительную карусель цветного калейдоскопа куда-то в одну точку. А потом опять послышался тот самый голос: «Пора домой…»

Часть вторая

«Новая»

У Бога гораздо больше причин просить прощения у человека, нежели человеку у Бога

Геннадий Матюшов

Глава 4

Фролов открыл глаза и увидел над собой черное ночное небо. Похоже, он по-прежнему лежал в парке. Голова не болела, а в теле формировалось ощущение легкости, как после хорошего отдыха. Это показалось странным. Виновников происшествия, как насильников, так и их жертвы не было ни слышно, ни видно. Все так же шумели от ветра кроны деревьев, и почему-то создавалось впечатление, что на улице значительно потеплело. Лежать было бессмысленно, и Андрей решил подниматься. Это удалось как-то неестественно быстро, будто в момент подъема ему помогла непонятной силы воздушная турбулентность. Фролов осмотрелся. Участники действия разбежались в полном составе. Почему насилуемая женщина даже не удосужилась вызвать скорую помощь, было непонятно и весьма подло с ее стороны. Где-то должна валяться мужская сумка (если, конечно, ее не утащили насильники), и Андрей взглянул вокруг. И тут же испытал такой ужас, который никогда даже близко не приближался на протяжении всей жизни. Фролов увидел себя!

Он лежал на дорожке в неестественно застывшей позе, с подмятыми ногами и левой рукой за спину. Глаза закрыты, рот приоткрыт, а из-под головы растеклась большая лужа темной крови. Сумка, которую искал, так и осталась висеть на плече, а правая рука сжимать горлышко разбитой бутылки.

Андрей Фролов смотрел на тело и не верил в происходящее. Сотни раз он видел трупы других людей, иногда даже задумывался над тем, что когда-то и сам превратится в безжизненного мертвеца, но картина столь безучастного наблюдения за собственной смертью была слишком жесткой. Казалось, что нелепо валяющийся труп – просто муляж, ведь вот он – Андрей Фролов, стоит, думает, причем, самое удивительное, в той же самой одежде. «Может, это сон? Все слишком нелепо и непонятно! Может, я просто в коме. Или сон начался с ухода из больницы, а на самом деле я просто напился в хлам с Лаврентьевой», – размышлял Андрей, нервно кружа вокруг собственного тела.

«Нужно включить телефон и позвонить. Кому? Вере, например. Нет, лучше в скорую помощь. Но если это сон, то зачем мне нужна скорая помощь?» – продолжал сумбурно и растеряно размышлять Фролов. Телефон лежал в сумке. В конце концов, Андрей понял, что просто хочет попробовать позвонить, а куда, не так уж и важно. Он нагнулся, чтобы поднять сумку, но она осталась лежать на месте, хотя при этом попытка оказалась вполне удачной, из сумки вытащилась ее копия. Эта копия была вполне ощутимой и логично дополняла копию одежды, надетой на Фролова, да и всю опию Андрея в целом. Чувство, что все происходящее все-таки не кома или сон стало нарастать катастрофически неизбежно.

Телефон лежал там, где и должен был. Андрей включил его. Пальцы судорожно искали номер Веры, но каждый раз телефон предлагал перейти на какую-то следующую ссылку. В результате, чтобы просто попасть в список вызовов, пришлось перейти на десяток страниц, что никогда ранее в телефоне не было, на последней из которых нужно было решить какое-то сложное уравнение. Фролов понял, что позвонить не удастся. Скорее всего, уже никогда. Там, куда он попал, не было сотовой связи. И все это окажется совсем не сном. Хирург прекрасно понимал, что наблюдаемая черепно-мозговая травма, полученная от удара в висок твердым предметом, несовместима с жизнью. Его, Андрея Владимировича Фролова больше не существует. Его убили, абсолютно неожиданно и нелепо.

Под наплывом эмоций мужчина стоял и смотрел на свой труп, который уже не ассоциировался с сознанием, что вызывало крайне неприятные ощущения. С каждой секундой умершее тело казалось все отвратительней. Наверное, если бы все это происходило в той, прошлой жизни, то затошнило бы и вырвало. Но вместо этого пришло неприятие, настолько сильное и всепожирающее, что дальнейшее рассматривание трупа могло превратиться в подлинные мучения. Было вообще непонятно, как обычная эмоция может разрастаться до такой степени, Фролов отвернулся, и хотя не тошнило, он привычно стал глубоко дышать. Но и привычное поступление воздуха в легкие также пропало. Похоже, кислород для этой формы жизни был совсем необязателен…

Омерзение от собственного трупа стало проходить, но эмоций оставалось столько много, что они не могли сформироваться во что-то конкретное. Нельзя было так сразу! Это нечестно! Осталось слишком много незавершенных дел. Не получено слишком много ответов…

Но, несмотря на муки, на тело хотелось смотреть снова и снова. Поскольку верилось в собственную смерть только при созерцании умершего себя. Она оказалась слишком обыденной. Без изюминки. Не было ни апостола Павла, ни чистилища, ни коридоров, туннелей и дверей. Только странная копия мира, в котором жил хирург Фролов. И оформлялось впечатление, что можно продолжать потерянную жизнь уже здесь. И только мертвец, который еще недавно решал свои житейские проблемы, ссорился с женой, ожидал повышения на работе и пытался спасти от изнасилования незнакомку, создавал у Фролова впечатление, что теперь он уже некто другой. Ни хирург из Тартарска, который превратился в кусок мяса, а совершенно новое, непонятное и чужое. Чужое даже для самого себя.

Нужно было домой. Просто для того чтобы разобраться. Решить, что делать дальше. Или туда тоже не было дороги, как не было возможности позвонить жене? Ответов никто давать не собирался. Предстояло все узнавать заново. Например, есть ли здесь метро и куда оно идет. Нелепица эмоций сплеталась и вязала. Труп вызывал страдания, но покидать его не хотелось. Чтобы пойти в сторону станции метро, пришлось сделать над собой усилие, причем чисто эмоциональное, потому что передвижение тяжело стало назвать ходьбой – скорее скольжением над поверхностью земли, так легко и быстро все давалось. Продолжая совершать вдохи и выдохи, Фролов постепенно перестал это делать и никакой потребности в воздухе не возникло. Затем Андрея осенило проверить пульс, но большой палец на запястье только подтвердил отсутствие сердцебиения. Как врач Фролов понимал, что в настоящий момент его тело не является формой биологической жизни. Еще оставалась надежда, что все это сон в коме, но почему-то надежда эта готова была издохнуть прямо вот-вот. И причина ее исчезновения была немного неожиданной, Андрей понял, что всегда верил в жизнь после биологической смерти. Мысль о том, что вместо наблюдаемого продолжения собственного существования, сейчас вообще могло бы ничего не быть, оказалась единственной приятной в этом смешении негатива и отчаяния.

Тем временем станция метро осталась там же, где и раньше. Почему-то Фролов воспринял эту новость как позитивную. Хотя, похоже, стояла глубокая ночь, метро не работало, было безлюдно, желтые фонари качало ветром, что придавало знакомому месту жутковатый вид. Несмотря на это, Андрей решил спуститься. Можно сказать, что через минуту он пожалел об этом…

Метро было забито уже перед турникетом, а дальше прямо на застывшей лестнице эскалатора, везде сидели, лежали или ходили. Но это были не обычные пассажиры метро, которых можно наблюдать каждый день, а настоящие уроды, страшные и омерзительные. Фролов вспомнил иллюстрации к медицинской литературе, посвященной мутациям. Похоже, фото для книги снимали в метро Тартарска…

Самый крайний из монстров, мужчина с оголенными гигантскими зубами и выдвинутой вперед челюстью, увидав Фролова, нехотя начал отходить, напоминая бездомную бродячую собаку, уступающую дорогу. Его вторили другие уродцы по мере того, как Андрей сделал несколько шагов вперед. Стало понятно, что существа, если и не панически, но все же бояться незваного гостя. Кто-то даже проронил противный крик: «Нет, нет» и в спешке поспешил скрыться в казематах подземелья, какая-то женщина стала шипеть, пытаясь напугать, как кошка или змея. Но, в основном, подземные монстры с каким-то почтением реагировали на Фролова, что вызвало в нем одновременно и озадаченность и чувство собственной важности. Но проверять, насколько его власть сильна, не стоило. Изуродованные все равно пробуждали страх, и провоцировать их хотелось меньше всего.

Пока Андрей спускался по замершей металлической лестнице, то успел заметить, что в общей отвратительной массе были вполне внешне нормальные люди. При этом они не реагировали на него так, как имеющие уродства монстры, а просто провожали взглядом, как нередко делали обычные пассажиры при жизни.

Перрон так же оказался довольно полон, картина создавала впечатление, что даже сейчас отсюда можно куда-то уехать. Чувствовалась атмосфера ожидания. Несмотря на ночь и потусторонний мир.

Фролов ощутил, что на него пристально смотрят. До этого все предпочитали прятать глаза, что только радовало случайного гостя, или просто мимолетно одаряли взглядом, но здесь, прямо чувствовалось, что хотят вступить в контакт. Андрей обнаружил, что для него это совершенно новое ощущение, совсем непохожее по своей силе и полноте на аналогичное чувство в физическом мире. Да и вообще, становилось очевидным, что в новом мире эмоции имеют всепоглощающую степень. Любое мимолетное чувство разгоралось как костер в сухой степи. Чуть увлекся – и костер уже гонит ветер, вовремя не опомнился – огонь поливают бензином. И вот уже, не поняв как, горишь в этом пламени собственных страстей. А в страсть здесь легко превратить что угодно.

Андрей посмотрел в сторону, излучающую контакт, и тут же определил его источник. Это была высокая молодая светловолосая женщина, одетая в белый плащ. По сравнению с местными обитателями она была просто идеалом совершенства и красоты, хотя, по меркам обычных людей, в ней не было ничего особенного. Просто приятная симпатичная женщина. Там, в физической жизни, таких можно было встречать по сто штук в день, но местные нравы заставляли быстро сделать переоценку красоте.

Фролов решил, что, возможно, она тоже недавно умерла и так же, как и он, пытается уехать в нужное ей место. Незнакомка смотрела, не отрываясь, будто увидела старого знакомого. Ее взгляд, казалось, роется где-то внутри, в поисках чего-то важного для себя. И это важное находилось совсем не в глазах и лице объекта, как обычно бывало раньше, а где-то в районе груди, именно туда она и уставилась. Как будто незнакомка – брутальный мужик, а у Фролова были груди четвертого размера в декольтированной майке. Окружающая ситуация была настолько необычной, что начало разговора с блондинкой уже никак не могло вызвать чувство неудобства. Андрей быстрым и уверенным шагом направился к женщине.

– Добрый вечер, – начал он беседу. – Э-э… Я умер меньше часа назад… Это же нормальная история для этого мира?

Блондинка снисходительно улыбнулась. На вид она была чуть постарше Фролова, если здесь вообще было уместно задумываться о возрасте.

– Нормальная… Я бы сказала даже обыденная. Могу только немного подкорректировать: умерли вы там, здесь вы родились.

– Скажите, здесь, как будто, все метро ждут. На дворе ночь. Сейчас вообще можно уехать?

– Можно. На астральном поезде.

– Астральном?

– Раз уж вы совсем новичок, я вам помогу, – в этот момент глаза женщины едва заметно блеснули, – помогать новичкам, здесь тоже нормально.

– Большое спасибо…

– Вы сейчас находитесь в астральном мире и в астральном теле. Ваш труп и эфирное тело, которое осталось в нем, более грубые тела, но они являются проекцией астрала. Чтобы было понятно, их можно сравнить с тремя состояниями вещества: газообразное, жидкое и твердое. Только в этом случае все три состояния как бы существуют одновременно, по принципу матрешки. Но есть важная деталь. У любого физического объекта обязательно есть эфирная и астральная копия, но далеко не у любого астрала есть физический двойник. Поэтому в астральном мире можно пользоваться как физическими вещами, имеющими в себе астральную копию, так и чисто астральными… Вы еще нормально держитесь… Для часа после смерти, – и хотя блондинка явно пыталась подбодрить новичка, в ее интонации прозвучала зловещая нотка.

– Вы едите куда-то? На астральном поезде? – спросил новичок и бывший хирург.

– Да…

– Мне в ту сторону. Если вы правы, то физическая станция должна иметь астральную копию, и я попаду куда надо. Не знаю, еще день назад моя просьба была бы навязчивой и неприличной, но здесь уже не там… Вы могли бы меня проводить? Меня зовут Андрей. А вас?

– Я с удовольствием вас провожу, Андрей, – имя выделила интонацией, как будто это было неправда, – и даже помогу вам потом. Знаете ли, в этой вечности мне уже не особо есть чем заняться.

– А как ваше имя?

– Зовите меня Фрида.

В этот момент местные монстры, которых было в избытке, прервали свое мирное пребывание рыками и криками. Создавалось впечатление, что они на кого-то напали или передрались между собой. Фролов обернулся. Несколько уродов действительно накинулись на молодого паренька лет шестнадцати. Один вцепился зубами парню в рукав куртки, словно собака. Похоже, дружелюбно здесь относились далеко не ко всем. Парня надо было спасать. Опять спасать. Как Соколову на этой же станции метро, и подло сбежавшую незнакомку, насилуемую в парке. Но порыв к спасению был слишком сильным. Легче было ему подчиниться, нежели сопротивляться. В какой-то невероятно короткий промежуток времени Фролов подскочил к месту драки, и монстры разбежались, даже не думая оказывать сопротивление. Парень валялся на полу, в порванной куртке, напуганный и растерянный. А Фролов понял странную вещь – эти твари явно его бояться. Но почему? Это стало очередной загадкой.

– Вставай, – Андрей протянул руку.

– Где я? Боже мой! Я попал в ад! Но почему? Я же ничего такого не делал! Неужели потому что мастурбировал? – парень поднимался и причитал от ужаса новой реальности.

– Сколько часов назад?

– Что?

– Сколько часов назад ты умер?

– Не знаю… Меня машина сбила. Я правда умер? Это не сон?

– Нет, не сон. Пошли, а то тебя здесь разорвут.

Фролов вдруг понял, что как-то удивительно быстро адаптируется к новому миру. Это чувство можно было сравнить с посещением города, где не был лет десять, и казалось, забыл все проезды и дорожки, но как только в него попал, ориентация возвращалась сама собой.

В этот момент на станции появился астральный поезд. Внешне особо не отличающийся от неастрального. Если только в деталях. Но в них разбираться было некогда. Фролов схватил за руку мальчишку и, отыскав взглядом Фриду, поспешил в вагон. Монстры поездом не интересовались. Хотя, как заметил Андрей, в вагоны зашло еще несколько человек. От всего происшедшего спасенный парень прибывал в шоке. Он безучастно рухнул на лавочку. Фролов и его новая знакомая остались стоять.

– Я провожу тебя до нужной станции, – начала разговор Фрида. – Я так понимаю, ты хочешь домой?

– Да.

– Это нормально. Знаешь, как держать связь в этом мире?

– Нет. Телефоны, похоже, здесь не работают.

– Тебе нужно иметь с собой что-то человека, которого хочешь найти. Какой-то предмет, вещь, что угодно, лишь бы только чувствовалась энергетика этого человека. Когда нужно выйти на связь, то берешь этот предмет в руку и начинаешь понимать, где находится нужный тебе человек.

– Понимать? Каким образом?

– Это ощущения. Ты сам поймешь, если попробуешь. Ощущения же нельзя объяснить, пока сам не испытал нечто подобное, верно?

– Ну да, – с этим Фролов не мог ни согласиться.

Фрида подняла руку и вытащила с головы светлый волос.

– На возьми, так ты точно меня найдешь, даже если не знаешь, как это делается. Волос очень мощный источник сигнала. Как здесь, так и там, в физическом мире.

В жизни все это выглядело бы очень странным. И даже чуточку отвратительным. Вместо набора цифр номера мобильного телефона, тебе дают волос…

Андрей осторожно протянул руку. Волос брать почему-то не хотелось. Новые ощущения. Они напоминали мозаику калейдоскопа, рассыпалось одно, тут же собралось другое. Возможно, так было и раньше, но в этом мире масштабы эмоций мешали адекватности. В конце концов, мысли о том, что сейчас Фрида единственная, кто объясняет местные нравы и законы, возобладали над желанием отказаться, и светлый волос упал в руку Фролова. Он спрятал его во внутренний карман.

– Почему ты хочешь, чтобы я тебя нашел? – сомнения продолжали терзать бывшего хирурга.

– А разве ты этого не хочешь?

«Нет!» – чуть было не вырвалось у Андрея. Его пока не отпустило нежелание брать волос. Но похоже: в астральном мире врать было вполне приемлемо.

– Хочу. Мне сейчас многое нужно понять, разобраться… А ты мне помогаешь…

– Видишь местную аудиторию? – спросила блондинка. – Любой нормальный человек здесь в радость. Ему хочется помочь, хочется с ним общаться. Я как жительница глухой деревни, которая рада любым гостям. Поэтому решай свои проблемы, увидь близких, пойми, что уже никогда не сможешь с ними быть, даже поговорить. И найди меня, я всегда буду рада тебе помочь.

В момент, когда прозвучали слова: «Видишь местную аудиторию?» – Андрей огляделся и заметил одну интересную вещь. В целом вагоны выглядели обычно. Изношенные, местами поломанные, вагоны а-ля девяностые, но одной примеченной детали, ранее в метро Фролов не видел никогда. Прямоугольные металлические таблички небольшого размера, меньше тетрадного листа, прикрученные четырьмя шурупами на внутренние стенки вагона с интервалом метра в два. Где-то они напоминали вывески возле кабинетов, только имели форму близкую к квадрату. На каждой из табличек имелась надпись. Одно слово. Либо «мать», либо «отец». И таблички со словами чередовались. Если прикинуть: в вагоне имелось одинаковое количество обеих видов вывесок. Но даже на этом странность не заканчивалась. Таблички были варварски искорежены. Некоторые из них – вообще оторваны, и только след на стенке и четыре отверстия от шурупов говорили о том, что они когда-то там были. Другие оторваны частично, погнуты или хотя бы исцарапаны. Как будто их пытался демонтировать без нужного на то инструмента, пришедший в бешенство психопат.

Андрей растеряно смотрел на таблички, а потом, указав на диковинный элемент дизайна астрального поезда, задал логичный вопрос:

– Что это?

– Если бы не эти таблички, та самая местная аудитория просто бы разнесла все вагоны, – ответила Фрида.

– Но почему на них написано «мать» или «отец»?

– Все эти уродцы, которых ты мог наблюдать, на самом деле когда-то были людьми. Возможно не слишком хорошими людьми, но речь не об этом. Теперь в них ничего не осталось кроме ненависти, злобы и агрессии. Которые накапливаются в них как продукты жизнедеятельности и требуют выхода наружу. Они могут ненавидеть что угодно, но всех объединяет одно – они ненавидят своих родителей. Эти таблички как громоотводы. Слова напоминают местным о матери или отце, и к кому они пытают больше ненависти, на ту табличку и кидаются. У них нет инструментов, все, что сделано с металлом, это сделано голыми руками или зубами.

Фролов снова взглянул на вывески. Металл довольно толстый. Не тонкая жесть.

– После того как выплеснут агрессию, на скамейки и двери уже не остается сил, – закончила спутница Андрея, пока тот от услышанного впал в небольшой ступор, с ужасом осознавая: «Так я сейчас в самом настоящем аду!»

– А что здесь делаешь ты? – этот вопрос умершего хирурга был вполне логичен, его проводник совсем не походил на монстра, чтобы «гореть в аду».

Фрида задумалась, как будто не могла однозначно ответить на этот вопрос или ее охватили какие-то воспоминания, а потом резко подняла взгляд, заглянула прямо в глаза и с едва заметной ухмылкой ответила:

– Я ученый. Я их изучаю!

Тем временем поезд подъезжал к нужной станции. Андрей взглянул на парнишку, вырванного из лап монстров. Тот сидел, молчал, смотрел на своих старших товарищей и, похоже, абсолютно не знал, что делать дальше.

– Ты со мной? – времени рассусоливать у Фролова не было.

– Я позабочусь о нем, – вмешалась в разговор Фрида. – Решай свои дела без лишних проблем и посторонних глаз. Тебе нужно сейчас разобраться в себе, а не быть кому-то нянькой.

«Слишком пафосные слова для ада», – почему-то подумал Андрей и вышел в открывшиеся двери.

* * *

На самом деле Фролов все еще надеялся, что происходящее с ним просто кома. Оттого панику и отчаяние как-то удавалось сдерживать. И было непонятно, каким же должен быть этот момент, чтобы возникло полное ощущение, что ты умер? И какие неоспоримые доказательств должны быть представлены для этого?

В идеале ученого-атеиста – умерший человек вообще не смог бы осознать свою смерть. А любая ясная мысль указывала бы на признаки жизни. Но это была теория, такая же, как любая другая, говорящая про жизнь после смерти. В конце концов, может быть так оно все и выглядит: твое сознание живет вечно и просто переходит из одного мира в другой? А жутких фактов, доказывающих, что этот мир нечто совершенно иное, пусть и похожий на предыдущий, уже хватало. Особенно шокировала история про таблички в метро, на которых уродливые полулюди вымещают свою ненависть к родителям! Андрею казалось, что даже в самых темных своих глубинах, его сознание не способно породить такую извращенную фантазию, как эта. И все же, Фролову хотелось получить какое-то неопровержимое доказательство своей смерти, чтобы наконец-то все «разложить по полочкам» и попробовать составить план дальнейших действий. Возможно, эти доказательства ждали его дома.

Тем временем в темноте показался дом Фролова. Свет горел только в одном окне, длинная ночь всё ещё не кончалась. Окна родной квартиры выходили во двор, и сразу было неясно: горит ли в них свет. Андрею хотелось, чтобы горел. Чтобы жена Вера ждала его дома, переживала. А может она откроет дверь, и он сможет войти, обнять ее как прежде, и кошмарный сон закончится? Андрей откроет глаза, увидит палату, на белоснежном фоне которой вырисуется милое лицо…

Свет на кухне действительно горел. Начало нарастать волнение. Но знакомого учащения сердцебиения не последовало. Вместо него опять появилось желание. Желание поскорее попасть в дом. Оно просто взорвало разум. В неуловимый миг Фролов преодолел несколько десятков метров и уперся в дверь подъезда. Как это произошло было непонятно, но думать об этом не хотелось. Дверь подъезда, разумеется, заперта, и он вцепился в нее, затем стал колотить, царапать ногтями. И только когда стал кусать ручку – Фролов опомнился. Желание слишком захватило, он практически вел себя как монстр в метро. Нужно было снова взять себя в руки. Наконец-то поток эмоций отхлынул, наступили жуткая слабость и опустошение. Андрей сел на бетон, оперившись спиной о дверь.

Началась новая волна желаний. Теперь хотелось покурить. Так и не начатая пачка сигарет лежала в сумке. «Домофон! – осенила Фролова мысль. – Почему я не позвонил в домофон?» В буре разыгравшихся эмоций разум просто отключился. Надо контролировать каждый порыв эмоций, чтобы подобное больше не повторялось. Но пока этим навыком новичок мира желаний еще не овладел. И вот теперь начался новый приступ – безудержная лень. Казалось, что домофон был не над головой, а в километре отсюда. Продолжая сидеть, Фролов достал сигарету и зажигалку. Несмотря на лень, желание покурить некуда не делось. Андрей положил в рот сигарету и попытался прикурить. Но зажигалка не работала, как будто в ней не было газа, хотя воспользоваться ей удалось всего один раз – при проверке в магазине. «О, Боже! – подумал Фролов. – Это действительно ад!» Рука с зажигалкой обреченно рухнула на бетон. Глаза закрылись. Лень и неудовлетворенное желание получить никотин смешались и уже шли новым цунами в виде приступа отчаяния.

Андрей уже видел, как никчемная обида из детства на родителей превращается в извергающийся вулкан ненависти, как он кидается в астральном вагоне метро на таблички с надписями «мать» и «отец», а его тело с каждым новым приступом ярости приобретает омерзительные уродства. Нужно было срочно искать рычаги управления всеми этими желаниями и страстями. Обрести их – также необходимо, как задыхающемуся в дыму пожара человеку нужен глоток воздуха…

«Астральное тело? Копия физического? Принцип матрешки? – рассуждал Фролов с закрытыми глазами. – Но душа, сознание, – разве они копия физического тела? Там внутри должно быть еще что-то, такое же сейчас неведомое и неосязаемое, как астральное тело во время моей физической жизни…»

Андрей попытался заглянуть в самого себя. Это напоминало чувство, когда понимаешь, что врешь себе и пытаешься разобраться в своих истинных желаниях. Только теперь это выглядело намного предметней и увлекательней. Страсти и пожирающие желания начали остывать и в какой-то момент совсем отступили, оставляя головокружительное пространство для мысли. Тяжелые капли вещества рвали свои связи и переходили куда-то в другой мир, где было спокойно и уютно. Можно было в мгновение выстроить сложнейшие формулы и уравнения, математика переставала быть абстрактной наукой, а задуманное появлялось тут же в виде вполне осязаемых предметов. Продумать их в мельчайших деталях было совсем несложно. Все было пропитано легкодоступной энергией, никакой заботы о насущных проблемах. Это открывало просто необъятные возможности! Но простота быстро теряла ресурсы. Хотелось чего-то большего. Мало было придумать, хотелось это ощутить. Но холодный расчет не давал таких возможностей. «Ректификационная колонна!» – это было неожиданно, но имело вполне глубокий смысл для решения сиюминутной проблемы. Вещество стало тяжелеть, как будто пары воды попали в турбулентность ледяного воздуха и начали выпадать в виде капель. Одна из капель выпала возле двери подъезда в виде сидящего на бетоне Андрея Фролова…

Андрей резко открыл глаза. «Ректификационная колонна, – повторил он. – Астральный мир как нефть. В нем все сделано из одной материи, она просто делится на составляющие, как нефть в ректификационной колонне».

Фролов поднялся. Силы вернулись к нему, а голова была ясна как никогда. Желания сжались и забились в угол. «Ведь приведения проходят сквозь стены, – продолжил рассуждать Андрей, – и как выяснилось, не только физические, но и их астральные копии…» Взгляд упал на домофон. Как и предполагалось, он был здесь не таким как при физической жизни. Вместо металлической пластины с кнопками, там было что-то на подобии нарисованного лабиринта, ходы которого сходились к центру, к красному квадрату с надписью «вход». Нужно было распутать «клубок» переплетенных линий, чтобы выйти к нужной кнопке (они располагались по периметру) и нажать ее. Все это напоминало детское задание из развивающей книжки для дошкольников. Этих кнопок было штук тридцать и в принципе можно было за пару минут перебрать все, но почему-то казалось, что за этим последовал бы еще какой-то подвох. Похоже, электронные физические устройства приобретали в этом мире вот такой своеобразный вид (Фролов вспомнил про мобильный телефон). Но план Андрея состоял в другом способе проникновения внутрь. Без помощи домофона.

Это нужно было почувствовать, «срубить фишку». Теоретически, памятуя о «ректификационной колонне», все должно было выглядеть «как растворить бензин в мазуте, а затем выделить без потерь его обратно». Фролов осторожно дотрагивался до двери, но каждый раз она вставала препятствием для руки. На какой-то попытке, когда от монотонности и однообразия движений можно было уже впасть в транс, возникло странное ощущения, что дверь – это вовсе не дверь, а продолжение чего-то единого, какая-то часть «гигантской грибницы». И именно тогда рука Андрея погрузилась в дверь, а затем вышла с противоположной стороны. От этого потрясающего для недавнего физического мира действия, Фролов пришел в восторг, которой накрыл его очередным приступом волнения. Но бывшему хирургу удалось быстро сосредоточиться (хотя в этот момент пронеслась мысль, что раскрыта загадка филлипинских хилеров, которые делают операции без вскрытия тканей) и полностью проникнуть в подъезд. Теперь только оставалось попасть в квартиру…

Вера смотрела в неподвижную точку, сидя в ночной рубашке на кухне. На столе стояла чашка с почти допитым кофе, и лежал мобильник. Красные невыспавшиеся глаза говорили, что она уже не один час переживает и ищет мужа.

Андрей улыбнулся и сел напротив.

– Вера… – ели слышно проронил он.

Но уже до этого было понятно, что Вера его не видит и не слышит. Она смотрела сквозь него куда-то в район кухонного гарнитура. Тысячи раз Андрей видел жену сидящею на кухне в этом же месте и никогда не задумывался, что может быть такое счастье – просто поговорить с ней и прикоснуться. Что вся эта история со ссорой по поводу страховки не стоила и выеденного яйца, и уж тем более не стоила того, чтобы сидеть теперь напротив жены как пустое место. Обстановка оставалась родной и привычной, и было дико осознавать, что ты уже не являешься частью всего этого. Этот контраст разрывал душу, вводил в безысходное уныние. И именно в этом угнетающем потоке, бывший хирург Андрей Фролов вдруг понял, что тот самый момент бесспорного осознания собственной смерти, который он так хотел заполучить в качестве последнего довода для самого себя, настал прямо сейчас. Потому что уже мало представлялось что-то более страшное, чем быть чужим в собственном доме!

Телефон, лежавший рядом с Верой, разорвал тишину мелодией…

– Да, Женя, – Фролова быстро взяла мобильный.

– Ну, я разбудил его интерна Надю Лаврентьеву, – оказалось, что в новом мире громкость звука совсем не влияет на качества восприятия информации, Андрей все «слышал» так, как будто это он разговаривал с Ломидзе по телефону. – Там ситуация довольно странная… После банкета Андрей не хотел ехать домой из-за ссоры с тобой, и они с Надей вроде решили продолжить где-то в другом месте. Надя пошла покурить, возвращается, а его нет. Она звонит, а телефон не доступен… На работе его тоже никто не видел, я узнал у мужиков с ночной смены.

– Я так и знала, что он поехал к этой безногой сучке!

– Я не знаю… Вполне возможно. У Жоры, как ты говоришь, его нет, у меня тоже. А это два самых очевидных варианта.

– Ладно, пока… Пойду спать.

– Вера, даже если он у нее, это не значит, что они там…

– Женя, не пытайся меня сейчас успокоить. Это не поможет, – резко прервала Фролова. – Все и так давно понятно, ты это лучше меня знаешь, – с этими словами Вера оборвала разговор.

Потом Фролова встала из-за стола, выключила свет и ушла спать. Просто и обыденно. А Андрей остался сидеть в темноте на кухне. Он не знал, что делать дальше. Часы показывали сорок пять минут третьего…

Но никакого мало-мальски привычного распорядка дня уже не существовало. Нельзя было раздеться и лечь рядом с Верой в кровать, как будто где-то задержался. Нельзя было утром сварить кофе, а потом почитать книгу лежа в постели. Нельзя было прийти на работу и делать операции. Нельзя было жить прежней жизнью, потому что ее больше не было! Все осталось в прошлом…

Тоска стала душить ещё сильнее. Фролов уже знал, что поддаваться эмоциям нельзя. Нужно держаться… А лучше отвлечься.

Потому полез в карман и достал волос блондинки из метро. Он должен был как-то указать на место ее настоящего расположения. Фролов покрутил волосок в руке, невольно вспоминая Фриду. И тут вновь появилось странное. Как будто кто-то подхватил частичку Андрея и понес ее сквозь стены домов, скверы, дворы, асфальт, землю, туннели метро и вот он точно знает, где находится блондинка. Возникло ощущение, что она тоже почувствовала, что ее ищут, и послала ответный сигнал. Сигнал веял приглашением. Фролов улыбнулся. Новые возможности странного мира снова впечатлили. Никаких стен дома на самом деле не существовало, и астрал убитого хирурга просто провалился сквозь бетонные перекрытия вниз…

* * *

Фролов никогда не имел отношения к диггерству[5], поэтому не мог понять, насколько возможно нахождение подобных сооружений в подземке Тартарска. Почему-то казалось, что это вновь происки астрального мира. Прямо в стене туннеля был проход в какойто довольно обширный зал, который, однако, оказался тупиковым, и только высокая металлическая лестница вела к двери кирпичного сооружения без окон. В целом это напоминало будку охранника на контрольно-пропускном пункте, где лестница идет прямо на второй этаж. Только размеры помещения гораздо превосходили размеры подобных будок. Фролов стал подниматься вверх, в этот момент дверь отварилась и на металлической площадке перед входом показалась Фрида.

– Андрей! Вы так быстро! Это очень неожиданно!

– Мне нужно постоянно чем-то занимать себя, а то чувства и страсти просто убивают, – ответил ее гость, поднимаясь по ступенькам.

– Мы всегда рады тебе!

– Кто это «мы»?

– Я и моя команда. Я тебя познакомлю с ними.

Фролов наконец-то поднялся. В физическом мире он, скорее всего, запыхался бы. Фрида действительно выглядела как ученый. Она была в белом халате. И какая-то взъерошенная, как будто проводила залихватский эксперимент.

– Ну, милости прошу, – ученая блондинка предложила пройти.

Андрей прошел внутрь. Помещение оказалось даже больше, чем представлялось снаружи. Видимо, его значительная часть уходило в землю. Небольшой, почти квадратный коридор вел в три комнаты. Две двери открыты, одна заперта. Открытые комнаты действительно походили на лабораторию… Хотя нет, скорее на операционные.

– Мальчики, у нас гости! – весело прокричала Фрида.

«Мальчикам» было давно за тридцать. С виду и впрямь какие-то сотрудники НИИ, не совсем опрятные, в белых халатах, один носил очки. Они дружелюбно жали руку и называли свои имена. Странные имена. Андрею показалось, что одно немецкое, другое русское, а третье вообще трудно идентифицировать по национальной принадлежности.

– Ну, Андрей, раздевайтесь, хотя я понимаю, что в астральном мире одежда имеет довольно условное значение, – продолжала проявлять гостеприимство Фрида. – Почти не греет, и люди ее носят скорее по привычке.

– Спасибо, – ответил Фролов, стягивая с себя куртку и сумку. – Я тут сделал маленькое открытие… Как сделал… Мне кажется скорее вспомнил, чем понял.

– И какое же это открытие? – поддерживала разговор Фрида.

– Здесь все состоит из одного вещества, которое просто делится на разные фракции по плотностям.

Фролов прошел в комнату, дверь которой находилась напротив входа в лабораторию. Комната была небольшой, где-то четыре на четыре метра. Первое что бросилось в глаза – нет окон. Освещение от тусклых люминесцентных ламп. Посередине находился операционный стол, высокий и с ремнями, закрепляющими руки и ноги потенциального пациента, попавшего под хирургическое вмешательство. В голову пришла мысль, что в астральном мире нету наркоза. Хотя удивляла вообще необходимость операций, ведь оставалось неизвестным есть ли у астрального человека органы. Слева от операционного стола располагалась кушетка, на которых обычно осматривают пациентов. На кушетке лежала чье-то тело, накрытое белой простыней. Судя по очертаниям – человек. Или человекоподобное существо, один из тех монстров, что обитали в метро. Похоже, именно над ними тут и ставили эксперименты. И судя по всему убийственные, ведь тело лежало неподвижно. Справа стоял обычный, полированный, немного поношенный письменный стол. На нем размещалась открытая коробка с тортом, от которого отрезали всего один кусочек. Его остатки лежали на блюдечке рядом с грязной чайной ложкой. Торт отрезался металлической лопаткой, что лежала поверх крема кондитерского изделия. Так же на столе находились белые чистые чашки.

– Так вот, – продолжил Андрей, глядя на торт, – меня как врача, окончившего ординатуру, мучает вопрос: За счет какой энергии существуют здесь живые организмы? Или еще проще: здесь вообще нужно есть?

Гость пошел дальше, обходя операционный стол. Хирург в Андрее сразу заметил, что над столом не было специального освещения.

– Андрей ты про торт? – спросила Фрида. – Так угощайся! Только чай сели пить.

Фролов взглянул на белоснежные чашки. Как будто их только отдраили. Или вообще никогда из них не пили чай. Никакого налета. Это выглядело как-то неестественно на фоне не особо убранного помещения.

– Фрида, – обратился к блондинке гость, – а из чего делают еду? Вот, например, этот торт. Его изготовили из астральной пшеницы и астрального сахара? Неужели здесь все также как там, в жизни? Тогда почему я не могу здесь работать хирургом в своей больнице? А почему моя жена не увидела меня? Просто смотрела сквозь. Ведь ее астральная копия тоже должна быть.

– Конечно, она есть. Только внутри нее, – начала отвечать блондинка. – Астральное тело покидает человека, когда он спит. Ты не пробовал с ней связаться в момент ее сна? Андрей, вопросов слишком много. Я думаю их надо обсудить за чаепитием. В спокойной обстановке.

– Ну, хорошо, – согласился Фролов. – Ставьте чайник.

Внутри Андрея нарастало какое-то волнение, чем-то напоминающее страх. Он посмотрел на помощников Фриды. Те стояли истуканами, просто молчали и наблюдали за происходящим. Похоже, они тоже чего-то боялись. Или кого-то. Даже встали возле двери, как будто готовились в случае чего в спешке ретироваться.

В этот момент бывший хирург Городской клинической больницы № 2 дошел до кушетки с телом. Ему было любопытно кто там скрывается под белой простыней, отчего наступила смерть (оказывается и здесь можно умереть!) и что кроется внутри этих астральных тел-двойников.

Кроссовки! Вспомнить такое было бы невозможно в физическом мире! Но память здесь работала по-другому. Она не исполняла жизненно необходимую функцию нервной системы – все рано или поздно забывать, а тем более ненужные детали. Фролов даже не сомневался, на ком он видел эти кроссовки, которые теперь торчали из-под накрытого белой простыней трупа. Это была обувь того самого паренька из метро, которого Андрей оставил с незнакомкой в белом плаще по ее настоянию.

Фролов резко сорвал простынь. Парня еще можно было узнать, хотя создавалось впечатление, что его изорвали дикие звери. Чтобы белая простынь не пошла алыми пятнами, тело завернули в толстый прозрачный полиэтилен. Сквозь него было видно, как кто-то разрубил ребра и выел легкие и сердце, их остатки еще можно было наблюдать. Брюшная полость тоже была вспорота, и, судя по всему, эти нечеловеческие твари принялись уже и за кишечник с печенью, но что-то им помешало…

Бывшего хирурга можно было много чем удивить, но не трупом. Но Андрею стало не по себе. Даже не от увиденного, а от предположения: кто мог сотворить такое с еще недавно живым человеком. Да, его совсем недавно сбил автомобиль и его физическое тело умерло. Но здесь-то он был жив! Умереть дважды меньше чем за день! И куда он попал теперь? Если душа действительно бессмертна… И главное: кто совершил все эти зверства?

Непонятно откуда, но перед глазами Фролова пронеслась картинка. Как будто кто-то вставил в его голову флэш-карту и загрузил видео… Парень зашел в лабораторию вместе с Фридой. Она его знакомит со своими сотрудниками. Не столь угрюмыми, как теперь. Шутят, улыбаются, дружественно похлопывают по плечу. Но парень напряжен, чувствует неладное и хочет уйти. Лаборатория явно ему не нравится. В этот момент Фрида достает торт. Ее речи сладки и убедительны. Усаживает гостя за стол, отрезает ему кусок. Обещает заботу и безопасность, если он останется с ними. Но молодой человек думает о том, что больше никогда в жизни не спустится в метро. Он хочет наверх, к солнцу, туда, где не скапливаются монстры, и где не нет ощущения ада. Соглашается остаться до рассвета, но в этот момент один из лаборантов подходит сзади и бьет в ключицу огромным тесаком… Они хватают обмякшее тело и волокут на операционный стол. Их жертва в шоке, она почти не сопротивляется. Парень пока в сознании. В этот момент изо рта Фриды выскакивает что-то отвратительное, в отдалении похожее на клешню с зубами, и вцепляется прямо в лицо несчастного паренька. Другие рвут на нем одежду и разрубают грудь тесаком. Это уже не милые работники лаборатории, это настоящие кровожадные твари, безумно и с наслаждением вгрызающиеся зубами в окровавленную плоть и упивающиеся каждой секундой своего зверства…

Боль пронзила тело Андрея. В глазах потемнело, а когда через пару секунд снова появилась картинка, он увидел перед собой потертый, плохо вымытый кафель. Нечто тяжелое навалилось сверху, и в этот момент он услышал голос Фриды, которая, похоже, и прижала его к полу:

– Чего вы смотрите? Думаете, он сейчас знает кто он такой? Он просто Андрей Фролов, врач, проживший, как и все люди, скучную никчемную жизнь. Именно теперь у нас есть шанс извлечь из него то, что делает его Особенным!

Лаборанты как-то оживились и подбежали к Андрею. Он сопротивлялся, но силы явно были неравны. Соперники обладали какой-то нечеловеческой мощью. Фролова затащили на операционный стол с ремнями и стали пристегивать конечности. Процедура давалась с трудом, ноги Фролова то и дело вырывались, а сам он извивался как змея. Андрей уже понимал, что его постигнет такая же глупая участь, как и истерзанного парня. Можно было предположить, что все продолжится в каком-то другом мире, но умирать не хотелось даже здесь – в астральном аду. Это вообще давно напоминало страшный сон, к сожалению, ставший реальностью. Нужно было бороться! Бороться до конца! Никто не придет на помощь – это Фролов ощущал абсолютно точно.

Последние попытки вырваться потерпели крах. Усилия и дерганья не давали результатов, тело оказалось приковано семью крепкими ремнями. Помимо рук и ног, ремни притягивали к столу голову и туловище. Дальнейшее сопротивление не имело смысла. Ужасный конец стал реальностью. Андрей замер.

– Ну, вот и все, Великий Каратель, которому Божественное Снисхождение даровало право отделять плева от зерен! – сверху на фоне потолка появилась лицо Фриды, она просто светилась от счастья. – Пришло время извлечь из тебя то, что никогда не принадлежало! И знаешь, кем ты станешь после этого? Обычным куском дерьма! Мы высосем из тебя всю энергию и выкинем на помойку. А я стану легендой, той, кому удалось невозможное!

Фролов был в замешательстве.

– Ты о чем? – прохрипел он.

– Как же я обожаю физических людей! Они попадают сюда совсем беспомощными, как младенцы! Без памяти и рода, все еще живущие своими земными проблемами! – продолжила блондинка и обратилась к своим ассистентам: – Мне нужен скальпель, тут будет филигранная операция.

В голове бывшего хирурга судорожно перебирались мысли. «Что имела в виду монстр-блондинка?» «Как воспользоваться тем, чего ты не знаешь, причем прямо здесь и сейчас?» «И что такое кроется внутри, что приводит в оцепенение весь этот ад?»

Чьи-то руки уже расстегивали рубашку на груди Фролова, когда он снова заговорил:

– Я не знаю, о чем ты, но кое-что я уже понял прямо сегодня.

Фрида снова взглянула на своего пленника и обомлела. У Фролова не было видно радужной оболочки глаз. Они были полностью черные и пустые, как космос. Нет, скорее, как черная дыра, засасывающая всех, кто осмелится в нее заглянуть.

– И что же? – энтузиазм женщины в белом халате явно упал, а лицо уже плохо скрывало страх.

– Я уже говорил тебе: «здесь все состоит из одного вещества».

С этими словами руки и ноги пленника просто прошли сквозь ремни, а затем он взмыл под потолок, как мастер кон-фу в фильмах про монахов Шаолиня.

Андрей приземлился около стола, на котором все еще находился торт. Пока один из лаборантов оборачивался, в его голову воткнулась лопатка, которой резался десерт. Второй из обитателей адской лаборатории собирался с разворота воткнуть во Фролова скальпель, но его руку отсек тот же предмет кухонной утвари. Когда первый лаборант рухнул на кафель, рядом с ним, разбрызгивая алую кровь, упала кисть, сжимающая хирургический инструмент. Через секунду на полу оказался и сам владелец отсеченной руки, в его груди зияла глубокая рана, а на шеи виднелся рваный порез.

Оставшиеся двое – лысоватый мужик с отросшей, зачесанной набок челкой, и, собственно, Фрида, пребывали в замешательстве от столь резкого преображения, казалось бы, уже окончательно поверженного пленника. Первым очнулся мужик и принялся с остервенением размахивать находящимся в его руке тесаком, пока лопаточка из-под торта не воткнулась снизу между шеей и подбородком. Выплевывая потоки крови, последний лаборант стукнулся о край стола и затих.

Блондинка вроде как не жаждала вступать в схватку, и не перегороди ей оппонент путь к выходу, с удовольствием бы сбежала прямо сейчас.

Фролов же с изумлением посмотрел на свою руку, сжимающую окровавленную лопатку. Он совершенно не понимал, как ему удалось все это сделать. Увидев замешательство на лице соперника, Фрида бросилась в атаку. Не приблизившись вплотную, она выпустила изо рта что-то мерзкое, скользкое и длинное, напоминающее и змею, и клешню с зубами. «Змея» вылетела стремительно и собиралась вцепиться Фролову в лицо, но была так же молниеносно перерублена лопаткой, а следующим движением Фролов вонзил свое спонтанное оружие Фриде прямо в голову. Удар был такой быстроты и силы, что лопатка вошла в череп по самую рукоятку. Андрей отпустил ручку и блондинка, выглядевшая теперь крайне отвратительно, рухнула под ноги своего соперника.

Схватка длилась около пятнадцати секунд.

Из перерубленной «змеи» и головы Фриды сочилась не красная кровь, как из поверженных лаборантов, а мерзкая коричнево-зеленая жидкость. Ее лужа быстро дотекла до ног Андрея, и он сделал шаг назад. После произошедшего тишина резала слух.

Ее нарушили громкие и редкие хлопки в ладоши. Фролов обернулся. В проеме стоял тот самый старик, который курил трубку в парке и говорил странные вещи еще при жизни хирурга. Вернее, старик был уже совсем «не тем самым», поскольку изрядно помолодел. Андрею показалось, что он помолодел ровно настолько, ни больше и ни меньше, чтобы в данный конкретный момент Фролов смог безошибочно узнать его. Теперь это был уже и не дед вовсе, а брутальный мужик лет пятидесяти с едва седеющей бородой. Одетый в серый свитер, с закрывающим горло воротником, он стоял и демонстративно хлопал в ладоши, выдавая саркастические овации. Похоже, он наблюдал за схваткой.

– Хватит развлекаться с демонами, – начал он разговор, – я еле тебя нашел.

– Развлекаться? – возмутился Фролов. – Они меня чуть не убили!

– Пф, – лицо бородача всем видом показало, что Андрей сказал глупость.

– Кто это вообще такие? – почти выкрикнул бывший хирург.

– Ну, блондинка работала в лаборатории во времена нацистской Германии. Ставила опыты над людьми. Ее сигнал потух еще тогда. Умерев, она была вынуждена искать источники энергии. Стала разрывать астралы умерших людей и превратилась в уфира.

– Кого? – переспросил Андрей.

– Это разновидность демонов. Слушай, я думаю сейчас у тебя есть дела поважнее, чем кромсать этот астральный шлак. Хотя, видно, от своего предназначения нелегко избавится даже с убеждением, что ты хирург Андрей Фролов.

– А я не хирург Андрей Фролов?

– Уже нет. Это личность умерла. Мне нужно многое тебе объяснить и обеспечить твой скорый уход из астрального тела. А тебе нужно много чего вспомнить.

– Если стариком были вы, то почему вы здесь и почему помолодели?

– Потому что старик жив. Он просто медиум. А я так выгляжу, чтобы ты понял, чьи слова этот медиум доносил до тебя тогда. Вообще я выгляжу не так. Но это потом. Тебе нужна хотя бы минимальная адаптация. Включая визуальную. Хотя, похоже, ты и так тут быстро адаптируешься, – с этими словами собеседник Фролова обвел взглядом комнату и кивнул на убитых демонов.

Глава 5

Солнце вставало над Тартарском, освещая оживающий город золотистыми лучами. Фролов сидел на крыше многоэтажки и осознавал, что вообще-то давно вот так смиренно и не спеша он не наблюдал за рассветом. Много лет подряд восход терялся в суетливом пути на работу или за больничными окнами. Рядом сидел загадочный бородач, похожий на барда, и тоже молчал. Смерть в физическом мире избавила от насущных дел. Это походило на абсолютный отпуск длинной в вечность…

– Кто я такой вообще, если теперь я уже не Андрей Фролов? Блондинка говорила про какого-то Карателя.

– Я мог бы все рассказать, но в этом нет особого смысла. Тебе будет очень тяжело воспринять эту информацию. Она похожа на бред, даже несмотря на то, что ты уже познакомился с астральным миром и понял, что смертью физического тела жизнь не заканчивается. Ты должен вспомнить все сам. Это очень просто сделать в ментальном мире, но сначала туда нужно попасть.

– Сколько их всего, этих миров?

– В более или менее понятном для людей виде – три. Причем физический мир – это жалкая верхушка айсберга. Основная жизнь масса протекает за его пределами.

– А что нужно сделать, чтобы попасть в другой… ментальный мир? Умереть в этом?

– Можно и так. Но лучше если астрал распадется сам за ненадобностью. Его насильственная гибель, скорее всего, приведет к ментальной коме. Это, кстати, и случилось с тем парнем, которого до тебя разорвали демоны.

– Он жив?

– Непонятно, какой смысл ты вкладываешь в это слово… Его сигнал все еще питает Вселенную, но сейчас он впал в состояние похожее на летаргический сон. Сознание оказалось не готовым к столь быстрым шокирующим переменам. Я знаю, что ты винишь себя в его астральной смерти, но не переживай, мы позаботимся о нем.

– Кто мы?

– Это ты тоже должен вспомнить, но сейчас я назову это так – «твоя семья».

Снова настала пауза.

– Мне нужно есть? – вновь спросил Андрей.

– Нет.

– А как же торт?

– Это приманка, основанная на ритуалах физического мира. Недавно умершие люди на нее очень хорошо клевали… Ты получаешь энергию за счет напряжения, образующегося в твоем сознании при прохождении через него Божественной волны.

– Это как?

– Вот поэтому я тебе ничего и не рассказываю. Ты все равно не поймешь. Сейчас. Просто если сигнал тухнет, то доступ энергии прекращается. Такие астралы часто начинают рвать других, чтобы получить энергию, выделяющуюся при распаде астральных связей. Но эта энергия грязная. Их тела начинают преображаться и мутировать. Так знакомая нам Фрида Лехнер и превратилась в демона. Если тебя интересует вопрос, почему они рвут именно живые существа, то я тебе отвечу на примере использованной тобой же метафорой про «ректификационную колонну». Машина с бензиновым двигателем на мазуте не поедет. Вообще этот астральный мир очень отвратительный. По мне так даже хуже физического, несмотря на все его омерзительные процессы круговорота веществ в природе.

– А что хотели вытащить из меня эти демоны? Причем, я понял, что это находится прямо внутри меня, в районе груди…

– У них все равно бы ничего не вышло. Ты же был хирургом, так скажи: смог бы посредством скальпеля извлечь из человека астральное тело, в котором ты сейчас находишься?

– Нет, конечно! – Фролов даже слегка рассмеялся.

– Они собирались сделать нечто подобное. Демоны редко бывают адекватными.

– То, что у них не вышло бы, это я понял, но что они хотели достать?

– Мне нравится рвение во всем разобраться, но с момента твоей смерти не прошло и суток. Скоро у тебя начнется «бытовой шок». После смерти люди испытывают два шока. Первый сразу же, как только увидят свое тело со стороны, как сторонний наблюдатель, и осознают, что знака равенства между ними и их телом больше не существует. Этот шок сильнее проходит у тех, кто при жизни ассоциировал себя только со своим телом. Но ты, в чем я и не сомневался, был достаточно развитой личностью, чтобы легко пережить этот этап. Но грядет следующий – «бытовой». Сейчас ты все это воспринимаешь как ночное «пацанское» приключение, но как только твой труп найдут, и ты будешь видеть, как твои родственники убиваются над ним, а ты не можешь им даже сообщить, что в сознании и продолжаешь существовать, вот тут-то и начнутся мучения. А дальше будет еще хуже. Смерть человека зачастую вызывает кучу бытовых проблем у его родственников. И когда ты осознаешь, насколько им стало тяжело, а помочь ты уже никогда ничем не сможешь, это и будет «бытовым шоком».

И тут Фролов как будто очнулся. Действительно, Вера, родители, Соколова, в конце концов, как же они все будут? Что они испытают, когда увидят его в морге? И все это произошло только из-за его беспросветной тупости, когда он решил спасть в парке непонятно кого непонятно от кого. Вся его жизнь и жизнь близких была перечеркнута глупым порывом благородства, который, судя по брошенному телу, не оценила даже жертва…

– Блиииннн, – проронил Андрей, и почувствовал, как ощущение досады начинает овладевать им с каждой секундой сильнее.

– Я думаю, что ты справишься, – продолжил бородач, но его тут же перебил недавно умерший хирург:

– Какой же я дурак! Зачем, зачем я поперся туда….

В следующий момент Фролов переменился в лице. Края его рта опустились вниз, губы сжались в тонкую полоску, а брови сошлись на переносице. Он посмотрел обезумевшими глазами на своего собеседника и прошипел:

– Ты все знал! Тогда в парке, ты говорил о выборе. Я думал, что это выбор между женой и Соколовой, но теперь я все понял! Ты мог предупредить меня по-нормальному, а не этими дурацкими загадками! И я был бы жив! Жив! А так все, на что я потратил тридцать три года, все накрылось громадным медным тазом! Ты просто поиграл со мной, как будто моя жизнь была жизнью мухи! Без намека на сожаление или сочувствие! А теперь пришел, и делаешь вид, что помогаешь. Да пошел ты! Я даже не знаю, кто ты!

Бородач и глазом не повел.

– Как можно осуждать младенца, который возмущен, что навсегда покинул утробу матери? – совершенно спокойно заговорил он. – Через несколько недель ты будешь благодарен мне, что я вытащил тебя из этого ада. Хотя я и не вытаскивал. Выбор оставался за тобой. Но, видно, твоя душа уже не могла терпеть все это. А про жизнь мухи… Если ты немного успокоишься, я расскажу тебе одну притчу. Она подготовит тебя к еще более шокирующему осознанию реальности.

– Там моя жена, мои родители! – умерший хирург уже стоял и размахивал руками.

– Фролов, ты что, собирался жить вечно?

Это были не слова бородача, а та самая фраза, которую Андрей сказал себе перед попыткой подвига в парке. Тогда выбор делал сам. Он – Андрей Фролов – сын, муж и хирург, не думал в тот момент о своих близких и, тем более, не думал о странном старике из парка. Сейчас вообще не мог понять, о чем он думал, потому что в масштабе случившийся трагедии, его мотивы выглядели глупыми. Вспышка благородства, потухшая навсегда в темноте циничного мира. Скорее всего, уже никто и никогда не узнает его истинных стремлений, потому что все будет выглядеть как тупое маргинальное убийство в темном углу. Жестокое и бессмысленное. А оттого его смерть навсегда отпечатается в сознании близких с обвинением умершего в недисциплинированности и асоциальности, потому что «нечего ходить по темным углам, вместо того, что ехать домой к жене в день своего рождения».

Почему-то эти потенциальные осуждения умершего, незнающими всей правды родственниками, успокоили Андрея. Где-то закралась мысль, что он тоже чего-то не знает и судит о событиях так, как это будут делать его близкие. В меру своей испорченности и своего мировоззрения, а может быть просто невежества.

– Извини, – проронил Фролов, обратно садясь рядом с бородачом.

– Это начало того самого «бытового шока».

– Ты расскажешь притчу?

– Расскажу. Одно Божество зародило цивилизацию живых существ. Оно обеспечило свое детище всем необходимым для процветания, ресурсов было немерено, существа осваивали их, как могли, это походило на рай. Единственное, что со временем стало угнетать цивилизацию – стремительная переработка ресурсов и превращение их в отходы. В какой-то момент отходов оказалось так много, а ресурсов так мало, что угроза гибели стала вполне реальной. Но тут небеса раздвинулись, и над миром этих существ появился Бог. Он был в миллионы раз сильнее, умнее и могущественнее этих существ. Но спасения не наступило. Бог сварил все еще живую цивилизацию заживо, с его могуществом это не представляло большого труда, а трупы этих существ спустил в фикальные реки. Его сознание рисовало в голове уже новую цивилизацию, к созданию которой он намеревался приступить в ближайшем будущем… Все, конец истории.

– Это что, история погибшей цивилизации планеты Земля?

– Допустим. Что ты думаешь об этом Боге?

– Что-то в нем не чувствуется любовь, про которую так все говорят, это просто жестокий и безжалостный монстр.

– Так вот, эта не история планеты Земля. Эта история обычного мужика, который поставил брагу, чтобы сварить самогон. Он кормил миллионы дрожжевых грибов, чтобы получить спирт. И их судьба ему до такой степени была неинтересна, что он даже не задумался о том, что они живые, не говоря уже о моменте их смерти. И никто из подобных ему – людей, никогда не будет считать его жестоким и безжалостным монстром, потому что они сами пьют кефир, едят хлеб, а также растения и животных, включая млекопитающих…

– Я понял, к чему ты клонишь… Мы просто фляга с брагой. Для некоторых высших существ, которых мы бы приняли за Богов, наша судьба интересна не более, чем нам самим интересна судьба дрожжей.

– В принципе да, но я бы твои слова сформулировал во фразе: большое всегда проявляется в малом. Просто, когда ты все вспомнишь, эта притча поможет тебе понять, что Бог совсем не монстр, ему просто нужен определенный продукт…

Солнце уже полностью поднялось над горизонтом, вписывая черным в память близких Фролова день его смерти. Андрей задумался о том, что предпочел бы вообще не наблюдать за их страданиями, но чувство сопереживания не покидало его. Более того, ощущалась еще и какая-то невидимая связь с умершим телом. Потому что в определенный момент у Фролова появилась стопроцентная уверенность, что его труп кто-то обнаружил.

* * *

Утро следователя Романа Крестова началось с убийства. В принципе, это было довольно обычное утро, так как много лет подряд Тартарск лидировал в своем федеральном округе по их количеству на душу населения. Этой аномалией заинтересовались даже ученые, ведь социальных предпосылок для разгула преступности особо не было. Да и убийства зачастую носили не бандитский характер, а маниакальный. И вот снова… Кто-то гулял в парке с собакой и обнаружил тело мужчины. Когда Крестов приехал, как обычно – сотрудники группы немедленного реагирования дежурили у трупа, да и место было типичное – глуховатая необустроенная окраина парка. Зевак не наблюдалось. Предстояло вызвать судмедэксперта и найти понятых. Крестов сразу заприметил бодрую пенсионерку, которая и обнаружила тело, гуляя с овчаркой. Теперь она о чем-то беседовала с полицейским, внося в свою скучную жизнь криминалистическое разнообразие. После приветствия и звонка в морг, Крестов быстро уговорил пенсионерку стать понятой, отправил одного из полицейских искать ещё, а сам присел на корточки, чтобы отключиться от суеты и осмотреться. Следователь заметил, что эта поза ему помогает сосредоточиться и как бы дает знать другим, что сейчас его лучше не отвлекать.

Трупов Крестов насмотрелся много. Но этот вызывал странные ощущения. Умерший мужчина лет тридцати казался следователю знакомым. Но как Крестов ни напрягал память, никаких зацепок в голову не приходило. Возникло ощущение, что мертвого мужчину он видел в старом забытом сне. Крестов решил взять себя в руки и отогнать мешающие делу эмоции, нужно было сосредоточиться и понять, что же здесь произошло… Смерть, скорее всего, наступила от удара тупым предметов по голове. Рука сжимала горлышко разбитой бутылки – значит, убитый подозревал о надвигающейся опасности и готовился защищаться. Но зачем специально идти туда, где тебя могут покалечить или убить?

Взгляд следователя упал на соседние скамейки. На одной явно происходили алкогольные посиделки. Об этом говорила пара пустых бутылок из-под дешевого портвейна и три пластиковых стаканчика. Окурки свежие, не промокшие, что указывало на недавнее время, ведь вчера с утра был дождь, значит, курили и пили, скорее всего, вечером. Курили три вида сигарет, одни из них тонкие «женские», на окурках остались следы помады.

«Итак, зачем к трем выпивающим на лавочке людям подходить четвертому с «розочкой» в руке? – задал себе вопрос Крестов. – Если бы они оскорбили его, то «розочка» была бы заготовлена на расстоянии видимости наблюдателей со скамейки. Ведь странно оскорблять человека, которого ты не видишь». Но осколков нигде не было. Это означало, что убитый мужчина шел к месту преступления намеренно, зная заранее, что его там поджидает опасность.

«Если бы это была пацанская стрела, то женщину бы не брали, – продолжал рассуждать про себя Крестов. – Возможно, что ссора возникла из-за ревности. Мужик просто искал свою бабу. Но почему она бросила его здесь мертвого? Нет. Эта версия тоже не годится…»

Роман Крестов даже не мог предположить, что сознательная часть этого самого трупа сейчас следит за его действиями и читает все его мысли, которые физическое тело следователя было вынуждено пропускать через миллионы грубых и громадных нейронов головного мозга. Фролову, импонировала наблюдательность и дедукция следователя, но мотив появления убитого здесь и вправду был той еще загадкой. Андрей не выдержал и попытался вступить с работником следственного комитета в связь. «Изнасилование!» – буквально кричал он, но Крестов посыл астрала не ловил, пытаясь и дальше связать воедино фрагменты увиденного.

В это время подъехал судмедэксперт, что Крестова обрадовало. Он всегда старался не шевелить труп без эксперта, соблюдая нормативную базу судебной медицины. Судмедэксперт следователю был знаком, он помнил его фамилию – Берняк, и знал, что этот мужик в очках знает свою работу и часто действительно помогает следствию. Но тут Берняк превзошел все ожидания Крестова:

– Я его знаю, – заявил судмедэксперт. – Это хирург, Андрей, кажется, зовут. Тут недалеко вторая клиническая расположена, там патологоанатом есть Ломидзе, мой хороший знакомый. Так этот Андрей с ним в одной больнице работает… работал. Мы как-то пили вместе.

– Сумку можно снять? – спросил Крестов.

– Да ради бога. Хороший мужик, кстати, был, – подытожил Берняк и принялся за осмотр, отдав сумку следователю.

Бумажник, мобильный, все, что обычно забирают при уличном ограблении, было на месте… «Изнасилование!» – вдруг появилась мысль в голове Крестова. «Точно! Они выпивали втроем: двое мужчин и женщина, а потом подвыпившие мужики захотели бабу. Она звала на помощь, а хирург просто шел домой с работы».

– Ему висок проломили, – начал выдавать информацию эксперт, – очертания предмета вполне четкие, скорее всего – это был кастет. Убийство, сто процентов.

– У тебя есть этого грузина телефон, который патологоанатом? – спросил Крестов.

– Ломидзе? Да есть.

– Звони, пусть опознает.

А сам Крестов уже звонил участковому. Нужно было отследить все входы-выходы из парка, возможно, некоторые попадали под камеры. На записях следовало искать компанию из трех человек, скорее всего это были местные маргиналы, прекрасно знакомые участковому…

* * *

Вера Фролова была в ярости. Пропавший муж мало того, что не приехал под утро, так еще и телефон не включил. Работа в голову не шла. Вместо нее бесконечно крутились сцены, как муж сообщает, что уходит к Соколовой. И самое обескураживающее, что Вера не знала, как себя вести в этой ситуации! С одной стороны, хотелось его отправить к этой инвалидке, но с другой – как так, мужа увела какая-то калека?

Смс о том, что абонент Андрей Фролов снова в сети, только усугубило ситуацию. Что было делать? Тут же хватать телефон и набирать мужа? Или ждать, что вот сейчас-то он позвонит и попробует хоть что-то объяснить. Фролова гипнотизировала свой мобильный минут пять, когда он вдруг разразился мелодией. Но номер был незнакомый… – Алло, – неуверенно произнесла Вера. – Здравствуйте. Вас беспокоит следственный комитет. Крестов. Вы можете представиться?

– Вера Сергеевна Фролова.

– Вера Сергеевна, скажите, где сейчас находится ваш муж?

– Не знаю. Он не пришел ночевать, а телефон был недоступен.

– Сегодня в парке вблизи Городской клинической больницы № 2 было найдено тело мужчины. В его сумке был обнаружен мобильный телефон. Ваш номер введен в контакты под названием «жена». Вы можете приехать на опознание?.. Алло? Алло! Вера Сергеевна!

Вера сидела и тупо смотрела в экран монитора. Никакой Соколовой не было. Ее мужа просто убили. А она, как обычно, думала о нем только плохое…

* * *

– Я не хотел тебе звонить, пока не убедился бы, что это действительно он, – ели слышно сказал Ломидзе Фроловой, стоя возле трупа Андрея в морге.

– Знаешь, как мы расстались? Поговорили последний раз по телефону. Последние мои слова ему были: «Фролов, иди в задницу»… Это из-за меня он поперся в этот парк. Он не хотел ехать домой… Ломидзе вздохнул. По щекам Веры побежали слезы. Поджатые губы начали трястись…

* * *

Маргарита Мусина сидела и рыдала в маленьком кабинете участкового. Ее бесконечно терзали угрызения совести, поскольку она, запуганная двумя своими собутыльниками, бросила в парке умирать человека, который пытался спасти ее от изнасилования. Алкоголь помог забыться вчера, но утром страх стать соучастником преступления и желание наказать несостоявшихся насильников взяли верх, и Мусина отправилась в полицию. Она искренне надеялась, что с ее спасителем все в порядке, но новость о его смерти привела женщину в шок. Ведь вчера ей сказали, что он просто вырубился. А в случае доноса, угрожали всеми кругами ада.

Но пока она давала Крестову показания, СОБР уже ехал брать преступников. Дело было раскрыто сразу же, по горячим следам. Вот только Андрея Фролова, заплатившего за случайное попадание в глупую историю собственной жизнью, это совсем не радовало. Он был безмолвным и безучастным наблюдателем, и, видя, как нелепо была разрушена его жизнь, впадал все в большее уныние. Ломидзе, Вера, коллеги, родители… Этот поток горя и слез выносить было все сложнее. Но уже завершенная жизнь тянула как магнит. Ведь она была всем, что было у убитого мужчины. А перспективы, обещанные бородачом, казались туманными…

Не в силах более наблюдать за пьющей успокоительное матерью, Фролов отправился домой. Вера где-то разъезжала по ритуальным делам, квартира была пустая. Тихо и спокойно. Знакомая обстановка умиротворяла, охватывая иллюзией, что прежняя жизнь все еще продолжается. К тому же, в астральном теле можно было сидеть в самых неожиданных местах: на холодильнике, полках, комоде, столах, подоконниках, слишком узких для физических людей.

Вера пришла около девяти вечера. Она сняла туфли, бросила сумку, прошла в комнату и прямо в пальто рухнула спиной на кровать. Андрей попытался связаться с ней мысленно, как сегодня со следователем, но жена была слишком погружена в свои заботы, чтобы дать шанс умершему мужу. Полежав так несколько минут, Вера сняла верхнюю одежду, включила телевизор, отправилась на кухню, чтобы что-нибудь съесть. Андрей с удивлением узнал, что она постоянно думает о его изменах, и в этих мыслях фигурировала только одна любовница мужа Веры Фроловой – Любовь Соколова. Нет, Андрей подозревал, даже знал, что жена ревнует к Любе, что не одобряет его дружбу, считает излишней всю эту заботу об обычной пациентке, но то, что Вера была на сто процентов уверена в изменах и интимных связях с Соколовой, это стала для Фролова откровением. Ведь она даже не пыталась серьезно поговорить с ним на эту тему. Как-то обидно. Еще обиднее стало, когда в голове новоиспеченной вдовы проскользнула мысль, что она все равно бы потеряла мужа: не убили, так ушел бы к инвалидке-любовнице, что Вера воспринимала бы как позор.

Но Андрей понимал, что на самом деле сам давал повод жене. А последние его терзания по поводу Соколовой? Ведь были же мысли действительно уйти к ней! Фролов уже корил себя, что вообще связался после выписки из больницы с Любой, как заметил, что с его бывшей женой что-то не так. Она сидела за кухонным столом, достав бутылку с остатками коньяка, и беззвучно плакала, а ее руки нервно тряслись. Затем она схватила телефон и кого-то набрала, как оказалось, это был Ломидзе.

– Женя, ты можешь ко мне приехать? Мне очень плохо, – начала разговор Вера.

– Прямо сейчас? – переспросил Евгений.

– Да.

– Хорошо, сейчас соберусь.

– И привези что-нибудь выпить, у нас почти ничего нет… Привези коньяка, – подумав, добавила Фролова.

Пока Ломидзе ехал, Вера допила оставшуюся с какого-то застолья бутылку, причем без какой-либо закуски. Приятное опьянение начало расползаться по ее телу. В этот момент запиликал домофон.

– Как ты? – спросил Ломидзе, выкладывая из пакета на кухонный стол бутылку коньяка и набор скудной закуски.

– Сижу вот, думаю, как теперь ипотеку платить, – ответила Вера.

– Родители не помогут? – продолжал разговор друг семьи, открыв кухонный гарнитур в поисках второго коньячного бокала.

– Не знаю… Я думала – ты поможешь, все равно в съемной квартире живешь.

Андрея, который довольно флегматично наблюдал за сценой моральной поддержки вдовы своим другом, не находя в происходящем ничего такого, и даже напротив, одобрял Евгения за его внимательность, просто передернуло. Мгновенно Фролов осознал, что чего-то не знает, ведь фраза жены показалась весьма странной…

– Ты нашла тоже время обсуждать, – спокойно ответил Ломидзе, похоже, он вполне понимал, о чем идет речь.

– А что такого в том, что я хочу определиться со своим будущим? Тем более ты сам постоянно страдал насчет Андрея. А теперь его нет, и у тебя все карты на руках.

– А где же траур, оплакивающая вдова?

– К чему все это? Да, в этот раз он был не у Соколовой. И что с того? Разве это отменяет все его измены? И знаешь, что самое ужасное? Он не скрывал, что общается с ней, ходит к ней… Это совершеннейший цинизм!

Ломидзе что-то хотел сказать, но замялся. Но Андрей знал что. Его друг вспомнил вчерашний разговор о том, что никакого секса с Соколовой у мужа Веры никогда не было.

– Я все же за Андрея хочу выпить, – перевел тему Ломидзе, – не чокаясь.

Вера выпила все до дна в три глотка.

– Я устала от его вранья. Да, он был хорошим хирургом, наверное, неплохим человеком. Много чего для дома делал. Считал, что все делает правильно. В его понимании даже секс с Соколовой, наверное, как исполнение клятвы Гиппократа выглядело. Скажи, Женя, что он в ней нашел? У нее же ног не было! Мой муж, что, извращенцем был? – Фролова выглядела подвыпившей.

– Слушай, Вера, ты же знаешь: о мертвых либо хорошо, либо ничего.

Вера взяла Ломидзе за руку и проронила:

– Хорошо.

Одинокое слово звучало двусмысленно и глючно. Друг семьи тупо смотрел в стол.

– Я знаю, ты всегда напрягался. Ждал, что он появится в самый неподходящий момент. Все, Женя, он уже не придет. Никогда.

С этими словами Вера встала со своего стула и села на колени к Ломидзе. Он обнял ее, их глаза встретились, а затем они стали целоваться. Жадно и долго. Ночная рубашка Фроловой полетела на пол. Она томно дышала, пока ее любовник создавал слюной узор страсти на ее грудях и разогревал женское тело, сжимая руками бархатистую кожу.

Мир стал сужаться для Андрея Фролова. По краям обзора все темнело и растекалось, как на старой черно-белой фотографии. Наконец картинка стала походить на туннель, в конце которого его бывшая жена лежала обнаженная на столе и методично вздрагивая, повторяла: «Еще, еще!» Андрею казалось, что он сошел с ума.

* * *

Бородач в сером свитере снова помолодел. Но теперь, казалось, что он еще и перенес пластическую операцию. Но изменился ровно настолько, чтобы можно было безошибочно узнать. В свете тусклой желтой лампы его лицо было даже приятно видеть. Потому что оно не ассоциировалось с жизнью ничтожного человека Андрея Фролова, астрал которого валялся в каком-то подвале рядом с трубами и грязными кирпичными стенами.

– Сегодня похороны Андрея Фролова, – начал разговор бородач. – Заметь, я не говорю, «твои похороны». – Я что здесь три дня провел? – Ты хоть помнишь, что с тобой было? – Смутно. Это и был «бытовой шок»? – Тебе хочется посмотреть на погребение? – Чего я там не видел? – Твой ответ говорит о том, что шок заканчивается. Ты потерял интерес к своей прежней жизни. Это радует. Обычно он длится у умерших неделями, месяцами, а в особо тяжелых случаях – годами.

– После того, что я узнал: было бы странно сожалеть о потерянной жизни… Как мои родители? А можешь не рассказывать, и так понятно, что плохо.

– У Фролова будут шикарные поминки в ресторане. Слишком много людей его любили и уважали. Салимов и Лаврентьева очень переживают. Надежда, чтобы помочь в ритуальных делах даже золотое кольцо в ломбард сдала. Но все же, основной спонсор мероприятия друг Фролова – Евгений Ломидзе! Он никогда не был бедным человеком, ты же знаешь. А тут друг Андрей завещал ему и жену, и квартиру, с почти выплаченной ипотекой. Надо проводить с почестями!

– Проверяешь, буду ли я злиться или нет? – все-таки астральное тело выглядело точь-в-точь как некогда живой Андрей Владимирович Фролов. – Мне вообще пофиг и на Ломидзе, и на Зимину.

Андрей стал подниматься.

– Мне надо посетить только одного человека, – продолжил бывший хирург. – Одного из самых дорогих мне людей. Жаль, что я это понял только теперь.

– Соколову?

– Зачем ты спрашиваешь, ты же знаешь ответ.

– Ну что ж, действительно пора. Как-то ты забыл про бедную Любу. А она провела, между прочим, три ужасных дня. Сначала не могла дозвониться до Фролова, потому что его телефон отключен, затем его включил следователь, и Люба тут же набрала Андрея, но трубку никто не брал. Затем телефон опять отключили. По электронной почте и в социальных сетях ей тоже не ответили. Она уже поплакала, о том, что Фролов ее бросил. Думает, обиделся, что не приняла его в день рождения, и решил вычеркнуть ее из жизни.

– Может быть, это не такой уж и плохой вариант. Уж лучше, чем оплакивать покойника, – Андрей направлялся по ступенькам вверх, где за железной дверью ожидали солнце и свежесть, бородач следовал за ним.

– Но так ли она дорога тебе? Ведь ее вина в смерти Фролова тоже есть. Скажи она тогда ему: «приезжай», и все! Был бы до сих пор хирургом…

– Она сделала правильно. Если бы я тогда к ней приехал, мог бы с ней переспать и, получилось бы, что Зимина и Ломидзе правы… Я реально тогда этого захотел. Но в одном Зимина ошиблась, я бы не стал играть в благоверного мужа и врать ей, я бы с ней развелся!

– Вот видишь, превознесенная тобой Люба, по сути дела, лишила тебя, на тот момент – Фролова, не только жизни, но и возможности ее изменить. Ты уже сам выстроил цепочку событий в случае другого продолжения вечера… Того, которого ты хотел, – проходить сквозь двери, похоже умели все участники разговора.

– Она все сделала правильно – отправила женатого мужика к жене. Да, меня убили, а сама она, вполне возможно, лишила себя счастья, зато у нас с ней чистая совесть, а как обеспечить мучения этой парочке Ломидзе-Зимина я уже знаю. Ломидзе мучается, ему некуда отступать, и я заставлю его рассказать Вере один маленький нюанс, – свет и свежесть осеннего городского утра слишком разнились с затхлым унынием подвала, и поток восторженных переживаний тут же охватил чувствительные к эмоциям астральные тела собеседников.

– Неужели ты не понимаешь, что смерть Фролова была неизбежностью, – продолжил разговор собеседник Андрея, – потому что он оказался никому не нужным, никто не захотел спасти его, даже он сам. Если бы его смерть хотя бы избавила какую-нибудь приличную девушку от изнасилования, но даже этого не произошло. Он спасал обычную забухавшую с бичами шалаву, пока ее муж был на вахте. Не было ни одного мотива умирать в тот день. Кроме желания самого Фролова, потому что единственный человек, который его мог спасти – Любовь Соколова, его бросила. Хотя он столько лет возвращал ее к жизни ценой собственной семьи.

– Соколова ничем мне не обязана! – с расстановкой произнес бывший хирург. – Она сделала все, чего я ждал от нее в тот день – поздравила меня с днем рождения. Я не собирался к ней в гости, и она пригласила другого человека. Все, тема закрыта, – Фролов направлялся в сторону дома Любови.

– Ты сможешь подняться в ментальный мир, только когда отпустишь всех, – крикнул ему вслед бородач. – Приходи на поминки, тебе понравится, я обещаю.

– Ок! – крикнул Андрей, а точнее послал мощный импульс в сторону своего таинственного проводника по потустороннему миру, при этом он сказал именно «ок», две буквы, а ни как ни «окей».

«Вот это развлечения в астральном мире! – подумал Фролов. – Сходить на собственные поминки! Действительно, когда и где еще такой случай представится. Узнать, что о тебе думают и говорят те, кто еще совсем недавно был за темной завесой вежливости и лицемерия».

Люба сидела за компьютером, как обычно. Если заглянуть в монитор, то это напоминало создание сайта. Она продолжала зарабатывать деньги на новые протезы. Жизнь продолжалась и без Андрея Фролова. Хотя надежда, что он вернется, ее не оставляла. Это он научил ее бороться, веря, что черную полосу обязательно сменит белая. Очки не могли спрятать ее грустные глаза. Андрей попробовал прочитать ее мысли, но там была работа…

Астральный гость Соколовой просто сидел и смотрел на нее. Он жалел о многом. Что не сохранил ей ноги, что не купил ей хорошие протезы, что не ответил на ее знаки внимания, что просто не пришел к ней в свой день рождения и не выгнал этого Розенталя!

Но изменить было уже ничего нельзя. У Любы не было ног, у ее друга не было жизни. Все решили моменты – глупые и случайные, не вытекающие из логики их жизней. Как будто кто-то могущественный ненароком разбил стаканы – их судьбы, и, вздохнув, выбросил осколки в мусорницу…

* * *

– Андрей был не только настоящим профессионалом – хирургом от бога, любящим и заботливым мужем, – некролог говорил Ломидзе, – хорошим сыном, которым могли бы гордиться любые родители. Андрей был еще и человеком с большой буквы! Все мы помним историю спасения им в метро упавшей между вагонами девушки. И надо сказать, что Андрей не только спас ей жизнь и сам провел позже операцию, но и помог пройти девушке социальную адаптацию. Я думаю, что он вообще видел лечение пациентов не только в скальпеле, но и в их психологической терапии… Да и погиб он, теперь мы все это знаем, пытаясь спасти от изнасилования женщину… Что тут скажешь, эту утрату пережить будет нелегко, но, как известно, бог забирает лучших! Пусть Андрей тебе земля будет пухом. Мы не сомневаемся, что ты сейчас в раю.

Но Андрею было тяжело назвать астральный мир раем, скорее наоборот. А в данный момент его мир вообще мало чем отличался от физического, поскольку отказать себе в удовольствии присутствовать на собственных похоронах (правда процедура погребения была пропущена) Фролов не смог. Бородач уж как-то со знанием дела обещал развлечение и, надо сказать, оказался прав.

Если не считать родителей, остальные уже смирились с утратой, оттого ноты трагедии поутихли. Народу было много: родственники покойного, родственники вдовы, коллеги, друзья… Набралось человек сорок. Большинство вообще (особенно со стороны родственников, причем как Фролова, так и его жены) крайне мало общалось с убитым и пришло скорее для порядку. Нельзя было игнорировать столь масштабную трагедию.

Следующую траурную речь взялся произносить добродушный с виду толстяк – двоюродный брат Жора:

– Андрей часто видел смерть. И часто думал о ней. Мне казалось это странным, но иногда он говорил о том, как бы хотел, чтобы проходили его поминки. И он всегда говорил две вещи: чтобы все напились в хлам…

По залу пробежался легкий смех.

– …и чтобы поставили песню группы «Металлика» «Memory Remains»…

– Жора, заткнись, – прошипела недалеко сидящая Вера.

– Не знаю, кто как, а я считаю своим долгом исполнить последнее желание покойного. У меня есть флэшка с этой песней…

– Хорошо, Жора, – вмешался Ломидзе, – включишь в конце, еще не все сказали свои слова.

– Только не забудь, – заговорил папа Фролова, – мне очень интересно, какую песню хотел услышать на своих похоронах Андрей.

Траурные речи покатились дальше. Виновник мероприятия понимал, что чем дальше, тем меньше искренности и все больше клише. Было странно видеть здесь двоюродного дядю Веры, но не видеть одного из самых близких людей в последние годы жизни – Любовь Соколову. Конечно, появление ее здесь было бы очень эпатажным, если учесть, что ей давно был присвоен статус любовницы покойного, но из всего вытекал простой логический вопрос: для кого проводились поминки? Это напоминало день рождение годовалого ребенка, которому оно всегда нужно меньше всего из собравшихся. Фролов, смотрел и понимал, что поминки – они даже не для близких к умершему людей, они для узкой группы кровных и бумажных родственников, которые проводят их исключительно как ритуал в своем видении, а не мероприятие, объединяющие общим горем людей.

Но Жора был непреклонен. Когда дальние родственники разошлись, а остались самые близкие и коллеги, большей части которым не было сорока лет, песня рок-группы все же зазвучала. Папа Андрея очень хотел понять, о чем она, и Ломидзе, потихоньку, переводил ему с английского. Вера сидела в недоумении. Муж никогда не говорил с ней о своих похоронах. Ей даже казалось, что Жора сам захотел включить эту песню, но на такие перфомансы он навряд ли был способен. Так в голове Веры впервые появилась мысль, что она плохо знала своего покойного мужа…

Народ тем временем действительно хорошо напился. Лаврентьева упала со стула, когда пыталась дотянуться до чего-то съестного, Жора подпевал «Металлике», а Ломидзе вдруг перестал переводить и заплакал. Поминки удались…

* * *

Вдова Вера Фролова не пила на поминках по двум причинам: ей хотелось провести мероприятие достойно, а для этого нужно было все контролировать, и она уже смирилась с потерей мужа, и заливать горе алкоголем не имело смысла. В результате за это причитался еще и бонус – Фролова могла передвигаться на собственном автомобиле. Она ехала домой, рядом сидел пьяный Ломидзе.

Трезвость ума была Вере нужна во всем, ведь старые правила уже не действовали, а с новыми пока определится было затруднительно. Проблемы можно было поделить на две группы: финансовые и моральные. Как ни странно, за первые Вера переживала в меньшей степени, несмотря на то, что выплачивать ипотеку только из ее зарплаты нереально. Но было кому помочь несчастной женщине, хотя бы ее родителям. А вот внутри ясности не было.

Ведь на самом деле Вере ее муж был совсем не безразличен. Более того, сейчас приходило понимание, что Андрей был явно лучше ее любовника – Евгения. Да и как, собственно, появился любовник. Фролов периодически заезжал в гости к Соколовой, объясняя это тем, что у девушки тяжелое психологическое состояние, что она – необычная пациентка, потому что была спасена лично хирургом, в результате чего возникло чувство соучастия в ее трагедии. Сначала Фролова относилась к этому с пониманием, думая о том, какой чуткий у нее муж, через полгода это стало раздражать, через год – злить. В один из таких дней, когда муж опять был у Соколовой, в гости неожиданно без предупреждения заехал Ломидзе. Он приехал к Андрею, но поскольку мужа не было, Вера из вежливости пригласила его зайти. Фролова рассказала, что супруг у бывшей пациентки, а Ломидзе усмехнулся: «Ты что и вправду веришь, что он просто так ездит к ней? Да у них по-любому уже давно шпили-вили. Никакой другой причины я в этих поездках не вижу». Дальше начались речи о том, как несправедлив Фролов к Вере, что променял такую женщину на безногую инвалидку. Не верить другу мужа Фролова уже не могла. Зерно оказалось брошено в слишком благодатную почву. А потом Ломидзе начал оказывать знаки внимания. И устоять в ситуации, когда мужчина тебе нравится, а муж изменяет с калекой, оказалось сложно. В какой-то момент Вера бросила сопротивляться. Ломидзе приехал с шампанским, хорошим настроением и потоком комплиментов, когда Фролов был на ночном дежурстве, и у будущих любовников случился первый секс…

Но только сейчас, когда муж лежал в гробу, Вера вдруг задумалась над тем, а какие, собственно, у нее были доказательства измен супруга, кроме слов Ломидзе и фактов посещения Андреем бывшей пациентки? Никаких. И вероятность того, что Веру просто развели, вполне имела место быть. Но об этом думать не хотелось.

Ломидзе уже вполне освоился в квартире вдовы. Он понимал, что переезжать еще рано, нужно ждать, и ждать долго – хотя бы год, но в целом ситуация его устраивала. К тому же, Вера сама намекнула на продолжение отношений, говоря об участии в погашении ипотеки. Но потом приснился сон. Дурацкий сон. Во сне Фролов привязал своего друга к доске и пустил ее по пилораме. На моменте, когда крутящийся диск должен был вонзиться в причинное место, Ломидзе проснулся. Он был истинным атеистом, но сон, как медленнодействующий яд, начал отравлять реальность. Покойник был недоволен. И хотя в мире патологоанатома он просто уже разлагался в гробу, непонятное чувство его существования в потусторонних мирах привязалось как назойливая муха.

Вера и Евгений сидели на кухне. Есть после ресторана не хотелось. Разговор не клеился. Фролова вышла в коридор и вернулась с пакетом. Там были личные вещи убитого мужа.

– Следователь отдал, – прокомментировала вдова, – сказал, что они не являются вещдоками. Надо телефон Андрея включить, вдруг кому-то забыли о смерти сообщить.

На телефон посыпались смс о пропущенных вызовах.

– Почему ты плакал на поминках? – вдруг спросила своего любовника Фролова.

– Я виноват перед ним.

– Странно это. Значит, если человек живой, то можно ему всякую хрень делать, а как только умер, так сразу совесть просыпается? Ведь ему сейчас все равно, а тогда он был здесь, ты с ним на работе встречался, за руку здоровался. Ладно я, у меня был мотив, но тебе он ничего плохого не сделал. А ты с его женой стал спать. Друг! – на последнем слове Вера цинично улыбнулась.

Ломидзе молчал. В отличие от умершего супруга, он в мире Фроловой был «праздничным» человеком и еще не испытал на себе в полной мере ее «острый язык».

Тишину нарушил звонок на мобильный телефон покойного мужа Веры. На экране высветилась сухая надпись: «Соколова».

– Задрала, – раздраженно сказала Вера. – Все, умер твой Фролов. Никто тебя, безногую, теперь трахать не будет, – с этими словами вдова сбросила вызов.

– У них не было секса, – вдруг проронил Евгений.

Настала пауза.

– Что? – спросила Фролова.

– Перед смертью Андрея, на его день рождение… Мы разговорились про Соколову. Он сказал, что у них ничего никогда не было. Они действительно просто дружили. Я не думаю, что он врал. Он вообще возмущен был самим фактом, что я думал о них, как о любовниках.

– Ты же говорил мне, что они спят!

– Я ошибался. Я не понимаю, зачем ездить к бабе три с половиной года, если ты с ней не спишь…

– Но ты же говорил, что Андрей тебе, как другу, сам признался в этом?

– Я соврал. Для меня это было настолько очевидно, что я решил просто ради убедительности приврать. Понимаешь, Вера, я считал, что он поступает по отношению к…

Ломидзе не успел договорить, его оборвала хозяйка. Ее голос был отрешенный и полон решительности, интонация, как порыв ветра перед грозой, обещала, что скоро будет совсем громко:

– Убирайся!

– Вера…

– Пошел вон! – заорала Фролова. – Мразь! Из-за тебя я изменяла ему! Это ты вложил в уши всю эту хрень! Да тебе было наплевать на меня! Переживал он, видите ли, что я такая хорошая, а муж мне изменяет… Это все вранье! Ты просто мерзкий подлый человек, который предал своего друга, потому что захотел его жену.

Ломидзе смотрел на Фролову и понимал, что совершил ошибку. Нельзя было говорить о том разговоре с Андреем. Нельзя. Но его как будто кто-то подстрекал. Весь день. Проснувшаяся совесть завела свои бензопилы и начала свое адское дело. Ведь еще вчера он решил, что никогда не сознается Вере…

Когда за ушедшим любовником захлопнулась дверь, Вера все также сидела на кухне. На телефон Андрея пришла смс. От Соколовой. Сообщение было длинным.

«Андрей, я думаю, что зря на меня злишься. Ты же сам не захотел ничего, когда я к тебе приставала. И я считаю, что ты поступил правильно. Ты не стал изменять жене. Вере с тобой очень повезло. Поэтому, пойми, что я тоже поступила правильно, отправив тебя в день рождения к жене. Позвони мне, пожалуйста, я очень сильно переживаю из-за всего этого».

Телефон выпал из рук Веры и глухо стукнулся о крышку стола. Фролова издала протяжный и маловнятный звук, перерастающий в истерику плача. Она рыдала громко и искренне. Слезы бежали по искривленному страданием лицу и падали на мобильник покойного. Мужа, который никогда ей не изменял. Которого она ненавидела за несуществующие подлости, и который мог бы остаться живым, если бы она не устроила в день его рождения глупую ссору. Вера всей душой призирала себя. Но эти страдания уже ничего не могли изменить…

– Андрей, привет! Ну, наконец-то! – раздался в телефоне радостный голос Соколовой.

– Любовь, это не Андрей… Это его жена – Вера…

– Здравствуйте…

– Я должна тебе сообщить одну новость. Я знаю, что вы с Андреем дружили. Я думаю, это еще то немногое, что я могу для него сделать… Его убили три дня назад. В день рождения. Похороны были сегодня. Извини, что не позвали, телефон мужа следователь отдал несколько часов назад, а твоего номера ни у кого из знакомых Андрея не было…

Глава 6

Гнев и ненависть захватили Фролова в круговорот, будто смерч. И как невозможно сопротивляться разбушевавшейся стихии, так и не давала шансов остаться в здравом уме увиденная только что картина. Кроме нее в мире вообще перестало что-либо существовать! Действительность сузилась в трубочку, словно оптический прицел снайперской винтовки, готовой выстрелить всей сдетонировавшей внутри болью по своим врагам. Хотелось только одного – уничтожить их!

Эта сцена и при жизни могла помутить рассудок, но в мире желаний и эмоций она просто поглощала! В какой-то момент Андрей понял, что уже рвет чужое астральное тело, как вдруг окружающая твердь перестала его держать. В отдалении ощущение можно было сравнить с провалом под лед, но это падение было гораздо страшнее – как будто гигантская подземная труба раскрыла заслонку и решила вобрать в себя новых затворцев подземелья. Мимо проносились комнаты, люди, перекрытия, но ухватиться не за что. Не было ни воды, чтобы выплыть, ни края, чтобы, ломая ногти попытаться не рухнуть в бездну. Еще недавняя реальность оставалось где-то далеко наверху…

Фролов открыл глаза. Падение закончилось. Оно немного отвлекло и даже отрезвило, но убийство бывшей жены Веры и ее любовника Евгения Ломидзе все еще оставалось единственной целью бывшего мужа и друга.

Было темно и холодно. Вообще, казалось, что в астральном мире нельзя замерзнуть, но, видно, его особенности только начинали познаваться. Андрей поднялся, чтобы осмотреться. Окружающее выглядело странно, мрачно и жутко. Вроде город, но не Тартарск. И вообще он мало походил на любой город физического мира. Скорее – на ад. Наверное, в любой другой момент Фролову стало бы страшно, но сейчас ничего не существовало, кроме ярости.

«И как такое стало возможным, чтобы два близких человека предали меня одновременно!? – рвал и метал, не понимающий ничего Андрей. – Я что: был таким лохом? Причем: оба делали вид, что все замечательно! А сами превратили мою жизнь в фарс унижения! А как цинично они это продолжили? Прямо в день моей смерти, как будто мое убийство стало облегчением, а не трагедией!»

Фролов почувствовал, как накрывает очередная волна гнева. Он стал колотить кулаком в опору рядом стоящего фонаря. «Сука! Сука! Проститутка! Я шесть лет был женат на проститутке!» Фонарь качался и, казалось, вот-вот рухнет. Андрей замер и посмотрел вверх.

Неба практически не было. Вместо него, чуть выше фонаря, стояла густая черно-серая завеса, клубящаяся наподобие облаков, напомнившая дым от сжигания покрышек. Никакого подобия светила даже близко не наблюдалось. Единственными источниками света оставались фонари, испускающие тусклый желтый свет. Они имели странную форму – похожие на трехлитровые банки, но удивляло в них даже не это – внутри трепыхалось и испускало свет что-то живое.

Андрей осмотрелся. По пустынной улице спешили редкие прохожие. Дорога сплошная, без тротуаров, и ее покрытие казалось похожим на металлическую решетку с мелкими ячейками. Кроме дороги ничего не освещалось. Дальше – полная тьма, из которой торчали голые ветки черных деревьев, росшие толи из скал, толи из грунта, напоминающего спины скелетов умерших гигантских ящеров. Острые, гребнеподобные зубцы торчали повсюду, пронизывая ступни ног колющей болью. И холод. С каждой секундой становилось зябче.

Но дома все-таки стояли. Чернели поодаль, за темными голыми кронами. Ни одного светящегося окна. Промелькнула мысль, что надо выбираться. Чтобы прекратить это отвратительное плотское слияние на кухонном столе. Чтобы отомстить им, неважно как… Плана не было, только желание. Всеохватывающее и пожирающее.

«Как же, как же выбраться?» – в таком состоянии вести какой-либо анализ и придумывать план Фролов не мог. Единственное, что пришло в голову: дорога в виде металлической решетки должна куда-то вести. Андрей ступил на нее и пошел направо. Становилось холоднее. Света стало совсем мало. И подкрадывалось ощущение, что выбираться можно долго. Впереди показалась пара человеческих силуэтов. Значит, здесь кто-то все-таки живет. И у них можно спросить дорогу. Хотя… Если бы они знали, то, наверное, сами бы давно покинули это ужасное место. Неужели выхода нет?!

В каждом фонаре кто-то трепыхался. Обстановка и так наводила отвращение, но плененные существа, толи насекомые, толи люди, напоминающие эльфов, затрагивали тонкие струны жути. И непонятные звуки снизу. Как будто тысячи людей одновременно еле слышно стонали, превращая страшный хор в морозящий душу гул. Фролов вглядывался в решетку, пытаясь понять, что же это могло быть. И создавалось впечатление, что решетка шевелится. То ли любопытство, то ли желание отогнать от себя зародившуюся неприятную мысль, заставило остановиться и присесть на корточки. Он стал вглядываться в решетку, тусклого света не хватало, чтобы понять, что находится под ней. Наконец, это удалось.

Чувство жути, которые вызывали светлячки-эльфы показалось детским кошмаром, по сравнению с тем, что в следующую секунду испытал бывший хирург. Под решеткой были люди. Много людей. Пространство внизу оказалось забито их массой, вызывая банальную ассоциацию с сельдью в бочке. Эта кишащая масса переплеталась и непрерывно двигалась, оставаясь при этом абсолютно аморфной и обессиленной. Кто-то вставал, кто-то садился, ложился, тянул руки. Андрей посмотрел вверх. Именно оттуда он упал. Сейчас же радовало только одно – решетка под ногами была весьма твердой…

Сзади послышались крики и характерный топот. Фролов обернулся. Бежали какие-то люди, вкладывая в процесс всю душу, словно скрывались от неизбежности.

«Беги, беги!» – крикнул мужчина, примерный ровесник Андрея, проносясь мимо. Рядом пробежало еще несколько человек. Фролов вглядывался вглубь улицы, пытаясь понять, что происходит. Самый дальний из спасавшихся рухнул на решетку и начал кататься в муках. Его нечто настигло. Что именно, было совершенно непонятно. Но судя по крикам – бежать стоило, и Андрей побежал.

Не было ни разрывающего легкие жжения, ни нарастающей тяжести в ногах. В принципе, скорости позавидовал бы Усейн Болт на стометровке, но силы уходили быстрее. Не сравнить с физическими процессами, поскольку слабость не переходила на конкретные части тела, она поражала сразу от макушки до пяток.

Фролов с удивлением обнаружил впереди автобус: внутри светло, находились люди. Он доброжелательно остановился, распахнув двери и ожидая спасающихся. Важно стало дотянуть до него, силы уходили. От непривычного бега не становилось жарко. Напротив, холод охватывал астральное тело. В какой-то момент, казалось, что оно рухнет именно от холода. Но спасительный автобус принял всех, кого успел. Но двери закрыл торопливо. Кто-то не добежал. Их настиг ветер. Истинно адский ветер, несущий нечто убийственное и ядовитое. Люди падали и катались по решетке. Тела покрывали язвы, похожие на химические ожоги. Новичок этого ада – Андрей Фролов с облегчением констатировал, как ему повезло, раз оказался среди счастливчиков, успевших в автобус. Ветер врезался в металлическую коробку. Ее еле заметно тряхануло, но на этом неприятности закончились. Автобус спас пассажиров и начал движение.

Теперь Фролов мог осмотреться. То, что транспортное средство было «убитое», с облупившейся краской, воспринималось уже как само собой. Удивляло другое. Никто не садился, все стояли молча, с потухшим пустым взглядом держась за поручни. Самые уставшие сидели на грязном полу.

Рядом стоял лысеющий мужчина лет сорока. Одет как интеллигент из восьмидесятых: плащ, шляпа, очки. Голова качалась в такт с автобусом, на лице отсутствовали какие-либо эмоции. Андрей подумал, что, в принципе, если бы не его отрешенность, то самый подходящий кандидат, чтобы начать разговор.

– Извините.

Реакции не последовало. Похоже, интеллигент даже не понял, что Фролов обратился к нему.

– Извините! – более громко повторил Андрей.

– А? – очнулся мужчина в шляпе. – Это вы мне?

– Да, вам, – Фролов улыбнулся, чтобы показать свой позитивный настрой.

– Я вас слушаю, молодой человек, – похоже выбор собеседника оказался удачным.

– Почему никто не садится?

– О! Большой молодец, что спросили об этом. Сразу видно, вы – осторожный человек и здесь это качество очень пригодится. Никто не садится, потому что как только сядешь, с тобой тут же начнутся жуткие вещи. Я такого насмотрелся! И током может ударить и что-то острое снизу вылезти… Самый жуткий случай на моей памяти: человек присел и все было хорошо: другие стоят, а он – нет. Выглядел счастливым, пока не выяснилось, что врос в сидушку. Она медленно его поглощала, страшно выглядело, когда торчала одна голова…

– А куда едет этот автобус и где следующая остановка? – Фролову и до вопроса становилось понятно, что сиденья пустуют не просто так.

– Он никуда не едет. А выйти можно в любой момент, нажав кнопку, но я вам не советую.

– В смысле? – удивился Андрей. – Что значит «не советуете»? Не вечность же в нем ехать?

– Посмотрите, что творится снаружи! Ветер, демоны, да и другой контингент, сами понимаете, ни сахар. А в автобусе безопасно. Закон автобуса – тебе здесь никто не может навредить кроме автобуса. А его принцип прост: ты не должен испытывать комфорт. Просто стоишь и едешь, и в безопасности!

«Ехать вечность в автобусе! Стоя. Бывает же и такой ад. Наверное, есть ад, где люди вечно едут в пробке. А ведь здесь ничего не изобретали. Все придумали сами люди, там, в физическом мире», – размышлял бывший хирург, и полюбопытствовал у интеллигента:

– И давно вы так едите?

– С восемьдесят шестого.

– С восемьдесят шестого? – не выдержал удивление Фролов.

– Да кого ты слушаешь! – в разговор вступил, тот самый мужчина, который кричал Андрею «Беги!» – Ты посмотри на них, на этих постоянных пассажиров. Они же дрожат от собственной тени. У них только один косяк – их страх, с которым не справились ни там, – новый участник разговора в кожаной куртке кивнул вверх, – ни здесь. Посмотри на него, – теперь мужчина кивнул на интеллигента. – Это же типичное чмо, не способное самостоятельно принять решение.

Интеллигент тем временем уперся взглядом в пол, делая вид, что ничего не слышит.

– Ты за что здесь оказался, а? – новый участник диалога уже конкретно переключился на мужика в шляпе. – Че молчишь? Педофил, наверное?

– Что вы такое говорите! – интеллигент оскорбился. – Я бы никогда такого не сделал. Я здесь из-за другого.

– Из-за чего такого другого? Что ты мог еще натворить? Или ты бухгалтер, который киданул на бабло пару-тройку десятков людей?

– Я не вор!

– А кто? – наседал мужик в куртке.

– Я бросил беременную женщину. Я любил ее, но мама была против нашей свадьбы. И я расстался с ней. Она сделала подпольный аборт на пятом месяце, во время которого умерла. А я начал пить. А мне было нельзя. И умер от алкогольной интоксикации. Я не понимаю, почему я здесь! Я ничего не сделал! Я не заставлял ее делать аборт. Она могла родить. Но пошла сама! Это все из-за нее! Из-за нее я стал пить! Из-за нее я умер и еду в этом автобусе уже целую вечность! – с этими словами интеллигент заплакал, он старался сдерживать себя, но получалось у него плохо.

– Я же говорил, чмо, – довольно констатировал мужик в куртке. – Слава, – с этими словами он повернулся к Фролову и протянул руку.

Тот скептически посмотрел на ладонь незнакомца. Может быть, он и не был «чмо», но его история могла оказаться еще отвратительней. Но искать здесь агнцев божьих было бессмысленно. Фролов вспомнил про жену и Ломидзе, и тут же ощутил прилив ненависти. Нужно уже выбираться, чтобы отомстить им. И этот мужик вполне походил на местного старожила, который мог обладать полезной информацией.

– Андрей, – знакомство состоялось.

– Высадите его! – совершенно неожиданно активизировался интеллигент в шляпе. – Он причиняет мне страдания! Никто не может причинять страдания в автобусе, кроме самого автобуса.

– Успокойся, чмо, мы и так выходим, – ответил Слава и нажал кнопку. – Пойдешь со мной? Я тут живу недалеко, – обратился уже к Фролову.

«Ни ездить же здесь двадцать восемь лет, как эта жертва алкогольной интоксикации?» – подумал Андрей, пожал плечами и присоединился к мужчине в кожаной куртке. Автобус закрыл двери, продолжая свой бесконечный путь. Слава кивнул новому знакомому, и они свернули в заросли черных голых деревьев. Как в этой тьме он ориентировался, Фролов представлял с трудом, но, судя по всему, шли в какое-то определенное место. Вспомнилась история про Фриду. Но бывший хирург не боялся. Ярости внутри скопилось столько, что любой повод просто бы вызвал ее детонацию. Фролову казалось, что теперь чтобы покрошить пяток человек не понадобится даже кухонная лопатка.

– Куда мы идем? – спросил Андрей своего нового знакомого.

– Ты хочешь согреться? – ответил тот.

– Очень!

– С этим здесь проблемы, но у меня есть средство.

Тем временем попутчики подошли к домам, если эти пустые обшарпанные бетонные коробки вообще уместно так называть. В жизни нечто подобное можно увидеть либо после бомбежки, либо за забором с табличкой «опасно для жизни», где ждали своей участи аварийные многоэтажки.

Фролов же опять отметил, что ад не предложил нечего необычного. Такое впечатление, что его проектировал обычный работяга-архитектор. Хотя, постоянно закрадывалось мысль, что это был не один человек, со специально поставленной задачей, а множество людей, попавшими сюда со своими страхами, и невольно сами сотворившие все это. Собственно, там, в физической жизни, люди занимались тем же самым – собственноручно создавали свой личный ад. Поэтому удивляли даже не наработанные при жизни схемы страданий и жути, удивляло полная несостоятельность людей к переосмыслению и переменам внутри себя даже после того, как они узнавали, что могилой и поминками их жизнь не кончается. И если даже ад не мог исправить его обитателей, то о какой жалости или сострадании к ним могла идти речь?

Замызганная, едва покосившаяся дверь в подъезд со скрипом отворилась и казалось, что Слава нырнул в абсолютную тьму, но странный эффект внутреннего, еле заметного свечения «декораций» позволял, хоть и с трудом, различать ступеньки и стены. Андрей, следуя за своим новым знакомым, хотел начать разговор о путях выхода наверх, но обещания согреться были слишком томительными, чтобы переключится на что-то другое. Согреться хотелось даже больше, чем отомстить любовникам.

Наконец-то Слава прошмыгнул в какую-то одну из тысячи одинаковых дверей, но никакой мало-мальски обустроенной квартиры перед Фроловым не предстало. Голые стены и холодные каменные полы. Пустые окна открывали вид на темные заросли, дорогу с подсветкой из эльфов и такие же черные пустые коробки далеких домов. Как тут можно греться, было совершенно непонятно, и Андрей уже был готов к повторению сценария, произошедшего в лаборатории, пока его попутчик не появился со едва светящейся банкой в руках. Там, как и на фонарях, сидело непонятное существо, похожее на насекомое, и человека одновременно.

– Если его хорошо потрясти, то оно выделяет тепло, – довольно констатировал хозяин банки. – И мы сможем вскипятить чай.

– Кто это такие? – Андрей показал на странное существо за стеклом.

– Не знаю, – равнодушно ответил Слава. – Их приносят с верха. На что-то меняют. Этого я снял с фонаря, – с этими словами он хорошенько тряханул стекляшку, чей пленник напугано забил крыльями, распространяя, словно камин, долгожданное тепло.

Банку тряханули еще пару раз, поставили на пол, а сверху, действительно, взгромоздили железный чайник. Фролов размышлял над тем, зачем здесь нужен чай, если пить не было нужды, но, предвкушая попадающее с ним тепло, снял вопрос с повестки.

– Как отсюда выбраться? – спросил наконец-то случайного знакомого из адского автобуса.

– Если бы кто-нибудь знал, давно бы выбрался.

– А ты пытался?

– Тебе когда-нибудь снился сон, что ты поднимаешься по лестнице, но подняться не можешь. То ступенек не хватает, то перила отсутствуют, то проем пропал. В результате все, тупик, хода нет. Нечто подобное испытывал я. Десятки раз. Это конец! Не знаю, зачем я продолжаю сопротивляться. Убегать, спасаться, прятаться… – с этими словами Слава протянул Андрею, сидящему на полу, кружку с горячим чаем. – Ведь все эти демагоги-священники говорили, что человек навсегда попадает либо в рай, либо в ад. Я ходил в церковь, давал денег, они отпускали мне грехи, но ничего не помогло. Они накалоли. Они всех накалывают.

– Может быть все-таки не навсегда? – поддержал Фролов беседу, отхлебывая чай, который имел довольно странный вкус. – Не навсегда человек в раю или аду. Может быть, это процесс динамический и зависит от самого человека? От того, что у него внутри? Нужно просто осознать свои ошибки, изменить свое отношение к вещам, к людям, к поступкам…

Слава, кем бы он ни был при жизни, оказался просто чудом. Чай действительно согревал, по телу начала расползаться приятная слабость.

– Ты хочешь сказать, что если я изменюсь, то выберусь отсюда? И что мне надо поменять? Я и так при жизни все делал, как мне говорили: ходил в церковь, молился, причащался, денег давал… И все равно я здесь! И опять я что-то делаю неправильно. А что правильно-то? И где гарантии, что это поможет?

Это было странным, но Фролову захотелось спать.

– Вспомни того мужика в шляпе в автобусе, – из последних сил ответил Андрей. – Он не может преодолеть страх и даже допустить мысли, что можно выйти из автобуса. А как он поднимется, если он в автобусе? И, главное, он до сих пор не понимает, что это он виновен, пусть даже косвенно, в смерти собственного ребенка и его матери. Вместо того, чтобы признать себя козлом, он продолжает во всем обвинять эту женщ…

Картинка поплыла перед глазами Фролова, глаза закрылись, а голова упала вниз…

– Проснись, проснись!

Фролов открыл глаза. Его толкал Слава. Вид у него был довольно взволнованный. Обстановка при этом не поменялась. Все та же темная квартира с голыми стенками и холодным полом.

– Что случилось?

– Красные хомячки!

– Чего?

– Посмотри! – Слава показывал в окно.

Бывший хирург увидел довольно странную картину. Пока она не навевала ужаса, но только из-за ложного ощущения безопасности, которое давала бетонная коробка здания. Поверхность вокруг дома кишела маленьким светящимися в темноте красным цветом зверьками. Разглядеть их отсюда не было никакой возможности, но они действительно напоминали ни то леммингов, ни то хомячков. В целом же напоминали потоки лавы…

– Это конец! – кратко резюмировал напарник Фролова. – Они очень опасны. Ты даже не представляешь, что они творят с людьми!

– Что делать будем?

– Валить!

Оба выбежали на лестничную площадку, но красное свечение с нижних проемов сообщало, что там пути отхода уже отрезаны. Слава и Андрей переглянулись.

– Может, просто запремся? – спросил новичок Фролов.

– Не поможет… Они проплавляют двери. Попробуем наверх. Они не любят высоту, – ответил опытный житель ада.

Мужчины побежали. Когда лестничные площадки закончились, Фролов увидел то, что его обрадовало и удивило одновременно. Приставная лестница вела на чердак, где горел свет. Обычный тусклый желтоватый свет, похожий на свет от электрических лампочек. В голове тут же созрел план: если забраться наверх, уронить лестницу и захлопнуть тяжелую дверцу люка, адские зверьки вряд ли доберутся.

– Мы спасены! – воскликнул Андрей. – Заберемся на чердак и все!

Слава замялся.

– В чем дело? – спросил его напарник.

– Ничего не выйдет.

– Почему?

– Туда нельзя подняться. Я пытался много раз…

– Да ну, – не поверил Фролов и бодро заскочил вверх до самого люка. – Давай. Видишь!

Слава удивленно посмотрел на своего напарника. Он подошел к лестнице и начал подниматься. Первые две ступеньки были преодолены, но потом, началось странное – как будто на ноги повесели пудовые гири. Он пыхтел и пытался, но силы уходили быстро, и Слава свалился обратно.

Фролов посмотрел через проем люка внутрь чердака. Там действительно горели лампочки и, не смотря, на творящийся пыльный бардак, ощущались уют и безопасность.

– Давай руку! – крикнул Андрей, видя, что красные хомяки поднимаются довольно быстро, им оставалось всего пару этажей.

Слава выглядел изнеможенным, как будто перед ним пик Эвереста, а не крайняя точка многоэтажки. Было видно, что он собрался силами и снова полез штурмовать лестницу. Фролов спустился на ступеньки ниже и схватил протянутую руку. Напарник оказался тяжелым, кое-как удалось затащить его на ступеньку вверх. Еще одна ступенька. Создавалось впечатление, что с каждым дециметром масса мужчины возрастала в разы…

– Посмотри на свою левую руку! – вдруг крикнул Слава.

Андрей бросил на нее беглый взгляд.

– С ней все нормально!

– Где твои часы?

– Не знаю, – Фролов не понимал, почему в момент, когда хищные зверьки преодолевали последний проем, его спутник говорит про всякую ерунду.

– Я украл их, – продолжал Слава. – Твои часы… Они мне понравились еще в автобусе. Я специально позвал тебя с собой, опоил тебя снотворным и пока ты спал, снял их.

– Хорошо, – ответил Андрей, эта история совсем не удивила, напротив, все встало на свои места. – Мне наплевать на часы. Они мне здесь не нужны! Забери себе.

Вытащить мужика было неподъемной задачей. За последние полминуты они не продвинулись ни на сантиметр.

– Ты не понимаешь… Я как-то ехал в такси… И тут у таксиста шикарные часы. Они мне очень понравились. Я предлагал их купить. Предлагал двойную, тройную цену. Но он не соглашался… Я никогда не был мокрушником, просто вором. Но он взбесил!

Зверьки преодолели последний проем и стали подбираться к опорам лестницы. От их свечения стены окрасились в красный, как будто на полу рассыпали угли. По телосложению и размерам они действительно походили на хомяков, только вот треугольные акульи зубы выдавали в них исчадий ада, а не милых грызунов из зоомагазина.

– Я убил его. Из-за часов. Я даже машину не стал забирать. А потом меня мучила совесть. Я пробил, и оказалось, что у него была жена и двое детей…

Андрей пытался найти хоть какие-то причины, чтобы продолжать тащить наверх этого человека. Хищники уже штурмовали ступеньки приставной лестницы. Они падали, срывались, но некоторые были уже совсем близко к ногам убийцы.

– Но ты же раскаялся? – зачем-то спросил Фролов.

– Ты не понимаешь! – ревел вор и убийца. – Часы! Часы! Я люблю часы!

Фролов посмотрел в глаза напротив, и его рука разжалась сама собой. Не из-за страха перед красными зверьками, и даже не из-за отвращения, которое он испытал после этой истории. Он просто понял, что не спасет этого человека…

– А-а-а-а! – орал мужчина в кожаной куртке, катаясь в красной светящейся массе. Адские твари проникали ему под кожу, творя свои безжалостные экзекуции. Смотреть на это показалось бессмысленным и страшным. И хотя, как понял Фролов, зверьки совершенно не испытывали к нему интереса, всё равно опрокинул ногой лестницу и захлопнул люк чердака.

Резко наступившая тишина и гул освещающих пространство ламп слишком стремительно меняли реальность, чтобы быстро принимать решения и сообразить, что делать дальше. Фролов обескуражено сидел на полу. В голове крутилось увиденное. Сколько он провел времени в аду, также было неизвестно.

Ослепительная ярость внутри уже пропала. Остались боль и обида. Тоже весьма мучительные, требующие, словно кислотные ожоги, нейтрализовать их щелочной местью. Фролов еще раз осмотрелся. Первая часть плана была выполнена – ведь действительно удалось выбраться из самого пекла. И даже мужик в кожаной куртке, который должен был показать этот самый выход, взаправду его показал, как бы цинично это не выглядело, учитывая ужасный конец этой истории. Оставалось только соблюсти рецептуру: ведь месть – это блюдо, которое подается холодным.

В эту самую минуту, когда бывший хирург только-только отошел от последних страшных событий, он понял, что его приключения проходят просто в режиме «нон-стоп». Сидя лицом к плотно захлопнутому люку, Фролов отчетливо чувствовал, что на него смотрят сзади. Здесь, конечно, были обычные лампочки, а не светлячки-эльфы, но: «какая это стадия ада?» – вопрос оставался открытым. Хотя суть его не в стадии, а в тех существах, которые эту стадию населяли.

Андрей обернулся. Собственно, никто и не скрывался. На него стояли и молча смотрели с пяток карликов. В общем даже и не уродцев, а обычных лилипутов, которые периодически попадались при физической жизни.

«Какие-то местные гномы», – подумал Фролов. Карлики выглядели миролюбиво, а потом, самый старший из них произнес:

– Давно вы к нам не заглядывали.

– Мы знакомы? – ответил Андрей, хотя знал, что это наитупейшее продолжение беседы.

– Нет, но это не значит, что мы не знаем кто вы. Собственно, это честь для нас, ваше присутствие здесь.

– И кто же я? Что это честь – мое присутствие? – Фролов знал, что надо подыгрывать, но любопытство брало верх, не стоило забывать, что это астральный мир, где любое чувство ощущалось в разы сильнее и захватывало как горный поток.

– Знаете ли, споры о том, есть у нас души или нет, продолжаются до сих пор. А вы сможете нам, наконец-то, дать ответ. Но… – карлик замялся. – Но если вдруг окажется, что у нас нет душ, пожалуйста, не убивайте нас.

– Я не собираюсь никого убивать. И, к сожалению, не знаю ответ на такой вопрос.

– Знаете.

– Вы можете мне помочь?

– Просите что угодно!

– Во-первых, мне нужно выбраться наверх, во-вторых, я хочу отомстить кое-кому.

– Мы в Вашем распоряжении, хозяин!

От слова «хозяин» Фролову стало не по себе.

Выбраться оказалось весьма просто. Чердак адской и холодной многоэтажки переходил в астральный подвал обычного дома. Дома, который уже существовал в физическом исполнении и имел астральную копию. Но у высотки имелись подземные помещения, которые не нашел бы не один человек, потому как существовали только в астрале. И они показались Фролову весьма интересными. Там находилась целая мастерская. Карлики (были ли они теми самыми гномами, Андрей выяснять не стал, но судя по любви к работе и цокольным этажам, сходство обнаруживались) имели лесопилку и деревообрабатывающие станки. Сами были вполне дружелюбными, и чувствовалось, что ждали ответ на самый странный вопрос о наличии у них души.

Увиденное в астральных подвалах сформировало у бывшего хирурга уже конкретный план мести. Для Фролова, совсем недавно покинувшего физический мир, ориентиром служили нормы и ценности его предыдущего существования (а по-другому быть и не могло). Поэтому ничего удивительного, что основным объектом экзекуций он выбрал любовника, а не изменявшую жену. Так уж повелось, что бить лицо женщине, даже если она шалава, считалось плохим тоном и признаком маргинальности. Ко всему в дело вмешались странные видения. Фролов решил, что это очередная «новая опция, подключенная после смерти» и, как у всех обнаруженных сверхспособностей, принцип пользования пока был непонятен.

Ведение заключалось в просмотре сцены из прошлого с участием Веры и Евгения. И поскольку картинка текла сама собой с подробностями и по теме последних глубоких переживаний, достоверность информации, не вызывала у Фролова сомнений. Ключевую роль в предательстве сыграл как раз Ломидзе, постоянно убеждавший Веру в изменах ее мужа с Соколовой.

В общем, патологоанатом в глазах усопшего оказался гораздо более виноват в тех подлостях, которые в дальнейшем творила эта парочка.

* * *

Было около часа ночи. Евгений Ломидзе спал в съемной квартире. Фролов сидел рядом и просто наблюдал. Еще при жизни он читал про людей, покидающих свои астральные тела для путешествий по соответствующему плану. Как врач, окончивший ординатуру, он не мог относиться к этой информации серьезно, но сейчас складывалось впечатление, что дыма без огня действительно не бывает. Повспоминав онейрологию[6], бывший хирург пришел к выводу, что выделение астрала должно происходить либо в четвертой стадии медленного сна, либо в стадии быстрого. Чтобы данные стадии наступили, ждать следовало часа полтора. Как и водится в таких случаях, время шло со скоростью улитки. Отсутствие событий растворяло задор предвкушения момента – появления астрала Ломидзе, и даже стало казаться, что план вообще может провалиться, но Фролов считал, если уж тут есть существа подобные эльфам и гномам, то астральные путешествия спящих для этого мира практически научная теория.

И вот процесс начался! Ломидзе вышел из Ломидзе. Полная копия, все как в представлениях сторонников этой теории. Сначала астральный Евгений походил на зомби, но потом «пришел в себя» и увидел незваного гостя. – Андрей? – удивился друг Фролова. – Да, Жека, это я. – Но ты же умер. – Умерло лишь тело, а душа бессмертна. – Бред… – Но я же здесь. – Что тебе нужно? – Мы же друзья! Ты забыл? – Да, конечно. – Хочу показать, где я теперь живу…

Ломидзе стало неловко отказать погибшему другу в такой малости, и он проследовал за Фроловым.

– Как ты думаешь, – Андрей решил задать этот вопрос, когда уже виднелся подвал, ведущий в мастерские карликов, – я после смерти должен попасть в рай или ад?

– Разве ты что-то делал ни так, чтобы попасть в ад? – недоумевал Евгений.

– Но почему-то попал в ад. Был в аду, Жека. Знаешь, там полная задница. Но я выбрался. А как ты думаешь, куда ты попадешь после смерти?

– Ты живешь в подвале? – то ли от удивления, то ли пытаясь сменить тему разговора, спросил патологоанатом.

– Наверное, врачи все грешны априори. Даже не знаю, что тут ждет трупореза, – откровенно сыпал сарказмом Фролов, уводя своего спутника вниз.

Ломидзе нервничал. Тон друга ему не нравился, как и не нравились места, в которые его завели. По сути дела, Фролов использовал ту же самую тактику, что и демон Фрида и вор-убийца Слава. В астральном мире все слишком доверчивы. И когда Евгений очутился в мастерской карликов, Андрей уже понял, что не упустит бывшего коллегу.

– Кто это такие? – испугано спросил любовник Веры про кучу крохотных людей.

– Это мои новые друзья, – ответил жаждущий мести обманутый муж, расплывшись в злобной улыбке. – Потому что старый друг, некто Евгений Ломидзе, предал меня, склонив к сексу мою жену! И цинично изображал дружбу дальше, трахая ее снова и снова!

Какое же это было наслаждение – глядеть на наливающиеся страхом глаза бывшего товарища. Ломидзе же приходил в ужас не только от неожиданного разоблачения и отряда лилипутов, он смотрел на Фролова и видел, как зрачки его расширяются в черное пустое пространство, сводя на ноль радужную кайму обычных человеческих глаз.

– Взять это дерьмо, – спокойно, но уверенно приказал Андрей.

Карлики набросились на Ломидзе как муравьи на гигантскую гусеницу.

– Андрей, понимаешь, я просто думал, что ты спишь с Соколовой! – кричал он, когда лилипуты тащили его к назначенному месту экзекуций. – Мне просто стало жалко Веру! Я считал, что ты не справедлив к ней! Она же шикарная баба! Ты же сам знаешь! Ты должен меня понять!

– Почему? – спокойно констатировал Фролов, шагая между станков и смотря в пол. – Почему никто не признает своих ошибок? Даже в аду, даже… – каратель поднял голову и взглянул на беспомощного Ломидзе, – …перед лицом неминуемого возмездия?

Тем временем «гномы» уже привязывали горе-любовника к широкой толстой доске, которая недвусмысленно лежала на ленточной пилораме, в ожидании пронизывающей песни циркулярной пилы.

– Господа! – громко произнес Фролов. – Вы спрашивали меня, есть ли у вас души?

Карлики замерли, как по команде подняв головы, чтобы слушать речь своего предводителя.

– В Евангелии от Луки сказано: «…И от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут»! – при этом сам оратор понятия не имел откуда он так точно знает Библию. – Вы имеете души, но души ваши незрелы, и равнять их, пренебрегая космическими законами эволюции, с душами людей, было бы таким же преступлением как, убивать тех людей, чей сигнал еще не потух, и которые привносят во Вселенную самое ценное, что у нее есть – опыт для ее Создателя!

Карликов очень воодушевила речь предводителя, они начали улюлюкать и радоваться.

Каратель же подошел к привязанному Ломидзе.

– Андрей, Андрей, – повторял бывший друг как молитву, в последней надежде спасения, – я предал тебя. Я знаю это. Неважно кто кого трахнул, я не должен был даже думать о жене друга. Но я не выдержал, я поддался на искушение. Ты же знаешь, что женщины моя слабость…

– Хозяин, – раздался голос главного среди карликов, после недавней речи он все еще светился от счастья, – мы начинаем или как?

Фролов кивнул.

Лилипуты запустили пилу.

Ломидзе в ужасе наблюдал, как зубья пилы, сливаясь в призрачную кайму диска, безжалостно разделяли доску на две половины; как он, являясь теперь частью пиломатериала, неумолимо приближался к той же участи. Особенно замирало внутри от понимания, что пила начнет свое кровавое действо именно с того места, которым совершалось плотское предательство друга.

– Его сигнал не потух, – слова Андрея не были слышны в писке пилящегося дерева. – Его сигнал не потух… Твою мать! Остановите пилу! – перешел на крик Фролов.

– Хозяин, сейчас он ответит за все! – похоже, карлики уже предвкушали экзекуцию злодея.

– Остановите пилу! – грозно заорал их предводитель.

Диск замер в десяти сантиметрах от причинного места Ломидзе.

– В чем дело, хозяин?

– Его сигнал не потух! Сука! – Фролов со злостью пнул подвернувшееся под ногу ведро с опилками. – Его сигнал не потух, – мучительно выдавливал он снова и снова. – Его сигнал не потух, – Андрей упал на колени, он уже начал производить впечатление сумасшедшего человека. – Его сигнал не потух! Не потух! Не потух! – обезумевший Фролов катался в куче опилок. – Не потух!

* * *

Бородач в сером свитере снова помолодел. Но теперь казалось, что он еще и перенес пластическую операцию. Но изменился ровно настолько, чтобы можно было безошибочно узнать. В свете тусклой желтой лампы его лицо было даже приятно видеть. Потому что оно не ассоциировалось с жизнью ничтожного человека Андрея Фролова, астрал которого валялся в каком-то подвале рядом с трубами и грязными кирпичными стенами…

Глава 7

Если в физическом мире смысл жизни всегда найдется в потребностях еды, одежды и жилья, то астральный – не мог предложить столь базовые ценности. Оттого люди, думающие при своем земном бытие только об обязательном поведении, обеспечивающем выживания их тел, очень часто просто не находили себя после освобождения от бытовых забот. Чем больше человек тратил свою жизнь на необязательное поведение[7], тем легче он адаптировался в потусторонних мирах. И тем ни менее, даже для таких людей астральный мир становился «ловушкой». Ассоциации с физическим планом у астральной копии, плохо управляемые эмоции, оставшиеся земные желания и привычки, которые становились бесполезными и мучительными, зачастую превращали жизнь если не в ад, но в некое «ни рыба, ни мясо», что приводило к растерянности и тупикам.

Если изменяющая жена Вера и предавший друг Ломидзе «отпустили» Фролова довольно быстро, перестать думать о родителях и Соколовой было гораздо труднее. Желание быть с ними и помочь уже неосуществимо, оттого, как любое неудовлетворенное желание приносило страдания. Андрей Фролов слыл достаточно умным человеком, чтобы не увидеть в этом логический капкан. Получалось, что в астральном мире даже положительные стремления заканчивались мучениями. Выходило, что единственный способ избежать боли – избежать эмоций. Но избежать эмоций – означало избежать не только страданий, но и радости. Ведь положительные эмоции даже в необязательном поведении служили основой деятельности. Отказ от них означал смысловой крах существования вообще!

Но ведь методики достижения счастья, путем отказа от эмоций, вполне были известны Фролову и при жизни. В понимании буддизма это было просветление – самадхи. Самадхи достигалось медитацией и приводило к осознанию себя ни как индивидуальности, а как части макрокосмоса, где противоречия между внутренним и внешним мирами отсутствовали. Сиддхартха Гаутама считал это последней ступенью пути, ведущего к прекращению страдания и освобождению от сансары. Андрей решил, что не зря при жизни интересовался буддизмом, полученные знания должны помочь покинуть астральный мир и получить ответы на вопросы. А вопросов было много.

Вскоре после ссоры Веры и Евгения (а она была просто фундаментальной! Фролова удалила номер телефона Ломидзе, решив навсегда вычеркнуть его из жизни, серьезно задумавшись даже о переезде в другой город) Андрей вспомнил о своем путешествии в аду. Там заинтересовал даже не факт того, что он забыл на какое-то время довольно большой промежуток собственной астральной жизни, а то, что в определенный момент перестал ассоциировать себя с хирургом Андреем Фроловым. Превратился в какую-то не постигнутую, но в то же время удивительно родную сущность, – персону, про которую окружающие знали больше, чем он сам. И в этот минуты недолгого отречения от самого себя, он перестал думать о проблемах и чувствах Андрея Фролова, а начал мыслить в других масштабах и нравственно-моральных аспектах. Если бы не это преображение, преданный друг и муж Фролов несомненно бы посредствам карликов и лесопилки сделал бы из одного Ломидзе два. Но что-то остановило. Непреодолимый барьер лежал далеко за пределами жизни хирурга. То была жизнь совершенно другого Существа!

Фролов понял еще кое-что. Неведомое Существо в нем проснулось в момент свершения справедливости. Нечто подобное, но в более слабой форме, он испытал ранее – когда кромсал демонов кухонной лопаткой. Как это было не прискорбно, но открывать в себе другую Личность нужно было в самом опасном астральном месте – аду!

Андрей не знал – кем вернется оттуда, и вернется ли вообще, вспоминая демонов, ядовитый ветер и красных хомячков, но жажда познания себя, как и водится в астральном мире, захлестывала с непреодолимой силой.

* * *

Любовь Соколова не думала, как бы она отреагировала на смерть близкого человека каких-нибудь условных пять лет назад. Но мгновенная трагедия в метро, сделавшая ее инвалидом, превратила нервы девушки в стальные канаты, а борьбу за достойную полноценную и, главное, счастливую жизнь – в железобетонную ценность дальнейшего существования. Андрей Фролов был тем, кто заложил эту ценность в мировоззрение, был другом, локомотивом, но Соколова всегда знала, что наступит день, когда он уйдет из ее жизни. Этот день настал бы даже при самом счастливом исходе их трагичного знакомства. Ведь стоило Любе обрести возможность свободного передвижения в пространстве, как появились бы новые знакомые, друзья, молодой человек, наконец, и все эти люди имели бы возможность проводить с ней гораздо больше времени, нежели женатый и вечно занятой хирург. Сама жизнь бы отодвинула их отношения на второй план. Соколова так не хотела, чтобы эта ситуация произошла, что даже бестолково попыталась соблазнить Андрея, но он не поддался, тем самым подтвердив развитие прогнозируемого сценария. Судить Фролова девушка за это не могла, да и не имела право. Он и так слишком много сделал для нее. Его нужно было отпустить. И Соколова это сделала, когда решила, что трехдневное молчание Андрея – обида на ее отказ приехать к ней в его день рождение. Ей просто хотелось расстаться по-доброму, друзьями. Смерть Андрея была ударом, но то был даже не нокдаун, не говоря уже про нокаут.

Ведь что такое смерть? Если исключить социальные и материальные функции личности, это – навсегда лишиться возможности общения с человеком. Соколова потеряла Фролова в те три дня ожиданий его ответа. Остальное было пусть и значимым, пусть крайне жестоким и неприятным, но все-таки нюансом их расставания. Слезы, бессонная ночь, бутылка вермута… Этот сценарий смерть написала давным-давно. Решение, что жизнь дальше идет без спасителя из метро, было принято еще раньше.

Самуил Розенталь недоумевал, почему Любовь Соколова, всегда быстро и качественно делающая работу, затянула с выполнением задания на неделю. Это был не первый случай, когда Розенталь имел дела с людьми с ограниченными возможностями, поэтому он решил навестить Соколову лично, чтобы выяснить причины сбоя в работе.

Розенталю было сорок один год, природа не одарила его особенными внешними данными, но на протяжении всей жизни он вполне пользовался спросом у женщин, поскольку был умен, при деньгах и являлся неплохим психологом. В две тысячи седьмом он уехал в Израиль, но пару лет назад вернулся в Россию и занялся бизнесом в области информационных технологий. Несмотря на свой возраст, Розенталь никогда не был женат и не имел детей.

Соколова сидела грустная. В последнее время, в связи с поломкой бесплатных протезов, она передвигалась на инвалидной коляске. Увидев Самуила, слегка улыбнулась и сказала сухое: «Привет».

– Как дела, Люба? – так же не затейливо продолжил разговор Розенталь.

– Нормально.

– По-моему что-то случилось?

– Да, я знаю, я не выполнила в срок работу. Дай три дня, и все сделаю.

– Я пришел не из-за работы. Я знаю, что ты всегда все делаешь вовремя… Проволочки не случайны… У тебя глаза грустные…

– Ты же по-любому заметил, что в своих никах я постоянно использую слово Андромеда. Даже не буду задавать тебе этот глупый вопрос: «Знаешь кто это?»

– Дочь Кефея и Кассиопеи, – не задумываясь, продолжил Сэм.

Соколова лишь пожала плечами и продолжила:

– В общем погиб мой Персей[8]…

Настал неловкая пауза.

Розенталь нагнулся к Любе и обнял ее.

– Я все понял, – прошептал он ей на ушко. – Это невосполнимая потеря. Ты осталась совсем одна. Опять одна. Но я буду рядом. Ты можешь рассчитывать на меня в любое время дня и ночи…

– Спасибо, Сэм, – ответила Любовь, прижимая к себе худое мужское тело. – Мне правда сейчас очень плохо.

В тот день Соколова и Розенталь просто общались о жизни. О ее трудностях, несправедливости и надежде…

* * *

Андрей стоял перед тем самым подвалом, где бородач нашел его опустошенного и в беспамятстве. Где жили дружелюбные карлики-столяры и был захлопнут люк над потоками зверьков-убийц, светящихся красным цветом, словно раскаленные угли. Как это было ни странно, но страха не было. Только ощущение, что от Фролова скоро не останется не только живого тела, но и чувства осознания, что ты есть – Фролов. И это жуткий момент. Даже классическая медицинская смерть выглядела более гуманно – свет гаснет и все. Все! Ты никогда не поймешь, что не ты – это не только твое тело, но и твое сознание. Ведь понять, что ты – это не ты, можно только осмысляя это.

Бывший хирург прыгнул вниз. Именно здесь хомячки производили свои экзекуции над мужчиной в кожаной куртке. Следов не осталось. Не удивляло, но было странным. До этого Фролов не замечал, чтобы астральный мир самоочищался. Прошел в квартиру, где его угощали чаем. В одной из комнат увидел, как накрытая тряпкой стоит в углу банка со светлячком. Живший в ней эльф еле шевелился. Андрей подошел к окну без стекол и открыл банку. Странное существо не реагировало. Пришлось просунуть руку и достать его. На ощупь оно оказалось довольно мерзким, но Фролов не испытывал ничего подобного. Человек-насекомое высотой с обычный граненый стакан, если не считать размах, похожих на стрекозьи, крыльев. Немного рассмотрев его, Андрей подбросил светлячка вверх, чтобы тот смог очнуться и улететь. Это сработало. Казалось, что эльф вот-вот упадет в темную бездну, но затем он снова засветился и взмыл вверх, исчезнув вскоре в гуще тяжелого черного занавеса.

Фролов сел на грязный пол темной комнаты и, прислонившись спиной к холодной стене, закрыл глаза. Ведь это все уже было. Пустой постапокалиптический город. Чувство опасности. Обреченность. Эта боль. Люди не придумали ничего нового. Ничего нового не было в аду. Все это было. Ни здесь. И не сейчас…

* * *

…Свет звезды еле пробивался сквозь серо-сиреневую завесу, расплывшуюся от горизонта до горизонта. Когда-то на звезду было невозможно смотреть, она сияло ярко, очень ярко – белой, с голубым отливом. Теперь это – лиловый диск, дающий с каждым оборотом планеты все меньше тепла и света. И дело не в том, что звезда остывала, дело – в плотной завесе. И она уплотнялась. Это не сулило ничего хорошего. Если свет звезды захлебнется в тумане навсегда, то наступит окончательный конец!

Аю-са и Эд-фо знали об этом лучше всех. Поэтому они с тревогой смотрели на лиловый диск и, чтобы хоть как-то поддержать друг друга, девушка и молодой человек держались за руки. Им было неведомо, какие точно метаморфозы произвела магия с другими жителями их планеты, но две вещи очевидны – жители превратились в монстров и стали бояться света звезды. Пара и так с кошмарами переживала каждую местную ночь, если тьма стала бы вечной, кошмары слились бы в бесконечный ад, в котором бы властвовали ужасные существа. Хотя молодые люди и так знали, что обречены. Деградировавшие в омерзительных уродов жители во главе с Великим Дуг-па слишком давно правили. А ведь были времена, когда все было по-другому!

Когда «ментальный конденсат» выпал на планету в виде астрала, ее начали заселять первые души, облаченные в легкие астральные оболочки. Поначалу их астральные тела не имели особой формы, но души уже не могли создавать мыслительные миры, и чтобы творить из астрала нужны были, как бы банально это не звучало, руки и ноги. Несмотря на то, что планета находилась в миллионах световых лет от крошечного твердеющего шарика, вращающегося вокруг Желтого Карлика, астральные тела приняли форму, удивительно похожую на нынешних физических людей, населяющих Землю. Оттого этих существ вполне можно было назвать людьми.

Планета называлась Мриа-фа, на ней не было ночи – с разных сторон ее освещали голубая и красные звезды. Астральные люди начали возводить свою причудливую цивилизацию. Поскольку они могли легко передвигаться во все стороны трехмерного пространства (по сути «летать»), их мир возвел причудливые строения. Высоченные сооружения, напоминающие воткнутые в землю карандаши, имели множества перемычек и балконов, словно гнезда ласточек. В мире, где можно было проходить сквозь стены, не было дверей, окна (зачастую имевшие круглую форму) служили для проникновения играющего света: яркого-бело-голубого днем, тусклого красного ночью; когда недолго оба светила были на небосклоне, свет действительно играл самыми разнообразными оттенками – от желтого до красно-оранжевого. Поскольку мрианцы были астралами, надобности в пище не имели. Им оставалось только творить. Свободная и радостная раса.

Но отсутствие запоров и дверей начали порождать первые конфликты. Астрал, пока еще девственный и неискушенный желаниями, оставался астралом. Мрианцы легко впадали в искушение попасть туда, где их не ждали, вмешаться туда, куда не стоило вмешиваться. Это проявляли первые зачатки жажды власти. И те, кто хотели оградить себя от познавших подобную жажду, стали искать возможности построения своих крепостей.

Вот тут и появился Дуг-па. Он предложил людям свободу уединения, путем воздействия на астрал определенных информационных кодов, либо попросту магии. Именно поэтому тогда за ним многие пошли. Одни хотели засовов, другие эти засовы ломать. Но они не заметили, как попали под влияние Дуг-па. Магия получила мощнейший рывок развития. Дуг-па быстро возглавил всю планету. Он был коварен и хитер. Предлагая людям новые сверхвозможности, забирал у них души. Но самое страшное началось, когда маг понял истинные слабости астральных тел – ощущения. Посредством информационных кодов, мрианцы могли впадать в экстазы от трех видов наслаждений: власть (только для избранных, присягнувших на верность черному колдуну), овладение другим астральным телом (в прямом смысле этого слова, посредством помещения своего астрала в чужой и подпиткой от него энергией) и выход в тяжелый астрал (давало самые эйфорические наслаждения, но имело самые тяжкие последствия – такие мрианцы очень скоро превращались в уродов и теряли разум).

Когда стало ясно, что эпидемия эйфорического грехопадения накрыла Мриа-фа, многие мрианцы стали покидать планету. В их мире это было легко. Они просто улетали. Космос не мог причинить им вреда, легкий астрал не сжигался в свете ближайших звезд. Чего нельзя было сказать про тяжелый. Чтобы защитить свою безумную армию и, в первую очередь, свое тяжелое астральное тело, Дуг-па затмил небеса сиреневой завесой. Когда тусклый свет красной звезды перестал пробиваться вниз, черный колдун заставлял тысячи своих приверженцев выходить ночами на улицы и читать заклинания, темная энергия от которых поднималась в небо, делая завесу плотнее. Но завеса не только спасала монстров, она служила ловушкой для не поддавшихся на магические искушения мрианцев. Поднимаясь вверх, они вязли в тумане, напитывались тяжелой энергетикой и падали обратно вниз, становясь легкой добычей магического фона, окутавшего всю планету.

– Что мы будем делать, когда свет не пробьется сквозь туман? – спросила Аю-са, сжимаю руку своего возлюбленного Эд-фо.

Аю-са была высокой красивой девушкой, потоки золотистой энергии, вырываясь из ее головы в виде переливающихся нитей, растворялись в отравленной энергетике мрачной планеты. Визуально это напоминало огонь, пар и волосы одновременно. Поскольку мрианцы воспроизводили себе подобных, выделяя энергии из двух влюбленных друг в друга, а зарождающийся астрал рос в специальной капсуле, внешних половых признаков у них никогда не было, включая грудь. Различия были тонкими и выражались в чертах лица, в характере, в тональности голоса-мысли и в стиле внешней искусственно-астральной оболочки (чем-то напоминающей одежду). У женщин она, как правило, была яркой и разноцветной, либо белоснежной. Внешняя астральная оболочка производилась искусственно и носила чисто эстетический характер, зачастую просто повторяя контуры тела.

– Ты спрашиваешь меня об этом каждый день, – грустно ответил Эд-фо, его энергия, вырывающаяся из головы, была почти белой.

– И каждый раз ты отвечаешь мне одно и то же: «Мы будем драться. Я буду с тобой до конца!» Эд-фо, это – не выход!

– Нам нужно выбрать место для ночлега, – сменил тему молодой человек, потому что просто не знал, что еще может предложить своей возлюбленной. – Видишь, тот балкон. Тварям явно не подняться туда с их тяжеленными телами. Есть опасность хватануть тумана, но, думаю, мы справимся.

Улицы их города были пустынны и неубраны. Неубраны в понимании астрального мира планеты Мриа-фа, поскольку никакого мусора физического плана здесь никогда не было, за исключением брошенных верхних астральных одежд. Ая-са и Эд-фо слышали, что многие пораженные магией мрианцы вообще отказались от них, трактуя так свою свободу и демонстрируя готовность в любое время отдать свое астральное тело или овладеть другим. Иногда их одежда заключалась только в каких-то украшениях. Повсюду на стенах нарисованы магические символы и размещена реклама ритуалов (вот здесь понимание слова «реклама» было как раз очень близким к его современной трактовке). Магия предлагала мрианцем безумное наслаждение, погружение в беспечность и многое другое, что лишало их разума и вело к рабству и деградации. Хотя абсурд выражался в том, что нередко мелькало и слово «свобода», которая заключалась в отказе от осмысленности своих поступков. Эта свобода пахла космическим забвением. Но об этом уже почти никто не думал. Молодые неискушенные души еще не понимали всей опасности таких утех, зато удовольствия от магических процессов были вполне ощутимы и доступны. Многие вообще не осознавали понятие зла, поскольку в своих ментальных воплощениях просто не сталкивались с ним. Для них все было просто: если можно получить – значит невредно. Потому что запретов тоже не существовало. Каждый мог запретить только самому себе.

Чувство обреченности не покидало молодых людей. Они знали, что пораженные магией астралы ненавидели всех, кто в состоянии выдерживать высокие вибрации. Кто может гулять под светом сиреневого диска. Если такие мрианцы попадали в руки монстров, то они просто рвали их астрал. Но не поддавшихся на магические искушения почти не осталось. Города были пусты. Аю-са и Эд-фо не видели себе подобных давно. Настолько давно, что стали верить, что они последние.

Неожиданно, где-то очень далеко на горизонте в небо вырвался белый луч света. Он был достаточно мощным, чтобы пробить грязно-сиреневую завесу.

– Я знала, что это правда! – воскликнула Аю-са.

– Что правда?

– Единственный способ выбраться отсюда.

– Ты про жертвоприношение? Мне кажется это прямая дорога в темные казематы Дуг-па.

– Да, если жертвоприношение было насильственным. Но если ты сам решил принести себя в жертву, то это работает!

Когда небесный туман стал настолько вязок, что вырваться через него не было никакой возможности, молодые мрианцы обсуждали метод, о котором часто стали говорить, Он заключался в том, что кто-то должен был принести себя в жертву, отдав добровольно свою жизнь. Когда погибший астрал выпускал ментальное тело, высвобождалось много высокочастотной энергии, которая ненадолго пробивала туман, создавая для других коридор, через который можно было покинуть адскую планету. Надо сказать, желающих стать жертвой особо не было. Когда убийство совершалось без согласия жертвы, астралы мгновенно тяжелели, и они просто не могли оторваться от земли. Так было совершенно множество бесполезных убийств, в результате которых никто не сбежал, но пополнил армию обреченных. Поэтому вопрос: действует ли метод при согласии жертвы – оставался открытым.

– Я не собираюсь убивать тебя ради спасения. Даже если ты будешь согласна, – ответил Эд-фо своей девушке.

– Но ведь это спасет хотя бы одного из нас. Так мы погибнем оба, – парировала Аю-са.

– Мне незачем жить без тебя, – ответил Эд-фо.

Сиреневый диск катился к горизонту. Вполне материальная планета, с едва затвердевшей поверхностью, была не в состоянии (тогда это было вообще немыслимо!) создать физическую жизнь, но вполне была готова принять целую астральную цивилизацию. Планета жила по своим физическим законам, вращаясь вокруг своей оси, создавая закаты и рассветы. То, что закат означал пробуждение ада – было проблемой только самой астральной цивилизации.

Пара взялась за руки и взмыла вверх. Они поднялись очень высоко. Начало тумана уже вязало их свободу, когда очутились на балкончике шпилевидного сооружения. Здесь предстояло провести ночь…

Город внизу начал оживать. Смесь самых разнообразных звуков, доносившихся снизу, в какой-то момент затихла и превратилась в синхронный жуткий монотонный гул. Адепты Дуг-па вышли на улицы, чтобы читать заклинание «черного неба». Так было каждую ночь. Но потом началось непредвиденное. Кто-то узнал об укрывающейся наверху паре. Пошли новые заклинания. К шпилю, словно нити черной плесени стали ползти ростки. В какой-то момент они стали напоминать вьющиеся растения, огибая вокруг тонкую башню, и вознося вверх уродливых существ. Это был самый настоящий штурм.

Молодые люди наблюдали за этим с оцепенением и ужасом. Такое было в первый раз. Плана отпора не существовало…

– Я знаю заклинание замка, – первой заговорила Аю-са. – Они просто не пройдут дальше.

– Мы не будем пользоваться магией, – отрезал Эд-фо.

– Оно совершенно безопасно!

– Все это началось с совершенно безопасных заклинаний. К тому же, у тебя может не хватить сил, тут явно коллективный поток.

– Что же нам делать?

– Мы перелетим на другой балкон. Они не смогут их растить бесконечно!

План Эд-фо сработал. С каждым перелетом адская лоза росла все медленнее. А затем на горизонте появился сиреневый диск.

Пара сидела снизу совершенно опустошенной. Над ними возвышалось пять башен, опутанных темно-серыми нитями чудовищного растения. Под действием тускнеющего с каждым днем света, его стволы разрушались, выпуская клубы грязной энергетики и бросая вниз куски разлагающегося астрала. Эти куски отравляли пространство.

Нити света, вырывающиеся из головы девушки стали иметь желто-коричневый цвет. Это был дурной знак.

– Не надо впадать в уныние, – тихо проронил Эд-фо.

– Я не хочу умирать, – ответила Аю-са.

– Мы не умрем.

– Ты себя слышишь? Они знают про нас. Этот штурм был глупым, но ожесточенным. Сейчас они придумают что-то другое, к чему мы будем совершенно не готовы. Они не успокоятся. Это конец, Эд-фо.

– Да, наверное, ты права. Давай встретим его достойно…

– Достойно? Но ты же знаешь, что можешь спасти меня!

Эд-фо понял, на что намекала девушка. И действительно, если не мог защитить ее от армии злобных монстров, то хотя бы мог спасти, принеся себя в жертву! Он поднял голову и посмотрел на возлюбленную. Она тоже глядела на него. Глядела умоляющим взглядом.

– Хорошо, – сказал Эд-фо. – Я очень люблю тебя и готов принести себя в жертву ради твоего спасения. Лучше пусть погибну я один, чем мы вдвоем. Сможешь ли ты убить меня?

Аю-са задумалась. Она считала, что друг так далек от этого, что даже не задавала себе этот вопрос, но раз уж все звезды сошлись…

– Я попробую, – ответила она.

На Мриа-фа никогда не было денег. Но здесь уже давно торговали душами. Чтобы приобрести какой-нибудь ритуальный предмет, нужно было просто произнести информационный код, он же заговор или заклинание. Мрианцы даже не понимали, что с каждым таким заклятием они отягощают свой астрал. Теперь же все эти ритуальные вещи валялись в местных лавках абсолютно ненужные и доступные. Предложение давно катастрофически превысило спрос. Покупать души не было смысла, поскольку их число было конечным. Готовящимся к жертвоприношению молодым людям была нужна пробивающая астрал штучка, иначе – просто ритуальный нож.

Они долго прощались. Эд-фо, несмотря на постоянные оптимистические посылы своей возлюбленной, не хуже нее знал, что они обречены. Он готов был отдать свою жизнь ради спасения Аю-са без сожаления, но почему-то до последнего хотелось, чтобы она передумала…

– Я готов, – наконец оборвал расставание Эд-фо. – Помни, как только луч пробьет туман, у тебя будет мало времени, чтобы вырваться. Важно взмыть вовремя. Если это сделать слишком рано или поздно, коридор окажется недостаточно широким.

После этого молодой мрианец лег на ритуальный стол. Столы появлялись на улицах в последнее время довольно часто. Их возводили ночами слуги Дуг-па, чтобы делать жертвоприношения. Кого и зачем приносили в жертву, пара не знала, да и, пожалуй, не хотела знать.

– Я люблю тебя! – Эд-фо хотел, чтобы это были последние его слова Аю-са.

Девушка ничего не ответила, закрыла глаза и вознесла руку с ножом над своей жертвой. В этот момент нити ее головного огня свернулись и исчезли. Эд-фо заметил это. «Это разводка!» – вдруг понял всю очередную хитрость Дуг-па молодой мрианец, но было слишком поздно, рука Аю-са опустилась, ударив ему в грудь.

Эд-фо ослепила вспышка. Он стремительно понесся по сверкающе-белому коридору куда-то прочь. Это было настолько головокружительно, что стало непонятно куда и зачем. Пространство и время исказились настолько, что казалось – белый коридор длиться вечность. Но его оборвал еще более яркий, чем он сам, ментальный поток света…

* * *

Фролов пришел в себя. Еще какое-то время перед ним несся белый коридор. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он сидит на полу в низшем астрале. Но медитировать в аду было чревато. Перед ним стоял Слава. Тот самый Слава, которого загрызли красные хомячки. Правда, с тех пор он немного изменился. Его качало, да и вообще он уже больше напоминал зомби, нежели человека.

– Ты-ы украл моего светлячка! – низким голосом протянуло исчадие ада.

Комичность ситуации заключалось в том, что, когда монстр открывал рот, из него исходило красное свечение.

– Их удерживают здесь против законов космоса. Я отпустил твоего светлячка, – спокойно пояснил Фролов. – Ты ответишь за это! – после этих слов астральная оболочка Славы бросилась на Андрея Фролова.

Но был ли уже это Андрей Фролов? Обычный хирург и житель города Тартарска…

В этот момент произошло что-то странное и впечатляющие. Голубая зубчатая спираль, напоминающая электрическую дугу, просто размесила, попутно сжигая, астрал адского существа. Это случилось настолько стремительно, что спираль, расширяя свои дуги, выскочила сквозь стену дома наружу, и начала жечь местную атмосферу. Горящая и плавящаяся темнота сворачивалась в пространстве, словно нагретый полиэтилен, освобождая коридор чистого просвета.

Фролов поднялся с пола. Кромки выжженного стенного проема все еще продолжали плавиться. Туннель светлого пространства уходил в визуальную бесконечность.

– Охренеть… – тихо проронил Андрей.

В какой-то момент бывший хирург собрал воедино все странные события астрального мира, связанные с его Особенностью. Вспомнились слова Фриды: «Ну вот и все, Великий Каратель, которому Божественное Снисхождение даровало право отделять плева от зерен! Пришло время извлечь из тебя то, что тебе никогда не принадлежало!», слова карлика: «Это честь для нас, ваше присутствие здесь», и даже слова бородача: «Слушай, я думаю сейчас у тебя есть дела поважнее, чем кромсать этот астральный шлак. Хотя, видно, от своего предназначения нелегко избавится даже с убеждением, что ты хирург Андрей Фролов». Уродцы из метро его не трогали, красные зверьки убийцы им не интересовались. И, кажется, стало понятно почему. Потому что стервятники не интересуются львами, стервятники интересуются падалью. И весь этот, как выразился бородач, «астральный шлак» видел то, чего не видел бывший хирург Андрей Фролов. Суть была ясна, оставалось понять только подробности…

* * *

Сначала Андрей Фролов любил проводить время в квартире Любы Соколовой, наблюдая за ней. Последняя время она «пахала как проклятая», «приближая, как могла» долгожданный день приобретения протезов. Девушка сама попросила Розенталя загрузить работой под завязку. Часто Любовь ложилась спать за полночь, ее «хипстерские» очки уже не скрывали хронически красные от напряжения и недосыпа глаза.

Так же девушка стала много проводить время с Самуилом. Он возил ее на своем внедорожнике в парк, кино, кафе. Это были не редкие посещения Фроловым Соколовой дома, а самые настоящие ухаживания. Не сказать, что Андрей не испытывал ревности, но она больше походила на сожаление об упущенных возможностях. Он и при жизни не имел особых прав вмешиваться в отношения Любы с мужчинами, теперь же ревновать было просто абсурдно. Да и можно ли было сравнивать подходы Розенталя со странной дружбой женатого человека с бывшей пациенткой? Это были совершенно разные истории. Именно к такому выводу и пришел бывший хирург. Астральный мир слишком быстро начинал казаться бессмысленным. Его близость с физическим планом только угнетала, не давая зажить ранам утраты. И оказалось, что все может прекрасно существовать и без Андрея Фролова. Констатировать это – было очередной астральной пыткой.

В этот октябрьский день было довольно прохладно. Любовь и Самуил поехали на набережную. Осень прощалась бело-серыми тучками, не бывающих зимой, и остатками не опавшей листвы. Несмотря на это, настроение у прогуливающихся было замечательным. Соколова уже оплатила протезирование, и катание на инвалидной коляске воспринималось как прощание с прошлым, нежели напоминание о неполноценности. В этих поездках с Сэмом она вообще забывала, что с ней что-то не так. Наконец, осенняя прохлада пробралась под одежду и оба поспешили в теплый уютный автомобиль. Хотелось продолжения свидания. Пара впервые отправилась домой к Розенталю.

Соколова ни один раз представляла, как Фролов, если бы он был не женатый, позвал ее к себе в гости. Но «если» было слишком ключевым словом. Поэтому, когда Сэм предложил Любе поехать к нему, она сдержано согласилась, но на самом деле была очень рада этому. И в голове промелькнула мысль: «С Андреем такое было невозможно!» Этот импульс был очень мощным. Он вырвался в информационное пространство и даже дошел до астрального Фролова. Его уже не удивляли подобные вещи. Казалось, информация тут лежала прямо под ногами, нужно было только уметь ее находить. И надо сказать, бывшего хирурга эта мысль зацепила. Он решил выяснить, что было с ним невозможно, и хотя Андрей не наблюдал за парой во время прогулки, очень скоро он оказался возле них.

Жилище Розенталя было весьма скромным. Люба ожидала увидеть что-то в престижном районе, модную обстановку, новую мебель… Самуил же повез ее на окраину города в старую однокомнатную квартиру, обставленную мебелью всех последних десятилетий, от восьмидесятых до совсем недавно купленных вещей.

Когда пара разместилась в единственной комнате возле журнального столика, Розенталь достал из шкафа открытую бутылку белого вина. Он налил в бокалы. Люба сидела в инвалидном кресле, Самуил присел напротив.

– Очень скоро ты навсегда расстанешься с этой коляской, я хочу выпить за твою новую жизнь.

– Если бы не ты, не та работа, что ты мне давал, этого бы никогда бы не случилось…

– Я здесь не причем, ты заработала эти деньги сама. Это не была благотворительность.

– Дать шанс – это не менее важно.

Розенталь был каким-то странным. Сначала казалось, что он погружен в какую-то проблему, которая его мучает, но не хочет ей делиться, теперь же, он просто уставился на Соколову…

– Что? – смущенно спросила Люба.

– Ты очень красивая… – проронил Самуил.

– Спасибо…

– Что они с тобой сделали? – с этими словами хозяин квартиры упал перед инвалидным креслом и осторожно взял в руки одну из ног девушки.

Соколова даже немного напугалась столь странного поведения друга.

– Кто они? – спросила она.

Но Розенталь как будто бы и не слышал этого вопроса. Он приподнял штанину джинсов и стал целовать культю. Люба сидела в полной растерянности. Ей было приятно и неприятно одновременно. Когда-то она не испытывала чувство неловкости за свое уродство только перед одним чужим ей человеком – спасшим ее хирургом. Но при этом ей все равно казалось, что даже ему она уже никогда не будет симпатична как женщина. Оттого ситуация с поцелуями ее искалеченных ног выглядела особо фантасмагоричной. Но совершенно неожиданно Соколова поняла, что испытывает от этого сексуальное возбуждение. Ее тело, все ее тело, а не только то, что выше колен нравилось мужчине! Культи ног для нее были более интимным местом, нежели влагалище, поскольку их хотелось скрывать больше. В гардеробе девушки давно не было ни одной юбки. И вот теперь мужчина целует их, а не брезгливо отворачивается!

Руки Розенталя приподняли футболку Любови и начали расстегивать джинсы. Она была не против, и оперевшись руками о поручни кресла, чуть-чуть приподнялась, дав возможность стянуть их с себя. Когда ее партнер, все еще стоя на коленях, отодвигал вбок трусики, Андрей понял, что пора уходить. Не потому что стеснялся присутствовать при онлайн-порнофильме, он понял, что в этом всем нет уже никакого смысла. В этих наблюдениях за близкими при жизни людьми, анализах и сожалениях, понимании невозможности помочь и изменить. У кого-то за минутную расслабленность отнимают ноги, у кого-то жизнь, а вся эта система (созданная непонятно кем и для чего) продолжает спокойно и равномерно крутить ручку мясорубки…

Осеннее небо было сегодня действительно красивым. Гряды сине-серых облаков окрашивались вблизи горизонта розовыми переливами, черный силуэт которого подчеркивала желтая кайма. Солнце уже село, даруя случайному наблюдателю если не тепло, так хотя бы игру света и теней. Возможно, антураж момента окончательно отвлек Андрея Фролова от забот его мирской жизни, и ему захотелось покинуть Тартарск. Покинуть навсегда. А затем наступило облегчение. Обычно это был какой-то момент, когда ты, что-то осознав или узнав, вдруг понимаешь, что все не так плохо. Сейчас же облегчение длилось во времени и постоянно нарастало. Небо кружило голову. Андрей осознавал, что город остается где-то внизу. Вдруг перед глазами появился бородач. Хотя от того бородача в парке не осталось вообще нечего, тем более бороды. Это был молодой человек. Из-за того, что черты его лица были слегка неестественными, определить возраст было затруднительно. Оно было мужественным, как у сорокалетнего мужика, но отсутствие каких-либо морщин, складок и прочих кожных дефектов, выдавало скорее двадцатилетнего юношу. В земной жизни таких лиц вообще не существовало.

– Азейрас, – сказал старый знакомый. – Меня зовут Азейрас.

Пока Андрей смотрел на странное лицо своего, постоянно меняющегося, астрального спутника, он друг осознал, что уже не статичен, его вместе с Азейрасом закрутило в гигантскую спираль-карусель. От этого вращения захватывало дух!

– Я знаю, что я не Андрей Фролов, я Эд-фо.

– Ну это было очень давно. И это тоже не твое космическое имя.

– Какое же оно?

– Ты скоро вспомнишь его сам!

– Что со мной происходит?

– Добро пожаловать в ментальный мир!

* * *

Первый нежный снег выпал ночью. Утром тучи рассеялись, и ударил легкий морозец. Снег не таял, а игриво поблескивал в лучах утреннего солнца. Здесь было тихо и безлюдно. На горизонте виднелось белоснежное поле. Свежий чистый воздух охватывал ощущением наступающей зимы. Изредка каркала ворона, перелетая с креста на крест в поисках съестного. Поскрипывание снега нарушало умиротворенную белую тишину, выдавая посетителя тартарского городского кладбища. Женская фигура была одета в куртку болотного цвета, черные брюки и ботинки. Серый шарф укрывал девушку от прохладной зимней свежести. Она шла твердой, но небыстрой походкой. Никакой случайный прохожий даже бы не догадался, что у девушки нет ступней ног.

Как только Любовь Соколова купила и освоила протезы, она сразу же отправилась на могилу Андрея Фролова. Она никогда на ней не была, оттого скрупулёзно отслеживала номера рядов. Ей казалось, что это какое-то уютное место с деревьями, но уже сейчас, когда до могилы было еще достаточно долго, стало ясно, что она находится в поле, …в поле возвышающихся крестов.

Впрочем, у усопшего Андрея Фролова был памятник. Он смотрел с него как из графитового зазеркалья, которое не было в состоянии передать покойному прощальные некрологи. Соколова положила на могилу восемь гвоздик и как-то осторожно присела на край лавочки, то ли из-за лежавшего на ней снега, то ли из-за чувства неловкости своего нахождения здесь.

– Прости меня, Андрей, – начала она беседу с абстрактным Фроловым, – что отказала тебе в такой малости, как приехать ко мне в свой день рождение. Именно поэтому ты и погиб. Да, я все узнала, Андрей. Узнала, как нелепо тебя убили. И я не спасла тебя. Ты меня спас, а я тебя нет. Вот такая я прошмандовка.

«Кар, кар», – раздалось над кладбищем. Ворона села напротив, на такой же серый памятник. Большую часть ворон в Тартарске составляли серые вороны, но это была черная как сажа. Птица характерно, едва заметно, качала головой, чтобы лучше рассмотреть Соколову. Она же уставилась на нее. Здесь, на кладбище, птица не выглядела предвестником беды. Беда уже случилась на каждой могиле. Ее глаза – бусинки, будто окуляры телескопа обещали показать ночное небо. Соколова заглянул в них, и почувствовала, как ее тело, превратившись в крохотное нейтрино, несется сквозь черноту Вселенной, а мимо, словно деревья в окне поезда, мелькают звезды, туманности и Галактики. Наконец наступила абсолютная тьма… Или абсолютный свет. Понять это уже не было никакой возможности, потому что все было Единой сводящей с ума Паранишпанной…

Глава 8

«Фролов, Эд-фо… Кем еще я могу быть?»

Сначала пронеслись земные жизни. Потом странные апокалиптические и постапокалиптические образы, не связанные с планетой Земля…

Если абсурдный астральный мир содержал много ответов, но прятал их в своих экстравагантных головоломках, то ментальный мир не прятал ничего. Это был мир информации. Она получалась так легко и запоминалась совершенно, что имей такие возможности любой житель Земли, он непременно бы захватил Мир.

И если астральный мир угнетал копированием физического, добавляя в него невыносимые адские перфомансы, то здесь все настолько не походило на физический план, что осознание окончания мирской жизни овладевало в абсолютной степени. Но самое забавное, что организация «земной зоны комфорта» не требовала больших усилий. Придумал – и пожалуйста, вот оно, пользуйся. Нужен стул, придумай его, и он появиться. Нужен дом, в котором бы стоял этот стул, нет проблем. Можно было менять свое жилище хоть каждый день. Здесь не было ни городов, ни улиц, ни домов в понимании даже астральной цивилизации планеты Мриа-фа. Это было бесконечное, легко заполняемое пространство. И понять где находится это пространство – было невозможно…

Андрею хотелось, чтобы ментальный мир хоть как-то морально компенсировал посещение ада на астральном плане и решил развлечься «классическими райскими утехами». Через пару секунд он валялся на белом пушистом облаке. Облако куда-то плыло. Над ним плыли другие белые клубы эфемерной ваты. Все это было придумано только что.

– Ты не оригинален, – неожиданно на облаке появился Азейрас.

– Я тебя не придумывал, – ответил Андрей.

– На самом деле катание на облаках – это не только воплощение глупого земного стереотипа. Это элементарная тренировка. Их очень легко создавать. Начать с этого здесь, разумно. Ментальный мир вообще очень разумный. Не то, что астрал. Терпеть его не могу.

– Зря ты так. Астрал – это сплошной экшен. Я бы даже сказал квест.

– Смешно… И как? Все вспомнил?

– Такое впечатление, что трейлер посмотрел. Не могу осознать все увиденное.

– Ты просто подключился к ментальной базе данных. Она выдаст какую угодно информацию, но осознать – это и есть вспомнить. Значит, пока еще не вспомнил…

– База данных? Та самая ноосфера?

– Можно и так сказать. У нее даже интеллект есть. Ментальный бездушный интеллект. Что-то на подобии земного компьютера. С этой базой даже можно общаться.

– Азейрас, знаешь: какой вопрос меня мучает? А вообще будет какой-то Божественный суд? Встречусь ли я с Богом? Поговорю с ним?

– А зачем тебе это?

– Ну как же. Надо же дать какую-то абсолютную оценку совей жизни.

– Есть одна абсолютная оценка… Но она ни с кем не разговаривает. В этом как раз и заключается ее беспристрастность.

– И когда она произойдет?

– Она была всегда. Она идет сейчас. И она будет идти постоянно. Судный день каждый из нас переживает каждую секунду. И этот судный день бесконечен!

– Ты говоришь про обычный самоконтроль…

– Нееет! Это не самоконтроль. Это самый настоящий постоянный божественный контроль. Он неразумный, оттого тотальный.

Андрей пытался построить логические схемы из слов собеседника, но тот продолжил до того, как они построились:

– Я специально для недавно пришедших с земного плана людей построил одно уютное место для бесед. Приходи. Тебе там понравится. Там же я расскажу тебе главную новость.

– Какую?

– Встречи с тем самым Богом, о котором ты думаешь не будет.

– Почему?

– Потому что его нет! Нет света из облаков и грозного голоса. И никакого образа тоже нет.

– Новость уже рассказана, как я понял. Остались подробности. И почему эти подробности нельзя узнать сейчас?

– Ты не готов. Правда, не готов самую малость. Отдыхай.

Азейрас исчез так же мгновенно, как и появился. Облака продолжали плыть под Андреем. Чтобы они не повторялись, приходилось придумывать каждый раз новые. Это было не трудно, но не вызывало ощущения манящей неизвестности. Восторг, который бывший хирург когда-то испытывал на Земле, наблюдая за плывущими, меняющими форму, воздушными гигантами, не наблюдался даже в зародыше. Ментальный мир давал многое, давал абсолютный контроль над всем, о котором мечтают физические люди, но это была очень замкнутая изолированная система. Оттого – скучная и не способствующая развитию. В этот момент Андрей осознал, почему молодые ментальные существа начали массово селиться в астральные тела. По своей непредсказуемости астральный мир давал фору ментальному в десятки раз. Этим существам хотелось приключений и открытий в самом хорошем понимании этого слова. Массовое заселение менталов в астрал в остывшей Вселенной началось примерно четыре миллиарда лет назад. Эд-фо тоже жаждал приключений, но все что он нашел в цивилизации планеты Мриа-фа, это убийство от руки собственной возлюбленной…

* * *

Когда-то Эд-фо жил в ментальном мире и был знаком с ним. Но место, куда попал, вызвало удивление, восторг и трепет одновременно. Пространство вокруг вращалось, переливаясь бело-желто-оранжевыми цветами. Но то было на заднем плане. Сам же он находился в центре огромного ярко освещенного белого круга. По диаметру находились менталы. Они имели странную особенность – из-за спин вырывались пáры лучей в виде двойной обратно закрученной спирали (чем-то напоминающей ДНК). У некоторых менталов этих пар было четыре, у некоторых шесть. Спирали-лучи расходились в разные стороны, словно концы абстрактных звезд. Цвет лучей варьировал от оранжевого до голубого. Тела менталов в астральном понимании были слабо сформированы. Сразу видно, что они никогда не рождались в астральных мирах. Их лица вполне четкие, а вот тела имели абстрактно-размытый характер, чем-то напоминающие образы земных приведений. И если руки по необходимости могли выделяться из сверкающего сгустка ментальной материи, то нижние конечности отсутствовали полностью за их ненадобностью. Ходить в ментальном мире было просто не по чему.

Совершенно неожиданно Эд-фо обнаружил, что у него за спинной тоже появилась пара обратно-закрученных спиралей белого цвета. До рождения в астральном мире их не было.

Один из менталов, в котором было легко узнать теперешнего Азейраса (правда, тогда у него из-за спины вырывалось шесть пар белых лучей-спиралей), начал говорить[9]:

– Эд-фо, мы знаем о беде, случившийся на планете Мриа-фа. К огромному сожалению, подобные проблемы приобрели массовый характер. Менталы оказались слишком не готовыми к астральным реалиям. Их духовное падание разрастается просто в геометрической прогрессии. Конечно, положение дел далеко не везде носит столь удручающий характер как на Мриа-фа, оттого «выживших» с этой проклятой планеты мы забираем прямо сюда.

– Где я?

– Ты в «сердце» нашей Галактики. В ней нет места, где бы ты был ближе к Нему (Ней)[10]. Все, кто здесь находятся – это избранные, способные на прямую контактировать с Ним (Ней). Это не просто, ибо Его (Ее) замыслы понять тяжело даже нам.

– Но почему мне оказана такая честь? – недоумевал Эд-фо.

– Твой опыт поможет нам решить проблемы астрального духовного падения, и наставить тех менталов, которые все-таки хотят родиться в астральных телах. Отныне это твой дом!

Чувство умиротворяющего восторга охватило Эд-фо.

– Я постараюсь оправдать ваши надежды! – ответил бывший житель Мриа-фа.

Высшие менталы жили на звездах, вращающихся вокруг ядра Галактики. Ядро Галактики было непостижимо даже им. Там находился Он (Она), что путем эманации, создал все разумное в этой Галактике, включая самого Эд-фо. Это было неописуемо, оказаться настолько близко к Нему (Ней)! Сам же Он (Она) был одним из первых кого эманировал Создатель Вселенной после начала Бытия.

Оказалось, что Эд-фо не единственный ментал с черной планеты Мриа-фа. Оттуда, по такому же белому светящемуся коридору попал Леб-фо. Его не разорвали адепты Дуг-па, и не принесли в жертву. Леб-фо, не выдержав магического ада, сам проткнул себя ритуальным ножом, чтобы закончить астральную жизнь. Именно его луч, пробивающий тяжелый астральный туман Мриафа и увидели Аю-са и Эд-фо незадолго до жертвоприношения. Поскольку обоих объединяло общее прошлое, Эд-фо и Леб-фо быстро подружились. Они много рассуждали о сложившийся на Мриа-фа ситуации и вообще о тяжелом бремени астрального тела для неискушенных душ.

Тем временем с периферии Галактики приходило все больше тревожных новостей. Астральный мир перемалывал ментальных существ словно жернова мельница. Менталов легко захватывали неведомые им ощущения мира чувств. Магия обещала власть и удовольствие от страстей. Первоначальная победоносная Эволюция Сознания переходила в его деградацию, космическим существам не хотелось думать и развиваться, им хотелось блаженства Паранишпанны, и они создавали его уродливые жалкие подобия.

Леб-фо винил в этом систему. Он считал, что нельзя обвинять существ, поскольку они попадали без какой-либо подготовки в условия, где невозможно адекватно оценить угрозу магии, где утеряны способности легко творить пространство вокруг себя посредством мысли, где чувства и ощущения слишком увлекают, чтобы не поддаться им. Эд-фо считал иначе. Неожиданно оба оказались в центре внимания всей Галактики, поскольку срочный совет менталов со спиралевидными лучами собрался только для того, чтобы выслушать их предложения по перелому ситуации с «астральным обвалом».

Собрание возглавил Азейрас. Совет возложил на него обязанности по курированию ситуации. Говорили, что он мог усилием воли настолько утяжелить свое ментальное тело, что его видели астралы и вступали с ним в контакт. Азейрас показал, что твориться на планетах. Показал и Мриа-фа. Это был вид из космоса. Саму планету не было видно за черно-фиолетовой оболочкой астральной завесы.

– Леб-фо, – начал глава собрания, – почему ты решил родиться в астральном мире?

– Я видел в этом Великое предназначение. Я доверился непостижимому космическому плану. Ведь когда-то у Сознания не было ментального тела. Но теперь оно есть у всех нас. И мы счастливы. Я видел в астральном мире такой же этап эволюции, как и в ментальном, – таким был ответ Леб-фо.

– Почему ты добровольно покинул астральный мир?

– Потому что я больше не мог это выносить. Там нет условий для сохранения чистого Сознания. Этот мир плохо приспособлен для жизни. Я бы сказал, вообще не приспособлен. Я был на грани, я уже готов был впасть в магическое беспамятство. Я понял, что не выдержу и покинул астрал.

– Хорошо, – продолжил Азейрас. – Эд-фо, почему ты решил родиться в астральном мире?

– Чтобы никто не говорил мне, что я там не был и поэтому ничего не понимаю, – ответил он. – По сути, это было большое приключение. Я не сдавался до последнего, но любовь к астральной девушке побудила меня принести себя в жертву.

– Ты жалеешь, что принес себя в жертву?

– Да.

– Почему?

– Потому что она никого не спасла. Это была хитрость Дуг-па, чтобы жаждущие спасения попадали в его магические сети. Любая жертва – это ловушка для тех, кому она нужна. Это слабость духа. Те, кто приносит себя в жертву, пусть в самую добровольную, поощряют эту слабость. Поэтому моя возлюбленная осталась на Мриа-фа и ее судьба мне не известна. Я погубил ее, принеся себя в жертву.

– Как вы видите исправление ситуации, когда деградация Сознания в астральном мире приняла массовый характер не только в нашей Галактике, но и во Вселенной? Леб-фо, говори первый, – продолжал вести собрание Азейрас.

– Мы должны подготовить менталов, которые хотят родиться в астральном мире. Объяснить, что это «не приключение», это бессмысленный ад. Может быть, тогда и желающих будет меньше. Мы теряем триллионы плодов эволюции Сознания из-за того, что в остывшей космической материи может существовать такая форма астрала. Такой формы жизни раньше вообще не было! Астрал бы просто сгорал. На многих планетах уже существуют холодные каменные материи. Там и образуются астральные цивилизации. А если там появятся каменные существа? Мы, что, начнем вселять Сознание в них?

– Я думаю, что материя остыла не случайно, – вдруг стал оппонировать Эд-фо. – Все шло и идет к ее остыванию. Ментальный мир слишком хорош, чтобы каждый проявил свои истинные возможности развития. Его эволюция стала невозможной без астральной инволюции. У меня вопрос: почему триллионы хороших менталов вдруг превращаются в бездушных уродов в астральном мире?

– Потому что там нет другого пути! – отреагировал Леб-фо.

– Возможно, ты прав, Эд-фо – вмешался Азейрас. – Хотя доводы Леб-фо весьма разумны. А что ты можешь предложить?

– Сжечь!

Эд-фо почувствовал, как десятки недоумевающих менталов впились в его сознание.

– Сжечь? – переспросил Азейрас.

– Тяжелый астрал легко сгорает в высокочастотной энергии, – начал пояснять бывший мрианец. – Они даже специально в своей магии используют сиреневые и фиолетовые цвета, чтобы создать иллюзию, что волны их материи смещены в высокочастотную часть спектра. Но это не так. Это просто непрочный защитный слой, отражающий указанные цвета. Вся проблема в том, что магическая деградация обратима до определенного момента. В большинстве случаев, нельзя быть уверенным в полном затухании Сознания и преодолении пораженного точки невозврата. Если мы начнем жечь всех подряд, то сами начнем творить жертвоприношение ради Идеи очищения Космоса. И магия поразит уже нас. Потому что жертвоприношение – это определенный и очень опасный информационный код – паразитизм. Это совершенно новый способ существования материи, неведомый для нашего хорошего ментального мира.

– Я смотрю, Эд-фо, ты провел большую аналитическую работу… – начал подводить итоги глава собрания. – Совет окончен. Все предложения умудренных астральным опытом менталов, а именно: бывших мрианцев Эд-фо и Леб-фо, весьма интересны. Он (Она) слышал нас. Процесс решения запущен.

– Сжечь? – возмущенно переспросил Леб-фо своего друга после окончания Совета. – Там же осталась твоя возлюбленная!

– Именно поэтому я и сказал, что мы не имеем сейчас такой возможности, – парировал Эд-фо. – И я надеюсь, что деградация Аю-са обратима, что она сможет обрести светлость Сознания и продолжить эволюционный путь.

– Эд-фо, опомнись! В тебе говорит чувство мести! Эти астральные существа ни в чем не виноваты, – собеседник чувствовал, что друг хочет сжечь весь черный астрал Мриа-фа.

– Жажда мести поражает Сознание ограниченностью. А мое Сознание работает во все меры пространства! Это не месть, это боль. Хотя, ты же знаешь, что менталам в полной мере не понять, что это такое. Это могут понять, только те, кто побывал там.

В этот момент Эд-фо почувствовал волнение, быстро перерастающее в трепет, а затем захлестывающее волнами счастья. Это был момент единения с гораздо более развитым Существом, а значит и момент приближения к Создателю Вселенной, пусть даже навсегда распылившемуся в ее необъятном пространстве. Он (Она) снизошел до бывшего простого мрианца, и Эд-фо ощутил Его (Ее) одобрение. Что-то великое и глобальное должно было произойти, и Эд-фо почувствовал, как станет частью этого…

Волна эйфорического оцепенения прошла также неожиданно как нахлынула. Эд-фо стал усиленно обдумывать решение осуществление своего плана, и в этот момент в его сознании образовалось слишком большое напряжение. Порождаемую им энергию уже не могло сдерживать ментальное тело, и из него вырвались еще две обратно закрученных спиралей белых лучей. Эд-фо понял, что стал одним из высших менталов (ведь у них таких пар было минимум четыре), что Он (Она) благословил его…

* * *

Место действительно напоминало земной рай. Беседка на краю нависшей над долиной скалы. Теплый летний ветер. Идеальный зеленый газон. Потрясающий вид на горы, водопады, реки. – Как тебе? – начала беседу Азейрас. – Нравиться?

– Очень располагает недавно умершего землянина к задушевным беседам, – ответил Андрей. – Где наши «крылья»?

– О-о! – отреагировал собеседник. – Ты вспомнил про них. Хе, «крылья»… Когда-то кто-то из земных людей смог воспроизвести в памяти, а быть может даже и увидеть, высшего мента-ла. Но глупая ассоциативная природа обвешала вырывающуюся энергию перьями, создавая образ ангела.

– Не такие уж и глупые были люди, изображая серафимов как голову и шесть крыльев, а двукрылых ангелов и архангелов с ногами и руками. Ведь те, кто рождался в астарле, и уж, не дай бог, в физическом теле, редко становились высшими «шестикрылыми» менталами, которым, в принципе, конечности за ненадобностью. Верно?

– Но ведь ты же стал, так называемым, «серафимом». Помнишь, когда это произошло?

– Пока я закончил свои воспоминания на стадии «херувима». – А как предлагал сжечь астральный шлак? Андрей кивнул и добавил: – Между прочим, я получил благословение от Бога.

– Скажем так, от номинального Бога. Впрочем, то, что я хотел рассказать, как раз поможет тебе быстро осознать происшедшее с тобой потом, тем более это длится до сих пор. Так что все своевременно.

– Длится до сих пор… Прошло четыре миллиарда земных лет…

– Разве это возраст для высшего ментала? – улыбнулся Азейрас и, выждав паузу, начал рассказ: – У современных ученых Вселенная началась с «большого взрыва». Все, что было до него, вообще неизвестно, и подпадает под понимание космической сингулярности[11]. Мудрецов Востока не особо интересовали проблемы физиков, и они сосредоточились на философской составляющей, называя это время Паранишпанной – Не-Бытием. С точки зрения обывателя они были абсолютно правы – никакой жизни, даже самой фантасмагоричной, в условиях сингулярности быть не может. Ее там и не было. Там не было ничего и никого, кроме Создателя или Бога, в самом глубоком понимании этих слов. Все было в нем, а он был во всем.

– А куда он пропал потом?

– Ты что-нибудь слышал про темную энергию?

– Три четверти Вселенной состоит из нее…

– Три четверти массы Вселенной состоит из пустоты… Ученым пришлось смириться с этим. На самом деле это первоначальная Божественная субстанция. Из которой далее получилось все остальное. Даже то, что до сих пор не могут замерить приборами. Например, ментал и астрал. И для них придумали другой термин «бессилия» – темная материя. А это еще двадцать два процента массы вещества… Но я отвлекся. Эта темная энергия пропитывает все во Вселенной. Тебя и меня. Тебя, когда ты еще был Фроловым, то есть его физическое тело. Планету Земля и Солнце. Самые далекие галактики. Она просто идет фоном, проходя сквозь Вселенную в бесконечности пространства и времени, поскольку кроме нее когда-то вообще ничего не было. Это самая чистая энергия. Она совершенна. Она первоначальна! Она идеал! И она и есть Бог! Бог действительно во всем. Он находится в каждой элементарной частице одновременно. Когда закончилось Великое Не-Бытие, в котором был только Бог и все в нем; когда опыт предыдущего Бытия стал исчерпывающим, и Бог больше не смог развиваться, вот тогда и наступил тот самый Большой Взрыв. Бог как сознание, как Личность перестал существовать, распавшись на все, что мы сейчас имеем во Вселенной. Можно сказать, что на этот момент он умер, принеся себя в жертву Бытию. Но сделал он это с одной единственной целью, чтобы через нас получить новую информацию, необходимую для развития. Поэтому наша единственная стратегическая цель передавать Богу опыт.

– Как передавать?

– Существуя в этом Мире.

– И все?

– Тебе кажется, что это слишком просто… И ты прав. Информация должна кодироваться. И это происходит посредством всепроницающей темной энергии. Дело в том, что эта энергия имеет волновую природу. Совершенная Божественная Волна. И преломить ее в состоянии только два следующих более плотных типа энергии-вещества. Это Любовь и Сознание. Остальные, для сверхкороткой длины этой волны, слишком «пористые», волна проходит сквозь них, не преломляясь. Любовь – следующий этап уплотнения энергии. Но она имеет ничтожное количество вариантов структуры. Проходя через тело любви, волна преломляется, но эти преломления имеют небольшое и ограниченное число вариантов, они не несут большого разнообразия и Великий Опыт. А вот Сознание дает неисчисляемое количество вариаций. Как не существует одинаковых радужных оболочек глаз, так и не существует одинаковых Сознаний. Каждое Сознание, преломляя Божественную Волну, словно кристалл, дает свой, бесценный опыт-сигнал Создателю, осуществляя свое Космическое Предназначение. Но иногда Сознание настолько искривляет Божественную Волну, что рождает сигнал с полностью противоположной амплитудой. Когда такая волна покидает Сознание, она просто гасится фоном. Такое Сознание тухнет. А его обладатель больше не исполняет своего предназначения и становится космическим мусором.

В этот момент в голове Андрея все сложилось. Он вспомнил все! «В большинстве случаев нельзя быть уверенным в полном затухании Сознания и преодолении точки невозврата», – говорил Эд-фо на Совете. Но критерий был. И Он (Она) – Бог той Галактики знал об этом. Этим критерием была Божественная Волна. То Сознание, что преломляло ее до полной противоположности, просто пропадало с всеобъемлющей информационной карты Вселенной. Никакой кармический закон не сработает, без источника сигнала. Потому что непонятно, какой закон нарушен и в отношении кого? Такое существо уже не могло принести Богу никакую пользу. Оно становилось отходом – изделием, потерявшим потребительские свойства. От отходов не ждут пользы, их утилизируют…

«Одно Божество зародило цивилизацию живых существ. Оно обеспечило свое детище всем необходимым для процветания, ресурсов было немерено, существа осваивали их, как могли, это походило на рай. Единственное, что со временем стало угнетать цивилизацию – стремительная переработка ресурсов и превращение их в отходы. В какой-то момент отходов стало так много, а ресурсов так мало, что угроза гибели всех стала вполне реальной, но тут небеса раздвинулись, и над миром этих существ появился Бог. Он был в миллионы раз сильнее, умнее и могущественнее этих существ. Но спасения не наступило. Бог сварил все еще живую цивилизацию заживо, с его могуществом это не представляло большого труда, а трупы этих существ спустил в фикальные реки…» – эту притчу Азейрас рассказал про мужика, решившего поставить брагу и сварить самогон. Но на самом деле эта история была не про мужика и дрожжевые грибы. Эта история была про Бога и существ с потухшим сигналом. Мужику не были нужны дрожжи, которые больше не вырабатывали спирт, а Богу существа, не приносящие ему опыта. Это и был режим Бога…

* * *

…На это зрелище можно было смотреть вечно. Переливающиеся космические газы играли завораживающими цветами, вращаясь вокруг гравитационного центра Галактики. Центра гигантского и одновременно крохотного, по сравнению с Вселенной, мира. В последние время цвета этого, непрекращающегося ни на секунду зрелища стали приобретать более красные оттенки. Свет смещался в длинноволновую часть спектра. Что-то непонятное происходило в Галактике. Она остывала. Два бывших мрианца с тревогой наблюдали за этим.

– Похоже, мой метод борьбы, – делился Леб-фо со своим другом, – признан Им (Ей) приоритетным. Я уже неоднократно посещал Туманное Кольцо, в этом месте больше всего менталов, и читал им проповеди. – О чем? – равнодушно спросил Эд-фо.

– Я рассказывал, какие кошмары ожидают их в астральном мире. Я рассказывал про Мриа-фа. И знаешь, миллионы мента-лов передумало рождаться в астрале. Я спас их! – Ты погубил их! – безапелляционно отрезал Эд-фо. – Что? – Азейрас запретил тебе читать проповеди, верно?

– Да, – подавленно согласился Леб-фо. – Но я надеюсь на скорое их возобновление. – На Совете ты сказал, что решил родиться в астральном мире, потому что видел в этом Великое предназначение, доверился непостижимому космическому плану. Ты был прав. Почему же теперь ты видишь в этом зло?

– Потому что план не работает. Мы несем громадные потери!

– План работает. И вот почему. Мы тренировали астральное тело чувствами, ментальное – мыслями. Чем мы тренируем Сознание? Оно тренируется трудностями, способностью их преодолевать, решать проблемы. Страданиями, наконец. Все довели ментальные оболочки до совершенства, имеют сверхмыслительные способности, но при этом Сознание у многих распадается. Когда Божественная Волна проходит через него, чтобы преломится и принести опыт Богу, то искажается все слабее. В конце концов, Сознание становится настолько «рыхлым», настолько пропускаемым, что Волна проходит, не преломившись, и Сознание тухнет. Удивительно, но полностью искаженное Сознание и полностью ослабленное – имеют одинаковый статус. Они не нужны эволюции. Они не нужны Вселенной. Они не нужны Богу… Ведь не вырывалась же из нас энергия, пока мы не попали в астрал? Ментальное тело вполне ее сдерживало. Но на Мриа-фа мы натерпелись сполна и когда вернулись, структурированное Сознание «нагревалось» настолько от Божественного потока, что энергия стала хлестать через край.

– Откуда ты это знаешь?

– Он (Она) общается со мной. Ему (Ей) виднее Божественный замысел. Вселенная остывает неспроста. Он (Она) может просчитывать миллиарды сценариев развития. Твой план ведет к еще большей катастрофе. Слишком мало менталов готово отдаться духовной работе, чтобы напрягать свое Сознание, без рождения в астрале…

– Ты общаешься с Ним (Ней)? И что Он (Она) тебе говорит, кроме как о несостоятельности моего плана? – усмехнулся Лебфо.

– Он (Она) зовет меня. Я не знаю, почему меня. В Галактике квадриллионы менталов, я думаю, среди них есть более достойные…

– Зовет? К чему?

– Исполнить мой план. Расчеты подтвердили, что он единственно верный. Вселенная утоплена в шевелящихся астральных оболочках. В тех, кто не выдержал дальнейшего пути. Способ безошибочного определения подлежащих утилизации уже существует. Нужен только тот, кому даруют эту способность, кто пройдет обряд посвящения, чтобы начать Великую Миссию по очищению Космоса.

– Эд-фо, нет! Не соглашайся. Это не дар, это проклятие! Ты будешь обречен на ошибку! Это путь до первого соблазна убить неугодного себе!

– Ты не понимаешь, Леб-фо, я вообще ничего не буду решать сам. Это будет дар! Это будет сильнее меня…

– Тебя навсегда отправят в ад! Этот дар не дают для определения сияющего Сознания, это дар для выявления потухшего.

– Когда я чувствую Его (Ее) зов, то ощущаю прикосновение Паранишпанны. Это очень волнующе. Это настолько чисто и восхитительно, что не в силах сопротивляться… И это не все. Дар даст силы. Много сил. Я не буду указывать. Я буду карать. Карать тех, кто нарушил космические законы до их полного извращения. Карать тех, кто не нужен Богу. Карать зло, не как форму противостояния, а как элемент дисбаланса, вселенский мусор, эволюционный провал.

– Карать? – менталы редко испытывали яркие эмоции, но тут Леб-фо практически расхохотался. – Триллионы астральных оболочек? Эд-фо, общение с Ним (Ней) порождают в тебе гордыню. Я думаю, ты будешь обычным проводником ада. Твоя Вечность – это бесконечное деление на живое и неживое. Это гораздо хуже, чем читать проповеди…

Эд-фо не хотел быть проводником ада, он хотел вернуться на окутанную черно-фиолетовым туманом Мриа-фа, и очистить планету. Видения и ощущения от общения с Ним (Ней) были слишком абстрактными, чтобы понять их смысл буквально. То ли Эд-фо был недостаточно развит для таких контактов, то ли Он (Она) не хотели раскрывать всех нюансов, но на сцене появился Азейрас, который донес до бывшего мрианца суть Великого Дара – создать в Сознании избранного крохотную сферу сингулярности. Проще говоря «впаять» в его Сознание каплю первичной темной энергии, и тем самым дать идеальный образец Божественной Волны. Имея такой образец, избранный смог бы легко отличить тех, чья волна полностью противоположна всепроникающей энергии Бога. Но дар производил побочный эффект. Запечатанная в Сознание сингулярность вызывала такое его дикое напряжение, что автоматически превращалась в оружие, о мощности и силе которого можно было только догадываться. Это был эксперимент. Это была жертва, ибо извлечь сингулярность из Сознания было уже невозможно. Процесс был необратимым. Эд-фо, испытывающий боль из-за погибшей планеты Мриафа и думающий о тысячи подобных планетах, не замечал, как готов снова добровольно принести себя в жертву. В жертву целой Галактики, тем самым поощряя ее слабость…

Посвящение ждали с трепетом. На нем присутствовали только избранные, отобранные Им (Ей). Их набралось тридцать девять. Никто не знал, что будет происходить. Азейрас должен был передавать Его (Ее) мысли всем, включая Избранного. Им был Эд-фо. Встав в центр Совета, он был безумен и отрешен. Возможно Он (Она) уже напрямую контактировал с бывшим мрианцем. Никто из менталов этого не знал. Сначала было светло. Все просто наблюдали за Эд-фо. Было вообще непонятно, происходит что-то или нет. И тут началось. Ядро Галактики сжалось. Свет потух. Менталов стало раскручивать по гигантскому радиусу вверх, к громадной сфере. Сфера не отпускала ни кванта. Где-то там, в сумасшедшем вращении мелькал разноцветный звездный газ. Туманность окрашивала происходящее калейдоскопом желто-красных бликов. Посвящение началось. Никто не мог даже предположить, что оно будет таким масштабным. Внедрение сингулярности в живое Сознание требовало колоссальных энергетических затрат. Казалось, что наступает крах всему в радиусе миллионов световых лет. Азейрас почувствовал, как его сознание уносится в черную сферу. Мысли сами потекли через него, их оставалось только передать присутствующим:

Вселенная, созданная Богом Ведет к эволюции Сознания.

В бесконечности белого круга Каждое Сознание несет свой сигнал.

Никто не может воспрепятствовать Божественному замыслу!

Слеза Бога по потухшим сигналам не имеет конца.

Космический закон един для всех.

Он беспристрастен.

Он всесилен.

Он конечен.

Он и есть Божественная энергия.

Да будет она ниспослана как Великая Миссия самоочищения в Сознание Избранного.

И не будет в нем ни власти, Ни корысти, Ни умысла, Ни страха, Ни жалости, Ни сострадания.

И да будет Имя ему дано – Зеттатеррон!

В этот момент ослепительный голубой луч пронзил Эд-фо. Энергия была такой мощности, что казалась, она сожжет практически не сжигаемое ментальное тело. Но этого не случилось. А затем возникла вспышка. Она ослепила всех. Что произошло в этот момент с бывшим мрианцев Эд-фо, никто не знал. Ментальное пространство просто заполнилось до отказа символами и образами. Прочитать этот поток никому было не в состоянии. Когда информация разжижилась и появилась возможность видеть, Эд-фо не было. На его месте стоял величественный ангел с шестью парами голубых спиралевидных лучей. В центре его ментального тела навсегда вращался вечный двигатель сингулярности. «Черная дыра» не отпускала даже ментального свечения, из-за чего в груди казался провал глубиной в вечность. В ней была заключена эталонная Божественная Волна. Отныне Зеттатеррон мог видеть любое потухшее Сознание во Вселенной.

* * *

Придуманная беседка все еще возвышалась над придуманной долиной…

– Многие, сбросив астральное тело и поднявшись в ментальный мир, не могут до конца отцепиться от стереотипов земной и астральной жизни. Они оказываются как бы в урезанном ментальном режиме, чтобы избавиться от этого, нужно окончательно отказаться даже от формы ориентации, применяемой там, не говоря уже о характере мыслить, – Азейрас взялся объяснять Андрею происшедшие с ним метаморфозы, хотя это было уже лишним. – Поэтому ты и не видел наших «крыльев». А они на месте!

Андрей смотрел на Азейраса. Из-за его спины вырывались шесть пар белых спиралевидных лучей. Затем он взглянул по сторонам. Если раньше ментальный мир казался полной абстракцией без маршрутов, адресов и понимания где ты, то теперь вдруг все стало ясно. Как будто виделось насквозь. Как будто перед глазами появилось четырехмерная карта.

Постижение факта о ничтожности хирурга Андрея Фролова в масштабе событий за пределами его земной жизни, вызвало желание познания своего образа. Если раньше Андрей просто придумал бы зеркало и увидел в нем свое отражение (хотя непонятно, как оно работало бы на ментальном плане), то теперь это казалось глупо и примитивно. Ментальное пространство было пятимерным. Пятое измерение давало способность находиться одновременно в нескольких местах. Поэтому увидеть свой образ со стороны, от третьего лица, не составляло труда…

С Азейрасом уже разговаривал не Андрей Фролов, на его месте сидело божественное человекоподобное существо с желтыми развивающимися волосами, неестественно правильными для людей чертами лица и черными, как космос, глазами. В эти глаза даже Азейрас не осмеливался заглянуть, уж слишком глубока была бесконечность, скрывающаяся там. Из-за спины существа в шесть разных сторон, разряжая ментальное пространство, вырывались голубые спиралевидные лучи. Энергии было настолько много, а скорость вращения спиралей столь высокой, что пары лучей практически сливались в один голубой коридор, создавая эффект «гудящей тишины». «Гудящая тишина» была плохим знаком для многих падших существ во Вселенной. Как правило «гудящая тишина» означала конец всему…

– Мы висим в ментальном околоземном пространстве. Может, пора домой? – спросил желтоволосый ангел своего седого коллегу.

– А где наш дом? – ответил Азйрас вопросом на вопрос, пытаясь окончательно убедиться, что бывший Фролов и Эд-фо вспомнил все.

– Люди называют его Туманностью Андромеды, или просто М31.

– А может быть, Эд-фо, мы уже там? Что нам мешает быть в двух местах одновременно?

– Мое имя Зеттатеррон. И не говори, что это не мое космическое имя. Другого нет.

– Ты хочешь заглянуть на Мриа-фа?

– Там давно все хорошо. Зачем ты испытываешь меня? Я все вспомнил. Той Мриа-фа не стало еще четыре миллиарда лет назад. Я же начал с нее!

* * *

…По сравнению со звездами здесь было весьма холодно. Мен-талы не чувствовали ни тепла, ни его тотального отсутствия, но они ощущали температуру по информационной наполняемости пространства. Чем меньше информации, тем холоднее. В их мире, словно воздух земную атмосферу, пространство заполняли самые разнообразные сведения, и от некоторой информации им также становилось невыносимо, как человеку от дыма. Мыслительный смрад шел от Мриа-фа на несколько световых лет. Информационные коды черной магии, воздействующие главным образом на астральные тела, отработав по прямому назначению, покидали планету в виде ментального мусора.

Зеттатеррон приближался к родной для Эд-фо планете. Несмотря на преображение, он не стал безумным, или отрекшимся от других своих воплощений. Он полностью сохранил индивидуальность, воспоминания, любовь, чувства и боль. Скрытая где-то сингулярность не могла отнять всего этого, она давала лишь толчок к дальнейшему самоанализу и развитию. И как любая сверхспособность, меняла своего обладателя, но выбирать путь этих изменений мог только он сам.

Мриа-фа висела в темном космическом пространстве в виде шара черно-фиолетового тумана. Поверхность планеты уже давно не было видно. Какой ад скрывается под завесой – оставалось только догадываться. С одной стороны, туман отдавал красным из-за вблизи расположенного красного карлика, с другой – светлел из-за излучения далекой голубой звезды, свет которой уже не пробивалось сквозь завесу, обрекая на гибель любого не пораженного магией астрала. Зеттатеррон помнил про Аю-са и надеялся, что процессы поражения ее Сознания еще обратимы. Но планета молчала. Никаких сигналов – знак о том, что все ее обитатели навсегда исчезли для Божественной Миссии.

По бурному потоку магического ментального мусора, ангел легко вычислил месторасположение обители зла – дислокацию Дуг-па. О, сколько астральных магических замков-кодов весело здесь, защищая своего хозяина! И как же они были бесполезны для ментального карающего ангела. И хотя самая плотная ментальная материя по агрегатному состоянию была близка к самому разряженному астралу, их свойства были также различны, как свойства каплей воды и ртути. Нужно было нырять в туман. Для стороннего наблюдателя с поверхности Мриа-фа это выглядело как падение кометы. Только горела не сама комета, а пространство вокруг нее. Впереди оказалось странное сооружение – купол из переплетенной колючей проволоки. На кончике каждой колючки (а их было тысячи!) «весел» собственный информационный код. Любой астрал, дотронувшись до острия, тут же вызвал бы его срабатывание, обретая себя на конкретное мучение. Никто с Мриа-фа не смог бы пробиться вовнутрь. Слишком много колючек нужно было преодолеть!

Незыблемая, как казалось, защита прогорела быстрее, чем газетная бумага над пламенем зажигалки. Зеттатеррон рухнул прямо напротив Дуг-па. Пространство вокруг ангела плавилось и сворачивалось. Грязный астрал, словно капли горящей пластмассы, падал вниз и пропадал в стелящемся черном тумане. Туман, впрочем, тоже не выдерживал, сгорая вокруг пришельца, образуя круглый светлый постамент для ниспосланного карателя.

Дуг-па. Мрианцам уже давно казалось, что это абстрактное божество, так давно его никто не видел. Под магический купол колючей проволоки попадали лишь избранные. Любимчики, охранники и самые преданные адепты. С момента его последнего публичного появления, когда еще походил на обычного мрианца, было прочитано слишком много заклинаний и погублено слишком много душ, чтобы не вызвать тяжелые телесные уродства. Виновник гибели целой цивилизации больше походил на дерево или головоногого моллюска, нежели человекоподобного астрала: его тело распухло, приняв бочковидную форму, а из него произрастало множество щупалец, входивших в тела падших уродливых мрианок, извивающихся в экстазах черной магии. Лицо обросло складками и наростами, свисающими вниз в виде уродливых щек. Дуг-па поднял тяжелый взгляд на не прошенного гостя, и только в этом взгляде Зеттатеррон узнал того, кто когда-то собирал толпы и обещал процветание целой планеты. Подведенные черными «синяками» глаза не пытали ужаса или страха, в них было скорее удивление. Никто не смел так бесцеремонно врываться в царство черной магии!

– Кто ты? – низкие вибрации всколыхнули тяжелое пространство вокруг.

– Каратель! – сухо ответил ангел. – Дуг-па, ты нарушил все мыслимые и немыслимые космические законы. Твой сигнал потух! Очень давно потух! Ты ликвидируешься как космический мусор. Оправданий и последнего слова не будет!

Низкие, словно гром, раскаты смеха сотрясли тяжелый астральный воздух. Многочисленные щупальца Дуг-па бросили своих наложниц и соединились вокруг омерзительного тела, застыв в боевой позиции.

– Начинай! – сказал он.

Зеттатеррон понял, что слабый Эд-фо никогда бы не победил это адское создание в астральном мире.

– Это же Эд-фо! – раздался томный женский голос в астральном мраке.

Это была Аю-са, вернее то, что от нее осталось. Брошенная Дуг-па, который приводил ее в экстаз проникновением в тело своего щупальца, она опомнилась, и каким-то образом узнала в ангеле своего бывшего друга.

– Господин, подождите, это Эд-фо, – продолжила она, – бывший мрианец. Я знаю, что он хочет воссоединиться со мной.

Аю-са была отвратительна. Ее кожа посерела, а на голове, где когда-то сияли нити огня, теперь было углубление, затянувшееся морщинистой оболочкой. Никакой астральной одежды на ней не было. По всему телу виднелись отверстия, оставленные щупальцами господина. По краю таких дырок, тело приобретало грязно-коричневый цвет. Говорить об обратимости деградации ее Сознания было глупо. Сигнал потух уже давно. Если не сразу после жертвоприношения, то вскоре.

– Эд-фо, какую же я совершила глупость тогда, принеся тебя в жертву, – продолжала Аю-са.

Душа Зеттатеррона екнула. Неужели там, внутри, осталось что-то живое?

– Нам нужно было вдвоем отдаться во власть господину, чтобы жить в блаженстве вечно!

Нет! Не было больше Аю-са. Не было больше Мриа-фа. Было только астральное зловоние, нарыв на теле Вселенной, эволюционные отбросы. Это ужасно, но это реальность. Убийственная правда концентрировалась неописуемой болью. Выносить ее больше не было сил! Зеттатеррон нагнулся, припав головой к черному туману, стелившемуся внизу. Это походило на поклонение темному господину Дуг-па.

– Я знала, малыш, что ты послушаешь меня! – воскликнула уродливая Аю-са.

Дуг-па вновь расхохотался. Еще громче и зловеще.

– Каратель! Каратель! – с насмешкой повторял он.

Капля чего-то раскалено-огненного упала из груди смеренного ангела. Она светилась, шипела и клубилась, словно уксус, погашенный содой.

Стало тихо. Но тишина гудела. Все астральные мрази с тревогой смотрели на каплю.

– Что это? – спросила Аю-са.

– «Слеза» Бога! Он плачет! Он создавал вас не для грехопадения. Вы насмеялись над его трудами. Горите в аду!

Зеттатеррон поднял голову. Его взгляд соединился со взглядом Дуг-па. Тот больше не смеялся. Он пытался найти в черной пустоте хотя бы надежду на спасение. Но ее не было!

В следующее мгновение грязный астрал схлопнулся. Иначе назвать процесс, со скоростью которого «слеза Бога» сожгла зараженное магией пространство, невозможно. Ударная волна ядерного взрыва позавидовала бы разрушительной способности выделенной из груди карателем капли…

Величественная фигура Зеттатеррона возвышалась над голой каменной поверхностью Мриа-фа. На фоне просветлевшего неба его гудящие голубые спирали были практически незаметны. Планета снова согревалась светом двух звезд, которые окрашивали легкий астрал в голубой и красный цвета. От былой цивилизации не осталось и следа. Пропитанные тяжелыми субстанциями дома и улицы сгорели, как и уродливые оболочки магических адептов. Среди тишины и пустыни ангел почувствовал единственный сигнал. Кто-то выжил. И выжил не в огне возмездия, а в аду, устроенным магией и черно-фиолетовой завесой.

Это был растерянный молодой мрианец. Было немыслимо, как его не разорвали обезумевшие зомби и не поразили заклинания, после того, как на небе потух сиреневый диск. Переживший не одну ночь кошмаров на этой планете Зеттатеррон понимал, что это был подвиг. Мрианец смотрел вверх и не верил в случившееся. Ад пропал, а в небе – спаситель. Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Как тебя зовут? – спросил его Зеттатеррон.

– Ма-ксонт, – ответил единственный выживший, его длинная вторая часть имени, говорила, что он из последнего поколения мрианцев, появившегося на планете уже в период восхождения к власти Дуг-па. – Что произошло?

– У всего есть начало и конец. Времена правления черной магии окончены. Я очистил Мриа-фа. Теперь это свободная планета.

– А что теперь делать мне?

– Создай новую астральную цивилизацию. После пережитого, ты никогда не допустишь здесь разгула магии и будешь решительным и справедливым правителем. Эти остывшие камни слишком благодатны для астральной жизни. Скоро здесь заходят родиться тысячи менталов.

– Кто ты такой? Я уже не ждал помощи. Я думал, что это конец! Я думал, что Бог оставил меня!

– Пока Бог внутри, пока ты выполняешь свое космическое предназначение, он не оставит тебя! Я просто исполняю космический замысел. Менталам не укрепить Сознание без астральных воплощений. Я должен очистить пространство для Великой космической инволюции. Эволюцию продолжат только избранные. И у меня нет сомнений, что среди них будешь ты.

– Ты самое невероятное Существо, которое я когда-либо видел. Я навсегда буду твоим должником. Чтобы не случилось, через какое угодно время, если тебе понадобится моя помощь, я буду первым, кто ее окажет! Как твое имя?

– Зеттатеррон.

– У него есть значение?

– Да. Уничтожающий зло.

Возможно, Ма-ксонт выжил как раз из-за своего имени. Когда магия, пусть еще не только черная, уже вовсю процветала на Мриафа, родители специально, чтобы защитить своих детей, давали им длинные вторые имена, поскольку магические информационные коды взламывали их не так просто, как короткие старые.

В небе появились падающие светящиеся кометы. Это был «ментальный конденсат». Заселение планеты уже начиналось.

Если выжившему мрианцу дел было на тысячи лет вперед, то у карающего ангела осталось только одно. Астрал Дуг-па был настолько силен, что не сгорел полностью. Некогда властитель целой планеты, валялся в виде куска обугленной серой слизи. Без щупалец и головы. Останки астрального тела все еще чувствовали и даже осмысляли происходящее.

– Я знаю, что ты ощущаешь мое присутствие сейчас, Дуг-па, – Зеттатеррон склонился над куском испускающей смрад слизи, – и даже слышишь меня. Я чувствую, что ты боишься. Я знаю, что тебе больно. Ведь только астрал по-настоящему может понять, что такое боль, верно? Менталы даже представить это себе не могут! Знаешь, я позволю себе маленькую слабость. В память о том, что когда-то мы оба были мрианцами, я ненадолго стану Эд-фо.

В этот момент в руке Зеттатеррона появилась рукоятка ритуального ножа, на подобии того, каким его убили во время жертвоприношения. Сингулярность, находящаяся внутри, могла принимать какую угодно форму.

– А знаешь, Эд-фо был слабым существом. Он был астралом. Его легко захватывали эмоции.

Из рукоятки ножа стала вырываться энергия. Это напоминало пламя горелки. Чем больше переживал ангел, тем с большей скоростью она разрезала чистое астральное пространство Мриафа.

– Я думаю, он хотел бы сделать именно это – дожечь твое поганое астральное тело. Медленно и не спеша. И что-то я не ощущаю, чтобы твой сигнал возобновился. Поэтому Богу все равно, что я с тобой сделаю. А Эд-фо – нет!

В астральном мире любая эмоция, любое чувство или ощущение переживалось в разы сильнее, нежели в несуществующих тогда еще физических телах со сложной нервной системой. Поэтому боль, с которой сгорало астральное тело Дуг-па, не имела земных физиологических аналогов…

Глава 9

С каждым миллионом лет космос остывал все больше и больше. Образовывались миллиарды холодных планет, каменных или газовых, которые заселялись астральными цивилизациями. Мриафа была не единственной, кого постигла участь духовного падения. Зеттатеррон очищал пространство для вновь прибывающих менталов, желающих укрепить собственное Сознание трудностями тяжелых испытаний астрального мира. Ментальный мир был слишком комфортным. Самостоятельно поддерживать свое Сознание в достаточно плотном состоянии удавалось немногим. Это требовало духовной работы. Многие высшие менталы, живущие на звездах вокруг центра Андромеды начали терять структуры. Кто-то рискнул и выпал ментальным конденсатом, кто-то не решался до последнего и потерял собственную индивидуальность. Покинутые звезды начали остывать.

Азейрас был тем, кто трудился постоянно. Вместе с Зеттатерроном они изобрели десятки тактик работы с астралами, чей сигнал не потух, но был на грани. Такие субъекты были наиболее опасны для развивающихся сообществ. Они проявляли хитрость и коварство. Были те, кто сам не прибегал к применению черной магии, но склонял других, чтобы захватить помутневшие рассудки в свою власть. Кто-то вообще обходился без магии, овладев приёмами логического обмана, ведь астралы легко поддавались желаниям, не всегда осознавая последствия. Чем выше был развит астрал, жаждущий власти, тем меньше было шансов, что его сигнал потухнет. Ввиду того, что ликвидировать таких скрытых манипуляторов невероятной энергией сингулярности, скрывающейся внутри карающего ангела, было невозможно, разрабатывались методы их выявления и тактики, провоцирующие «потухание сигнала». Основу таких тактик составляла концепция катализатора – у любого астрала «на грани» были порочные слабости, их нужно было подогреть. Иногда существовали два лидера, борющихся за право подмять под себя целые миры, и их следовало просто стравить, чтобы они самоликвидировали друг друга. Профилактика предотвращения массового эволюционного падения вела к спасению душ. Азейрас и Зеттатеррон пришли к выводу, что это не менее важно, нежели вычищение космоса. Поскольку выделяемые ментальные «двойники» Зеттатеррона не имели внутренней сингулярности, при необходимости физического уничтожения астральных оболочек, ему приходилось действовать в единственном лице. Разводками же могли заниматься и выделившиеся «двойники» (они абсолютно не обладали собственной индивидуальностью, получалось, что Зеттатеррон мог находиться одновременно в нескольких местах). Миссия по очистки Андромеды и ее спутников – карликовых галактик была завершена через три с половиной миллиарда лет! Магия в Андрамеде стала черной меткой. Любой астрал знал, что она ведет к деградации и гудящей тишине вечного забвения. Многие менталы, прошедшие астарльный мир, вошли в новый Совет. Около двухсот миллионов земных лет назад, вокруг ядра Галактики появились двести новых голубых звезд. Одна из них была звездой Зеттатеррона.

Казалось, что в галактике воцарился рай. Вот только Он (Она) все реже выходило на контакт с высшими менталами Совета. Кто-то решил, что в этом сейчас не было необходимости, аховую ситуацию исправил Зеттатеррон, и все могут просто плыть по течению эволюции. Но Зеттатеррон знал, что отдавшиеся течению никогда не доплывают до нужного места: их выбросит на берег или засосет водоворотом, или скинет в пучину водопадом. Надо сказать, что рек в те времена на планетах образовалось немерено, на многих появилась биологическая жизнь. Физические существа по сравнению с астральными были очень хрупкими и тяжелыми! Их массы превосходили массы астралов в десятки, а то и сотни тысяч раз! Они не могли выносить температуры близкие к абсолютному нулю или в несколько сотен градусов по Цельсию, что было не проблема для астральной материи. И Зеттатеррон с тревогой прогнозировал, что следующим местом заселения Сознания будут биологические оболочки. Многие высшие менталы, в чьем ведении находились планеты с физической жизнью, хотели приступить к экспериментам, но это вызвало бурные споры в Совете. Одним из тех, кто однозначно был против оказался Леб-фо, ставший великим космическим проповедником и получивший космическое имя Ишас. Он считал это надругательством над основным божественным даром – Сознанием, что оно просто не выдержит тяжести непонятных и неведомых ему условий и будет обречено на забвение и деградацию. Все ждали, когда Он (Она) ниспошлет какое-либо видение или откровение какому-нибудь важному члену Совета, но ничего не было. Он (Она) молчал. Основным принципом эволюции была возможность помнить свою жизнь с самого начала, начиная с эманации от Великих Сознаний – центров галактик, заканчивая астральными реинкарнациями. Была большая вероятность, что в физическом теле Сознание не будет помнить и знать о своем происхождении ничего, так как развитие биологических тканей по сравнению даже с астральными протекало в периоды близкими к вечности, а способы воздействия разумом на эти тела были непонятными и трудно решаемыми. Это могло привести к нарушению космических законов и новому всплеску массовой деградации разумных существ. В Андромеде еще прекрасно помнили о глобальном астральном падении и, в конце концов, Совет запретил какие-либо эксперименты и проекты по вселению Сознания в биологических существ. Казалось, что и в других галактиках этим могут заниматься только самые недалекие менталы-полубоги, непонимающие всей кармической тяжести своих экспериментов.

Но воцарившийся рай в Туманности Андромеды оставил Зеттатеррона без его космического предназначения. Он обнаружил, что не умеет создавать. Этим уже давно занимались другие. Его задачей было подготовить для этого плацдарм. И тут Азейрас высказал мнение, что миссию можно продолжать за пределами Андромеды, так как «запечатанная» внутри идеальная Божественная Волна не имеет принадлежности к конкретной галактики, а проходит через всю Вселенную. Таким образом, никакой космический закон не нарушался. Этот довод был очень весомым, но Зеттатеррон не мог решится на вселенскую миссию без Его (Ее) одобрения.

Но там снова была тишина. Это тревожило уже всех. Никто не знал и не мог понять причины молчания. Зеттатеррон не особо уже верил, что Он (Она) войдет с ним в контакт. Его миссия была, по большому счету, завершена, и в галактике было много проблем с ее развитием, а не вычищением. Ему хотелось просто убедиться, что с Ним (Ней) все в порядке, что Андромеда будет и дальше процветать как прогрессивный оплот эволюции. Но неожиданно Он (Она) вышло на контакт именно с Зеттатерроном. И если раньше это носило скорее абстрактный характер, то в этот раз состоялось вполне конкретное обращение. И самое удивительное, что сигнал имел скорее женское начало. Ранее он шел без возможности его гендерной идентификации.

Сигнал был вполне четким, почти ментальным: «Зеттатеррон. Спаситель Галактики. Я нарушила закон космоса, возложив на ментала миссию по избавлению ее от магии и деградации эманированных мной Сознаний. Эта была моя миссия. Но выполнил ее ты. Ты принес себя в жертву. Ты отправился по пути эволюционной прямой, что неизбежно приведет к краху. Ты потерял право на ошибку. Я превратила твое существование в вечный ад, где Сознание судит само себя каждое мгновение. Возложив на тебя свою миссию, я совершила страшное преступление – паразитизм. Я не провела предназначенной мне духовной работы, ее за меня выполнил ты. Из-за этого мое Сознание теряет структуру и слабеет. У меня есть два пути: либо навсегда исчезнуть с Божественной карты сигналов, либо выпасть в ментальный конденсат, идентифицировав свой пол. Я не могу больше сопротивляться. Я эманирую из ядра, как когда-то эманировал ты. Тебе не осознать то, что происходит в ядре. И я уже практически этого не осознаю. Но ядро после моей инволюции снова обретет Сознание. И сможет управлять Галактикой».

Где-то во Вселенной на свет появился новый ментал. Теперь уже точно Она, хотя менталы, в отличие от астралов, крайне редко идентифицировались в женское начало. Но никто из Совета про это ничего не знал. Она им даже этого не сообщила. Информационная база не имела данных. База была ментальной и все, происходящее в ядре, было за ее гранью. Информации о появлении новых менталов возникло запредельное количество, порождающие безысходность поиска. Но где бы Она не находилась, Ее Сознание будет гореть сигналом неповторимой индивидуальности. Зеттатеррон знал, что когда-нибудь их пути пересекутся, хотя это было странным, ведь совсем недавно она была чем-то непостижимым – Богом, который не распался во вселенную, а оттого более близкого, понятного и восхитительного.

В райской Андромеде Зеттатеррону больше не было места. Азейрас был прав, Божественная Волна была везде одинаковой, и космическая миссия не могла ограничиваться одной галактикой…

* * *

Это была тихая периферия соседней с Андромедой крупной галактики. Вокруг желтой звезды вращалось чуть меньше десятка планет, одна из которых стала плацдармам для любителей экстремальной инволюции. Здесь не было запрета на эксперименты по вселению Сознания в биологические оболочки, чем и занимался последнею пару сотен миллионов лет, живущий на звезде ментал-полубог Атум, известный также как Желтый Карлик Ра. Сам Атум не особо участвовал в экспериментах, привлекая с близлежащих галактик самых разных энтузиастов. Но надо отдать должное Желтому Карлику, он щепетильно следил за исполнением космических законов, и когда очередной эксперимент заходил в тупик, без сожаления уничтожал недееспособную популяцию. Хотя в целом планета уже напоминала плохо контролируемое сборище ментального и астрального сброда, все это сборище все еще боялось Атума, способного одним дыханием уничтожить воистину уязвимые биологические тела, а вмести с ними и интерес местной нефизической аудитории.

Планета, на которой проводились эксперименты, была третьей от звезды Атума. Некоторые астральные миры поражали воображение формами, красками и антуражем. Но Зеттатеррон не в первый раз отмечал, что уязвимая биологическая жизнь украшала планеты по-своему. К хрупкому вообще всегда относишься с большим трепетом. Неудивительно, что симпатичный голубой шарик, несмотря на свою периферийность вызвал такую шумиху и собрал с разных уголков космоса множество высокодуховных существ. Создавалось впечатление, что в сознание Атума закралось тщеславие, и он устроил шоу, прославившись далеко за пределы своей галактики. Но шоу уже начало протекать с осложнениями. Один из высших менталов на голубой планете выпал в астрал и потерял сигнал. Собственно, поэтому Зеттатеррон и оказался здесь. Подробности этой запутанной истории мог раскрыть только сам Желтый Карлик. Его встреча с карающим ангелом произошла около двух тысяч земных лет назад.

Менталы тоже имели разный внешний вид. Ра имел четко выраженные руки и ноги, что выдавало его астральные реинкарнации. Он был вполовину ниже Зеттатеррона, имел широкие формы и хитрые узкие глаза. Все его тело светилось желтым светом.

– Не могу сказать, что я рад тебя видеть, Зеттатеррон, – начал он общение с гостем, – но возможно твое появление здесь будет полезно всем. Хотя хочу обозначить сразу, мы тут не сторонники радикальных мер. А ты, как я понимаю, не сможешь сжечь моих каменных людей, потому что их Сознания находятся в аномальном состоянии.

– Каменных людей?

– Да, именно так я их и зову. Потому что их плотность в миллион раз выше нашей и всего в два с половиной раза меньше, чем у камня. Хотя для их создания был взят вовсе не камень, а вода, запечатанная в триллионы крохотных мешочков, нанизанных на достаточно твердую, практически каменную основу.

– Почему они так похожи на астралов? – Зеттатеррон уже выяснил внешний вид каменных людей по ментальной базе.

– Знаешь, тут умников хватало. Каких только уродов не делали. А толку? Как в эти формы можно было помещать Сознание? Это тут мы с тобой можем придумать себе все, что захотим – за мгновение, а там это нужно делать из каменного материала. Так самое смешное, что нам ничего и не надо. А им, чтобы выжить нужно есть, пить и строить жилье. В общем, прибыли нормальные ребята и сказали, что мудрить не нужно, а проектировать по астралам. Им же тоже руки и ноги нужны, чтобы из астральной материи себе дома строить. Хотя и старые наработки вход пошли. Самая интересная с глазами. Менталам и астралам они нужны чтобы общаться, выражать индивидуальность, ну и решили традиции не рушить, внедрив на это место орган зрения. Были варианты с теми самыми уродами, где орган зрения и на затылке был, но приняли решение, что это не эстетично и быстро вернулись к классике. Ну и чтобы каменные люди совсем на астралов походили, заменили им на голове огненные нити на волосы. Хотя по мне это комплексы, связанные с потухшими сигналами.

– Атум, почему ты вообще стал этим заниматься?

– Когда-то я рождался в астральном теле. Это быстро и сильно укрепило мое Сознание. Я подумал, каков же будет эффект укрепления от рождения в физическом теле?

– И каков эффект?

– Феноменальный! Одна такая жизнь приравнивается к десятку астральных. Менталам, чтобы достичь такого результата нужно пахать, как проклятым, без продыху постоянно. Учитывая, в каком плачевном состоянии находятся многие структуры Сознаний, у меня здесь очередь на рождение. Я, конечно, стимулирую популяцию каменных людей как могу, но воспроизведение у них крайне низкое. Кроме того, люди обладают крайне неприятным качеством, они периодически собираются в группировки и начинают убивать друг друга. И ты не думай, что это похоже на астральную смерть, там это трагедия несравнимая ни с чем! И самое ужасное, что смерть вообще может наступить от чего угодно. Физические тела невероятно уязвимое. Они очень быстро изнашиваются, но самое интересное, что половину всей жизни они должны спать, чтобы восстановить силы.

– Это же ад!

– Ад? Я думаю, такого ада Вселенная еще не видела! Но это еще не все. Родившись в физическом теле, Сознание не помнит ничего. Вообще! Ты должен с нуля разбираться во всем. Основной вопрос, мучающий людей: «В чем смысл жизни?» Потому что они понятия не имеют, ради чего обрекли себя на все эти страдания. Люди, которые открывают им хоть какую-то информацию по этой теме, тут же становятся проповедниками. Хотя надо сказать, что это не удивительно, ведь основная масса желающих родиться на планете Земля – это закоренелые космические лентяи, ищущие последний шанс спасения своего Сознания.

– Я понимаю, что ты, Атум, даря им этот шанс, несешь бремя великой космической инволюции, и все же мне непонятно, как этот эксперимент был согласован. Конечно, эффект укрепления Сознания невиданный, но ведь в таких потемках душа обречена пасть, что тоже приведет к потуханию сигнала.

– Пока Сознание находится в теле, в этой совершенно изолированной системе, оно имеет шанс на спасение. Судить неведающего – преступление. И в этом тоже есть прелесть. Ты должен сам решить, без помощи вселенских знаний, которые уже давно стали готовыми рецептами, что не противоречит закону Космоса. Если учесть, что это нужно делать в условиях непрекращающихся биологических потребностей, мучениям от которых «позавидует» иногда и астральный мир, то, выражаясь языком каменных людей, ты просто куешь свое Сознание в металл. Металл – это очень плотная физическая материя. У многих людей, находящихся в теле, сигнал тух, но потом загорался снова. Уж тебе ли не знать, что в астральном теле, потухший сигнал не загорается почти никогда. Потому что в астрале ты отказываешься от соблюдения космических законов осознанно, а не потому что тебе захотелось пожрать… Хотя ты прав. Противников у эксперимента было много. Один высший ментал яро выступал против и требовал отдать меня на суд галактики. Совет Млечного Пути не увидел моей вины. Но ментал так сочувствовал душам, заключенным в каменные тела, что захотел их уничтожить, даровав свободу.

– И?

– И поэтому ты здесь. Мои каменные ребятишки еще не наработали на уничтожение. А ментал упал в астрал. Я так понял, сигнал его потух. Те люди, что были поразвитее, историю прознали и дали менталу прозвище «Противник». На местном это звучит как Сатана.

– Я знаю еще одного такого «противника». Но пока он просто уговаривает всех не прибегать к методам экстремальной инволюции, трудясь в ментальном, или хотя бы, астральном пространстве. Надеюсь, до насилия у него дела не дойдут. А с вашим Сатаной все ясно. Сигнал действительно потух. Поэтому – сжечь!

– Зеттатеррон, мне не особо хочется вмешиваться в земные дела. Там все слишком тонко. Это не чистый астрал. Да и экспериментальная часть пострадает.

– И что предлагаешь, Ра?

– В очереди стоит ментал. Его дела очень плохи. Это мен-тал – бывший Бог Андромеды. Вернее, Богиня. Если не будешь вмешиваться, она родиться хоть завтра.

– Ра, это ее эволюционный путь. Если ее Сознание распадется, я здесь не причем.

– Но ведь это она сделала тебя карающим ангелом. Единственным в своем роде! Это благодаря ей, я – правитель этой системы, вынужден терпеть тебя, вместо того, чтобы послать тебя в твою мутную Андромеду! Она подняла твой статус на небывалые для простого ментала высоты!

– Ра, тщеславие – это путь к потуханию сигнала. И статус, про который ты говоришь, это бремя, а не способ возвыситься.

Узкие глаза Атума показывали злость. Его величие даже в этом крошечном космическом пространстве было поставлено под сомнение, а он привык все решать сам. Но он не мог даже хотеть причинить Зеттатеррону зло, ведь в ментальном мире желание приравнивалось к деянию. Сигнал карающего ангела горел как маяк, у Сатаны же он потух. Желать сжечь Зеттатеррона – было грехом, сжечь падшего ангела – очищением космоса. Все решала Божественная Волна. Без эмоций и сознания.

На Солнце пошли вспышки.

В их беспощадном пламени каратель, сверкая шестью голубыми прожекторами, спускался к третьей планете. Насколько красивой и манящей, настолько же жесткой и убийственной. А под озоновым слоем скрывался полный бардак, именуемый Желтым Карликом – как великий эксперимент.

* * *

Местный астральный мир удивил Зеттатеррона изобилием ненужных подробностей. Раньше все было проще – на пустоши заселялись недавние менталы, еще не отученные мыслить абстрактно, а не частно, и разнообразие их творений заключалось в глобальном. Хотя физический мир отдал создание деталей как раз на откуп бессознательному. Случайно застывшие в холоде пары воды создавали миллиарды индивидуальных кристаллов, образующих всегда неодинаковые снежинки. И подобная игра атомов и молекул заключалась во всем. Такой ерундой в ментальном мире точно бы никто не занимался.

Странный астральный мир… Странен был и его падший обитатель. Похоже, физические люди так ему понравились, что он предпочитал выглядеть как они. Хотя земных людей и создали по лекалу как раз разумных астральных существ, отличия были, и заключались они опять-таки в нюансах. Например, в наличии волос или одежде. Сатана встречал незваного гостя на пьедестале, восседая на большом украшенном стуле. Это что-то значило, и ментальная информационная база тут же выдала ответ – на Земле это называлось троном, который был одним из символов власти. Карающего ангела это позабавило. Каменные люди все еще где-то на подсознательном уровне помнили про то, что чем развитее был астрал, тем выше он мог парить, и пытались, как могли, это перенести сюда, искусственно поднимая свои тяжелые биологические оболочки. Непонятно было, зачем этот антураж понадобился астральному Сатане, видно он уже тоже потерял способность к левитации. К трону вела длинная лестница (тоже весьма забавное изобретение), застеленная красно-черной дорожкой (Зеттатеррон решил, что это для красоты). А вот стены были прямо в лучших традициях первых астральных цивилизаций – они просто играли красно-оранжево-желтыми цветами, без ненужных деталей. Никакой армии, адептов, сторонников. Никто не пытался его защитить от «гудящей тишины». Неужели, он был настолько одинок, в порыве прекратить эксперимент Атума?

– Зеттатеррон! – воскликнули сверху. – А я все думал, потух мой сигнал или нет? Совсем перестал за ним следить. Да и как уследишь? Но раз ты здесь, то видно уже все… Сейчас ты извергнешь какой-нибудь убийственный луч… Или что там у тебя сегодня? И я навсегда кану в вечность нашей бесподобной справедливой Вселенной.

Сатана встал с трона и начал спускаться к гостю.

– Я всегда тебя хотел спросить, каково иметь внутри Божественную волну, заключенную таинством в невиданный саркофаг, словно лава внутри этой планеты? – продолжал свой монолог Сатана, спускаясь все ниже и ниже. – Ощущать, что разумное создание уже не существует для Бога? Мне кажется это больно и страшно. Или главное, иметь для себя абсолютное мерило своих поступков? Ведь это так просто, соблюдать законы космоса, когда под рукой есть идеал. Посмотрел, подправил, поехали дальше. А если его нет? Ведь это раньше все было черно-белым. А у вас, в сколь тоталитарной, столь же и чистенькой Андромеде, ведь и до сих пор так. А здесь, мой друг, все давно серое. И не у кого нет мерила понять, что есть добро, а что зло. Ты, конечно, можешь меня уничтожить. Вот я перед тобой. Никуда не прячусь. Ты – каратель, я – космический мусор. Роли определены. А можешь выслушать меня, и я поведаю тебе свою версию происходящего. Ведь Ра тебе уже все рассказал, верно?

Сатана подошел к Зеттатеррону практически вплотную. Для астрала он был одет довольно странно – в тогу. Видно, так ходили здесь физические люди, создавая моду не только для себя, но и потустороннего мира.

– Разве есть что-то первичнее Божественной волны? – начал говорить карающий ангел. – Разве есть какое-то другое предназначение, кроме привнесения с ее помощью опыта Богу?

– Но разве я похож на тех, кого ты жег до этого?

– Слишком много вопросов, на которые никто не дает ответов. Обычная миссия слишком затягивается.

– Но затягиваешь ее ты. Потому что сомневаешься. А сомневаешься, поскольку никогда не имел дел с биологической жизнью. Ты можешь уничтожить меня в любую секунду, поэтому я не вижу повода спешить. И предлагаю продолжить беседу в нормальной рабочей обстановке. Ведь все мы просто при исполнении. Ты делаешь свое дело, я свое.

Стена раздвинулась, и Зеттатеррон увидел стол и два стула. Как и все здесь, эти предметы имели слишком много ненужных деталей – нарезные ножки, узоры, золотые элементы.

– В одном ты прав, – ответил Зеттатеррон, – я много здесь не могу понять. Но могу сказать одно, ты не потерял разум даже при потухшем сигнале. А значит, с тобой есть смысл провести беседу.

Оба расположились около стола.

– Так что тебе непонятно, мой друг? – продолжил падший ангел.

– Обычно я появлялся для очищения планеты, или звездной системы, наподобие этой, и мне радовались. Я решал проблему, очищал пространство для свершения новой попытки его заполнения. Но Атум был категорически против, чтобы я сжег тебя.

– Потому что я ему нужен!

– ?

– Я нужен Ра, чтобы в день, когда он ответит за разведенный здесь бардак, было на кого свалить всю свою вину. Он поет песни про то, что создал физических людей, которых он называет «каменные», чтобы исполнить очередной виток великой инволюции. Что эффект от рождения в этих телах дает невиданный скачек в структуризации Сознания, и это предлагает многим шанс не потерять его в принципе. Все это так, только сделал он это не из-за вселенской любви к абстрактным душам. Толстопузый эманировал детей, хотя, как ты мог заметить, с его-то уровнем развития и силами – это было большая ошибка. Он сам-то недалекий тип, за него эту планету создавали другие, а дети получились просто бестолочами. И знаешь, кем рождались его дети? Фараонами. Это такие люди, у которых другие люди рабы. Очень хорошо укреплять свое Сознание, когда всю черную работу за тебя выполняют другие. Сам понимаешь, что эта ситуация уже серьезно качнула кармические весы не в его пользу. Говорят, чтобы выправить ситуацию, он даже готовит какого-то козла отпущения. Я уже не говорю, что уже давно ведется торговля местами на планете. Я, конечно, понимаю, что ты понятия не имеешь, что такое деньги, но места продаются, поверь, не за эти железки. Души продают таланты, возможности, счастье… А в результате Сатана плохой! Да, я люблю и ненавижу людей одновременно! Это странно, но вполне объяснимо. Потому что большинство кто рождается здесь – это не мы с тобой, кто пахал в космосе миллиарды лет, это лодыри, плавающие в ментальном пространстве со времен основания Вселенной, как говно по воде! Но с другой стороны, им нужно отдать дань уважения, потому что добровольно отправиться сюда… Ты же даже не представляешь, что такое пот, кровь, говно… Что такое голод, жажда или похоть. Попадая в это тело, душа почти всегда обречена! Она не может вспомнить, кто она, зачем сюда попала. Все что ей хочется, это: жрать, жрать, жрать… иногда посношаться. Она сходит с ума. Лодыри рассчитывают спастись и даже не подозревают, что Ра создал для них ловушку. Почти никто из них не спасется. Все они обречены. Я видел все это, и искренне хотел прекратить. Я не мог мериться с тем, что ради своих детишек, Ра создал этот полигон грехопадения для отчаявшихся. Не буду скрывать, что уже не одну тысячу местных лет я занимаюсь тем, что мешаю Карлику разводить свою экспериментальную популяцию…

– Ты сам сказал, что они лодыри! Именно поэтому они и обречены, а не потому что невозможно противостоять всему тобой перечисленному. Чтобы не делал Атум, он дает им шанс, а ты занимаешься массовым убийством! Пусть даже и косвенно! Вот собственно и все. Божественную Волну не обманешь. Сигнал Ра горит, а твой – нет!

– Ты стал карающим ангелом только потому, что когда-то родился в астрале. Ты прошел самый его адский уголок – Мриафа. И это дало тебе моральное право судить астралов. Ты на личном примере доказал, что даже при невыносимых условиях можно не поддаться на магию и не пасть. Готов отдать тебе свою жизнь под залог того, что даже будучи высшим менталом ты никогда, слышишь меня, никогда не вспомнишь, кто ты, если родишься в физическом теле! А все остальное, Зеттатеррон, это попытки сравнивать несравнимое. Ты сейчас похож на зажравшегося ментала, рассуждающего об «относительно небольших» трудностях астрального бытия. Прикончи меня прямо сейчас, ничего не зная о биологической жизни, и поверь, следующим потухнет Ра, а потом… ты! Эта планета заберет нас всех, потому что она проклятая!

Зеттатеррону было тяжело признаться в этом, но Сатана был прав: он все знал об астральном мире и ничего – о физическом! А разница, судя по всему, была катастрофически огромной для принятия быстрого решения. Но дело было даже не в этом. Зло (а Зеттатеррон видел в этом в первую очередь насилие одного Сознания над другим, неважно, в какое тело это Сознание облачилось) давно мутировало, по-своему эволюционировало, и чтобы найти аналоги Дуг-па теперь, нужно было постараться. Создавалось впечатление, что все уже давно поняли простой принцип: имей свою выгоду, не доводи свое Сознание до крайности (то есть потухания сигнала), живи и радуйся. Впереди миллиарды лет, там разберутся, кто что нарушил, сделал не так. Но это будет потом. А пока у тебя будет эксклюзивное право на существование и железное оправдание – я приношу Богу опыт. А какой нужен Богу опыт, это уже решать только ему. Решать через все пронизывающую темную энергию.

Атум и Сатана были очень похожи, и первый не на много лучше второго. Но Ра хитрее. Отдав на откуп свою планету таким, как этот падший ангел, он избежал насилия. Что будет с Атумом потом, решать не карателю. Сатану же охватили амбиции, обиды, гордыня. Возможно, он видел свой путь этой странной планеты, и даже более лучший, но организовал все Желтый Карлик, а не он. Оттого и решал все Ра. Какие бы речи Атум не говорил о том, что не вмешивается в эксперимент, но все держал под контролем. И каким бы недалеким он не казался, хитрости и стратегии у него можно поучиться. Его цель – не создание собственноручно «каменных людей» (этот процесс ему вообще похоже был не интересен, судя по тому, как он мило удивлялся некоторым особенностям биологических тел), ему нужна была значимость в галактике, и он ее добился, получив в управление уникальный разумный физический мир с интересными возможностями. Желтым Карликом, как и Сатаной, управляли амбиции и гордыня, но ему хватало сил контролировать их. А логики – просчитать намного ходов вперед. Если кратко подытожить все соображения Зеттатеррона, то Атум был расчетливым циником, а Сатана – распсиховавшимся романтиком. На этом их различия по большому счету заканчивались.

Но Зеттатеррон тоже не был наивным героем. Риски запустить уничтожением падшего ангела мало предсказуемую и необратимую реакцию в физическом мире действительно имелись. Основным аргументом Сатаны было то, что люди обречены, сгорая в огне своих физиологических потребностей и не имея возможности вспомнить причины своего истинного пребывания в биологическом теле. Организовывая войны и эпидемии, «противник» Атума спасал еще не родившиеся души. Если его сжечь, то Зеттатеррон автоматически становится соучастником адского эксперимента Ра, обрекая на погибель Сознания, думающих что Земля – их последний шанс. А ведь где-то в очереди томилась бывшая богиня Андромеды… И ведь могло же оказаться и так, что вместо спасения, она вобьет последний гвоздь в гроб своей индивидуальности!

В таких ситуациях космический закон, на который косвенно намекал Сатана, вспоминая Мриа-фа, действовал просто – прежде чем что-то сделать другим, сделай это себе. Чтобы судить об истинных возможностях души в биологическом теле, в нем нужно было побывать. «Чтобы никто не говорил мне, что я там не был и поэтому ничего не понимаю», – именно так когда-то Эд-фо ответил на вопрос Азейраса, почему он родился в астральном мире…

– Говоришь, готов отдать свою жизнь под залог того, что даже будучи высшим менталом никогда не вспомню кто я, если воплощусь в физическом теле? – продолжил разговор Зеттатеррон. – Ну что ж, я согласен. Если я вспомню, то уничтожу тебя как космический мусор, потому что иначе прав Атум, дающий им шанс, а не ты, решивший, что это его ловушка для обретших надежду.

– Я согласен. Если вспомнишь, то сразу после физической смерти можешь сжечь меня. И я даже буду настолько благосклонен к тебе, мой друг, что у тебя будет семь попыток-реинкарнаций. Я думаю, этого достаточно. А, не вспомнив, ты должен будешь уйти с этой планеты, оставив все как есть.

Голубой шарик был красив. Но красота обманчива. Зеттатеррон хотел просто покинуть эти места, не вмешиваясь ни во что, и продолжить привычный путь по бескрайней Вселенной, и, наверное, это было неплохим решением, от которого бы его сигнал не потух. Но это и первый шаг сознательного отказа от эволюции, пусть даже через крайне неприятную и опасную инволюцию, за которым последовала бы медленная, но верная духовная деградация. Нет! Малодушию не было места. Зеттатеррон должен был исполнить свое предназначение – сжечь павшего в астрал мента-ла, и сделать это в соответствии с кодексом космоса. Чисто и безапелляционно. Но это ещё не все. Была еще Она, та с которой он просуществовал в Андромеде миллиарды лет, и бросить Ее на растерзание Ра и Сатаны было не меньшим малодушием, чем отказаться от своей космической миссии.

– Ты говорил, Атум, что если я не уничтожу падшего ангела, то бывшая Богиня Андромеды может родиться хоть завтра?

– Что, Зеттатеррон, тяжело отказаться от своих корней? – Желтый Карлик был явно доволен, что Сатана остался в целости и сохранности. – Я всегда держу свое слово!

– Родится не она, а я. Думаю, что нет разницы, кому отдать это место.

– Ты, Зеттатеррон, умеешь удивить! Но что ж, ты прав. Разницы нет. Могу даже посоветовать самый живучий вариант. Поверь, живучесть там – большое дело! Это негроидная раса. Жары не боятся, выносливые, сильные… Другие в тех условиях, в которых выживают они, дохнут как мухи…

– А что на счет фараонов?

– Фараонов больше нет…

– А кем же рождаются тогда твои дети?

– Им это уже не нужно, поверь.

– Хорошо. Доверюсь твоему вкусу. Ты же управляешь каменными людьми…

– Процедура очень сложная, и занимаются ей специальные менталы. Примут тебя как родного, не переживай.

Ра очень радовался, что Зеттатеррон не сжег Сатану, но еще больше его позабавило, что Каратель решил попробовать «физического перчика», да и не просто попробовать – глупый ментал из Андромеды только что подписался на тело раба…

* * *

С момента смерти Андрея Фролова и его возвышения в ментальный мир Зеттатеррон не сделал ничего. Он не возобновил свою миссию по очищению космоса, он не изъявил желание родиться где-либо, он даже не строил планов на вечность, которая была гарантирована закаленному в семи физических реинкарнациях, как металл, Сознанию. Он просто пребывал в одиночестве на своей звезде. Затворничество карающего ангела осмелился нарушить только Азейрас:

– Не стоит впадать в уныние из-за того, что за четыре миллиарда лет не удалось сжечь одного единственного астрала с потухшим сигналом.

– Они развели меня, Азейрас, – Зеттатеррон был холоден и спокоен, как и подобает истинному менталу. – Землей давно управляют двое. Атум и Сатана были в сговоре изначально, выражаясь земным языком, они просто распределили роли на «плохого» и «хорошего» полицейских. И единственный кто мог помешать их плану, это существо, способное определить потухший сигнал и уничтожить «плохого полицейского». То есть – я! Но я провалил миссию. И пусть руководствовался законами космоса и не ставил личное эго во главе решения проблемы, мне нет оправдания. Эта парочка изначально знала, что вспомнить всё там невозможно, но это не означает, что ты обречен на грехопадение. Да, избежать его сложно, но это вполне по силам. Условия договора были выигрышными для них изначально. Недаром на Земле говорят, что никогда не заключай сделки с Сатаной.

– Но это у них там на Земле. А в Андромеде говорят по-другому: «Никогда не заключай сделку с Зеттатерроном». И знаешь, почему? Потому что ни у кого нет внутри сингулярности. Ведь все это время, выражаясь, опять-таки земным языком, я ни семечки тут щелкал. Изучал возможности твоего тела. И знаешь, они просто безграничны!!! Я даже не знаю, какую надо иметь непостижимую силу воли, чтобы за четыре миллиарда лет не воспользоваться этими возможностями в корыстных целях ни разу! Но это не значит, что мы не воспользуемся ими, чтобы не наказать эту обитель изощренного зла – Солнечную систему.

– Я продумывал сотни вариантов как без применения сингулярности разрушить тандем Атум – Сатана, но итог всегда один – гибель семи миллиардов хрупких физических людей, а на самом деле – семи миллиардов душ, заключенных в потемки кожаных саркофагов, строящих свой мир надежд, маленьких радостей и больших переживаний. Я семь раз был в такой же ситуации, и могу сказать точно, это не будет их избавлением, это будет убийством семи миллиардов. Эти несчастные существа давно стали заложниками со Стокгольмским синдромом[12], обеспечивающих прикрытие этих мразей!

– Зеттатеррон, я смотрю: экстремальная инволюция укрепила твое Сознание, но не прибавила вистов ментальному телу – телу мыслей, если ты забыл. Давай разработаем план, взяв за аксиому утверждение, что возможно все. Итак, идеальным развитием сценария сейчас было бы уничтожить Сатану, тем более что его сигнал по-прежнему не горит. Но мы не можем это сделать, из-за заключенной и проваленной сделки. Если все равно его сжечь в нарушение договора, то последует тяжелый кармический удар. Но мы возвращаемся к аксиоме, что возможно все. Значит, ты можешь вернуться в прошлое и попробовать снова пройти реинкарнации, пока не будет положительный эффект. Но мы знаем, что шансы на него ничтожны. Тогда самый верный способ – это просто найти себя в момент прошлой физической жизни и сообщить самому себе, все что необходимо. Ведь Сатана не исключал варианта, что тебе это кто-то мог просто рассказать!

– Тогда, Азейрас, у меня вопрос другого характера. Я понял, что Фролов проживал последнюю седьмую реинкарнацию, и побыстрее его убрать было отличным планом Сатаны. Но незадолго до смерти ты через старика – медиума выходил со мной на связь, пытаясь предупредить меня о выборе между проваленной миссией и малодушием по отношению к насилуемой женщине. Но почему тогда ты не рассказал мне, кто я? Ведь это и означало бы победу!

– А ты бы поверил старику из парка, которого видел впервые? Ведь мы с тобой прекрасно знаем, что чистый разум никогда никому не поверит, кроме как самому себе! Или иначе ты просто становишься бараном из стада овец определенного пастуха, каким бы абстрактным он не казался. Поэтому единственный человек, которому поверит Фролов – это сам Фролов.

– Азейрас… Я не знаю больше менталов, которые за столь долгий срок ни разу не родились в астральном или физическом мире, и при этом сохранили в такой потрясающей структуре свое Сознание. Это вызывает огромное уважение. Но одного тебе никогда не удастся понять – насколько тянут все эти жизни… Как тяжело принимать решения в беспросветной тьме неведенья устройства мира и своего предназначения, и как досадно осознавать потом неправильность этих решений. Если бы я встретился с Фроловым, я бы не только поведал ему о своей великой миссии, но и сделал бы все, чтобы этот достойный человек прожил свою жизнь как подобает… И начал бы я с того, что ни в коем случае нельзя связываться с женщиной по имени Вера Зимина…

– То есть план тебе нравиться?

– Он хорош, но как бы ни были могущественны менталы и даже я, со своей скрытой внутри сингулярностью, никто из нас не может вернуться в прошлое…

– А ведь Эйнштейн, живя в обычном физическом теле, смог даже теоретически обосновать возможность такого путешествия… Но вернемся к практике. Черные дыры. Ядра галактик. Никто до конца не знает, что происходит там, даже могущественные менталы. Нам известно, что в них заключено Гиперсознание, способное бесконечно эманировать другие Сознания, продумывать невероятное количество развитий ситуаций и даже поместить вовнутрь ментала сингулярность. Но горизонт событий землянами назван так не случайно. В черных дырах нет времени. Возможно это коридор в Не-Бытие. Но мое мнение – Гиперсознание живет одновременно в прошлом, настоящем и будущем. Скорее всего, Оно даже не просчитывает варианты, Оно просто знает, что будет дальше. В этом заключается Его сила и Его слабость. Выброшенное по каким-либо причинам в ментальный мир, Гиперсознание просто не умеет анализировать! Ведь анализ нужен только тем, у кого есть ограничение информации. Но мы отвлеклись. Через черную дыру ты сможешь попасть в прошлое и осуществить наш, казалось бы, невозможный план!

– Ты не сможешь попасть в Гиперсознание, если Оно этого не захочет. И уж тем более, выйти из него там, где тебе нужно. Это не электричка в метро.

– А кто сказал, что Оно этого не хочет? Я не про Андромеду сейчас. В центре Млечного Пути, того самого, где существует Солнце и Земля, тоже есть ядро. Там тоже есть свое Гиперсознание и Ему также не безразлично судьба Солнечной системы.

– Бог Млечного Пути вступал с тобой в контакт?

– Да.

– И что ты видел?

– Ты сможешь исполнить наш план. Хотя этот план не наш, этот план из ядра Млечного Пути! И он уже исполнен. Семь лет назад я посредством своего медиума общался в Тартарске со сверхсуществом. С существом, которого Вселенная еще не знала! Этим существом был ты.

– Если план исполнен, то почему Фролова убили, я здесь, а Сатана на Земле?

– Может быть, оттого, что так ситуация выглядит только для тебя, а для остальных по-другому? Ведь ты же не прожил еще возвращение в прошлое? Верно?

– Так есть ли у меня выбор?

– Но ты же только что заново обрел смысл своего существования. Разве возможен вариант, при которым ты откажешься?

– Ни менатл, ни астрал, ни, тем более, человек никогда бы не отказались от шанса все исправить.

– Но не все так просто. Ведь Божественная Волна – оно же всевидящее око Бога имеет длину и амплитуду. А они измеряются в цифрах. Неважно в каких единицах измерения. Цифры. Коды. В Млечном Пути все завязано на цифре семь. Не просто так Сатана дал тебе семь реинкарнаций. Он закодировал сделку. И ее нужно раскодировать.

– Каким образом?

– Фролов прожил в Тартарске всю жизнь. Почему город имеет такое название?

– Потому что его основали вблизи рощи татарского клена. Это дерево изображено даже на гербе города. И изначально он именовался Татарск, но в 1944 году, после депортации крымских татар, город решили переименовать в Тартарск. Вопрос, знали ли в ЦК КП Татарска, что тартар в переводе с латыни означает «ад», остается открытым до сих пор. Но в народе считается, что после переименования город стал проклятым из-за аномальной статистки по количеству тяжелых преступлений на душу населения и появления всяческих маньяков. Ученые делали исследования по этой теме и пришли к выводу, что это связано с тем, что город стоит на геологическом разломе.

– Но ты же не думаешь, что город действительно переименовали из-за солидарности к политике товарища Сталина? Тартарск действительно стоит на разломе, из-за чего в астральный мир попадает слишком много низкочастотной энергии, привлекающей демонов, элементариев и прочий самый разнообразный астральный шлак. Это одно из любимых мест Сатаны, и изменение названия пролоббировал именно он. Чтобы раскодировать сделку, тебе необходимо ликвидировать семь отборных грешников, творящих свои злодеяния в городе и действительно превращающих его в тартар.

– Ликвидировать? – вот здесь Зеттатеррон действительно удивился. – Как ты вообще представляешь ликвидацию физических людей менталом? Все что я смогу сделать, это уплотниться до визуализации в астральном мире и попробовать вступать в контакты с Фроловым во сне. Все!

– И здесь мы возвращаемся к твоим скрытым безграничным возможностям. После прохождения через ядро галактики, твоя сингулярность распространится на все тело. Это даст тебе возможность за мгновение из ментала превращаться в физического человека. И не в хрупкую биологическую оболочку, а в сверхсущество, которому не нужно будет есть, пить и спать. Которое невозможно будет убить всеми известными способами. Которое сможет, при необходимости, проходить сквозь стены, становясь уплотненным астралом, и будет иметь связь с ментальной информационной базой, что обеспечит сиюминутное принятие верных решений. Ты попадешь на Землю в режиме Бога!

Я бы мог добавить, что ты сможешь принимать абсолютно любой человеческий образ, но это будет не совсем корректно. Такая возможность действительно будет, но проработать каждую складку и пору кожи будет нереально даже хорошо развитому ментальному телу. А без этого ты будешь походить на резиновую куклу. Поэтому оптимальный вариант – собрать астральное тело Фролова, полностью идентичное физическому, и спроектировать на нем физический образ с каждой деталью, вплоть до рисунка радужной оболочки глаз. Но разве это сильно меняет суть! Кроме того, придя в образе Фролова к Фролову в виде физического человека, ты вызовешь у него такой шок, что не поверить тебе не будет ни одного шанса. Это стопроцентная победа. Но если ты вдруг решил, что сможешь порвать семь ублюдков голыми руками за пару часов и отправиться к самому себе, то я тебя разочарую. Появление такого существа в физическом мире может привести к катастрофической лавинообразной реакции разрушения устоявшихся порядков и взаимодействий, включая скрытые кармические эффекты. Твои способности ни в коем случае не должны быть вынесены на показ. И ликвидировать грешников придется не в прямом смысле этого слова. Они даже могут оставаться в живых при определенных обстоятельствах. Ты должен будешь прекращать и предотвращать их порочную деятельность, не оставляя без наказания, путем провоцирования нужных событий в физическом мире. По такому же принципу, как это было сделано с Андреем Фроловым, чтобы убрать его с земного плана. Серия, казалось бы, случайностей, и он оказался в нужном месте в нужное время.

Сработав по семи объектам чисто, ты раскодируешь соглашение с Сатаной и отправишься к самому себе. Как только Андрей Фролов начинает искренне верить, что он – карающий ангел с определенной миссией, сделку выигрываем мы. Но хочу предупредить, как только прошлое поменяется, с твоим телом сверхвозможностей произойдет эффект экзотической материи – оно приобретет отрицательную массу и поглотится оригиналом, то есть хирургом Андреем Владимировичем Фроловым. Он проживет какуюто, наверняка, более счастливую жизнь, а после смерти, вспомнив все, ты забираешь у Сатаны то, что он оставил тебе в залог – его жизнь. Хотя для Бога он уже и так давным-давно умер. И как бы парадоксально это не выглядело, никого путешествия в прошлое как бы уже и не будет. Ведь твое тело вернется в исходное состояние. Это будет напоминать просто сон, в котором как бы все было, но никак не отразилось на реальность.

– А ты не боишься, что, обладая такими возможностями на Земле, я вдруг захочу там стать богом? Настоящим, в представлении физических людей, то есть бессмертным.

– У тебя было четыре миллиарда лет, чтобы захотеть. Но ты не захотел. Потому что ты знаешь, что Богу не нужна власть. В этом твоя сила, и, одновременно, твоя слабость…

* * *

Такого волнения Зеттатеррон не испытывал четыре миллиарда лет, с тех пор, как в Эд-фо поместили сингулярность, и он навсегда стал карающим ангелом. Ядро Млечного Пути казалось чужим, но не враждебным. Это было грандиозное зрелище. Гравитация черной дыры не щадила физическую материю. Однако запредельно высокие температуры давно стали атрибутом уюта для ментальных существ. Но что творится внутри ядра, не знали даже они. Горизонт событий скрывал очередное космическое таинство. Ведь можно же было остановить очередной эксперимент со своей душой, но когда Сознание карающего ангела шло на попятную? Ни при рождении в астральный мир, ни при внедрении сингулярности, ни при рождении в биологическом теле. Только вперед. Бог хотел опыта, и он его получал. Наверное, для именно этого Сознания это была главная заповедь. Может быть, поэтому Бог и доверил частичку своей материи именно ему.

– Почему все высшие менталы Млечного Пути отсутствуют при моем погружении в ядро? – спросил Зеттатеррон единственного, кто его сопровождал – Азейраса.

– А они нужны тебе? Для них ты чужой из Андромеды. Ты же знаешь, что местные недолюбливают туманность из-за якобы тоталитарных нравов и чистоты. А у них тут демократия. Можно держать в страхе и черном теле семь миллиардов людей, например. У нас за такое сразу – космический трибунал. И кто обеспечил порядок, забыл? Зеттатеррон! Который теперь удостоился чести от самого Бога Млечного Пути решить их проблемы, да еще и через погружение в ядро. Доводы Азейраса звучали, как всегда, убедительно, но в ментальном пространстве летали не завистливые мысли, а остатки рефлексии с признаками жалости к карателю, не смотря на его чужеродность. В этот момент Зеттатеррон хотел уловить хотя бы намек на контакт с ядром, но Гиперсознание молчало. Ведь данные, что выброс Зеттатеррона из ядра Млечного Пути должен произойти в 2007 году, были получены только от Азейраса, и хотелось их подтверждения. Ведь, на новый – 2008 год Фролов познакомился с Верой Зиминой, а важно было не только освежить память Андрея, но и изменить его жизнь.

Также Азейрас сообщил, что выброс в прошлое нельзя было прогнозировать день в день. Его погрешность составляла плюс-минус 777 часов, или 32 земных дня. Чтобы уложиться в сроки до наступления 2008 года, было выбрано условная дата – 22.09.2007. Ровно через 7 лет Андрея Фролова убили. Цифра семь явно имела особенное значение в звездном скоплении под названием Млечный Путь.

Ядро становилось все крупнее. Оно притягивало гостя из соседней галактики. В какой-то момент карающий ангел осознал свое полное одиночество, его седой коллега уже остался где-то позади. Нет, ядро явно ждало чужака из Андромеды. Наконец-то пошел контакт. Но видение удивило Зеттатеррона. Это был узкий, плохо освещенный коридор. Идя по нему в образе человека, он ощущал, как чувство досады просто разрывает изнутри. Впереди была дверь, но идти становилось труднее. Ноги в чем-то вязли. Взгляд на пол привел в оцепенение. Ноги запинались о фрагменты человеческих тел – руки, ноги, головы… Крови было по щиколотку. Словно кто-то забыл выключить кран, из которого полилась красная жидкость. До двери оставалось совсем немного, но идти с каждым шагом становилось тяжелее. И когда оставалось просто поднять руку, чтобы открыть ее, оказалось, что рука очень много весит. Невероятными усилиями она, вытянувшись в струну, всетаки отварила дверь. Дверь в новый ослепительный мир. Порывы восторга начали закручивать в карусель безумия, но чувство, что что-то пойдет не так, все же отложилось, как галька на дне бурной горной реки.

Часть третья

«Сверхновая»

Убей одного человека – и ты станешь убийцей.

Убей миллионы – и станешь завоевателем.

Убей всех – и ты станешь Богом.

Жан Ростан

Глава 10

Тусклая грушевидная лампочка освещала старые бревенчатые стены, поржавевшую буржуйку и вышарканные доски, отбрасывая причудливые тени от ведер и тазиков. Бачек скворчал нагретой водой, раскаленное железо печи обжигало чуточное пространство. Над посеревшим по углам полком стали появляться едва заметные завихрения воздуха. Затем образовывался туман, как будто перенасыщенное влагой пространство было не в состоянии удерживать пар. Он становился насыщеннее, затем начал принимать контуры человеческого тела. Четче проявлялись руки, ноги, прорисовывались контуры лица. В какой-то момент образ предстал уже не газообразной массой, а вполне конкретным человеком, имеющим пока еще полупрозрачное тело. Но вскоре оно наполнилось массой, доски полка чуть прогнулись, а созданный из «ничего» мужчина открыл глаза. Несколько секунд он лежал неподвижно, осознавая происшедшее, а затем встал, осмотрелся и, открыв дверь, вышел в предбанник. На стене весело запотевшее зеркало. Протерев его кистью руки, человек увидел свое отражение. На него с тонкой поверхности серебра смотрел Андрей Фролов.

Это было чудом. Это можно было бы назвать даже воскрешением, если бы где-то не ходил живой, ничего не подозревающий двойник. Андрей осторожно дотронулся до лица пальцами. Теплая кожа не выдавала каких-либо аномалий. Более того, привычные движения грудной клетки намекали на необходимость дышать. Фролов задержал дыхание. Он продолжал тупо смотреть на отражение, все еще не веря в происшедшее. Секунды шли, но никакой потребности в кислороде не было. Грудь не жгло и не разрывало. Похоже, новое тело просто само выбрало необходимые настройки, чтобы не выделяться на фоне основной массы людей. И судя по всему, первая часть плана сработала. Теперь оставалось выяснить, в какую дату произошел выброс.

Фролов окинул взглядом предбанник. Он был тесным и обычным для старых деревенских домов. Похожая баня была у его бабушки и дедушки по материнской линии. Но одна деталь тут же сообщила, что здесь он оказался не случайно. На лавке аккуратно сложенной стопкой лежала новая мужская одежда. Андрей осмотрел ее. Там был весь комплект от ветровки до носков. Под лавкой стояли кроссовки подходящего размера. Одевшись, Фролов вышел из бани.

Оказывается, за бревенчатыми стенами стояла ночь. И судя по погоде и обстановке в целом – осень. Двор был открытый. С большой лужей посередине. Едва ощутимый прохладный ветер шуршал под ногами опавшими листьями. Искусственное освещение отсутствовало, если не считать, что в избе напротив желтой тусклостью горело окно. А на небе белым матовым плафоном весела огромная луна, отражаясь в луже иллюзией пространства.

Раз Фролову приготовили одежду, значит, место его выброса не случайно. Более того, каким-то образом оттуда – с убийственного для людей космоса и эфемерного ментального мира, ему здесь оказали вполне конкретную поддержку и, скорее всего, она не заключалась только в одежде. Хотя даже это было приятно – не бегать же голышом по улицам в поиске условного финикового листа и надежде ограбить случайного прохожего. Видно сверхспособности действительно нужно держать в секрете. Поэтому пришелец с потустороннего мира стукнул в окно, ожидая развитие сложившийся ситуации.

Из дома действительно вышли. Это была полная пожилая женщина, в вязаной кофте, шишкой волос и носом, похожим на картофелину. Она кивнула появившемуся в ее бане мужчине, чтобы он заходил вовнутрь.

– Если ты думаешь, что я что-то знаю, – начала она разговор без какого-либо приветствия еще по пути в дом, – то это не так. Все, что мне сказали сделать, это затопить баню, положить туда одежду и передать вот это, – оба оказались уже в прихожей, и женщина указала на стол, на котором стоял черный кейс с кодовым замком. – Кода я тоже не знаю, сказали, что ты будешь его знать сам.

– Кто сказал? – просто продолжил разговор Андрей, было очевидно, что вся эта ситуация хозяйке дома крайне неприятна и никого дружелюбного внятного разговора с ней не получится, не говоря уже о гостеприимстве.

– Очень серьезный человек. Он приезжает на большом джипе с водителем. Я помогаю ему. Но заказ делал не он… Иногда он отдает свое тело потустороннему существу в обмен на знания, которые подсобляют его бизнесу. У них такая сделка. Заказ делался оттуда, – женщина, судя по всему промышляющая в этих краях магией, показала пальцем вверх. – Это существо даже не из мира духов. Как и ты.

Под конец в голосе ведуньи все-таки ощущался тщательно скрываемый страх. Она помолчала и добавила:

– Мне больше сказать нечего. Я выполнила все, что от меня требовали. Ты можешь здесь заночевать, а утром должен уехать. Автобусная остановка…

Но Фролов совсем не слушал колдунью, его взгляд упал на отрывной календарь, висевший на стене и показывающий дату – второе октября две тысячи седьмого года. Все прошло практически идеально! И бизнесмен тот был, не иначе, как бородач из парка, куривший трубку. Азейрас – молодец. Он давно пытался воздействовать на физический план напрямую из ментального и, похоже, у него имелись неплохие результаты.

– Зачем занимаешься магией? Да еще и за деньги? – спросил Фролов, открывая кейс, код уже пришел ему из ментальной информационной базы (МИБ).

Внутри было самое необходимое, как будто кто-то заботливо собрал пришельца из прошлого и других миров в командировку. Помимо всякой личной утвари и одежды, там нашлась приличная сумма денег, мобильный телефон и паспорт. Открыв его, Фролов улыбнулся. Теперь его звали Андрей Владимирович Андромедов. В иронии Азейросу отказать нельзя.

Тем временем, Андрей заметил, что хозяйка дома просто молчит, не дав ответа на им заданный вопрос.

– В мирах, где существует только астральная жизнь, – в госте заговорил уже не бывший человек Фролов, а Зеттатеррон, – обитатели, используя магию, пытаются воздействовать друг на друга напрямую. В физическом мире магия привлекает для дисбаланса жертвы или выгоды колдуна астральных сущностей. Поскольку Сознание сущностей не развито, они практически не способны сопротивляться. Колдун это знает. Но обратную сторону власти давно умалчивают, чтобы не вызвать у новичков чувство страха или отвращения. Эти сущности всегда, всегда возвращаются, чтобы отомстить. Такую месть можно назвать даже красивым словосочетанием «взять свое», но астральные твари не могут что-то забрать из физического мира. Они хотят именно мести, потому что их изнасиловали и выкинули, поработили их волю, что является космическим преступлением. За тобой там уже давно очередь. И сдерживать ее вечно не получится.

– Ты можешь мне помочь? – смеренную тишину деревенского дома нарушил такой же смеренный голос колдуньи.

– А что значит помочь? Ты же все прекрасно понимаешь сама. Свою жажду власти и материальной выгоды прикрываешь абстрактной помощью людям, хотя никой помощи на самом деле не существует. Ты только развращаешь Сознания людей, которые должны сами менять свое мировоззрения и решать собственные проблемы. Они платят за дорогу в ад, наивно полагая, что улучшают собственную жизнь. Это напоминает умирающего, который лечил собственную болезнь лекарствами, снимающими симптомы. Я и не вижу ничего другого, кроме как отдаться на растерзание этим существам, восстановив тем самым справедливость и выведя собственную причинно-следственную связь в ноль.

– Судить всех решил? Не ты здесь хозяин. В мире духов есть те, за которыми стоит реальная власть. Они позаботятся обо мне и без тебя.

Зеттатеррон нагнулся к колдунье и пристально посмотрел в глаза. Та чувствовала себя в дурацком положении, обычно это она промывала мозг тупым людишкам и чувствовала себя королевой положения. Поэтому ведунья решила, что негоже отводить взгляд. Она уже была готова отыскать там эмоции, которые всегда превращали сильных личностей в безрассудных слабаков, но не нашла ничего. Цепляющие за живое фразы этого таинственного человека (а человека ли?) были просто оболочкой его беспристрастной сущности. Она искала и надеялась, что все-таки найдет хотя бы ненависть или неприязнь по отношению к себе, но чем больше это продолжалось и не давало результата, тем страшнее становилось. Это был не человек. И она осознала, что надежда его появления в бане как забредшего путника, которому просто нужно было передать вещи и кейс, окончательно умерла. Он действительно появился там из воздуха.

– Они? – заговорил Зеттатеррон. – Обязательно. Хозяева некогда не дадут рабу умереть. Несколько лет назад к тебе приезжала богатая женщина на «Ауди». От нее ушел муж к беременной любовнице. И ты делала магические ритуалы, чтобы любовница не разродилась. В астральном мире это бы привело к потуханию сигнала. Пока сигнал еще есть и только потому, что это физический мир. Но шансов перестать существовать для Бога все больше и больше… Грань почти переступлена.

– Какого сигнала? – недоуменно и испугано спросила ведьма, знание истории про богатую женщину ее уже не сильно удивляло…

Андрей спускался по деревянным ступенькам к выходу на улицу. За ним из дома на карачках ползла колдунья.

– Помоги, помоги! – причитала она. – Они заберут меня!

Выйдя на пустынную сельскую улицу Андрей тут же связался с МИБ, чтобы определить возможные варианты пути до Тартарска. Оказалось, что до города сто десять километров, автовокзал отсутствует, до федеральной трассы, на которой находилась остановка, было полтора километра. Время – около трех ночи, первый автобус можно было ждать в районе семи утра. Четыре часа ожидания не прельщали Андрея, и он тут же запросил данные об автомобилях, едущих в сторону Тартарска, водители которых не побоялись бы подобрать одинокого мужчину с трассы. Оказалась, что такой водитель будет проезжать мимо остановки через один час десять минут. База даже выдала марку, цвет и госномер машины, но это было уже лишним. Спешить было некуда, и одинокий прохожий медленно побрел по грязной, пусть и подсохшей, деревенской дороге. Вокруг стояла кромешная тьма, нарушить которую осмеливался только солнечный ветер, отраженный от одинокого спутника Земли.

Что сразу стало Андрею заметным в новом теле, так это отсутствие каких-либо температурных эффектов: в бане не было жарко, сейчас не было прохладно. Хотя «умная» субстанция тут же начала выдыхать нагретый воздух. Имитация биологического человека была совершенной. А вот восхищение от возможности в любой момент получить нужную информацию от МИБ почти не существовало: чем-то это напоминало смартфон с интернетом и GPS-навигатором. Хотя преимущества все равно имелись: никакой гаджет мира не смог бы сообщить, когда и кто подберет тебя с трассы. Что действительно порождало ощущение сверхсущества, так это полное тотальное спокойствие и отсутствие даже намека на волнение, не говоря уже про страх. Ведь если бы обычный человек по фамилии Фролов отправился на ночную дорогу ловить попутку, это, скорее, ему стало бы боязно, а не автомобилистам, а чувство неуютности не покидало бы ни на секунду. И это только те способности, что лежали на поверхности, испытать остальные еще только предстояло в более подходящих условиях.

Как и было спрогнозировано, Андрея подобрала легковушка с тремя мужиками внутри. Собственно, их количество и определяло их храбрость. Они ехали рыбачить на север, дорога туда шла только через Тартарск. Настроение у всех отменное. Их новый попутчик быстро кое-что узнал о рыбалке и поддержал беседу. Меньше чем через час пути Фролов, он же теперь Андромедов, стоял на окраине города. В пять утра пустой, освещенный желтыми фонарями Тартарск затаился в предвкушении нового обычного дня, да вот только весь его миллион жителей абсолютно не подозревал, что город теперь навсегда будет другим, потому что в ближайшее время в нем безвозвратно прекратят свои злодеяния семь преступников.

План ближайших действий прост – нужно снять квартиру. До открытия первого риэлтерского агентства оставалось четыре часа. За это время можно было пройти город насквозь, поэтому Андрей решил отправиться туда, где закончилась жизнь его копии из будущего – в парк на скамейку, с видом на старый татарский клен.

Оказывается, за предстоящие семь лет, здесь почти ничего не изменится. Грядущие преобразования не затронут эту часть парка. Дерево же походило на памятник вечности. Оно также сыпало красной листвой на пожухшую траву, намекая на короткий и динамичный век современного человека. Если во время суда у просыпающегося внутри Зеттатеррона пропадали какие-либо эмоции, то теперь они более чем захватили Андрея. Жизнь Фролова прокручивалась снова и снова, и даже теперь, попав в этот сюрреализм, не верилось, что ее можно изменить. Но направить по другому пути Андрей собирался не только жизнь хирурга, еще там, в ментальном мире, он решил, что не допустит трагедии Любы Соколовой.

Казалось, что было очень просто найти ее и сообщить о грядущих катаклизмах. Но Андрей понимал – Соколова не поверит, как не поверил бы он сам, окажись в подобной ситуации. Чтобы убедить не садиться в метро в тот самый день, нужно было завоевать доверие. Доверие восемнадцатилетней девушки за период меньше чем в три месяца. И сделать это нужно мужику, которому визуально за тридцать. Это тогда он стал для нее спасителем не только жизни биологической, но и социальной. А теперь будет просто человек из толпы, который мог начать знакомство с ней только по одному единственному мотиву – личному. Как Люба в столь юном возрасте отнеслась бы к таким знакам внимания мужчины старше ее на пятнадцать лет, Андрей не знал. И казалось, что МИБ не сильно бы ему помогла в этом вопросе. Но другого пути не было…

Уже рассвело, город шумел как расстроенный оркестр. Андрей все больше ощущал себя Фроловым, нежели каким-то несуществующим Андромедовым, и даже, Зеттатерроном. Быть самим собой всегда и везде, разве могло ли быть что-то лучше? Зеттатеррон обрел себя не только в ментальном и астральном мире, но и физическом. Масштаб древней миссии по очищению космоса вышел за все пространственно-временные рамки. Но отчего-то Зеттатерроном хотелось быть там, по ту сторону физической реальности. Здесь, в Тартарске, сидя на скамейке в парке, снова желалось стать обычным уязвимым человеком – врачом Фроловым. И прожить эту странную бессмысленную жизнь снова, пусть и по-другому.

То были сантименты. Андрей их понимал. Радикальная инволюция имела прелести, как ни крути. Но если вдуматься в смысл появления здесь сверхсущества, то итогом всего должно стать не только крушение системы Атума и Сатаны, но и спасение хирурга, Соколовой и множества жертв преступников, пресечь дела которых предстояло по пути к главной цели. И пусть этот момент забудется, как сновидение, потому что его не будет в видоизмененном будущем, такой путь стоило пройти ходя бы из-за предотвращения этих маленьких в космическом масштабе трагедий. Только вот, чтобы ощутить всю значимость каждой трагедии, нужно быть тем, с кем эта трагедия произошла.

На этом Андрей решил закончить с нахлынувшими переживаниями. Время перевалило за девять утра. Пора было снять квартиру. Судя по сумме в кейсе, вопрос стоял не в стоимости, а в месторасположении. Поскольку действовать предстояло по всему городу, оптимальным местом являлся его центр.

Получив в свое пользование неплохую обставленную квартиру, Андрей перебрал вещи из кейса. Там оказалась записка, распечатанная на принтере и содержащая следующую информацию: «Свяжись с МИБ по времени первого контакта с медиумом». Азейрас не мог предсказать точную дату выброса Зеттатеррона, но теперь корректировки, судя по всему, были внесены. База холодно выдала запрашиваемую информацию: «7 октября в 20.20, ресторан «Белый лебедь», столик № 22». «Шпионские игры», – усмехнулся Фролов-Андромедов. До контакта еще пять суток. Зеттатеррон знал, что за это время нужно полностью понять и освоить функционал нового тела. Но было глупо терять драгоценные дни только на это. Нужно было начинать входить в контакт со студенткой второго курса Любой Соколовой.

Какой номер сотового телефона был у Соколовой в этот период, и был ли, Андрей не знал. Всезнающее база могла тут же сообщить его, но звонить на мобильник он не собирался (его номер тут же бы определился), а чтобы позвонить на домашний – МИБ была не нужна, его бывший хирург помнил наизусть. Раздались долгие гудки. «Хоть бы трубку взяла Люба, а не ее мама», – думал Андрей, но то была искусственно созданная интрига, он мог в любой момент узнать, кто находится дома у Соколовых. Оказалось, что неведение, с которым так боролись земные люди, тоже имело свой шарм…

– Алло, – это была Любовь.

Андрей молчал.

– Алло… – повторила Соколова снова и, не дождавшись ответа, положила трубку.

Снова услышал ее голос. Она была совсем близко там, в своей хрущевке. Еще юная и беззаботная. Фролов часто думал о том, какой Соколова была до трагедии. И вот теперь, транзитом через ментальное тело и другую галактику, эта возможность представилась. Пусть уже не совсем конкретно Фролову, но его объединяющему все жизни Сознанию точно. Что здорово и волнующе даже для сверхсущества.

Проще всего, чтобы заслужить доверие восемнадцатилетней девушки – решить ее конкретную проблему. Как классический вариант – спасти от хулиганов. МИБ наверняка бы рассказала о парочки таких несложных проблем. Но внутри просыпалось странное желание привлечь Соколову с чистого листа. Как будто это задача не всемогущего ангела, спустившегося на Землю во плоти, а обычного человека. Желание базировалось на другом старом вопросе, который Фролов задавал себе при жизни: «Понравился бы он Любе, если бы не спас ее в метро?» Это было смешно, но у помнящего все земные жизни Зеттатеррона не было готового рецепта для такого знакомства! Все сводилось к импровизации. В этом существовал обычный житейский риск, ведь вторая попытка выглядела бы как навязчивость и тут же бы вызвала негатив. Времени на эксперименты не было. На кону стояло будущее девушки. И пытаться вплести в решение проблемы свое самолюбие (ведь именно оно подталкивало узнать «истинное» отношение Соколовой к Фролову) было непозволительной роскошью. В конце концов, в реальной жизни люди зачастую влюбляются друг в друга как раз на фоне решения самых разнообразных проблем, оказываясь в «одной лодке», плывущей по житейским ситуациям социума.

На вопрос, адресованный МИБ: «Что сейчас волнует Соколову?», база выдала поток очень скучной информации: написание реферата; перспективы получения зачета автоматом; не желание посещать лекции нудного преподавателя; сдать сессию без троек, чтобы получить стипендию; поиск способа подзаработать на новый мобильник (старый был без полифонии и с черно-белым экраном). В общем, абсолютно предсказуемые для обычной юной студентки заботы. Но все же нашлось то, чего Фролов, общаясь с Любой несколько лет, так и не узнал. И надо сказать, то была темная сторона внутреннего мира Соколовой. Любовь выросла практически без отца, тот ушел из семьи, когда ей было пять лет. И это породило ненависть к сверстницам, которые выросли в полной семье. И чем больше отец уделял внимание дочке, тем выше она стояла в абстрактном черном списке Соколовой. Его возглавляла одногруппница, которую папа каждое утро завозил в университет на дорогущем внедорожнике. У которой было все самое лучшее, дорогое и модное. И которой, скорее всего, в ближайшее время, папа купит такую же недешевую машину. Все это ей доставалось за просто так, потому что девица была «гниловатая», шлюховатая, учащаяся через пень-колоду и частенько покупающая зачеты и экзамены. Но отец ее любил, выполняя с завидным постоянством капризы. К другим агрессии имелось поменьше, но тем ни менее Люба дружила исключительно с девушками, выросшими без отца.

Но на этом психологические проблемы не заканчивались. Ко всему Соколова страдала демофобией[13]. Оказалось, что сидя на лекциях в больших заполненных аудиториях у нее периодически возникали мысли о том, что она появляется здесь с оружием и методично убивает людей. В реалии она мучительно ждала окончание лекции, нередко теряя мысль преподавателя, фокусируя внимание на пространстве перед собой, где лежали тетрадь и ручка. Из-за демофобии Люба пару раз отказалась от походов на концерты любимых групп, не любила посещать студенческие мероприятия. В целом она держала себя в руках, но фобия добавляла в жизнь необязательные депрессии.

О третьей особенности девушки Фролов мог бы догадаться еще и при жизни, думая он чаще как отремонтировать не только людские тела, но и души. Соколова не воспринимала сверстников как мужчин, их внимание ее даже раздражало. Конечно, Андрей вспомнил их последнюю встречу перед смертью Фролова, когда Соколова разоткровенничалась: «В общем, тогда пятого апреля в метро я упала в обморок по своей вине. Мне нравился один мальчик, и как-то он сказал, что я толстая. Теперь я понимаю, что он просто поиздевался надо мной, а тогда расстроилась». «Интересно, а сколько мальчику было лет? – подумал Андрей. – Тридцать?» Тогда-то он был убежден, что речь идет о каком-то студенте, теперь после информации от базы, это было исключено. Поскольку знакомство Соколовой с этим «мальчиком» должно было состояться в будущем, данными по этому вопросу МИБ не обладала. Зато она сообщила, что девушка ни с кем до этого не встречалась и девственница.

В общем, через минут десять общения с базой, Андрей понял, что очень плохо знал Соколову. Хотя было ли все только что узнанное – значимо после потери ступней? Ненавидела ли девушка потом своих сверстниц из полных семей? Был ли важен тот самый мужчина, который хотел, чтобы она похудела? А демофобия вообще потеряла актуальность в замкнутом пространстве квартиры. Может Соколова об этом не рассказывала просто, потому что все это уже не казалось проблемами, по сравнению с инвалидностью? Но две вещи для Андрея стали очевидными: Любовь не была до трагедии позитивной и беззаботной, как ему это виделось, а что ей не нравились сверстники – сейчас очевидный плюс. Высокие шансы, что восемнадцатилетняя девушка не скажет «фи» при виде тридцатитрехлетнего мужчины, значительно упрощали задачу тесного контакта с ней и предотвращения апрельской трагедии. Оставалось придумать повод для знакомства. И не нужно было изобретать велосипед. Перебрав несколько вариантов и узнав еще немного нужной информации, бывший хирург составил план действий на завтра.

После этого стало в самый раз поэкспериментировать со сверхвозможностями. Изначально казалось, что задача по разработке плана знакомства с Соколовой будет более сложной задачей, нежели освоить управление «умным» телом. Но на деле все вышло с точностью до наоборот. Как вступить в контакт с девушкой стало понятно меньше чем за полчаса, а вот как делать то, про что рассказывал в ментальном мире Азейрас, пока непонятно. Андрей не придумал ничего более умного, как порезать себе палец, посмотрев на реакцию нового организма. Пошла кровь (бывший врач вообще не понимал ее предназначение) и даже было больно. Видно имитация биологического существа была включена по максимуму. Логично. Ведь некровоточащие раны и отсутствие элементарных рефлексов нервной системы привели бы к неестественности поведения и возникновению вопросов у потенциального наблюдателя. Как ее выключить, спустившийся на землю, ангел пока не знал. И самое неприятное, что подсказать было некому.

Андрей решил сосредоточиться на себе. Сел на пол, скрестив ноги, закрыл глаза и стал медитировать. Непонятно сколько прошло времени, но в какой-то момент начали приходить видения. Они носили слишком абстрактный характер. Там было что-то про нейтронные звезды, строение элементарных частиц, их укрупнение и утяжеление, холодный ядерный синтез. Но неожиданно абстракция прекратилась и пошла вполне сюжетная картинка. Андрей видел, как Любовь Соколова идет по коридорам здания похожего на учебное заведение. Судя по всему – университет. Взгляд девушки отрешен, хотя внешне вела себя вполне адекватно: здоровалась с преподавателями, перекинулась парой слов со знакомым. Заходя в небольшую аудиторию, Соколова видит там своих одногруппников, ожидающих ленту. Достает из рюкзака пистолет и наводит его на высокую блондинку с накрученными в крупные кудри волосами. На лице жертвы появляется не то, чтобы страх, скорее – удивление. Никто не верит, что пистолет настоящий. Но Люба нажимает на курок и на белой блузке блондинки появляется красное пятно. Она падает. Следующая жертва – ее подруга. Той пуля попадает в горло…

Андрей пришел в себя. За окном уже рассвело. Он просидел так всю ночь, но признаков затекания конечностей не было. Все напоминало сон, но состояние странное, его хотелось охарактеризовать как «забвение». Но самым неприятным стало последнее видение. Особенно в свете открывшейся вчера информации. Что это? Будущее? Или просто особенность нового тела: обрабатывать полученные данные на подобии головного мозга?

В конце концов, на сегодня запланирована встреча с Соколовой (правда, она этого не знала), знакомство должно отвлечь ее от негатива, поэтому воспринимать видение как будущее пока точно не стоило. Ведь Зеттатеррон появился здесь во плоти как раз для того, чтобы это будущее изменить, а не быть смиренным наблюдателем.

Тем не менее, медитация помогла. Появилось внутреннее ощущение контроля этого неподатливого тела сверхвозможностей. Первое, что Андрею захотелось сделать – «сбросить массу». Он долго стоял посередине комнаты, закрыв глаза и пытаясь выдавить из себя непонятно что. В результате, понял, что просто напрягает и расслабляет мышцы. Управлять телом следовало не физически, а мысленно – Сознанием, на которое было нанизано все остальное. Полностью отрешившись от внешних ощущений, Андрей почувствовал холодок, затем легкость, а потом услышал звук чего-то упавшего на пол. Звук походил скорее на короткое шуршание. Бывший хирург открыл глаза и посмотрел на пол. Оказывается, это упала его одежда, одежда, которая на нем сидела всего секунду назад. Она больше не могла держаться на теле и просто провалилась сквозь него. Посмотрев на руки, Андрей убедился, что первое упражнение получилось – они оказались полупрозрачными. Теперь можно попробовать проходить сквозь физические преграды.

Андрей просунул кисть руки в бетонную стену, отделяющую комнату от кухни. Конечность погрузилась в твердь совершенно легко, даже вода сопротивлялась бы больше окунавшемуся в нее предмету. Но в этот момент Сознание отказалась воспринять столь масштабный разрыв шаблона реальности, что-то внутри полупрозрачного человека ёкнуло, тело моментально стало уплотнятся, а в голове Андрея промелькнула мысль, что рука навсегда окажется замурованной в стене. Но этого не могло произойти по известному еще со школы закону физики – объем руки должен был вытеснить соответствующий объем бетона. В следующую секунду произошел взрыв перегородки, это выглядело так, как будто в нее влетела огромная разрывная пуля. Серые крошки разлетелись по сторонам, а в стене осталась выбоина величиной в кулак.

– Твою мать! – раздалось в пустой квартире.

В момент взрыва Андрея успел отскочить, выдернув руку из стены. Собственно, именно за счет мгновенного приобретения массы и произошел выброс бетона. Сейчас субстанция кисти имела странную структуру – что-то между металлом и камнем. Она была твердая и тяжелая. Медленно тяжесть начала пропадать, появилась теплая кожа, и все снова стало походить на биологическую плоть.

Андрей обескуражено смотрел на дыру в стене, окаймленную порванными обоями. Хозяйка могла заглянуть в любой день, и увиденное безобразие явно грозило выселением. Это означало, что следующие часа два нужно было потратить на покупку цемента, замазывание отверстия и попытку собрать в одну поверхность разорванный бумажный орнамент. А с телесными экспериментами, пожалуй, на сегодня следовало завязать. Тем более что через несколько часов нужно ехать к университету…

* * *

Соколова ожидала маршрутку, чтобы доехать до следующей остановки. Долгожданное метро должны были открыть в начале ноября, а пока приходилось ездить с пересадкой. В принципе, девушка часто добиралась до места прямого отъезда и пешком, идти не больше получаса, но сегодня погода не способствовала прогулкам, небо пасмурное, и хотя дождя не было, улица отталкивала неуютностью. Недалеко стоял мужчина лет тридцати с букетом цветов. Он показался Любе симпатичным. Мужчина то и дело поглядывал на часы, ожидая свою благоверную, которая, судя по нервной походке кавалера «туда-сюда», уже прилично опаздывала. Соколова даже чуть-чуть позавидовала этой безалаберной девице (опять-таки, почему-то казалось, что ей запросто простится ее непунктуальность), пока внимание не отвлек приближающийся автобус. Но номер маршрута оказался не тем, народ спешно ринулся к остановившемуся транспорту, оставив Любовь в стороне ожидать следующий. Соколова пару секунд понаблюдала за толпой, а затем повернула голову и увидела перед собой того самого мужчину с цветами.

– Это вам, – сказал он и протянул Любе букет.

– Мне? – девушка не могла понять, что происходит. – Вы меня, наверное, с кем-то перепутали…

– Я думаю, что ждал как раз именно вас. Знаете, у меня тут было назначено первое свидание с одной девушкой. Я жду ее уже больше получаса, а она даже трубку не берет. Думаю, второго уже не будет. А цветы хочу подарить вам, тем более вы симпатичнее той, кому они предназначались.

Соколова смущенно приняла букет, мысли тут же наполнили догадки, как незнакомец поведет себя дальше: отдаст цветы и уйдет, или продолжит общение, и как сейчас реагировать. Но даже в этом возбужденном потоке рефлексии нашлось местечко удовлетворению, что опоздание не сошло с рук непунктуальной сучке.

– Андрей, – наконец-то представился незнакомец.

– Меня зовут Лав. Или Либен. Или Амор. Или совсем смешно – Ласка.

– Ласка? Это на каком языке?

– По-чешски, – Соколова улыбнулась и даже слегка хихикнула, ей было приятно, что новый знакомый, мало того, что не растерялся, так еще и понял, на чем базировалась шутка. А ведь перевести сходу слово «любовь» с трех, пусть и распространенных языков мира мог далеко не каждый среднестатистический мужчина.

– А как предпочитаешь сама, чтобы тебя называли?

– Да можно просто Люба, – это не стало новостью, Андрей знал, что Соколова не особо разделяет весь это фетиш по поводу западных или просто нерусских транскрипций имен. – А можно полюбопытствовать: куда вы собирались идти с девушкой, которую так и не дождались?

– Да ко мне, сексом заниматься, – через короткую паузу «новый» знакомый Любови добавил: – Шучу… Да кофе бы попили, пообщались. Ведь если человек единомышленник, то это сразу видно, а если нет, то и встречаться больше не стоит.

– Значит ты один?

– Сейчас да. Ну так что, по кофе?

Кофейня была недалеко. Пока пара шла до нее, Андрей предложил взять Любе его под руку, и она без тени сомнений схватилась за его предплечье. Оказалось, что познакомиться с Любовью до судьбоносной трагедии было совсем нетрудно. На вопрос самому себе: «Почему же тогда он познакомился с Зиминой, а не с ней?» – бывший хирург пришел к банальному выводу – Соколова практически не выделялась из толпы. Куртка с капюшоном, джинсы, рюкзак. Таких студенток бродило по Тартарску сотни. Внутренний диалог на этом не закончился, следующий вопрос уже логически назревал, но задавать его и отвечать самому себе ФроловАндромедов не стал, перед парой уже выросли двери кофейни, Андрей распахнул их, пропуская даму вперед, а затем и сам скрылся в теплом уюте.

Они выпили по две чашке кофе, съели какие-то вкусные булочки, пока не обнаружили, что просидели уже полтора часа. Разговор шел сам собой, время летело незаметно. Соколова вспомнила, что пора домой, мама скоро вернется с работы, а куча дел не была сделана. Все закончилось позитивно и перспективно. Пара обменялась телефонными номерами, договорилась встретиться завтра, а когда Люба уже была готова запрыгнуть в автобус, Андрей чмокнул ее в губы, и она была совсем не против.

«Интересно, чем Фролов занимался в этот день семь лет назад? – подумал Андрей, когда Соколова помахав рукой из окна, поехала дальше. – А точнее, чем он занимался сегодня? Ведь его счастье было таким доступным. Люди, как слепые котята. Понятное дело, что ему бы и в голову не пришло брать букет и ехать к университету… Хотя теоретически он был вполне способен на это, не обломался же и пошел с Жорой в новогоднюю ночь знакомится с пьяными девчонками». Андрей стоял и прокручивал в голове параллели между знакомствами с Зиминой и Соколовой еще при жизни Фролова. Был интересный факт, обе девушки на момент первой встречи были студентками пятого курса. Как будто кто-то намеренно произвел фальстарт личной жизни врача, подменив одну студентку на другую, чтобы не допустить его знакомства с Любовью. «Интересно, а в тот день, пятого апреля две тысячи одиннадцатого года, я ехал в одном вагоне с Соколовой?» – задал риторический вопрос бывший хирург, потому что на него не смогла бы ответить даже всезнающая МИБ. Сейчас это было будущим.

В последний год жизни Фролова в плане женщин вообще все сложилось символично. Надежда оказалась такой же пустой как интерн Лаврентьева; вера, как и жена с девичьей фамилий Зимина – предала, не дав таких нужных ответов; а любовь, словно Соколова, обладала ограниченными возможностями, как будто ей тоже отрезало ноги в суровой житейской мясорубке. На что опираться в тяжелом физическом мире несчастным людям – непонятно совершенно. За чтобы человек не хватался, везде его ждут разочарование и крах. Ты можешь выбирать женщин или жизненные ценности, но и те и другие просто заведут тебя в унылый лабиринт бытовухи. Правильного выбора не существовало. Ни в чем. И это порождало отсутствие неправильного выбора. Вся система работала на производство опыта. Просто опыта, который всегда хорош любой. Когда Андрей узнал об изменах жены, то стал воспринимать как аксиому, что в той жизни нужно было заменить Веру на Любовь. Но сейчас выглядело все уже не так очевидно. Соколова со своими заморочками уже не казалась идеальной спутницей жизни. Эти «головные тараканы» могли также отравлять быт, как неуместный сарказм Зиминой. Да и не будь истории со спасенной пациенткой и подлого Ломидзе, Вера вполне бы и дальше оставалась верной женой. Но боясь собственного унижения, она предала первой, и от этого уже некуда не деться. «Все-таки Любовь!» – закончил Андрей, перед тем как приступить к новым экспериментам со своим телом. Надежда никогда не рассматривалась как серьезный кандидат на роль спутницы…

* * *

Было страшно подумать, чтобы случилось со стеной в съемной квартире (а она, между прочим, была несущая), если бы в ней застряла не рука, а все тело сверхсущества. Поэтому Андрей решил последующие эксперименты по выходу в плотный астрал проводить в ванной. Не потому что перегородка ванной комнаты была не несущей, а потому что можно было без последствий отслеживать объем тела по уровню воды в чугунной емкости.

Следующие три дня прошли по похожему сценарию: утром и днем тренировки по управлению телом, вечером встреча с Соколовой. Шестого октября Андрей пригласил Любу в тот самый ресторан «Белый лебедь», чтобы провести репетицию перед встречей с медиумом. Дело в том, что это был один из самых дорогих ресторанов в городе, и Фролов при жизни никогда его не посещал. Поэтому Андрей купил себе костюм и пару рубашек, Люба сказала, что наденет платье с выпускного – недорогое, но симпатичное. Надо сказать, что все прошло хорошо, пару усадили за столик с видом на сверкающую огнями набережную. Любовь была под впечатлением, тем более, она уже знала, что ее друг «работал» (именно так он и сказал, в прошедшем времени) хирургом, автомобиля у него не было, а значит, этот поход оплачивался не из жирного бюджета богатого человека. – А говорят у врачей маленькие зарплаты, – смущенно пошутила Соколова на эту тему, открыв местное меню.

– Ну я же был хирургом… Делал платные операции, – попытался оправдаться Андрей. – Раз уж тема зашла про работу, то хочу предупредить, завтра как раз плотно займусь поиском работы, так что вечером встретиться не получится. И вообще, по этой же причине я могу чуть-чуть пропасть. Я буду на связи, обязательно отвечу на все смс и звонки, но встречаться каждый день, скорее всего, не получиться.

Соколова с подозрением посмотрела на своего спутника.

– Ты точно не женат? – это все напоминало ситуацию, что у мужика жена возвращается из командировки, оттого он вдруг сразу стал таким занятым даже вечерами.

– Могу паспорт показать, – ответил Андрей.

– Покажи, – было непонятно, то ли шутит девушка, то ли правда хочет предъявление документа. – Тем более, я до сих пор не знаю твоей фамилии.

– У меня очень глупая фамилия…

– Да?

Андрей кивнул и добавил:

– Андромедов.

– Ты серьезно? Нет, я не верю, я точно должна увидеть твой паспорт.

– Я же говорил глупая.

– Она замечательная. Я обожаю Туманность Андромеды! Даже хочу когда-нибудь телескоп купить, чтобы увидеть ее поближе…

Люба продолжала, что-то рассказывать про галактику, девушка была весела и хороша: длинные темно-русые волосы, макияж, строгое белое платье, но Андрей видел ее уже в другом обличии, он понял, что помимо его воли у него началось видение, вернее продолжение видеоряда, в котором Соколова расстреливала своих одноргуппниц…

…Девушка была еще жива. Ее черные волосы были раскинуты по затертому университетскому линолеуму. Пуля хоть и попала в шею, но не повредила сонную артерию, пробив дырку в глотке, из которой алая жидкость вытекала вместе с надеждой выжить. Мокрые глаза молчаливо умоляли о пощаде, сказать жертва уже ничего не могла, лишь хрипя и беспорядочно стуча руками по полу. Над ней возвышался ее палач – обычная «серая мышь», как всегда думала брюнетка про свою сокурсницу. И то, что происходило сейчас, казалась происками тех, кто все-таки знал о параллельных вселенных и прочей фантасмагоричной ерунде из «ящика». Происходящее не могло быть реальностью! Но реальность уже поменяла маску и надменно смотрела сверху бесноватыми глазами Соколовой, которая примерялась для контрольного выстрела, обещающего навсегда потушить свет…

Глава 11

Большие обзорные окна ресторана светились сверху праздником и уютом. Андрей стоял внизу на набережной у самой воды, ожидая назначенного времени. Приходить раньше было рискованно, медиум должен подключиться к Азейросу, иначе бы это выглядело как встреча двух незнакомцев. Хотя незнакомец – бородатый старик прекрасно отложился в памяти и, надо сказать, скорее в негативном плане.

Из-за бетонного ограждения, за которым мерцала отраженными огнями ледяная вода, тянуло холодом и сыростью. Когда-то это вызвало бы у Андрея озноб, но теперь все было по-другому и, пожалуй, этого не стоило забывать даже в минуты, проведенные с Соколовой. Он не был Фроловым, он не был даже Андромедовым. Он был чужеродным элементом, свободным радикалом в этом отлаженном организме физического мира, и, казалось, мир еще попытается его выбросить. От понимания такого возникало странное неприятное, даже жутковатое, чувство, что ты это не ты. Это ощущение не было новым, оно периодически возникало и у вполне конкретной личности – Андрея Фролова, особенно в детстве, когда он смотрелся в зеркало…

Времени до встречи оставалось совсем мало, и Андрей поплелся вверх по бетонной лестнице. Его мучил вопрос: почему Азейрас не мог передавать информацию через МИБ или просто, напрямую подключившись к его Сознанию?

Это действительно был старик из парка. Конечно, сейчас он выглядел более молодым и, скорее, тянул на мужчину в возрасте, нежели деда, хотя и таким же седым. Видно, последние семь лет дались ему нелегко. Бородач сидел за столом в одиночестве и курил трубку (тогда еще никто не боролся с курильщиками настолько активно). Перед ним стоял бокал с коньяком. Судя по идеально чистой стеклянной кайме, до алкоголя медиум еще не дотрагивался.

Андрей не знал, как себя вести в такой ситуации. Времени было – одна минута девятого, и он просто сел напротив, надеясь, что Азейрас уже на связи.

– Я знаю, что тебя мучает вопрос: почему для того, чтобы сообщить задание нам нужно встречаться посредствам столь странных коммуникаций? – все шло по плану, это был явно ментальный соратник.

– Я действительно думал об этом, потому что не хотел попасть в глупую ситуацию.

– Ты когда-нибудь слышал о так называемом «физическом эффекте Сознания»? Оно, попав в эту тюрьму из молекул и атомов, переживает жуткий стресс и где-то даже теряет рассудок. Это связано с искривлением восприятия реальности, то есть окружающий мир может познаваться только через рецепторы и нервные окончания. В определенный момент Сознание решает, что только так оно и может определить, что правда, а что нет. Мысли, появившиеся в голове всегда можно классифицировать как – игру воображения, наваждение, бред и так далее. То, что услышал физическими ушами, навсегда будет реальностью. Я понимаю, что ты не совсем человек и данной проблемы может и не быть, но я хочу, чтобы ты даже капельку не сомневался в подлинности той информации, которую я тебе буду передавать.

«А я думал, ты хочешь меня просто поддержать, – подумал Андрей, надеясь, что Азейрас слишком сосредоточен на бородаче и не считает его мысли. – Хотя, о чем это я, Азейрас стопроцентный ментал, он никогда не поймет, что такое одиночество».

– Мне эти встречи даже симпатичны, – ответил собеседник медиума. – Действительно, перестаешь чувствовать себя сумасшедшим. Очень, конечно, помогают откалибровать разум всякие прохождения сквозь стены, но, если бы не сверхспособности, крыша, наверное, и вправду стала подтекать, – по большому счету Андрей сказал правду, жизнь Фролова постоянно давила, но в целом проблем с самоидентификацией пока не возникало.

– Ты даже на секунду не должен забывать, кто ты. Иначе миссия будет провалена… – Азейрас секунду помолчал и, решив, что совершенному карательному аппарату Вселенной вполне достаточно вербальных приемов, сменил тему разговора: – Ты освоил тело?

– Вполне, хотя это оказалось сложнее, чем думал.

– Ты, кстати, хорошо выглядишь, – вдруг сделал комплимент бородач одетому в синий костюм и белую рубашку Андрею, и снова резко переменил тему, видно время было ограничено: – Теперь непосредственно по делу…

Было неизвестно, передается ли медиуму тот скудный спектр эмоций, который мог испытывать Азейрас, но проанализировав эту возможность с точки зрения анатомии человека, Андрей пришел к выводу, что вполне – мысли вызывали нервные импульсы, которые тут же переводились в определенные движения и провоцировали выработку необходимых гормонов. Перед рассказом о будущем объекте кары небесной, бородач как-то повеселел, затянулся трубкой, откинулся назад на спинку стула, больше напоминавшего небольшое кресло, и начала говорить:

«Первый грешник… Точнее грешница – Ульяна Михалькевич. Двадцать шесть лет. Вроде бы ничем жутким не занимается. Да, ведет асоциальный и маргинальный образ жизни: проститутка, любит алкоголь, а за кокаин, которым уже давно не угощают ввиду потрепанной внешности, продаст родную маму. Но, сам понимаешь, за эти маленькие слабости никто и никогда бы ей не устроил космический суд прямо на земле. Но в ее, в общем-то, банальной биографии, есть проступок, за который, я надеюсь, ты воздашь по полной… Михалькевич выросла в поселке, где с девяностых годов царствовали безработица и пьянство. Надо отдать должное ее внешности, она была действительно красивой девушкой. После окончания школы поступила в училище, но учеба ее особо не интересовала. Ночные клубы, манящие гламуром, люминесцентными огнями и тусовкой – вот от чего девушка пришла в восторг. Очень скоро она поняла, что оплатить ее веселье могут, постоянно пристающие у барной стойки мужчины, а все что требовалось от нее – это раздвинуть ноги и поработать ртом. По большому счету это даже не было минусом, секс ей безумно нравился, а разнообразие партнеров вписывалось в картину безбашенного отжига. Групповой секс с тремя мужиками у нее случился еще когда была студенткой. Но вскоре ее отчислили, домой ехать не хотелось, из общежития выгнали, денег катастрофически не хватало, и Ульяна решила податься в проститутки.

В девятнадцать лет устроилась в неплохое агентство, где ценник выше среднего и клиенты – не самые бедные люди города. Там, за дополнительную плату, несмотря на запреты сутенеров, она начала практиковать такую услугу, как секс без презерватива. И в определенный день, Михалькевич обнаружила, что беременна… Она знала, что из агентства ее уволят, поэтому уволилась сама и стала принимать клиентов в съемной квартире. Потом, когда живот уже было невозможно скрывать, выкладывала в интернете свои фото. На них она была в самых откровенных позах, а услуга «поиметь беременную» позиционировалась как фетиш с дополнительной платой. Ни на какой медицинский учет, как будущая мать она не вставала. Потому что не собиралась быть матерью, и вообще надеялась, что случится выкидыш. Но выкидыша так и не случилось, а вместо него начались схватки… Когда все закончилось, и роженица смогла ходить, она дождалась ночи, завернула ребенка и вышла на улицу. Она ненавидела собственного ребенка, потому что он испортил ей карьеру в агентстве и причинил неимоверные страдания при родах. Надо сказать, на дворе была зима, стоял мороз… Михалькевич прошла пару кварталов, забрела в какие-то бараки и выкинула младенца в мусорный бак. А затем отправилась в теплую квартиру, чтобы собрать вещи для скорого переезда. Младенец кричал, зовя на помощь всесильных взрослых, но на зимнем пустыре его так никто и не услышал, и через пару часов он замерз… А следователи так и не нашли убийцу…»

Бородач уже докурил трубку. Окончив рассказ, он просто уставился на Андрея. Тот сидел с черным лицом. Казалось, еще секунда, и он соскочит с места, чтобы найти и собственноручно разорвать детоубийцу.

– Она ответит за это, – тихо проронил каратель. – И я постараюсь, чтобы ее смерть была мучительной…

* * *

Кусочек Фролова где-то теплился на дне души. Сейчас было не до него, и даже не до Соколовой. Задремавший на время Зеттатеррон открыл глаза и стал готов, словно в «Апокалипсисе» Ионна Богослова «показать рабам божьим то, чему надлежит быть вскоре»[14]. Казалось, Андрей просто сидит на кухне съемной квартиры с выключенном светом и тупо смотрит в темноту. В ней все-таки различались гаражи и деревья, полуголые ветки которых играли тенями в свете случайного фонаря. На самом же деле Андрей перебирал варианты, периодически подключаясь к МИБ.

Младенец умер пару лет назад, его давно кремировали, поэтому решить вопрос посредством правового поля практически невозможно. Да и не хотелось. Мразь получила бы максимум пять лет лишения свободы[15], а потом вышла бы пораньше за примерное поведение по УДО. Нужно было карать со страданиями, чтобы начались эти забавные мысли: «Господи, за что это?» Сожжение живьем в автомобиле выглядело неплохим вариантом, но у этой дуры, несмотря на, порой, приличные заработки, его даже не было, деньги тратились быстро и без сожаления. Наконец началась проработка информации по возможности подставы. И тут перспективы были гораздо интереснее…

Дагестанский бандит Увайс Базарганов должен был передать три килограмма героина, а взамен получить круглую сумму денег. Героин и деньги были не его, он был просто посредником в группировке уважаемого в Тартарске человека Джабира Раджабова. Дело в том, что покупателя героина Базарганов знал давно, оттого схема передачи выглядела проще простого: покупатель приходил в двушку Увайса, забирал героин и передавал деньги, которые на следующее утро Базарганов отвозил куда следует, оставляя себе небольшой процент. В день, когда деньги оказывались в квартире бандита, он уже никуда не выходил, коротая вечер за телевизором и курением гашиша. Передача товара была запланирована на девятое октября. Два дня вполне должно было хватить, чтобы запустить цепную реакцию по уничтожению убийцы собственного ребенка Ульяны Михалькевич…

Зеттатеррон улыбнулся. «Се, гряду скоро, и возмездие Моё со Мною, чтобы воздать каждому по делам его[16]», – вдруг процитировал он Ионна вслух. Ему нравились красивые и грозные слова из Библии. В этот момент по его совершенному телу пробежала легкая, ели заметная дрожь…

Теперь можно было ответить на смс Соколовой. МИБ сообщила, что ей не спится, ведь на ее сообщения до сих нет ответа. «Физический эффект Сознания… – вспомнил Андрей слова бородача. – Интересно, когда наступит момент того доверия, при котором Люба не воспримет мое предупреждение про метро за бред сумасшедшего?»

* * *

Утром Андрей отправился на рынок. В определенной точке там собирался народ, готовый взяться за любую физическую работу. Основную массу его составляли азиаты, но были русские и кавказцы. Андрея интересовали последние. Ему подходил любой более-менее прилично выглядевший мужчина типичной внешности, имеющий характерный акцент. Из имеющихся сегодня в распоряжении больше всего подходил Нури. Такой вывод был сделан после сводок ментальной базы.

Андрей подозвал Нури с предложением завтра вечером заработать пять тысяч рублей. Способ заработка был странноватым, но вполне подходил рыночному фрилансеру: нужно было договориться с определенной проституткой о встрече, заплатить ей за пару часов работы и, посадив в такси, отправить в конкретное время по определенному адресу к мужчине по имени Увайс, с передачей ему следующего текста: «От друга Заура». Серьезный для Нури гонорар должен был обеспечить конфиденциальность. На этих условиях и была достигнута договоренность.

Увайс Базарганов закрыл дверь за покупателем белого порошка и убрал деньги в комод, что стоял в зале. Он уселся на диван, включил телевизор, достал бутылку с прожженной в боку дыркой. Сегодня можно было себе позволить. Дело было практически завершено. Увайс всегда немного нервничал, когда приходил покупатель. Человек проверенный, но мало ли что, вдруг его взяли в оборот менты. На часах было полдевятого вечера… Через полчаса, когда мужчина уже покурил, раздался стук в дверь.

Базарганов никого не ждал и это его напрягло. Он подошел к двери и посмотрел в глазок. За дверью стояла симпатичная девушка, беззаботно жующая жвачку.

– Тебе кого? – громко спросил бандит.

– Увайс? – оживилась девица. – Меня прислал твой друг Заур. Сказал, чтобы ты не скучал сегодня…

Базарганов улыбнулся. «Ах, Заур, настоящий друг! Знал ведь, что сегодня буду один и подогнал телку!» – подумал он. Но, несмотря на то, что «подарок» походил на правду, привычно страшновато было открывать дверь, и Увайс приоткрыл ее на цепочке, выглядывая в сумрачное пространство лестничной клетки словно волчонок из норки.

– Ну ты чего? – удивилась Михалькевич. – Совсем что ли?

Базарганов улыбнулся во все зубы. Девушка стояла в одиночестве, никакой подставой даже не пахло. Увайс суетливо стал звенеть цепочкой и через несколько секунд пригласил незнакомку зайти. Она очень даже ничего. Симпатичная, высокая, игривые глазки подведены зелеными тенями, а стройные ножки открывала короткая мини-юбка. Через минуту молодой и горячий Базарганов (ему должно было исполниться тридцать только через год) уже ни о чем не думал, кроме как поскорее предаться любовным утехам с подарком друга. Уже через пятнадцать минут пара уединилась во второй комнате, где располагалась двуспальная кровать, о чем МИБ сообщила Андрею.

Все это время он стоял двумя пролетами ниже и ждал своей очереди вступить в действо. Бандит жил на последнем этаже, что радовало. По данным всезнающей ментальной базы на площадку никто не должен был подняться в течение двадцати семи минут (учитывалась скорость ходьбы соседки Базарганова, которая возвращалась домой). Андрей встал напротив двери бандита, тяжело вздохнул и в следующую секунду вся одежда, что была на нем, рухнула на грязный бетонный пол. Полупрозрачный человек легко прошел сквозь дверь. Из спальни доносились громкие женские стоны, что обеспечивало полную незаметность незваного гостя. Андрей снова материализовался. Сумочка проститутки стояла на полу прихожей. Он знал, что в ней есть паспорт. Вытащив его, он отправился в зал.

Достав деньги в ящике из-под груды носков, Андрей бросил паспорт под комод (как будто он выпал случайно) и вышел на балкон. Сверток с купюрами не мог пройти сквозь железо вместе со сверхусуществом, а два раза открывать дверь было слишком шумно даже под стоны Михалькевич. Но деньги должны были пропасть, и единственное, что оставалось – это выкинуть их с балкона. Вероятность того, что сверток подберут в течение ближайших минут, была невелика: внизу просто трава, присыпанная опавшей листвой, а осенняя тьма вряд ли позволила бы обратить внимание случайных прохожих. Можно, конечно, просчитать вероятности через МИБ, но Андрей решил не заморачиваться. Перемотанный скотчем пакет полетел вниз.

Теперь оставалось только выйти и одеться. До прихода соседки оставалось куча времени – двадцать пять минут.

Пока Михалькевич удовлетворяла клиента, Андрею следовало попасть к ней в квартиру и подбросить деньги. Это могло стать серьезной проблемой, если учесть, что скинуть сверток – это не то же самое, что его закинуть. Но к этим сложным манипуляциям никто прибегать не собирался, всезнающая база доложила – в квартире есть ключ (самое забавное было, что даже сама Михалькевич этого не знала, лишний дубликат остался от предыдущего съемщика и просто валялся в кухонном гарнитуре). Дальше – дело техники: проникновение через стены, открытие двери, пронос денег и исчезновение в городской вечерней суете. Самое интересное должно начаться завтра…

* * *

Юная студентка Люба Соколова переживала эмоциональный всплеск. В ее предсказуемой размеренной жизни появился мужчина. И он казался слишком хорош, чтобы в девичьей голове не начал культивироваться страх о неминуемом и неожиданном окончании чудесной сказки. Андрей был симпатичным, интересным, внимательным и достаточно опытным, чтобы чему-то научить, служить примером и опорой для хрупкой девушки. Именно о таком мужчине и мечтала Соколова. Он ворвался в ее жизнь теплым ветром перемен, после знакомства встречались три дня подряд, ее даже пригласили в «Белый лебедь», но потом все как-то перешло в режим виртуального общения. Андрей ссылался на работу, но было странным: какая у врача может быть занятость вечерами, если это не дежурство? А про дежурство речи не было. Стали появляться мысли, что незнакомец оказался все-таки женатый (в тот вечер в ресторане Люба, как бы в шутку, посмотрела паспорт, штампов там не было, но люди по много лет вполне счастливо живут и гражданским браком). Но если у него было три свободных дня на то, чтобы охмурить какую-нибудь студен-точку до условного приезда жены, то почему он не предлагал ей поехать в места, подразумевающие дальнейшую интимную близость. Все, что было инициировано – несколько поцелуев. Такое ухаживание создавало впечатление, что загадочный Андромедов некуда не торопиться. А раз так, то и намерения у него должны были быть серьезными.

Вчера Андрей ответил на смс уже около полуночи. И опять никакой определенности в плане встречи. Любовь чувствовала, как неуверенность подступает все ближе, а сомнения мешают беззаботно сосредоточится на обычной текучке. Девушка решила, чтобы снять все вопросы, нужно попасть в гости к своему мужчине и убедиться, что он живет один. Но тут возникала другая дилемма – поход в гости мог привести к сексу, а Соколова не была уверена, что настал момент расставания с девственностью, хотя неуверенность заключалась в банальном страхе быть брошенной. Откинь этот аспект – и Андрей был идеальным кандидатом. Люба уже чувствовала, как гормоны начинают бушевать в молодом теле.

Эти терзания приводили к печали. Любовь сидела в вестибюле университета и крутила в руках мобильник с черно-белым экраном. Ответа на банальное смс: «Доброе утро», – не было уже больше часа… «Что ж, – подумала Соколова, – врачи могут быть очень занятыми людьми. Они спасают человеческие жизни. Тем более Андрей, что-то упоминал про хирургию…» Пора было идти на лекцию и надеяться, что сегодня состоится долгожданная встреча…

Загадочному Андромедову действительно в это утро было не до тривиальных нежностей. Нужно было постоянно через МИБ отслеживать события, развивающиеся с бедолагой Базаргановым. Он, как ни в чем не бывало, в отличном настроении, проснулся и решил позвонить другу Зауру, чтобы поблагодарить за «зачетную телку». И тут события начали развиваться как в плохом сне. Заур сказал, что никаких телок не присылал. У Базагранова тут же возникло ощущение тревоги. В чудеса он не верил, но объяснить происшедшее тоже не мог. И тут его словно током ударило. Деньги! Он подбежал к комоду с легкой уверенностью в собственной паранойяльной наклонности (не зря же в день приноса денег бандит не выходил вечером даже во двор), но чем больше рука шарила в белье, тем больше приходило осознание – опасения не напрасны. Когда из перевернутого ящика все тряпки высыпались на пол, сверток с огромной суммой так и не нашелся. Хотя надежда на это имела уже довольно призрачные формы.

«А-а-а!» – закричал Базарганов и с силой бросил ящик о пол.

Но принять столь ужасную реальность сознание не могло. Стали отрабатываться маловероятные, практически ничем не подкрепленные варианты спасения: Базарганов выдвинул все ящики, проверил в них, а затем зачем-то отодвинул комод… Под ним лежал паспорт. Несколько секунд бандит смотрел на коричневые корочки, соображая, откуда это могло взяться, а затем нагнулся, поднял документ и раскрыл его. Оттуда каменным паспортным лицом смотрела еще совсем юная вчерашняя жрица любви Уля.

«Проститутка!» – перекосило небритое лицо бандита.

Сомнений не возникало, деньги своровала она. Но откуда знала? Кто вообще мог знать? Первый на ум Базарганову пришел продавец героина. Он вообще никогда не нравился. Особенно дагестанца раздражали шляпы в стиле бандитской Америки тридцатых годов прошлого века, которые тот периодически носил. Но с другой стороны, это были лишь ничем не доказанные подозрения, а вот шлюху нужно искать срочно. Против нее улики имелись, потом она не сможет не расколоться («И не таких кололи!» – подумал бандит) и сдаст организатора. Базарганов начал обзванивать знакомых сутенеров. Ведь адрес регистрации Михалькевич был совсем не в Тартарске…

* * *

Соколова смотрела в зеркало и думала о том, насколько она хороша? И, что можно сделать, чтобы стать еще лучше… Она прикладывала на себя платья, чтобы понять: какое одеть, ведь сегодня вечером Андрей позвал на свидание. Он предлагал встретиться где-то в кафе, но Люба намекнула на романтический ужин у него дома, и он не отказал. Значит действительно один! Любовь была счастлива. Немного даже пританцовывала, крутясь у зеркала. Выбор пал на красное платье в черную клетку. Оно не было вечерним, но этого и не требовала ситуация. И казалось Соколовой милым, именно так ей и хотелось сегодня выглядеть. Девушка закрыла глаза и представила, как ее мужчина подошел сзади, чтобы расстегнуть маленькую молнию и почувствовала, как по телу побежали мурашки…

…Михалькевич стояла на карачках в прихожей, опустив голову и, разглядывая бессмысленный рисунок линолеума, сплевывала кровь на пол. По квартире рыскала куча дагестанцев, ища какие-то деньги. Они их, конечно, не найдут, но вечер и, судя по всему, зубы, они сегодня испортили. Сколько раз проститутка убеждала себя, что не стоит связываться с кавказцами! Но жажда близких денег и горячего секса гасили разум как кислота соду. Зачастую все заканчивалось пшиком и проблемами. «Нашли!» – крикнул кто-то из комнаты. Михалькевич подняла голову и взглянула на незнакомого ей бандита, стоящего рядом. «Этого не может быть, – проронила она жалобно и удивленно одновременно, – я не брала их!»…

…Дверь подъезда притянул доводчик и Любу обдал промозглый октябрьский вечер. На улице уже стемнело, оттого казалось особенно неуютно. Хорошо, что мама согласилась отпустить до полуночи. Хотя, конечно, она не знала, куда собралась ехать ее дочь. Ей и не нужно знать. Начал накрапывать дождь. Остановка выглядела слишком пустой для раннего вечера, видно, народ предпочитал сидеть дома, а не преодолевать атмосферные невзгоды. Наконецто пришел автобус, зазывающий уютом желтых лампочек и прогретым салоном. Заняв место возле окна, девушка смотрела на вечерний город, пока не увидела отражение собственного лица. Ей показалось, что окружающий мир – это всего лишь придуманная картинка в этих смотрящих на нее с черного стекла глазах…

…В голове все еще молодой, но уже повидавшей жизнь, девушки не было ни воспоминаний об убитом ей ребенке, ни других картин бессмысленной жизни. Она сидела между двумя мужиками в кожаных куртках на заднем сидении внедорожника, отвозившего ее все дальше от освещенных улиц, и гадала: хорошо это, что ее не убили сразу, или плохо? И ответа на вопрос не было, как не было ответа и на другой – откуда в квартире взялись деньги? Это напоминало очень страшный и абсурдный сон. Свет фар превращал салон автомобиля в замкнутую космическую капсулу, несущуюся куда-то в темной безызвестности. Михалькевич вглядывалась в окна, чтобы хоть как-то определить свое местоположение в черной пустоте, но видела там только припухшее от ударов лицо. Как будто сама вселенная говорила ей: «Посмотри на себя, это же дно»…

…Квартира Андрея казалась слишком необжитой. В ней почти не было тех маленьких нюансов – малозаметных на общем фоне обстановки: личных вещей, говорящих, что хозяин действительно здесь живет не один месяц. Такими вещичками обрастают полки шкафов, столы, холодильник, раковина в ванной. «Может быть, это просто какая-то квартира для встреч? А сам он живет с другой женщиной?» – промелькнула мысль в голове Соколовой. Сам же Андрей приготовил вкусный ужин, купил аперитива и зажег свечи. «Так романтично! – продолжала свои рассуждения Любовь. – Не хочу думать о плохом»…

…Огромный предбанник какой-то загородной бани. Михалькевич насиловали уже больше получаса. Народу – человек восемь, одни заканчивали, другие их меняли, обеспечивая непрерывный, слившийся в один поток боли, процесс. Ей было уже все равно, если бы все это происходило хотя бы в сколько-нибудь корректной форме. Но постоянные удары и побои, больные заламывания рук и порванный анус, приводили в отчаяние. Базарганов опять схватил проститутку за подбородок и, больно сжав лицо, орал: «Кто тебя подослал? Опять молчишь, сука?» Михалькевич ждала очередного удара по лицу, но вместо этого кто-то взял ее руку прижал к столу и со всей силы ударил молотком по пальцу. Свет померк в глазах. А держащий за лицо бандит, схватил жертву за волосы и стал бить лицом о поверхность стола. Для обычной девки она уже слишком долго кололась, и это сильно злило Увайса. Когда он поднял за волосы голову проститутки и взглянул на окровавленное лицо, Михалькевич была без сознания. Ее потащили в моечную, чтобы облить водой и привести в чувства…

…Андрей был галантен и внимателен, но Соколовой казалось, что его нечто сильно заботит. Он периодически «зависал», задумываясь, создавалось впечатление, что ужин был организован ради того, чтобы девушка не подумала, что ее игнорируют или про нее забыли. Как будто кто-то прочитал ее мысли, и сделал все, так как она хотела. Вот только обстановка, вдыхающая в вечер душу не совсем соответствовала ее ожиданиям. Мужчина был слишком загадочен, чтобы рассказать о своих заботах. Как поняла Люба за эти дни общения: у него всегда все хорошо и не происходит ничего страшного. Может быть, так и было, а может быть просто не любил жалиться, чем тут же набирал в глазах девушки новые «плюсы». На самом деле это действительно сложный вопрос. С одной стороны, что может волновать богоподобное существо? А с другой – на кону было порядок целой планеты, установленный Атумом и Сатаной. Но Люба этого не знала и воспринимала все через призму ума восемнадцатилетней девушки. Чем дольше шло общение, тем больше ей казалось, что никакой близости сегодня не будет. Глаза Андрея не горели страстью, и Любовь не знала – хорошо это или плохо…

…Когда Михальквич полностью пришла в себя, то снова лежала на столе в предбаннике. Во влагалище было что-то холодное и твердое. Что-то запихали туда и теперь совершали этим предметом характерные движения туда-сюда. Проститутка приподняла голову, чтобы разглядеть происходящее. В этот момент раздались смех и веселый возглас: «Заур, смотри-ка, ей нравится!» В этот момент Михалькевич поняла, что между ног у нее ствол пистолета, который держал в руках тот самый Заур. Она сама не поняла, откуда, из каких эмоциональных глубин, в ней взялась искра ярости, но ее хватило, чтобы измученная до полусмерти женщина изо всех оставшихся сил ударила насильника ногой в грудь. Бандит явно не ожидал такого и даже не специально, а с испугу нажал на спусковой крючок…

…«Я думаю, будет честно вернуть тебя домой в целости и сохранности в оговоренное с мамой время», – пояснил Андрей после того как вызвал своей гостье такси. «Она даже не знает, что я у тебя. И, вообще, я ей про тебя не рассказывала», – ответила Люба. Андрей пожал плечами и, убрав с лица девушки волосы, поцеловал ее. «Я думаю, ты еще сама не разобралась в себе», – сказал он после поцелуя. Такая проницательность привела Соколову в восторг…

…«Ты что наделал?! – кричал Увайс. – Она жи есть[17], так и не сказала, кто заказчик!» «Да, что тут думать, – пытался оправдаться Заур. – Жи есть, ясное дело, что это твой дилер! Этот петух в шляпе. Больше про бабло никто не знал». Михалькевич застонала. Она была еще жива. Весь стол был залит ее кровью, которая быстрыми крупными каплями падала на пол. «Нам нужно избавиться от тела», – мрачно резюмировал Базарганов…

…Соколова ехала в такси домой. Самые разные эмоции и чувства перемешались, но одно понимала отчетливо – влюбляется. И если сегодня действительно терзали сомнения, то в следующий раз, похоже, их уже не будет.

…Михалькевич вывалили на придорожной свалке. Точнее за ней, в кустарнике. Свалка образовалась спонтанно, на пустыре возле обочины, в месте, где на загородную дорогу выходило сразу несколько путей, ведущих к дачным массивам. Кучи мусора разрослись на добрую четверть гектара. Чтобы тело сразу не нашли, еще живую женщину придавили старым, тяжелым от влаги диваном. Там же выкинули и пистолет, из которого стреляли. Добивать «воровку» не стали, при такой потери крови жить ей оставалось не больше получаса.

* * *

Она встала и окинула взглядом навалы мусора и небесные лохмотья туч, играющие тенями в свете луны. Показалось подозрительно светло в кромешной мгле, а избитое тело слишком бодрым и безболезненным. Михалькевич осмотрела себя. Она была абсолютно голой, такой, какой ее и выкинули на помойку. Раны остались, по внутренним сторонам бедер чернели кровавые потеки, но это никак не влияло на самочувствие. В таком состоянии вполне можно было добраться до города или попутки, а там и до больницы рукой подать. Это было чудо, Михалькевич вдруг осознала, что каким-то совершенно непостижимым образом выпуталась живой из этой передряги. Она уже даже пообещала себе, что больше ни за какие деньги никогда не свяжется с кавказцами, как вдруг к ней пришло осознание, что совершенно не холодно, и это при том, что на улице чуть выше нуля, а с неба то и дело моросил ледяной дождь. «Я не выжила!» – это мысль была практически инстинктивной, потому что Михалькевич никогда не верила ни в Бога, ни в реинкарнации.

И тут взгляд упал на сидящего впереди мужчину. Он находился в метрах тридцати, пристроившись на бревне. Мужчина подпер голову рукой, оперши ее на ногу, и пристально наблюдал за обнаженной женщиной. Пикантности и жути ситуации придавал тот факт, что мужчина тоже был совершенно гол.

Михалькевич захотелось убежать, но бежать куда? Она собралась силами и стала приближаться к мужчине.

– Вы кто? – крикнула она, не выдержав напряжения.

– Говорят, что хороших людей после смерти встречает ангел… Я думаю, что это действительно так, но, к сожалению, наверное, ко мне это особо не относится. Хотя, поверь, Ульяна, я самый настоящий серафим.

– Откуда вы знаете мое имя? – вопросов было столь много, что Михалькевич выбрала самый очевидный.

На самом деле, когда голый незнакомец на ночной загородной дороге называет твое имя, это уже верх жути, но тут бывшая проститутка заметила странное шевеление пакетов с мусором. Казалось, что под ними кто-то ползает… Страх рос быстрее, чем бамбук сквозь человека при китайской пытке.

– Я много, что про тебя знаю. Например, что ты родила и выбросила на мороз своего сына…

Ужас настолько парализовал детоубийцу, что она остановилась и уставилась на странного мужчину. Она поняла, что попала в ад, но даже Зеттатеррон не мог представить, что произойдет в следующую секунду.

Из-под мусорных пакетов один за другим стали появляться младенцы. Маленькие, но вполне владеющие собственными крохотными телами. Их лица совсем не детские, некоторые даже выглядели старыми, как будто тела остановились в развитии, а они продолжали жить тяжелую земную жизнь. Зеттатеррон понял, что это астралы убиенных младенцев. Обида и боль от жестоко прерванных жизней так и не отпустили их в более легкие миры, сделав из них астральных заложников. И сейчас никто не мог запретить им исполнить справедливый суд, выплеснув всю беспощадную детскую злобу. Дети размахивали палками, кусками арматуры, «розочками», крутили цепями. Они медленно окружали детоубийцу, и один из них вдруг разорвал тишину младенческим визгом: «Ну, здравствуй, мамочка!» Этот крик как будто разбудил Михалькевич, и она бросилась бежать. Младенцы кинулись за ней. Кто-то сбил ее с ног ударом палки. Остальные накинулись словно муравьи, втыкая в нее железо, дробя кости и рассекая плоть. Через минуту астрал Михалькевич превратился в кровавое месиво.

Зеттатеррон знал, где оканчивает свою беспросветную жизнь детоубийца. Попасть туда в полночь в физическом теле было крайне затруднительно. Но этого и не требовалось. Никто не собирался никого спасать, и уж тем более глумиться над и так изуродованным телом. Интересовало другое – посмотреть на то, что произойдет с Михалькевич после смерти. И надо сказать, каратель полностью удовлетворился увиденным.

Глава 12

Туман как будто благодарил осень за возможность своего очередного утреннего воскрешения, придавая загадочность и ту самую тоску, за которую ее любят поэты. Большая белая собака казалась порождением серо-белой дымки, ее силуэт то появлялся из полупрозрачного воздуха, то растворялся вновь, порождая иллюзию ее существования. За множеством крошечных капель в виде невнятного розового пятна прятался вечный клен. Бородач, будто не дождавшись знаковой встречи, предстоящей ему и Фролову через семь лет, сидел и курил трубку. Правда теперь он находился лицом к клену и, судя по всему, являлся хозяином белого акбаша[18].

Андрей подошел и сел рядом.

– Может, дашь мне затянуться. А то постоянно куришь ее при наших встречах.

– Я обещал хозяину, что не буду этого делать, – бородач улыбнулся, и одарил своего собеседника одновременно веселым и в то_ же время осуждающим взглядом, все говорило о том, что Азейрас уже подключился к медиуму.

– Как тебе устранение Михалькевич?

– Очень грубо! Прямо топорная работа. И я объясню почему. Твоя разводка породила множество побочных эффектов, которых не должно было быть, и которые ты не планировал, а потом уже и не контролировал. Что еще раз доказывает, что любое грубое физическое вмешательство в этот мир приводит к нарушению равновесия и вызывает цепные реакции. Ты взял физический предмет и просто перенес его из одного места в другое. Скажи, а что тебе мешало то же самое сделать с головой Михалькевич? Взял бы оторвал ее и положил в другом месте.

– О каких побочных эффектах ты сейчас говоришь? Деньги вернулись к владельцу, убийцу ребенка растерзали дважды: сначала дагестанская группировка, потом банда астральных неупокоенных младенцев, среди которых был ее сын.

– Ты знаешь, что Базарганов позавчера застрелил дилера, распространяющего покупаемый у дагестанцев героин? Потому что был уверен, что это он организовал кражу.

– Отлично, помимо детоубийцы мы слили еще и наркобарыгу.

– Законодательство не всегда соответствует закону космоса. За распространение наркотиков дают гораздо более суровые сроки, нежели за убийство собственного новорожденного ребенка. Но давайте будем откровенны, – видно Азейрас словил кураж оратора и начал обращаться к несуществующей массовой аудитории, – у человека, решившего попробовать наркотик, практически всегда есть возможность выбора, а у новорожденного, предотвратить свою смерть, возможности нет. Если его решили убить, то его шансы на спасение ровны нулю. Дилер должен был жить. Я не уверен, но скорее всего его сигнал даже не потух.

– Почему-то меня все ровно не мучает совесть.

– Зеттатеррон всегда боялся залезть вовнутрь своим… – Азейрас долго подбирал слово и надо сказать, выбрал не самый удачный вариант, – …оппонентам. Для него ведь добро и зло – это качественные, а не количественные признаки. Есть сигнал – живи. Нет – исчезни в вечности. Конечно, все это связано с массовостью, с возможностью видеть то, чего не видят другие, с Великим даром, – и это ни в коем случае не сарказм, – отделять зерна от плевел. Но есть и другая сторона, которую Зеттатеррон не любил афишировать. Ведь понять – наполовину простить. А понимать и тем более прощать – в его планах никогда не было. И именно сейчас, Зеттатеррон, тебе предстоит научиться это делать. Потому что если человек стоит у края пропасти, его нужно просто ткнуть пальцем, а не рубить ему голову. А чтобы ткнуть, нужно понять, чем он живет, почему он так живет и где у него тонко, чтобы именно там и порвалось.

– Хорошо, я понял. Обойдемся без перемещения предметов во времени и пространстве. Надеюсь, по сообщению информации никаких ограничений нет?

– Ну, слово… это конечно оружие, но в первую очередь это мысль, облеченная в одежду звуковой волны, а мысль – это уже не физический мир. Это то, за что здесь не судят и чего запретить не могут. Это и есть одно из твоих оружий. Впрочем, у нас мало времени. Собака гуляет обычно около получаса. Поэтому определимся со вторым кандидатом на ликвидацию…

В тумане показались три черных точки. Это были глаза и нос акбаша. Он проявлялся как рисунок на фотобумаге, опущенной в проявитель, и, виляя хвостом, стал подходить к лавочке.

«Его зовут Алексей Пригодин. Сорок семь лет. Заслуженный учитель России. Уже больше двадцати лет он преподает физкультуру в восьмой школе, ныне – престижном лицее Тартарска. За это время он изломал ни одну детскую душу, ибо Пригодин – педофил со стажем. Педофил хитер. Он женат, у него две дочки, с которыми он вполне счастливо живет в своей двухкомнатной квартире, потому что педофил предпочитает мальчиков. В лицее учится много сыновей богатых и влиятельных родителей. Они тоже табу для Пригодина. Помимо них, учатся дети из бедных и неблагополучных семей. Попадают в учреждение по географическому принципу прикрепленности. Вот они-то и являются основным контингентом педофила. Как правило, богатые сверстники относятся к ним с пренебрежением, обижают, унижают. Пригодин выбирает такого мальчика и приглашает его в шахматный кружок. Там есть и другие дети, но учитель смотрит на успехи кандидата. Если все идет хорошо, внушает парню, что нужно заниматься дополнительно, чтобы стать чемпионом. Если плохо – опять-таки нужны лишние занятия. В общем, педофил подводит все к ситуации, чтобы остаться наедине со своей жертвой. Если учесть, что Пригодин выбирает мальчиков, растущих без отца, или с отцом, который унижает, или даже бьет, то не удивительно, что через месяц другой ребенок готов на все ради обожающего его учителя …»

– Хватит! – не выдержал Андрей. – Я все понял.

– Наша встреча состоялась утром, поэтому у тебя практически лишний день на устранение педофила. Сделай все красиво, а не как с детоубийцей. Смерть дилера не есть хорошо. Еще пару таких цепных реакций и сделка не раскодируется…

Андрей встал и пошел, без каких-либо слов прощаний. Он все еще не мог понять, почему нельзя взять и переместить физический предмет из одного места в другое? Например, яйца педофила? Или его голову? А лучше и то и другое.

* * *

Вода лилась прозрачной теплой струей. Наполняла ладошки и рассыпалась сотнями бусинок от удара о лицо. Андрей поднял голову и посмотрел в зеркало. Овальное худое лицо, чуть-чуть оттопыренные уши, пустые серые глаза… Андрей там отражался только потому, что собрать точную копию живого человека было возможным лишь по сохранившемуся от последнего воплощения астральному лекалу. Больше ничего от Андрея Владимировича Фролова в этом сверхсуществе уже не осталось. С момента его выброса в земной мир прошло тринадцать суток, и с каждым новым днем все больше нарастали тоска, одиночество и понимание, что таким полубогам здесь не место. Ведь все те слабости, от которых люди мечтают избавиться тысячелетиями, и обеспечивают те маленькие радости, которые доступны в этом мире. Даже струи воды не приносили ту капельку удовольствия, на которую можно было рассчитывать раньше. Ведь сверхсуществу не нужно было ни мыться, ни умываться, потому что оно не потело, не пачкалось, его кожа не отслаивалась. Процедура была ни то чтобы неприятна, никакая. Как будто уже вымывшийся человек вдруг решил еще раз умыться. И так было во всем…

Алкоголь не пьянил, есть не хотелось, в сон не клонило. Все что съедалось, выходило потом в виде пережеванной пищи. Можно было самому решить, когда это произойдет. В момент пережевывания вполне даже ощущался ее вкус, но из-за отсутствия намека на чувство голода, это не играло особой роли, превращая процесс в малоинтересную фикцию (правда, это приходилось делать только при совместной трапезе с Соколовой). При том ни стоило забывать сбросить нажеванное – при выходе в астрал, пища падала вниз так же, как и одежда, напоминая блевотину. И еще больше вызывало отвращение к еде.

По той же причине Андрей не хотел заниматься с Соколовой сексом. Нет, сомнений в том, что там что-то не получится, не было. Сомнения были, сможет ли процесс принести удовольствие. Оттого хотелось знаменательный для девушки момент оставить на откуп живому физическому Фролову, который ходил где-то по Тартарску одинокий, полный решимости и мужской силы. Но план был весьма странным. Влюбить в себя девушку, сообщить ей, чтобы она в такой-то день не ездила в метро и что с ней теперь будет такой же Андрей, только помоложе, и ничего не будет помнить о том, что уже случилось. Да и вообще, захочет ли эта самая молодая версия Фролова хотя бы попробовать встречаться с Соколовой? Ведь ему тогда нравились, пожалуй, девушки другого типажа. Такие, как Вера Зимина, например. Он, конечно, кивнет, мол, спасибо, что предупредил, а потом скажет, что уж извини, но дальше я как-то сам, а студентку Любу оставь себе. Судя по прогнозу Азейраса, сверхсущество после встречи двух Андреев, вообще приобретет отрицательную массу и перестанет существовать… Это было странным для человека, пришедшего на Землю в режиме Бога, но при осознании этого, он испытывал страх. Страх не быть. Страх, который, казалось, уже не мог существовать никогда. Ведь сейчас новое «я» уже начало расти в этой ужасной, но все-таки реальности, а тот Фролов казался кем-то чужим, хотя когда-то между двумя сознаниями можно было ставить знак ровно. Потому что оно было одним! Сверхсущество однозначно было чужеродным телом в этом мире, и мир, казалось, уже готовился к операции по извлечению.

Андрей подключился к МИБ. Он знал, что вопрос будет сложным и база плохо прогнозирует будущее далее нескольких часов, максимум суток, но попробовать все же, стояло: «Запрос: при встрече с Андреем Владимировичем Фроловым, проживающим по адресу: город Тартарск, улица Юности, дом 11, квартира, 118, мое тело приобретет отрицательную массу и наши тела и Сознания станут единым целым?» База не имела ни пола, ни голоса, но, видимо из-за любви к земным фантастическим фильмам, Андрею хотелось, чтобы она отвечала женским голосом. Что-то вроде настраиваемого интерфейса, и база отвечала в лучших традициях кинофантастики. МИБ: «Ответ зашифрован. Сообщите шифр».

Неожиданный ответ. Обычно, при запросе информации, где требовался долгосрочный прогноз, МИБ выдавала следующее: «Ответ невозможен, слишком много данных, претерпевающих постоянные изменения».

Что это значило? Что процессы настолько сакральны, что МИБ запрещено выдавать данные? Ведь к МИБ мог обратиться Атум и, возможно, Сатана, что в принципе уже было неважным, они все равно в одной шайке. Или это означало, что вообще никто не имел понятия, что произойдет при встрече двух одинаковых Сознаний из разного временного пространства? А вариант с экзотической материей – всего лишь ничем не подкрепленная теория.

Было предчувствие, что все пойдет наперекосяк. И тут Андрея понял, что это ощущение просто было забыто, а сейчас вспомнилось. Как неприятный сон. Но постоянно жило внутри. Ведь когда Зеттатеррон погрузился в ядро Млечного пути, такое же чувство на какой-то миг охватило его настолько сильно, что заставило испытать жуткие страдания. А ведь ядро жило вне времени. И он, проходя сквозь него, скорее всего, просто увидел будущее… И сейчас Зеттатеррон не знал, почему когда Азейрас предлагал план с возвратом в прошлое, просто не принял свой провал, не признал поражения и не оставил мрачную Солнечную систему в покое. То есть не послал все куда подальше. И чем планета Земля со своими «каменными людьми» так зацепила его, что он согласился на такую жуткую авантюру?

Сокрушаться поздно. Тем более богоподобному созданию это было не к лицу. Предстояло ликвидировать педофила Пригодина. И Зеттатеррону уже начала нравится новая миссия по очищению космоса.

* * *

Пригодин ездил на недавно купленной трехлетней иномарке. Весьма распространенная модель у местного среднего класса. Помимо шахматного кружка учитель вел секции по баскетболу и дзюдо. Надо сказать, что баскетбол был самым массовым, а оттого нелюбимым для педагога факультативом. Вот в шахматы и дзюдо он предпочитал брать избранных. В первом случае При-година интересовали, в основном, сексуальные мотивы, во втором – материальные. Лицей имел в городе престижный статус, и многие сыновья богатых родителей предпочитали посещать дзюдо. Когда приходили результаты, папы не скупились на подарки для тренера. Поэтому машину Пригодин купил даже не в кредит. Как ни странно, но шахматисты, тренируемые педофилом, тоже время от времени брали призы на городских и районных соревнованиях. Как любил говорить в таких случаях заслуженный учитель: «Главное в детей душу вложить!» Хотя «душа» Пригодина здесь была не причем. В шахматах добивались успеха почти всегда те, кто пришел туда по собственной инициативе из благополучных семей.

Был конец рабочего дня. Пригодин завел автомобиль для прогрева и в этот момент поступил звонок на мобильник. Время звонка идеальное, чтобы ответить на него, все равно до начала движения еще пара минут. Номер незнакомый, но это не смутило учителя. Ему часто звонили с незнакомых номеров. – Да, – сухо проронил педагог.

– Здравствуйте. Меня зовут Роберт Данилянц. Я психолог вашего ученика – Ахсана Раджабова…

«Почему психолог Ахсана Раджабова, сына бывшего криминального авторитета Джабира Раджабова мне звонит?» – тут же промелькнула мысль, и как бы в дальнейшем не складывался разговор, сам посыл настолько не понравился учителю, что к горлу подступил ком.

– Ахсан мне рассказал любопытные вещи. Он боится отца, поэтому я не могу разговаривать с Джабиром Сулеймановичем на эту тему… Дело в том, что Ахсан имеет явно выраженные гомосексуальные наклонности. Его отец…, а вы сами знаете, кто он, никогда бы не понял такого. Вас, наверное, интересует, почему я звоню вам?

– Да… – Пригодин был в шоке от такого начала разговора с незнакомцем по фамилии Данилянц, – действительно, почему вы звоните мне?

– Потому что Ахсан сказал, что главным объектом его сексуального вожделения являетесь вы…

Пригодин тяжело сглотнул слюну. Это было страшно и волнующе одновременно. Как если бы старому ловеласу сообщили, что его хочет жена-красотка местного бандита. Ахсану было тринадцать лет. Обычно педофил предпочитал детей помладше. Но тут был примешен извращенный фетиш – Пригодин давно хотел именно нерусского мальчика…

– А что вы хотите от меня? – немного нервно отреагировал учитель. – Я просто веду у него тренировки по дзюдо…

– Вот именно! Вы для него символ мужественности и мягкости одновременно. Мальчик получил психологическую травму – отец был слишком строг к нему. Никаких поблажек. Даже плакать запрещалось. Я звоню вам потому, чтобы вы ни в коем случае не отталкивали мальчика, ему очень нужна ваша поддержка, но при этом имели ввиду сказанное мной. Так сказать, держали ухо востро.

– Понятно, – Пригодина чуть-чуть отпустил страх, и он тут же сказал, то, о чем пожалел через секунду: – А что Ахсан вообще говорил про меня? В том самом плане?

– О! Вам лучше этого не знать… Я буду работать с ним, чтобы он больше не мечтал о подобном. Знаете, для нормального мужика, которым вы являетесь, это выглядит все слишком… неправильно. Я не хочу, чтобы вы испытывали к мальчику отвращение. Просто учтите сказанное мной, будьте великодушны, а я постараюсь очистить голову парня от всяких глупостей. До свидания.

Разговор прекратился немного резко. Данилянц даже не дождался ответного прощания. Видно беседа не доставляла ему никакого удовольствия, и звонок был совершен исключительно из-за профессиональной необходимости. Что, впрочем, для При-година не отменяло странное ощущение сюрреалистичности происшедшего. Эта беседа стала вызывать ощущение удачи, которое педагог старался подавить позывами разума. Нельзя было связываться с сыном Раджабова, чтобы не творилось у него в голове! Пригодин снял машину с ручника и поехал домой. Он решил, что не будет реагировать на разговор вообще никак…

* * *

Когда-то, через семь лет, когда Андрея Фролова уже убьют, Любовь Соколова и Самуил Розенталь будут гулять по этой самой набережной. У Любы еще нет протезов, и Розенталь будет заботливо катить впереди себя инвалидное кресло. Набережная к тому времени немного изменится. Ее облагородят, а большинство летних кафе, скелеты которых пока еще готовились здесь зимовать, навсегда закроют из-за социальной значимости объекта отдыха.

Андрей не мог избавиться от этих мыслей, когда при очередном свидании прогуливался вдоль реки с Любой. Она держала его под руку, ветер трепал волосы, они беседовали о какой-то ерунде. Все было умиротворенно и симпатично. Но такой прогулки никогда не было у Фролова, и теперь Зеттатеррону казалось, что он ворует у него эти моменты. Хотя Фролову в данный момент было глубоко все равно, что происходит с некой Соколовой, потому что он просто не знал этого человека. Вспоминая недавние рассуждения о перспективах пребывания сверхсущества в прошлом физического мира, Зеттатеррон уже приходил к выводу, что глупо надеется на передачу эстафеты самому себе из прошлого. Ведь это было его желание спасти Соколову. И его желание гулять сейчас с ней по набережной…

– Ты бы могла убить человека? – этот вопрос Андрея был весьма неожиданным, учитывая предыдущую тему разговора. – Что? – удивилась Соколова. – К чему этот вопрос?

– Просто спрашиваю… Я врач, мы иногда повинны в смерти людей. – Но вы же их специально не убиваете… – Тоже верно. – Андрей, мне иногда кажется, что ты где-то воевал. – Почему? – Ты очень себя странно ведешь. И живешь очень странно… – И вопросы странные задаю. – Вот именно.

– Хорошо, предположим, что я служил в горячей точке врачом. И был вынужден убить человека из огнестрельного оружия. Ты бы так смогла? – А ты знал ответ до того, как смог?

Соколова оказалась более глубокой личностью, чем можно было предположить. Зеттатеррон прокручивал в памяти их многолетнее общение еще с Фроловым, и не мог вспомнить, чтобы она впадала в философские умозаключения. Нет, она была интересной, но видела вещи поверхностно. После потери ног интерес к жизни появился не после какой-нибудь идеологической надстройки, а потому что появилась надежда ходить. А тут девушка копнула глубоко. Или хитро скрыла свое истинное отношение к вопросу. Так или иначе, прощупать почву на тему видений, где Люба расстреляла двух девушек в университете, не удалось. И хотя МИБ сообщала, что мысли об убийстве в голове Соколовой нет, это не значило, что не было предпосылок для этих мыслей.

– Ты действительно был на войне?

Зеттатеррон хотел ответить, что он уже четыре миллиарда лет на войне, но понял, что это будет звучать как странный непонятный сарказм.

* * *

С момента странного звонка некого Данилянца прошло всего два дня, а Пригодин чувствовал, как жизнь превращается в ад. Слова психолога не выходили из головы. В среду в классе Раджабова был урок физкультуры, и Пригодин постоянно наблюдал за Ахсаном, можно сказать ловил его взгляды, но так и не смог понять, правда: то, что ему поведал психолог или нет. В пятницу предстояло сразу два факультатива: дзюдо и шахматы. Можно было отменить шахматный кружок и оставить Ахсана позаниматься дополнительно. Это желание превращалось в навязчивую идею. И тут раздался звонок от Данилянца. Учитель сохранил его номер. И единственное объяснение, какое педагог нашел для себя, почему он это сделал – «на всякий случай». Судя по всему, тот самый случай настал. Пригодин быстрыми шагами зашел в раздевалку. – Алло, – поспешил он ответить на вызов.

– Алексей Олегович, добрый день. Вас опять беспокоит Данилянц, психолог… – Я понял. Зачем вы мне снова звоните?

– Я думал, вы ждали моего звонка, чтобы узнать, как обстоят дела у Ахсана. – Может быть…

– Так вот, спешу вам сообщить, что дела плохи. Вам нужно немедленно прекратить с ним общение.

– Что? Он ходит на секцию дзюдо. Как я могу его выгнать? У него отличные результаты. Что я скажу его отцу, наконец?

– Я провел с мальчиком еще две беседы… Похоже все сложнее, чем я мог предполагать. У Ахсана сильная сексуальная дисфункция. Чтобы начать эффективное лечение, нужно прекратить регулярное общение с объектом ее вызывающую. То есть с вами.

– Как вы это представляете? Я веду в его классе урок физкультуры. Решайте этот вопрос с отцом. Пусть переводит в другую школу…

В этот момент Пригодин осознал, что говорит глупость. Очень большую глупость. Он уже представил, как детский психолог приходит к Раджабову старшому и говорит: «Знаете, ваш сын хочет учителя физкультуры…» Пригодин аж слюну сглотнул, но Данилянц уже переводил разговор в другое русло:

– Я уже сказал вам, что не могу сообщить о данной проблеме отцу. Знаете, что Ахсан сказал мне на последнем сеансе? Если я скажу вам, вы сами прекратите с ним общаться!

Пригодин почувствовал, как предвкушение от возможности узнать подробности беседы возбуждает его.

– Что? – педофил старался сказать это слово с максимальной незаинтересованностью, но это плохо получилось, и вопрос практически прозвучал как томный выдох.

– Он сказал…

Пригодин вышел из душевой кабинки. Слова Данилянца так возбудили, что больше не мог сдерживать свое вожделение и использовал хотя бы такую возможность снять напряжение. Затем подошел к раковине, открыл воду и долго хлюпался, пытаясь сосредоточиться на не закончившемся еще рабочем дне. Молодое смуглое тело Ахсана полностью захватило сознание. Мысли были только о пацане. Это выглядела как большая удача – вот такой ребенок в его секции. Который сам мечтает о том, к чему приходится других долго и тщательно подводить. «Все! – решил педофил. – Отменяю в пятницу шахматный кружок и оставляю Ахсана на дополнительные занятия. Он будет счастлив. И я тоже! Что будет, если он вдруг расскажет об этом психологу? Да ничего. Я от всего откажусь, а психолог решит, что это его обострившиеся расстройство, повлекшее уже конкретные фантазии, принимаемые за правду».

* * *

Роберт Данилянц был вполне реальным человеком. Вот только к детской психологии он не имел никакого отношения. Мужчина работал чиновником средней руки в администрации области. Не был женат и имел сына от первого брака, с которым уже давно не жил вместе. В октябре решил слетать на месяц в жаркие страны со своей подругой. У него было два телефона. Один впопыхах забыл дома. И не сильно расстроился. Звонить по роумингу не особо собирался. Все, что оставалось сделать Зеттатеррону, знающему точную дату прилета Данилянца, просто посещать его квартиру и совершать звонки Пригодину. Но номер был нужен на неделю, поэтому Андрей решил сделать проще, вытащил сим-карту из аппарата и подсунул ее под дверь. Как только она перестанет быть нужной, ее планировалось вернуть таким же способом. Словом, карателю так понравилось сочетание имени и фамилии – Роберт Данилянц, что даже не стал их менять, решив, что человек с таким именем скорее должен быть психологом, а не чиновником.

План ликвидации педофила был составлен с учетом замечаний Азейраса. Он базировался на порождения у Пригодина непреодолимого вожделения к ученику, папа которого оторвал бы голову в случае сексуального домогательства к сыну. Может быть, оторвал бы даже в прямом смысле этого слова. Ликвидировать грешников с помощью группировки дагестанских головорезов, показалась Зеттатеррону хорошей практикой. И судя по всему, план работал. Ментальная база сообщила, что Пригодин в предвкушении маленького Ахсана собирается оставить его на «дополнительные занятия». Оставалось незадолго до окончания основных занятий по дзюдо позвонить Раджабову-старшему и предупредить о планируемом бесчинстве по отношению к его сыну…

* * *

Скрип тормозов огромного внедорожника нарушил умиротворение, царящее вблизи восьмого лицея. Автомобиль так стремительно подъехал к школе, что чуть не снес ворота, остановившись буквально в полуметре от них. Из машины выскочил высокий плечистый мужчина лет сорока пяти, кавказской внешности и чуть ли не бегом бросился на проходную. Когда он ворвался в здание, то увидел, как его тринадцатилетний сын спокойно надевает осеннюю куртку, ожидая, когда семейный водитель заберет его и отвезет домой. – Ахсан! – закричал он. – С тобой все в порядке? – Папа, что случилось? Почему ты здесь?

– Скажи, с тобой все в порядке? – Раджабов-старший уже подбежал к сыну и, схватив его за плечи, стал смотреть прямо в глаза. – Что должно случиться, папа?

– Твой учитель по дзюдо? Он делал тебе что-то плохое? – Джабир даже слегка потряхивал своего сына, задавая очередные вопросы. – Алексей Олегович? – Да, да…

– Ты что, папа? Все просто потренировались, а потом пошли домой.

– Он не говорил, что надо поработать потом, когда все уйдут?

– Нет.

– Он не трогал тебя?

– Папа, ты вообще о чем? Я просто потренировался со всеми. Алексей Олегович, даже не говорил со мной особо.

– Слава Аллаху, Ахсан! – Раджабов прижал сына к себе. – Что за люди? Нести жи есть такую чанду! Найду и отрежу яйца этому хайвану[19]!

В последний момент Алексей Пригодин нашел в себе силы, чтобы утихомирить похоть и включить рассудок. Он сделал две разумные вещи: решил, что сына бывшего бандита ни при каких обстоятельствах нельзя трогать и расспросил у школьного психолога про коллегу Роберта Данилянца, резонно решив, что в городе представителей данной профессии не так уж и много, а кого абы Раджабов нанимать бы не стал. В результате выяснилось, что никакого известного психолога с фамилией Данилянц в Тартарске нет, и единственное разумное объяснение происходящему было предположение, что Раджабов пригласил специалиста откуда-нибудь из Москвы. Но все выглядело настолько подозрительно, что Ахсан безапелляционно вернулся в категорию табу.

Об этом Зеттатеррон узнал от МИБ незадолго до начала секции по дзюдо. Ликвидация педофила была под угрозой срыва. За выходные вывести Пригодина на чистую воду уже почти нереально, а там и новый грешник на подходе… Но порочная суть учителя физкультуры все же дала о себе знать. Он настолько измучился от похоти за последние четыре дня, что решил дать ей выплеснутся уже с проверенным мальчиком. Пацаном из маргинальной семьи, что ходил на шахматный кружок и пару раз оставался на «дополнительные занятия». Когда эта информация дошла через базу до Андрея, он понял – это последний шанс покарать урода.

Пригодина должны были застать в самый разгар преступления. И поскольку заступиться за сына алкашей некому, застать педофила должны были те, кому государство и делегировало полномочия по защите населения – правоохранительные органы. Но Фролов не зря прожил в России тридцать три года, возможность оперативного выезда по анонимному звонку – практически утопична. На помощь как всегда пришла умница МИБ. За несколько секунд она отобрала кандидата на подобный поступок – Роман Крестов, следователь при прокуратуре Комсомольского района. Искать новые сим-карты не было времени, Андрей набрал Крестова прямо на мобильник с номера Данилянца.

– Роман, добрый день. Я знаю, что мой звонок похож на бред, подставу или какой-то тупой розыгрыш. Но это не так. В лицее номер восемь уже много лет действует педофил. Это учитель физкультуры Алексей Олегович Пригодин. Примерно через час он совершит очередное насилие над десятилетним мальчиком в аудитории номер восемнадцать. Она находится в закутке, немного изолировано от других кабинетов. Там вечерами проходит шахматный кружок. Педофил закроет аудиторию, он всегда так делает, поэтому смело ломайте дверь…

– Подождите, подождите! – решительно перебил Крестов. – Кто вы такой? Если у вас есть информация о преступлении, почему бы вам не прийти и не дать показания?

– Я знаю, Роман, что вы один из тех немногих людей в наших доблестных органах, для которых спасение человеческих жизней важнее процессуальных моментов и просто тупой лени. У вас есть шанс застать этого урода на месте преступления, а не ввязываться в многомесячное расследование, по итогу которого есть все шансы, что вину педофила не докажут. Что скажите, вам мешает прыгнуть в машину и проверить мою информацию? Что?

– Кто ты такой, твою мать, что я должен прыгать в машину и ехать через полгорода ловить хрен пойми кого? А?

– Я делаю этот мир чище. Как и ты. Я мог бы лично убить суку, но разве это правильно? И вот я звоню тебе, а ты просто боишься попасть в глупую ситуацию. Неужели этот страх перевесит искалеченные детские судьбы?

В этот момент настала пауза, а МИБ сообщила Зеттатеррону: «Сомнения объекта превысили критический уровень. Вероятность выезда больше девяноста процентов». Разговор пора заканчивать. Андрей нажал кнопку с красной трубкой. По телу пробежала легкая дрожь, как будто слегка замерз. Андрей даже на секунду поежился. Это было странным, вообще-то сверхтело не чувствовало холода.

Разговор скорее разозлил следователя, нежели заинтересовал или удивил. Он действительно попал в глупую ситуацию. Ехать не хотелось, а не поехать было уже нельзя. Крестов бросил взгляд на настенные часы. «Кто это был?» – спросил напарник по кабинету, услышав негодования соседа. В принципе, вызвать наряд спецназа еще не поздно, но вероятность конфуза слишком высока. В сейфе лежал пистолет, из которого Крестов ни разу не стрелял, а доставал в последний раз больше года назад. Не ответив на вопрос соседа, Роман достал ключи и полез за оружием. «Ты куда со стволом собрался?» – удивился напарник. «Надо съездит в одно место и коечто проверить», – ответил Крестов. «Может наряд вызвать?» «Да там непонятно… Да и не опасно».

Охрана по удостоверению пропустила следователя без проблем. На улице смеркалось, в школе было тихо и пусто. Крестов не стал называть кабинет, в который хочет попасть, несмотря на предупреждение незнакомца о его укромном местонахождении. «Мало ли что, вдруг охранник в сговоре с педофилом», – решил он. Одинокая женская фигура показалась в другом конце коридора. Следователь попытался спросить у нее.

Восемнадцатый кабинет действительно оказался где-то в тупике, между раздевалкой и спортзалом. И действительно был закрыт. Крестов подергал ручку. И даже захотел уйти. «Меня же обо всем предупредили, – подумал он. – Было бы странно, если бы преступления в школе совершали с открытыми дверями». Он присел и приложил ухо к двери. Настолько тихо, что самый громкий шум создавали гудящие лампы. А потом за дверью послышались неразборчивые едва уловимые голоса. Дверь, по всем нормам пожарной безопасности, открывалась в коридор, что делало перспективу выломать ее с удара ноги сомнительной. Но это раньше в школах стояли мощные деревянные массивы. Лицей был престижным и двери давно поменяли на новые, красивые и непрочные. Роман подскочил, уперся ногой в стену, нажал ручку и со всей силы дернул на себя. Хилый замок поддался, отламывая кусок ДСП, а зажженный в аудитории свет представил на обозрения следователю следующую картину: наполовину лысый мужик со спущенными штанами стоял перед мальчиком, который держал его член в руке и испуганно смотрел на ворвавшегося дядю. Рука Крестова потянулась за пистолетом.

– На пол, падла! – заорал он на всю школу.

Пригодин, не поднимая штаны, потянул руки вверх. Передернутый предохранитель как бы намекал, что мужчина в сером плаще настроен серьезно. «Это все он. Данилянц…» – подумал учитель, утыкаясь лицом в немытый школьный пол. Педофил был уверен, что Данилянц – это кто-то из его бывших «шахматистов», выросший и решивший ему отомстить. Только они могли знать все то «будоражащее», о чем якобы мечтал Ахсан, а на самом деле грезил бывший учитель. Или о месте и времени его «актов поощрения». Непонятно для Пригодина было другое: «За что?» Ведь он считал, что искренне любил каждого и давал ему тот необходимый опыт, который в будущем поможет стать настоящим мужчиной. Спартанцем! Ни больше, ни меньше. Впрочем, идеологическую надстройку педофила в ближайшее время должны были оценить специально обученные люди в белых халатах.

Глава 13

Любовь Соколова не знала, что делать дальше. Обидно до слез. Собственно, этим она и собиралась заняться: выбрать укромное местечко и от души пореветь. В такие моменты чувствовала себя ничтожеством. Мусором на обочине жизни. «Почему одним незаслуженно все, а другим, кто изо всех сил пытается хоть чего-то добиться сам – ничего?» – задавала себе вопрос. Терпеть было невмоготу. Девушка села на первую попавшуюся лавочку и стала рыдать. Безысходность поступала комком к горлу и душила обидой. Мир казался омерзительной игрушкой в руках злого и несправедливого властителя судеб. Если бог и существовал, то он был именно таким. Как будто одни люди были его любимыми детьми, а другие – назойливыми надоевшими пасынками. В какой-то момент Люба поняла, что с ней происходило так всегда…

Андрей очнулся. За много прошедших с его выброса дней он решил поспать всего второй раз. Именно решил, потому что никакой физиологической необходимости в этом не было. Это можно сравнить с желанием принять ванну, в какой-то момент возникает, но событие можно откладывать до бесконечности. Да и назвать сном-то сложно. Состояние напоминало скорее глубокую медитацию с полным отключением от внешнего мира. И опять какое-то странное видение про Соколову. Может быть, именно эта проблема, вызвавшая в ней столь сильные переживания, и послужит поводом расстрела одногруппниц в университете? Правда, оставалось неясным, что это за проблема и откуда у девушки взялся пистолет…

Желание поспать возникло не только из-за накопившейся усталости сознания, но и из-за ночей. Длинных долгих ночей в мире, где всем надо спасть. Где в темноте среди брызг искусственных огней сон имеет не так много интересных альтернатив, при этом абсолютно ненужных сверхсуществу. Ведь с чемоданом денег можно было хоть каждую ночь тусить в ночном клубе. Но если тебе не хочется ни алкоголя, ни женщин, какой в этом смысл? Нет, этот мир не для него. Правы те, кто говорил, что душам не место в животном теле. Ты только и думаешь об удовлетворении своих физиологических потребностях, забывая, кто ты и откуда.

На самом деле Андрей давно убивал ночное время за купленным ноутбуком, играя в стрелялку. Это помогало хоть как-то скоротать темное время суток.

Впрочем, пора было заняться делом. Следующая встреча с бородачом назначена в необычном и отдаленном месте – на городском кладбище. Чтобы не опоздать, пора вызывать такси.

Небо чистое и безоблачное. МИБ сообщила только ряд и номер могилы, возле которой должна состояться явка Азейраса. Судя по всему, захоронения несвежие и в лесу. Кроны почти полностью опали. Тропинка усыпана сухой листвой. Ее шуршание под ногами вызывало воспоминания из детства Фролова. Может быть, вся соль этих физических воплощений заключалось как раз в нем – в детстве? Должна же быть душа когда-то счастлива? Забыться и не о чем не думать. Помнить все – это еще то бремя. Бремя, превращающееся в бесконечности бытия в китайскую пытку. Рассуждения прервало окончание поиска. На памятнике фотография женщины. Судя по внешности, она либо умерла в самом рассвете лет, либо просто использовали старое фото. «Артемьева Ольга Максимовна. 1949–1991», – гласил обелиск. Андрей взглянул на часы. До назначенного времени еще минут двадцать. Чтобы не выглядеть глупо, решил ждать медиума неподалеку, на другой могиле. Момент превращения бородача в Азейраса был непонятен. Но одно Андрей знал точно – минута в минуту метаморфоза произойдет. И вот на горизонте появился силуэт приближающегося по дорожке мужчины. Он зашел за оградку, сел на лавочку и стал набивать трубку. Без двух минут до условленного времени он затянулся. Еще через полторы минуты бородач обернулся и крикнул: «Молодой человек, вы, кажется, заблудились!» Это был уже Азейрас. Медиум явно что-то курил, чтобы отключать свое «я».

– Может быть, не стоит растягивать грешников на недели? – начал разговор Андрей, сев рядом с бородачом. – Все равно вся моя работа заключается в том, что я сижу дома, отслеживаю информацию по МИБ и делаю редкие звонки. В таком режиме можно вести всех оставшихся пятерых одновременно и легко закончить с ними за пару недель. А то я начинаю тут с ума сходить. Этот мир создан для тех, кто целыми днями думает о своих потребностях. То есть для обычных людей. А у меня немного другие задачи. Чем быстрее их решить, тем лучше.

– Странный все-таки этот мир, правда? Живешь и думаешь: «Вот бы от всего этого избавиться!» Треть жизни только на сон тратишь. Еще половину от оставшегося – на работу. И для жизни, настоящей жизни которую хочешь прожить, остается всего-то где-то часов шесть. А как только в твоем распоряжении целые сутки, начинаешь сходить с ума…

– Проблема не в этом, проблема в том, что я тут такой один, – перебил Андрей своего собеседника.

– Нет, проблема в другом. Ты должен испытывать неимоверное счастье от самого факта своего существования. Избавление от всех канонов физического мира, включая тревогу и страх, должно давать умиротворение и чувство абсолютной свободы. Просветление! Но этого не происходит. И знаешь почему? – похоже Азейрас вновь впал в азарт красноречия. – Потому что ты пытаешься быть Фроловым. Только все, что досталось тебе от того человека, это: воспоминания, внешность и… Соколова. И вот она и превращает твое существование в пытку. Я не знаю, зачем ты это делаешь. Вернее, знаю – у тебя остался осадок от прошлой жизни, что Фролов не бросил свою шлюховатую, и главное, подловатую жену и не ушел к Соколовой. Но эта история к тебе не имеет никакого отношения. А ты мало того, что вступаешь в ненужные тебе социальные связи, так еще и вынашиваешь утопический план передачи девушки самому себе из прошлого! Ты – не Фролов. Ты – Зеттатеррон. Сверхсущество. Единственный кто обрел реальную власть во всех мирах. Я не понимаю, что заставляет тебя заниматься ерундой. Эта история – отработанный материал. Она не имеет никакого значения теперь. Если ты хочешь спасти ноги Соколовой – просто продемонстрируй ей как рука проходит сквозь стол и сообщи нужную информацию. Она будет шокирована, но, думаю, пометит себе нужный день красным фломастером. И не поедет в метро. А может, забудет – и поедет. Но это будет ее выбор. Может быть, ей отрежет ноги через день. Может, это ее карма. В общем, оставь ее в покое. Возможно, она и не станет инвалидом, но ты точно искалечишь девчонке судьбу, исчезнув навсегда.

– Вот, кстати, здесь-то и вопрос: а исчезну ли я?

– Да даже если не исчезнешь – ты же не сможешь быть человеком. Ты не сможешь быть с ней. Но чтобы не думал, что ухожу от ответа, добавлю: а как ты вообще себе представляешь двух самих себя? Что ты и Фролов и не Фролов одновременно? Вас и сейчас не двое. Астральное и ментальное тела Фролова, его Сознание – это ты со знаком плюс. У сидящего передо мной существа все то же самое, но со знаком минус. Функция рассчитана таким образом, что оба вы стремитесь к нулю. Я заостряю твое внимание, что это не относится к биологическому телу Фролова и к твоей физической нейтронной оболочке. Экзотическая материя с отрицательной массой – это ни белки и ни кальций. Соединятся в одно только нефизические материи.

Азейрас опять убедителен. При этом не только в вопросах неведомой землянам физики (а физики ли?), но и вполне житейских. Роман с Соколовой – утопия. При этом утопия с явно читаемой концепцией – одно лечим, другое калечим. Спасем Любови ноги, зато бросим ее с разбитым сердцем. Но решать это нужно потом, сейчас времени не было. Медиум не будет Азейрасом вечно. Пора спросить про грешника. Хотя, нет. Старый ментальный друг так и не ответил на один вопрос:

– Так что насчет ликвидации грешников параллельно?

– Это невозможно. По очень простой причине. Я не знаю, кто будет следующим. Ядро Млечного Пути выдает мне их по одному в семь дней. Таков его цикл.

– Ясно. И кто в этот раз?

Бородач крепко затянулся трубкой. Этого должно было хватить на короткий рассказ об очередном объекте ликвидации.

– Если предыдущие два недочеловека совершали свои злодеяния абсолютно осознанно, то этот персонаж действительно живет в своем мире. Захар Лентовской родился крепышом. Крупным и сильным мальчиком. Но скоро родители закончили радоваться своему чаду: в возрасте двух лет Захару поставили диагноз – детская шизофрения. На самом деле диагноз неверный. Ребенок действительно был болен. Вот только недуг его назывался аутизм, но в начале восьмидесятых в Советском Союзе никто такой диагноз не ставил. И родители решили отказаться от ребенка, сдав его в специальное учреждение.

Дело происходило в Москве и диагноз впоследствии поменяли. Надо сказать, это сыграло в судьбе ребенка важную роль. В обществе помощи аутичным детям состояла одна молодая женщина – дочь партийной шишки. В самом начале девяностых она вышла замуж за начинающего бизнесмена. Связи ее отца и прозорливость мужа быстро избавили семью от каких-либо материальных забот. И женщина решила полностью посветить себя семье и благотворительности. Она продолжала помогать аутичным детям и в какой-то момент решила усыновить ребенка с таким диагнозом. Муж дал добро, тем более дома он бывал крайне редко и не совсем понимал смысл болезни. Так в возрасте семи лет Захара усыновила семья Лентовских.

Помимо Захара у пары было еще двое своих детей. Надо сказать, Захару было хорошо. Приемная мама знала суть недуга и прикладывала много усилий для социализации мальчика. Это принесло плоды. Через семь лет его сняли с учета как инвалида. Потом юноша поступил в университет. И даже (тут, правда, помог папа) получил водительские права. И все, по большому счету, соответствовало его реальному состоянию, парень хоть и был замкнутым и странноватым, но в целом никто бы не догадался о его проблемах. Когда Захару было девятнадцать лет, семья в полном составе отправилась, что бывало крайне редко, на загородный отдых. Вот только Захар слег с температурой и остался дома. В тот же день на трассе автомобиль Лентовских влетел под фуру, и семья мгновенно погибла. Четыре трупа. А Захар остался единственным наследником отцовского бизнеса, кучи недвижимости, банковских счетов и прочих материальных ценностей.

Но в тот момент парню было не до этого. От стресса случился острый рецидив болезни. Лентовской забросил учебу, ни с кем не общался, скрываясь в своей комнате сутками. Через месяц с ним удалось поговорить только одному человеку – другу семьи и компаньону отца по бизнесу. Предвидя драку за оставшиеся богатства, предложил Захару сделку: он помогает ему вступить в наследство, а тот продает ему долю отцовского бизнеса. Они договорились, и через полгода Лентовской не нарушил обещание. Правда цена была занижена минимум раза в три, но и это – большие деньги. Тем более, друг семьи обещал и дальше ограждать парня от родственников, жаждущих лишить дурочка наследства. Правда, в этом был скорее интерес бизнесмена, ведь если бы сменился наследник, сделку по продаже признали бы недействительной. А также обещал помочь с продажей недвижимости.

Захар был не в обиде. С его потребностями этих денег хватило бы до глубокой старости. И тут он решил воплотить свою давнюю мечту в жизнь – найти своих биологических родителей. Мечта была милой и детской. Вот только Захар не представлял, сколько страданий ему это принесет. Нанял частного детектива, который без труда нашел его мать и отца. Затем оплачивал слежку за ними в надежде узнать, как они сожалеют о содеянном. Но каждый отчет детектива говорил о том, что они живут вполне нормальной жизнью. У них есть дочь, которая вышла замуж и родила им внука. А о Захаре никто даже не вспоминает. Это было концом света! Прошел год, как слежка была прекращена, а Лентовского не оставляли мысли о встрече с бывшей семьей. Но что значит для человека больного аутизмом начать столь важный разговор с незнакомыми людьми? Это было сверх его сил. В какой-то момент сам стал следить за своей биологической матерью. Она каждый день ходила на станцию метро через пустырь и гаражи, срезая дорогу, и вот там-то Лентовской и попытался с ней поговорить. Но не смог. Она даже не поняла, что от нее хочет этот странный молчаливый юноша и послала его на три буквы. А он напал на нее, вымещая обиду, копившуюся годами. Женщина стала кричать. И чтобы она замолчала, он принялся ее душить. Лентовской был очень здоровым парнем. Он не только задушил, он раздробил подъязычную кость. Была зима, темно и труп был отнесен в близлежащий бурьян. Но ночью убийца вернулся. Со странной целью – он хотел воссоединиться со своей биологической мамой. И придумал для этого своеобразный способ. Он решил съесть ее! Погрузил труп в машину, в своем загородном доме расчленил и стал готовить из него, как будто это была говядина или свинина, котлетки, гуляш и прочие вторые блюда. После того, как была съедена мать, которая до сих пор числится пропавшей без вести, каннибал решил уехать из Москвы. И сейчас он живет в Тартарске. Почему в Тартарске? Когда-то в детстве у Захара был набор открыток с фотографиями городов. И один город ему нравился… В общем каннибал сентиментален. И как все больные аутизмом, склонен к ритуалам.

Сначала Лентовской и не думал продолжать есть людей. Но почти год назад, двадцать четвертого ноября, вдруг решил в честь знаменательного события – воссоединения со своей матерью, а для нормальных людей – просто ее убийства, устроить «охоту». Он выследил совершенно незнакомого человека – это была двадцатилетняя девушка, убил ее ударом ножа, погрузил в машину и ел в течение нескольких недель. С тех пор, каждый месяц, двадцать четвертого числа, он выходит на «охоту». В городе пропало без вести уже десять человек. И как ты понимаешь, на следующей неделе пропадет еще один… На самом деле Лентовской болен. Его всегда мучил один вопрос: «Почему чужая женщина забрала его из детдома и лечила, тратя кучу своего времени, а родная мама даже этого не попыталась сделать, вычеркнув его из жизни?» Он любит и одновременно ненавидит свою биологическую мать. Даже после ее смерти. Но проблемы больного парня давно превратились в кровавую резню, из-за которой гибнут неповинные люди, попадающие потом в качестве горячего на его стол.

Андрей вспомнил, как в две тысячи седьмом году люди действительно пропадали в Тартарске безе вести. Как раз где-то в месяц по душе. Город был не то чтобы охвачен ужасом, но было жутковато. В народе ходили слухи, что людей продают на органы. В новостях, после очередной пропажи человека, рекомендовали не ходить в темное время суток по закоулкам. Вроде бы кровь одного из исчезнувших нашли на окраине среди бараков. Но сам труп так нигде и не всплыл. А потом в реке нашли берцовую кость, как выяснилось, потерявшейся студентки. Но к концу года все прекратилось. Почему, сейчас было узнать невозможно. Может быть, потому что какое-то космическое сверхсущество прилетело из будущего и прекратило этот кошмар?

– В этой истории с Лентовским что-то не так, – заговорил Андрей, выслушав медиума. – Конечно, маньяка надо сливать, но пока я слушал эту историю, у меня возникло ощущение, что она про двух разных людей… Это жена бородача? – после недолгой паузы Андрей кивнул на обелиск.

– Я думал, ты уже давно навел по нему все справки по МИБ, – ответил Азейрас, похоже, трубка медиума уже перестала дымить, и он нахмурил брови.

– Почему-то иногда ты предпочитаешь вполне осознанно чего-то не знать. Возможно, мне хватает информации, что бородачу ты даешь эксклюзивную информацию в обмен на вот такие сеансы. И еще я почти уверен, что в трубке, помимо табака, какое-то наркотическое или психотропное вещество.

– Ну да, вся рабочая информация, в принципе, есть. Согласись, она уже не тривиальна. Но ты, похоже, недооцениваешь Артемьева. Бородач не просто наркоман, общающийся с потусторонним миром. Он настоящий псих… Как ты думаешь, эта женщина мертва? – Азейрас кивнул на надгробное фото.

– Конеч… – Зеттатеррон оборвался на полуслове, такие вещи при желании он определял почти мгновенно, и вся загвоздка была в том, что Ольга Артемьева была жива…

– Артемьев – он же медиум, он же бородач, обожал свою жену. Эта была та самая любовь, от которой отрывает крышу. У пары все было хорошо, до конца восьмидесятых. Наш с тобой знакомый был научным сотрудником. Во времена перестройки сильно увлекся паранормальными явлениями. Но тогда денег не платили ни за них, ни за другую науку. Когда он не смог даже заплатить за квартиру, жена от него ушла. Это было в девяносто первом. И Артемьев решил покончить с собой. Он хотел уйти безболезненно – умереть от передозировки таблеток, понижающих давление. Тогда-то мы и познакомились. Но передозировки не вышло. А когда он пришел в себя, то начал новую жизнь. Уже через год его финансы отнюдь не пели романсы. За полтысячи баксов он подкупил администрацию кладбища и…

– Твою мать! – не выдержал Андрей.

– С тех пор, каждый год в день, когда его жена ушла от него, он ходит на эту могилу…

– Почему ты не скажешь ему, чтобы он прекратил это! Убрал могилу. Это же самый настоящий ритуал черной магии! Он же прямой дорогой идет в ад!

– Так туда ему и дорога, – усмехнулся Азейрас. – Он давно продал свою душу. Только не мне. Я просто соблюдаю уговор: информация о том, как быстро заработать большие деньги, в обмен на сеансы. Он легко обогащается, а я ему еще и лекции здравомыслия должен читать? Как видишь, ни на что умное или светлое он свои деньги не тратит. Сделал могилу живой жене, ездит к какойто ведунье… Можешь, кстати, проверить его сигнал. А теперь иди. Бородач скоро снова станет Артемьевым.

Андрей встал и быстрыми шагами пошел к выходу с кладбища. Все вокруг было отвратительным. Казалось, что люди действительно заслужили все то, что с ними делает Сатана.

* * *

«Насколько потусторонние существа оказывают влияние на биологических людей?» – этот вопрос Андрей задавал себе еще будучи хирургом, который все же верил в существование нефизического мира. И речь шла не про контакт, который сложился между Артемьевым и Азейрасом, а об обычных людях, не забивающих себе голову всякими там астралами и менталами. Был и другой вопрос: «Влияют ли забытые в биологическом безумии воспоминания на контакт между людьми?» Ведь множество симпатий и антипатий возникают как будто из неоткуда, зачастую люди, которые нам не делают ни хорошего, ни дурного, все равно получают некую оценку, при этом объяснить ее логикой мы не в состоянии. Зеттатеррон обладал слишком большим опытом, чтобы не знать ответы на, как раньше казалось, эти риторические вопросы. Теперь нужно было все это применить на практике.

Ментальная база подобрала кандидатуру Крестова, как следователя способного выехать по анонимному звонку для предотвращения преступления. Но чем она руководствовалась, кроме понятного любому сотруднику правоохранительных органов принципа причастности происшествия к твоему району? И тут Зеттатеррон выяснил интересные обстоятельства. МИБ «откручивала» реинкарнации Крестова, которые уже вышли за пределы планеты Земля и вообще Млечного Пути, пока видеоряд не показал апокалиптическую картинку…

Человекоподобное астральное существо, которым был Крестов, сидело в каком-то тесном бункере. Бункер освещался огненными нитями на голове существа, но это вызывало страх разоблачения. Чтобы астральный свет не привлек к себе внимание, то и дело применялось магическое заклинание. Информационный код блокировал в определенном радиусе восприятие света, поэтому кишащие в округе твари просто не видели никаких его признаков, даже смотря в сторону бункера. Существо так сидело уже долго. Очень долго. На заклинание уходили силы. Свет становился все слабее. И тут по планете пошла огненная ударная волна. Она мгновенно сжигала уродливых монстров, туман и смрад, причудливые астральные здания. Крышу бункера оторвало и сожгло. Вверху бушевало адское пламя, которое не причиняло существу никаких страданий или повреждений. Оно было как воздух из фена, способный убить множество холоднолюбивых микроорганизмов, но не способный обжечь человека. Когда все закончилось, вокруг была выжженная пустыня с чистым небом, на фоне которого величественно возвышался «шестикрылый» ангел… Это была Мриа-фа. А Крестов был единственным выжившим на ней астралом, спасенным от неминуемой гибели Зеттатерроном. И вот теперь, вопреки всем законам жизни, следователь Крестов, на каком-то невообразимом глубинном уровне подсознания, через четыре миллиарда лет, узнал своего спасителя и все-таки выехал по сомнительному звонку… Это была очень хорошая новость. Тем более, после удачного опыта задержания педофила Пригодина, Зеттатеррон знал, что будет делать дальше…

* * *

Недоумевавший Роберт Данилянц сидел напротив следователя, и отвечал, как ему казалось, на дурацкие вопросы про забытый дома телефон. Перед Крестовым лежала распечатка от сотового оператора, и он знал, что все звонки действительно совершались из Тартарска, но каким образом это происходило с запертого в квартире телефона, было совершенно непонятно. Данилянц убеждал, что ничего из квартиры не пропало, включая сам аппарат и вставленную в него сим-карту. Мобильник изъяли для экспертизы на предмет наличия на нем посторонних отпечатков пальцев, как вдруг сотовый Крестова запиликал входящим вызовом. Следователь взял трубку и услышал знакомый голос, тот самый, которым таинственный незнакомец убеждал его выехать и взять педофила.

– Я думаю: не стоит мучить несчастного Данилянца, он действительно ничего не знает и просто забыл телефон перед отъездом….

Крестов аж приподнялся со стула. «Откуда он знает, что у меня в кабинете сидит Данилянц? – промелькнула мысль в его голове. – Он что, следит за мной?» Следователь тут же подошел к окну, чтобы оценить места, подходящие для слежки и тут же услышал комментарий:

– Я нахожусь в другом конце города и, поверь, надобности выслеживать кого-то в бинокль у меня нету. И не трать время на определение владельца этого номера. Он также тебе ничего обо мне не расскажет. Давай лучше возьмем следующего ублюдка… Крестов закрыл телефон рукой и буркнул Данилянцу:

– Можете идти… Так может ты мне расскажешь что-нибудь о себе сам? Например, как тебя, хотя бы, зовут? – продолжил Роман разговор, не дожидаясь ухода допрашиваемого.

– Зови меня Зера.

– Зера?

– Да, просто Зера. Не Зорро. Я не наказываю богатеньких. Я ликвидирую самых настоящих преступников. Пока законным методом. С твоей помощью, конечно.

Данилянц вышел из кабинета, сказав дежурное: «До свидания», а Крестов, даже не ответив, продолжил разговор с загадочным Зерой:

– И кто теперь?

– Я надеюсь, ты больше не ставишь под сомнения мою информацию, потому что в этот раз тебе понадобится СОБР…

– ОМСН[20]…

– Что?

– Теперь это называется ОМСН… Неважно. Продолжай…

– Десять пропавших без вести людей. Вы же уже голову сломали… А что имеете? Кости одной и следы крови другого. По-моему, это должно прекратиться.

– Кто они? Кто их похищает? И что с ними делают? Их продают на органы?

– Они? Он один. И он их ест! Гуляш там, шашлычок…

– Шашлычок? Из человечины? Это же дно! – не выдержал следователь. – Откуда ты все это знаешь?

– Роман, давай так. Это дар. Мне просто приходят видения. Я хочу, чтобы преступники понесли наказание. Но никакой гласности. И в моих видениях ты должен исполнить правосудие. Я думаю, этого хочешь и ты. Тут никакая не игра. Все очень серьезно… Убийства совершает Захар Лентовской. Сильный и здоровый парень, поэтому брать его нужно со спецназом. Если заглянуть в его морозилку, то там найдутся следы крови всех пропавших без вести. Как и в его машине. Записывай адрес и выезжайте.

Крестов молчал несколько секунд.

– Хорошо, диктуй адрес…

Когда Андрей окончил разговор, то почувствовал легкий приступ недомогания. Опять эта странность! С минуту вновь напоминала озноб от простуды, но потом все прошло. Нужно было успеть к Лентовскому до приезда спецназа. Зеттатеррон уже знал, что с каннибалом не все так просто…

* * *

Лентовской жил в загородном двухэтажном коттедже. Поскольку свою первую «охоту» каннибал начал зимой, то копать мерзлую землю на участке ему не хотелось. Поэтому кости первых жертв складывались в большие пакеты для мусора и выбрасывались в полынью реки. Один пакет унесло течением под лед, и летом, недалеко от городского пляжа, нашли человеческие кости. Шумиха была знатная, репортажи про это снимали даже федеральные каналы, поэтому Лентовской решил все последующие останки зарывать на участке. А чтобы не долбить мерзлую землю, в укромном месте заготовил ямки заранее. Они походили на детские могилы и выглядели жутко.

Зеттатеррон оказался в доме каннибала за несколько секунд. Чтобы не смущать хозяина голым видом, он накинул его халат и сел внизу за стол, дожидаясь, когда Лентовской выйдет из кухни. В коттедже грязно и пыльно. Домработницы у Лентовского не было, клининговые компании раздражали тем, что постоянно переставляли вещи, к расположению которых хозяин относился трепетно. Надо сказать, что и мебель была расставлена в доме довольно странно. В холе, в четырех метрах от выхода, стоял большой стол, за которым хозяин любил обедать. Обедал он всегда один, но иногда разговаривал с несуществующими членами семьи. Обычно это были погибшие Лентовские, но иногда он обедал с отказавшейся от него семьей.

Когда Лентовской вышел из кухни с тарелкой в руках и увидел незнакомца, облеченного в его халат, замер и молча смотрел на незваного гостя. – Садись, – спокойно сказал Андрей.

Лентовской послушно поставил тарелку на стол и разместился напротив. – Зачем ты убил одиннадцать человек?

Когда-то на голове Лентовского были густые светлые кудри. Все, кто его видел в детстве, говорили, что он похож на ангелочка. Теперь голова была выбрита, но даже с такой внешностью он не выглядел устрашающе. Парень виновато отвел глаза, а затем стал бормотать: – Это все он… он…

Лентовской закрыл лицо руками, начал тереть его ладошками, еще что-то бубня. Неожиданно все прекратилось. Когда он опустил руки и поднял голову, на Зеттатеррона смотрел уже совсем другой человек… На растерянном и даже безобидном лице юноши появилась холодная циничная ухмылка, а тяжелые глаза пылали злобой и бесовщиной.

– Кто ты такой, чтобы задавать в моем доме такие вопросы? – прошипел Лентовской.

Зеттатеррон перешел на астральное зрение и увидел то, что и ожидал. В астральное тело молодого человека буквально проросла мерзкая серо-коричневая сущность. Она была на две трети внутри своей жертвы и, судя по всему, не собиралась останавливаться. Это был демон по имени Морган. До подселения в больного аутизмом ребенка, демон любил жить в моргах, где питался грязной энергетикой трупов. Собственно, поэтому его и прозвали Морган.

За окном качались голые ветки деревьев. Где-то было открыто окно, и порыв ветра превратился в характерный вой, придавая жути и без того неприятной обстановке.

– Это конец, Морган… – тихо продолжил Зеттатеррон. – Парня, скорее всего, закроют до конца дней. Либо в больнице, либо в одиночке. Но это будет его приговор. А твой приговор – сжечь!

– Может быть, молитвы начнешь читать? Крест достанешь? Так я этот крест тебе в зад и воткну. А потом ты пополнишь мои съестные запасы. Ты, кстати, где свою рясу то потерял, экзерционист хренов? Или нынче священники голышом разгуливают?

Лентовской закатился жутким нечеловеческим смехом. Настолько громким и неестественным, что вызывал неприятные ощущения даже у сверхсущества.

«Демон совсем поработил волю больного парня, управляет им как марионеткой, – размышлял Зеттатеррон, с каменным лицом наблюдая за беснующимся хозяином дома. – Тут даже Азейрас со своим накуривающимся медиумом отдыхает. Хотя у них – просто сделка, а здесь – беспощадный паразитизм».

Огромное тело Лентовского поднялось со стула. Он действительно был здоровым: ростом под два метра, широкие плечи, громадные руки. Будь Андрей хирургом Фроловым, его шансы одолеть каннибала равнялись нулю. Но Морган, кажется, так освоился в жертве, что перестал видеть очевидные для астралов вещи: похоже, он действительно собирался убить и съесть Зеттатеррона.

– Я не знаю, кто ты, но отсюда живым не выйдешь! – с этими словами каннибал взял из тарелки вилку. – Никто не может прийти в мой дом и выносить приговоры!

– Ты даже не представляешь, – Каратель даже не шелохнулся, – как же вы все мне надоели за эти долгие четыре миллиарда лет! – голос Зеттатеррона становился все громче и в конце отдавал плохо скрываемым раздражением.

Картинка на мгновение преломилась, как будто по идеальному отражению на глади воды прошла едва заметная волна. В заложенных ушах Лентовского раздался звон, а затем он почувствовал невероятное облегчение и слабость, огромное тело обмякло и рухнуло на пол без сознания. Высокочастотной волной, выпущенной из груди Зеттатеррона, сидящего в парне демона просто выбило в низший астрал. Захар был освобожден и опустошен одновременно. Его астральное тело выглядело как плоть с зияющей раной, из которой только что бесцеремонно вырвали гигантскую опухоль.

Андрей встал со стула и подошел к лежащему Лентовскому. Удивительно, но его сигнал еще не потух. Но был очень слабым, судя по всему – Сознание на грани распада, видно даже физический мир не мог его заставить работать должным образом.

– За слабость твоего духа, что не смог противостоять порабощающему твою волю демону и совершал, как кукла на нитках, ужасные преступления, ты ответишь перед земным судом, – произнес Зеттатеррон вслух. – Увы, но скорее всего, это твоя последняя жизнь в качестве человека. Структура Сознания уже не подходит для людей, только для животных… Прощай.

Крестов и спецназ были в пути. Все что теперь напоминало о присутствии Зеттатеррона дома у Лентовского, это смятый халат, лежавший на полу возле неподвижного тела хозяина жилища…

Захар очнулся от того, что кто-то поднимал его с пола. В теле – жуткая слабость, голова кружилась. Наконец, картина стала проясняться: руки за спиной, вверх тащили люди в черных масках, а стоявший перед ним блондин в сером плаще произнес следующие слова:

– Захар Лентовской, вы подозреваетесь в убийстве десяти человек, совершенных с особой жестокостью.

– Рома, – раздался крик с кухни эксперта-криминалиста, – твою мать, тут в морозилке останки человека.

Лентовской посмотрел на следователя и улыбнулся. Наконец-то ему больше не нужно было совершать эти убийства, есть людей, с кем-то «воссоединяться» и просто страдать, что все его родные либо умерли, либо предали. Он жалел только об одном, что спецназ взял без сознания, и он не имел возможности спровоцировать силовиков на пулю между глаз. Один из спецназовцев решил, что улыбаться преступнику сейчас совсем не к лицу и ударил каннибала автоматом по спине. Лентовской склонился от боли, и в такой позе – согнутым и вниз лицом, его и повели в милицейскую машину. Крестов же стоял немного растерянным, странный информатор Зера, кажется, снова не подвел. Да кого сдал! Серийного маньяка!

* * *

Низший астрал – он же ад, давно не смущал и не угнетал карающего ангела. Сколько их было – этих путешествий в преисподнюю? В этот раз Зеттатеррон очутился в обшарпанном коридоре какого-то казенного здания с тусклым мигающим освещением. Вот так выглядел дом Моргана. Нужно было найти его самого, возможно он еще не пришел в себя после удара высокочастотной волной. Каратель до того комфортно чувствовал себя аду, что даже без помощи ментальной базы увидел в какой комнате находится демон. Нефизическое зрение пронзило стены словно рентген и Зеттатеррон понял, что находится в астральной проекции заброшенного морга. Морг переехал, а после этого разбежались и его отвратительные потусторонние обитатели. Он был даже не в Тартарске, но в такие частности, как определение своего местонахождения, карающий ангел сейчас вдаваться не хотел.

Дверь распахнулась. Морган стоял на четвереньках, он только отходил от бесцеремонного изгнания из человеческого тела.

«Сейчас начнется, – подумал Зеттатеррон, – гневная тирада бессилия в честной попытке хоть как-то сохранить лицо перед тем, как навсегда кануть в лету космической бесконечности». Морган поднял голову и взглянул на Карателя, который по-прежнему выглядел как обычный мужчина, вот только теперь демон смог увидеть то, что крылось внутри этого человека. Это был конец. И демон издал страшный и очень громкий звук, напоминающий то ли вой, то ли крик. И хотя Морган имел человекоподобный вид, а, скорее всего, когда-то им даже и был, сейчас выглядел как истинное исчадие ада – серо-коричневая кожа обтягивала худое костлявое тело, из отверстий вдоль хребта брызгала желто-зеленая жидкость, а открытый рот оголил желтые круглые клыки. Зеттатеррон смотрел на жуткую картину с легким отвращением, как на мерзкого, но все же безобидного бикараса, а когда брызги и крики закончились, подошел к демону и, присев на корточки, показал ему маленький светящийся голубой шарик на ладошке. Сегодня бушующая внутри сингулярность приняла такой вид.

– Это, конечно, не человечина, но тебе понравится, – с ухмылкой проронил ангел.

– Я никто! – вдруг заговорил типичным рычащим голосом Морган. – Но ты предстанешь перед хозяином и ответишь за все! – Ракшаса,[21] Сатана в курсе, – с этими словами Каратель схватил за шею людоеда и запихал ему в рот светящийся шарик…

Глава 14

Не все высшие менталы вели такую активную деятельность по мироустройству, как Зеттатеррон или Азейрас. Некоторые ангелы видели свое предназначение в помощи другим. Для них мир действительно состоял из мелочей. Они не пытались понять, и уж тем более изменить, общую картину мироздания; стратегии для них были непонятны и бессмысленны; они видели конкретное живое существо и помогали ему как могли. Спасти и помочь – и была их главная цель. В народе таких менталов называли ангелами-хранителями. Зеттатеррон знал об их существовании, поэтому и видел смысл в данном церковном ритуале. Андрей стоял в церкви – храме Архангела Михаила и ставил свечку за упокой сына Михалькевич, астрал которого блуждал с бандой таких же убиенных младенцев, целью которой было разорвать убийц-родителей после их смерти. И хотя Андрей знал, что это всего лишь астральная оболочка, а сам ребенок давно в ментальном мире, кто-то должен услышать мысленный посыл и помочь душе неприкаянного ребенка, ведь пока эта оболочка не распадется, родиться такой человек не сможет.

Впрочем, Андрей попал в церковь не с этой целью. Следующая встреча с превращающимся в Азейраса Артемьевым должна была состояться именно здесь. Было утро, в храме тихо и малолюдно. Иконостас украшал образ Архангела Михаила. Его лик не отображал никаких эмоций, впрочем, это не было особенностью конкретной иконы, а скорее нормой канонов изображения святых, как будто православная церковь знала, что жители ментального мира не способны на какие-либо сильные эмоции, кроме любви. Архангел был в металлических латах, с большими пернатыми крыльями, держа рукоятку мяча, из которой, будто газовая горелка, вырывалось оранжевое пламя. Зеттатеррон вспомнил Откровение Иоанна Богослова, в котором Михаил должен сразиться с Сатаной и его ангелами, победить их и низвергнуть на землю. «Интересно, – подумал Андрей, – это уже произошло, произойдет или происходит сейчас? Может быть вся эта история…»

Мысли были прерваны появлением медиума. В церкви курить нельзя, поэтому, скорее всего, это был уже Азейрас. Тем временем, в храме началась суета, воскресные приготовления к утренней божественной литургии. Обычно бородач начинал разговор и, тем самым, задавал его тон, но будучи уверенным, что «переключение тумблера» у медиума уже произошло, первым, в этот раз, заговорил Андрей:

– В дело Лентовского мне пришлось вмешаться лично, чтобы отделить котлеты от мух. Ты же понимаешь, что я не мог сделать такого подарка этой астральной падали, как возможность свинтить из своей жертвы после ее заключения в каменный мешок. Ведь я надеюсь, что Лентовской все же сгниет в одиночке, в каком-нибудь «Черном дельфине».

– Ты так категоричен к одержимому человеку, а ведь ты идентифицировал, что, не смотря на эти чудовищные преступления, его сигнал не потух. А не потухнуть он мог только по одной причине – эти преступления совершал демон, сам Лентовской никогда бы на такое не сподобился.

– Слабость духа – это преступление, с которого начинаются все остальные.

– Как бы там не было, мы посадили настоящего маньяка, но, как говорится: «Король умер, да здравствует король!»

– Это ты к чему?

– Это я к новому объекту ликвидации. В Тартарске доспел маньякнасильник. Пока он еще никого не убил и не изнасиловал, но в его голове уже есть подробный план преступления, которое он собирается осуществить на следующей неделе.

«Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно, и во веки веков!» – в этот момент началась литургия.

– Ну, рассказывай, – чуть громче продолжил Андрей.

«Павел Вагин. Пока обычный мужчина. Тридцать девять лет, вежливый, аккуратный, работает сварщиком, «золотые руки» – всегда готов помочь соседям что-нибудь подчинить. Живет с мамой. Был женат, но брак просуществовал меньше двух лет. Детей нет. Недавно на сбережения, которые Вагин, между прочим, копил пять лет, купил гараж с подвалом на окраине города. Вообще-то копил он на машину и даже ее приобрел, только пришлось взять модель подешевле и года выпуска постарше, ведь мама все равно ничего в них не понимает. А вот разницу потратил на «домик» для своего авто. Только вот про этот «домик» маме он ничего не рассказал, машину паркует во дворе. Ведь «домик» покупался вовсе не для авто, а для будущей жертвы сексуального рабства, которую Вагин на неделе поедет искать по городу, под предлогом «подвезти», и которая, скорее всего, проведет в заточении ни месяц и ни два, поскольку выбраться из глухого бункера на отшибе Тартарска – задача не из легких. Что твориться в голове маньяка – тебе расскажет МИБ. Она же поведает, что Вагин уже весь в нетерпении и точно вскоре попробует организовать новоселье для своей первой жертвы. Дилемма для тебя заключается в другом. Ты уже нашел быстрый и легкий способ устранения грешников – сдавать их Крестову. Но в этот раз арестовывать Вагина пока не за что, а если будет за что, значит, ты допустил совершение преступления, о котором знал. Вот они все трудности физического мира: ты можешь задумать что угодно, но это никак не равняется деянию…»

– Вы сюда, что, языки почесать пришли? – неожиданно в разговор вмешалась пожилая прихожанка. – Не слушаете, идите тогда на улицу разговаривайте…

Андрей еще раз взглянул на образ архангела.

– Ты что, забыл? Я же карающий ангел! Прорвемся! – довольно громко ответил Азейрасу собеседник бородача, что опять привлекло внимание ворчливой старушки, под подозрительным взглядом которой, Андрей и покинул храм Архангела Михаила.

* * *

– Через неделю метро открывают! Наконец-то! А еще, ты же слышал, что поймали маньяка-каннибала, который съел в Тартарске десять людей? – вдруг вспомнила криминальную хронику города Люба Соколова.

Она настолько устала ждать приглашения от своего мужчины приехать в гости, что решила заявиться сама. Застать его дома – делом было не хитрым, большую часть времени он проводил именно здесь, ирония ситуации заключалась в том, что для находящегося в режиме Бога Андрея это стало сюрпризом, ведь никакого постоянного «оповещения» о передвижении Любови от всезнающей ментальной базы у него не имелось. Теперь Соколова валялась на диване, игриво покачивала ногой, и рассказывала Андрею новости, ведь телевизора у несчастного холостяка не было.

– Да слышал. Хорошо, что взяли. Вроде его жертвами были в основном девушки. Теперь за тебя можно не волноваться. – А ты волнуешься? – Да… С первого дня… Соколова улыбнулась.

– Ты как-то говорила, что я живу довольно странно, – продолжил, после недолгой паузы, разговор Андрей.

– Да, как будто «на чемоданах». Я даже станка с пеной не нашла? Ты электробритвой бреешься?

– Это не важно. Я к тому, что если я вдруг исчезну, потому что мне надо будет срочно уехать, ты сильно расстроишься? – Но ты же вернешься?

– Понимаешь, я не могу сказать, куда я уеду и зачем. Скажем так, я подписал определенные документы о неразглашении. Но самое страшное, что я могу не вернуться. Люба встала с дивана и подошла к Андрею.

– Я догадывалась, что твоя работа… – Соколова вздохнула и отвела глаза. – Ты сам все понимаешь. А можно никуда не ехать? Можно с нее уволиться? И жить обычной жизнью?

– Нельзя.

– Я все поняла. Поняла, почему у нас до сих пор не было близости. Ты боишься, что тебя убьют, а я останусь с разбитым сердцем… Какой ты хороший, Андрей, – с этими словами девушка обняла его.

– Ты веришь в Бога? – вдруг спросил Соколову хозяин квартиры.

– Не знаю. Пока еще верю. Просто для меня Бог это тот, кто должен следить за справедливостью. Чтобы всем воздавали по их поступкам. То, что я вижу вокруг – сплошная несправедливость. И это ощущение… безысходности. Когда ты понимаешь, что ничего не можешь изменить… Чтобы не делала… Если честно с этим трудно жить и трудно бороться. Эта чаша наполняется. Когда она переполнится, я, наверное, перестану верить в Бога…

– А что это изменит в твоей жизни? Просто многие не верят в Бога и являются вполне приличными добропорядочными людьми.

– Это мне даст право судить. Ведь если Бога нет, значит, и никакого суда нет, а раз его нет, значит, каждый сам становится судьей…

Эти слова совсем не понравились Андрею, они только подтвердили, что его видения про Соколову действительно могут сбыться.

* * *

Первая дилемма, про которую предупреждал Азейрас при ликвидации Вагина, была отнюдь не в моменте его сдачи Крестову, а в теоретической возможности, что будущий маньяк опомнится и вообще не станет никого похищать, насиловать или убивать. И что тогда? За что его ликвидировать? В принципе? Даже без следователя, который был хорошим вариантом, но далеко не единственным. И если Вагин так ничего и не надумает, а Каратель никого не покарает, будет ли это считаться провалом декодировки сделки с Сатаной? Вот такие вопросы появились в голове Зеттатеррона. Но Вагина выбрали не случайно. Он тщательно готовился к волнующему для него событию. Долго думал, что подмешать в спиртное. И какое спиртное? Остановился на коньяке. Хотел подмешать феназипама, и даже купил его в аптеке на окраине города, но потом решил остановиться на клофелине. Скрупулезно собирал информацию по оптимальной дозе. В конце концов намешал с выпивкой и даже чуть-чуть отлил, чтобы полная, но при этом вскрытая бутылка не вызывала подозрений. Долго представлял, какая рабыня у него будет и мастурбировал под это. И, наконец, даже, попытался прорепетировать возможный диалог начала беседы. Но при этом, предсказать, когда произойдет попытка похищения первой жертвы, было трудно. Новоиспеченный маньяк решил, что кого-нибудь подцепит, когда будет возвращаться с работы в течение рабочей недели – пяти дней. Это мог быть понедельник, а могла быть (и этот вариант был даже более вероятен) и пятница. Зеттатеррон решил, что нужно как-то подготовить к неожиданному и быстрому выезду своего старого доброго знакомого Романа Крестова.

Следователь был на «бытовом трупе», когда в его плаще заиграл мобильник, высвечивая незнакомый номер.

– Роман, добрый день.

– Зера?

– Да, это я.

– Очень хочется сказать: «Перезвони попозже», но боюсь, что не могу себе этого позволить.

– Отчего же? Мы как один организм. Голова без рук не исполнит задуманного.

– Спасибо за Лентовского. Это действительно был страшный человек.

– Но ведь лучше предотвратить преступление, чем сажать таких, как он?

– Что ты имеешь в виду?

– В нашем родном и очень жутком городе скоро объявится новый маньяк. Он собирается похитить девушку для сексуального рабства. Он уже купил гараж с большим подвалом, возит коньяк с клофелином и в предвкушении своего злодеяния.

– Но это будет его первое преступление… Подвал пуст, а бутылка не доказательство. У нас на него ничего нет… Что ты предлагаешь?

– Я позвоню тебе, когда жертва будет уже в бункере. Вам нужно будет приехать до того, как ее изнасилуют. Мы возьмем его с поличным.

– Может просто организовать за ним слежку?

– Слежку веду я. Тебе нужно решить две проблемы: во-первых, срочно выехать со спецназом, при этом возьмите автоген, в этом гараже добротные железные ворота; во-вторых, гараж находится не в Комсомольском районе, за который ты отвечаешь.

– С этим, проблем не будет. Знаешь, у нас тут никто не будет против, если я сделаю за кого-нибудь его работу, – весело заметил Крестов, однако, столь непринужденный разговор на этом совершенно неожиданно оборвался, о чем сообщили короткие гудки.

«Данилянц, Баруздина… С какого забытого в квартире мобильника он позвонил в этот раз?» – размышлял Крестов, сохраняя незнакомый номер под названием «Зера 3», чтобы снова выяснить его владельца.

* * *

В прошлую субботу время перевели на зимнее, что означало наступление сумерек на один час раньше. Снега не было, в целом для этого времени года стояла довольно теплая погода, но с заходом солнца чернота пожухшей осени еще больше погружала Тартарск во тьму. Особенно его окраины, где жители не были избалованы желтыми фонарями искусственного освещения.

Светлана Хмелюк – ученица одиннадцатого класса специально затягивала с возвращением домой, так как подозревала, что мамаша опять пьет со своим хахалем. Это началось, как только мать ушла в отпуск, и продолжалось уже вторую неделю. Иногда мужик уходил, иногда оставался ночевать, и тогда Света слышала ночами, как скрепит кровать в соседней комнате. Но друзья разошлись, на улице похолодало, и Хмелюк неспешно побрела к двухэтажному бараку, над которым черным силуэтом возвышался громадный гаражный комплекс, уходящий куда-то в гору.

Чуда не произошло. Хахаль опять сидел на кухне, мать была пьяна, радостно воскликнув: «Светка, иди, мы тебе пива нальем!» – и школьница решила вернуться на улицу. В прихожей висела куртка любовника ее мамы, из кармана которой Света взяла пару сигарет и пятьдесят рублей. Теперь можно было купить коктейля и покурить возле магазина.

На павильоне висела лампочка, вырывая из темноты скудное пространство перед входом. Девушка открыла баночку, когда к магазину подъехало старенькое «Рено». Оттуда вышел мужчина средних лет, на секунду окинул Свету заинтересованным взглядом и зашел в магазин. Хмелюк подумала, что было бы неплохо сбежать из дома к какому-нибудь взрослому мужику, чтобы не видеть пьянство матери, иметь секс и, хотя бы, минимальную заботу. Может быть не к такому взрослому, но тут было важен ни сколько возраст партнера, сколько желание самой начать новую жизнь. Скудно фантазируя о подобных перспективах, она присела на корточки и закурила сигарету. Когда этот же самый мужик, что-то купив, оказался на улице и неожиданно направился к ней, она почувствовала стеснение, волнение и полное отсутствие в голове вариантов своих действий.

– Не хочется домой? – вдруг, без каких-либо элементов заигрывания, начал разговор незнакомец.

Она смущенно улыбнулась, уставившись взглядом в старый растрескавшийся асфальт.

– Ну да… Там мать пьет.

– Сильно пьет?

– Да нет… Просто ее хахаль задолбал уже.

Настала пауза и только сейчас Света осмелилась поднять голову, чтобы получше разглядеть незнакомца. Он не показался ей привлекательным, но простая форма общения внушала симпатию.

– Пошли, погреемся, – кивнул он на свою машину.

– Да не…

Незнакомец протянул руку, предлагая девушки подняться. После недолгого замешательства, она подала свою, и мужчина вытянул ее вверх. Рука Светы какое-то время оставалась в теплой кисти случайного собеседника, когда он вдруг поднес ее к своему рту и стал на нее дышать, согревая теплым воздухом.

– Руки холодные, пошли, погреемся, – снова предложил он.

Это было очень мило, школьница решила, что «дядька прикольный», и согласилась: всяко лучше, чем мерзнуть или «тусоваться» дома с пьяной мамашей и ее любовником.

– У тебя можно курить в машине? – спросила она…

Граненый стакан упал на бетонный пол, но даже не разбился, покатившись и разливая остатки коричневой жидкости. Светлана Хмелюк уронила голову на замызганную спинку кресла, закрыв лицо упавшими на него светлыми волосами, и замерла. Алкоголь и клофелин сделали свое дело. Исполнить план оказалось вовсе несложно! Пусть уже и была пара-тройка неудачных попыток притормозить около остановки с предложением подвести, ожидающих автобуса, девушек. Ведь еще час назад Вагин просто заехал в гараж, чтобы поменять там перегоревшие лампочки, а потом заскочил по пути в продуктовый магазин, чтобы купить хлеба и майонеза. А теперь в его боксе лежит бесчувственная девка, которую уже никто не помешает унести в подвал и сделать все то, о чем мечталось ни один год. Заманить замерзшую школьницу в гараж, чтобы согреться коньяком было как-то совсем просто. Вагин даже ругал себя, что столько времени жил не так как хотел из-за собственной нерешительности. Но теперь это уже позади. Предвкушение заставляло сильно волноваться и отвлекало от нужного порядка действий. Повезло не только с быстротой и легкостью обретения жертвы, повезло и с ее обликом. Дело было даже не в том, что девушка где-то подпадала под модельные стандарты: высокая и худая, Хмелюк напоминала Вагину бывшую жену. Такая же вытянутая форма лица, прямой, чуть с горбинкой нос, светлые длинные волосы. Свою бывшую жену маньяк ненавидел и безгранично желал одновременно. Она постоянно унижала его, чего он так и не смог простить. То у него был маленький фаллос, то сексуальный акт длился слишком быстро. Оттого, половой орган она называла странным, но веющим унижением словом «гусенок», а самого Вагина – «фотовспышкой»…

Маньяк открыл вход в бункер и, погрузив на плече Хмелюк, спустил в подземелье. В раздумьях о том, что делать дальше, застал телефонный звонок. Это звонила мама. Ну, да. Вагин сказал, что будет через полчаса с продуктами, а сам пропал – с момента последнего звонка прошло больше часа. Отвечать не стал. Но звонок натолкнул на нужную мысль: Вагин обыскал Хмелюк и нашел у нее старый мобильник с черно-белым экраном. «Завтра я буду иметь тебя как захочу», – сказал бессознательной девушке и отправился домой, его отсутствие уже порождало ненужные вопросы. Пристегнув наручниками ногу своей жертвы к вмонтированной в стену цепи, чтобы пленница даже не помышляла дотянуться до ведущей наверх спасительной лестнице, маньяк оставил узницу с включенным светом, пустым ведром и бутылкой воды. Тяжелая крышка люка опустилась. Большой амбарный замок хищно сомкнулся. Сбежать не было никаких шансов. Мать Хмелюк вспомнив о своей дочери ближе к полуночи, решила, что она ночует у друзей. На мобильник пропавшей школьницы не позвонил ни один человек.

Вагин собирался навестить пленницу после работы. Но трудиться не было никаких сил. Из рук все валилось, время ползло улиткой. Было заметно, что со сварщиком Вагиным что-то не так. Красные от недосыпа глаза говорили о бессонной ночи. Поэтому не удивительно, что его начальник поверил рассказанной выдумке и отпустил на пару часов с работы, чтобы тот съездил к матери, которую вчера «положили в больницу с сердцем». Маньяк сел в машину и ударил по газам. Ожидать предстоящее наслаждение не было никаких сил. С момента, когда он принял решение отпроситься с работы до его отъезда, прошло не более пятнадцати минут. Для следящего за ситуацией Зеттатеррона начался форс-мажор. Он собирался позвонить Крестову после обеда (тот отсыпался после разбора поножовщины в одном из кафе), чтобы тот спокойно выехал и, установив слежку за гаражом, взял преступника. Но теперь действовать нужно быстро. Андрей тут же позвонил Крестову, тот сразу поднял спецназ, но все расчеты приводили к заключению, что изнасилование пленницы произойдет раньше ареста Вагина. Для сверхсущества это можно было считать провалом…

* * *

Когда Хмелюк пришла в себя, то долго соображала, как она вообще очутилась в крохотной два на четыре метра комнате, на грязном матрасе с тусклой лампочкой, а когда увидела, что нога прикована к стене, поняла, что случилось нечто страшное. Страх разошелся радиально, разделившись на самые различные виды. Один заключался в том, что к ней вообще никто не придет, и она здесь просто умрет.

Поэтому, когда тяжелый люк подземелья открылся и вниз спустился вчерашний знакомый, Света даже чуточку обрадовалась. Однако далее позитивные чувства сошли на нет. Мужчина заявил, что девушка проведет здесь много-много лет, в течение которых ее главной задачей будет ублажать сексуальные потребности хозяина. И ей очень выгодно, делать это разнообразно и с задором, потому что если надоест, то ее просто убьют, а труп зароют на пустыре. Далее похититель дал понять, что ждать ему уже нечего и начинать надо прямо сейчас. Хмелюк отрицательно замотала головой. Маньяк доходчиво стал объяснять, что вода, еда, свет и наличие хотя бы пустого ведра под туалет, это то, чего здесь может и не стать. Но упрямая школьница была еще не сломлена, и не вменяла аргументам. Вагин решил прибегнуть к насилию. Он вытащил ремень из брюк и несколько раз ударил пленницу, не особо целясь. Школьница не выдержала и зарыдала. Маньяк схватил ее за волосы, задрал голову, чтобы видела его глаза, и продолжал угрожать. Хмелюк колебалась. Она была даже согласна сделать как надо, только бы ее отпустили, но перспективой свободы не пахло. Пахло мужским телом, которое навалилось сзади на прижатую лицом к стене девушку. Хмелюк попыталась вырваться, но больно заломили руку и не менее больно уперли головой в холодный бетон. Да и куда было бежать? Света закрыла глаза, ощущая, как с нее стягивают джинсы, и уже смерилась с изнасилованием, как вдруг услышала слова: «Отпусти ее!»

Возникло ощущение, что кто-то нажал стоп-кадр. Маньяк замер (он-то знал, что ворота гаража заперты изнутри), его жертва подняла голову, серьезно пологая, что это просто глюк. А затем насильник бросил пленницу и обернулся. Незваный гость выглядел странно – он был гол. Абсолютно. Даже без трусов. При этом на улице температура всего на шесть-семь градусов выше нуля. Последовал предсказуемый вопрос Вагина:

– Ты вообще кто?

– Ты же понимаешь абсурдность этой ситуации? Я твоя совесть. Твой последний шанс на спасение…

– Да за кого ты меня принимаешь?! – не выдержал маньяк и схватил кусок арматуры, стоявший у стены. – Смотри, что я делаю с теми, кто мешает и не слушается меня, – обратился уже к пленнице и со смаком ударил железным прутом названного гостя.

Вагин столько сил вложил в удар, что, когда арматура со свистом прошла сквозь тело голого мужчины, чуть не упал. Что-то здесь не так. «Наверное, я промахнулся», – подумал маньяк и ударил второй раз. Голый незнакомец даже не пытался увернуться или блокировать удар. Железо действительно проходило сквозь него, как через приведение. Стальной прут, мечась в крохотном пространстве подвала, как будто иронично посвистывал над агонией обескураженного насильника. Андрей наблюдал за процессом с едва заметной улыбкой, тем более за спиной Вагина за всем этим делом следила школьница Света Хмелюк, и ее одновременно восхищенные и удивленные глаза превращали происходившие в сцену из американского комикса про супергероя. Наверху автоген спецназа уже дорезал ворота, и пора было это прекращать. Пойманная в ладонь арматура замерла в руке Андрея, попытка маньяка ее вырвать походила на сцену борьбы годовалого ребенка и его папы, а затем последовал удар между ног. Вагин согнулся и рухнул на пол. Упавший стальной прут прозвонил колоколом, как будто кто-то оповестил о прорыве спецназа. А нагой незнакомец просто ушел в стену. Произошедшее не могло уложиться в голове Хмелюк, для Вагина же, которого спецназ подобрал с пола, это стало жестким сюрреализмом, как будто кто-то разбил молотком его зеркало реальности.

* * *

Вагина взяли в среду. А в четверг в Тартарск из Москвы с федерального телевизионного канала приехали снимать репортаж про Лентовского, и очередной пойманный тартарский маньяк лишь подогрел интерес журналистов к Крестову, взявшего за три недели педофила, каннибала и насильника. У Романа попросили интервью. Но роль супергероя и уж тем более свалившаяся слава совсем не радовали следователя. Прокурор Комсомольского района города Тартарска Валерий Ткачев вызвал к себе Крестова и попросил написать рапорт о его чудесных подвигах. А также приказал сделать электронные копии всех уголовных дел, прославившихся на весь город, а то и страну. Это было дурным знаком.

В пятницу подготовленные скан-копии Ткачев отправил в Москву с грифом «секретно» своему другу – генералу-майору ФСБ Илье Дармову. Когда-то, в конце восьмидесятых оба начинали в системе внутренних дел в Тартарске, но затем карьера Дармова пошла более успешно, и он переехал в столицу, где занял не самый последний пост в отделе контрразведки. Периодически Ткачев передавал ему информацию, которая, как он считал, могла бы заинтересовать федералов. Прокурор надеялся, что это поможет выслужиться и переехать в Москву. Но каждый раз в переданных делах не находилось чего-то, способного действительно добавить Ткачеву вистов. В этот раз, прокурор заподозрил своего подчиненного Крестова, что тот сам организовал преступную деятельность Пригодина, Лентовского и Вагина с целью их последующего ареста для своего карьерного роста. Никакого другого объяснения для себя в этой истории Ткачев найти не мог. Но материалы заинтересовали Дармова совсем не этим (более того, генерала в очередной раз для себя отметил недалекость друга, делающего акцент на организацию ОПГ маньяков), из всей этой истории он вычленил ни следователя, ни преступников, а именно осведомителя…

В ту же пятницу Роман Крестов как обычно задержался на работе. Около девяти вечера начал собираться домой, когда на мобильный поступил вызов. Экран сообщал, что «номер не определен». Услуга скрытия номера давно существовала у операторов сотовой связи, немного забавляло, что ей пользовались обычные люди, и Роман всегда шутил, что «это звонят эфэсбэшники», поэтому он спокойно ответил на звонок:

– Алло.

– Роман Павлович?

– Да, слушаю…

– Вас беспокоит генерал-майор Дармов, ФСБ России, отдел контрразведки. Нам нужно с вами увидеться. Конфиденциально. Никто об этой встрече знать не должен. Тем более прокурор Ткачев.

Крестов, повидавший уже много чего на своем веку, немного оторопел. Вот тебе и слава, вот тебе и пойманные маньяки…

– Хорошо. Когда и где?

– У вас в воскресенье – четвертого ноября на главной площади города пройдут празднования по случаю открытия метро. Вот там и увидимся. В половине первого.

– Скажите, это связано с поимкой троих маньяков?

– Узнаете все при встрече, до свидания… Разговор оборвался короткими гудками.

* * *

В воскресенье в Тартарске пошел снег, облачая его в белый наряд, к утру следующего дня ударил легкий мороз, породивший гололедицу, и теперь город напоминал невесту с дурным характером. Дорожная ситуация из-за случившихся аварий была скверной. Даже днем, Роман Крестов застрял в одной из пробок, и теперь размышлял: не бросить ли машину и не пересесть на новоиспеченное метро. И хотя мысли носили несерьезный характер, опаздывать к ФСБ ему не хотелось.

Вчера состоялась встреча с Дармовым. Немного полегчало, что спецслужбу заинтересовал информатор, а к самому следователю никто никаких претензий не имеет. Но Крестову дали понять, что он, как проводник между загадочным Зерой и тартарскими маньяками, должен сдать анонима федералам. Роман уважал и даже немного боялся ФСБ, но не мог отделаться от чувства, что в этой истории нужно больше переживать за чекистов, чем за «чистильщика». Может быть, в предположениях ФСБ и была какая-то логика, но пока информатор помогал наказывать преступников и предотвращать людские жертвы, а не подрывал государственный строй. Пока Зера добрый, нужно просто «собирать урожай» убийц и насильников, а не пытаться завербовать его. История с федералами вышла гадкая. Главное в ней: не оказаться между молотом и наковальней. А предсказать, чем все закончиться – невозможно. Крестов давно пытался объяснить себе происходящее, но чем дальше это заходило, тем сложнее было выстроить хоть какую-нибудь стройную версию. А показания Вагина и Хмелюк «рвали все шаблоны». Психотропные пристрастия Вагина, которые вряд ли имели место быть, ведь он жил с матерью и никогда не вел асоциального образа жизни, являлись слабым утешением. И без людейприведений хватало странного. В глубине души следователь надеялся, что в ФСБ дадут проясняющие дело раскладки, но прекрасно понимал, что они в этой истории знают и понимают еще меньше его.

Даже первый снег не предал легкости серому здание ФСБ Тартарской области. Крестов опоздал ненамного и поспешил на встречу. Этим делом Дармов поручил заниматься сразу двум оперативникам: капитану Виталию Иванову и майору Сергею Чернову. Иванов был молод и выглядел как типичный силовик – короткая стрижка, бульдожья челюсть и ничего не выражающий взгляд. Майору было за сорок. И внешность более колоритная. Крестов подумал, что он чем-то напоминает Берию. Бритая голова и очки. Правда мода на этот аксессуар давно поменялась, и очки были узкие в черной роговой оправе. Еще на лысине майора виднелся длинный старый шрам, оставшийся, судя по всему, от какой-то схватки с бандитами. Именно Чернов, как старший оперуполномоченный, и начал вести беседу со следователем, предварительно потребовав его подписать бумаги о неразглашении:

– Чтобы эффективно выполнить поставленные задачи, вы должны понимать, что на самом деле происходит…

«Неужели они и вправду сейчас объяснят все происходящее?» – усмехнулся про себя следователь.

– Информатор, – продолжил майор, – вот кто в этом деле главный кукловод. Его методы явно носят вербальный характер. Илья Матвеевич, с которым вы общались вчера, пришел к выводу, что и вы подпали под его действия и потеряли адекватную оценку ситуации. Цели информатора нам пока не известны. Мы не верим в его благие намерения. Поэтому нам нужно понять, кто этот человек и чего он хочет. Одиночка он, или за ним кто-то стоит. Является ли он агентом иностранных спецслужб или, быть может, представителем крупной террористической организации. Действительно ли он обладает сверхспособностями и если – да, то какими? Но уже сейчас понятно, что он не простой смертный и должен либо стать подконтрольным, либо быть ликвидированным.

– Ликвидированным? – не выдержал Крестов.

– Вот видите, вы явно питаете к нему симпатии.

– А что мне ещё питать? Благодаря ему пойман каннибал, убивший десять человек.

– Роман Павлович! Вы должны раз и навсегда уяснить: то, что видите – это только верхушка айсберга, а вы – марионетка в его руках. Вы не имеете даже малейшего представления о его истинных целях. Он звонит вам с незнакомых номеров и дает задания. Да, да. Вы никогда не задумывались, что это выглядит именно так? И в какой-то момент вы полностью потеряете контроль над ситуацией и просто исполните чудовищное преступление. Например, теракт. Этот человек обладает гипнозом. Вербовка ведется на подсознательном уровне. Запомните, пока мы не выяснили кто этот человек и каковы его цели, он является нашим противником.

– Что вы хотите от меня?

– Вы должны организовать нам встречу. Когда он позвонит снова, дайте ему понять, что никаких заданий больше выполнять не будите. Но это могут сделать другие люди. Которые могут даже не посадить, а… убить очередного маньяка. И они хотят встречи. Это не ФСБ, это такие же Робин Гуды, как и он. Дайте ему почувствовать власть. Масштаб его влияния. Что за ним уже готовы пойти многие, что они готовы убивать по его указке. И увидите – он только этого и ждал.

Крестов впервые задумался о возможности такого сценария. Это могло быть правдой. Информатор просто создает глобальную сеть подконтрольных ему людей. И возможно, он – Роман Крестов, не единственный кому звонит Зера. «Черт побери, – подумал Роман, – вот поэтому я следователь, а они эфэсбешники».

– И еще, – продолжил Чернов, – съездите к Вагину и Хмелюк, составьте фоторобот человека, который появлялся в подвале. Большая доля вероятности, что это именно информатор. А когда фоторобот будет готов, внимательно посмотрите, возможно, вы его уже где-то видели. Это мог быть случайный прохожий, вступивший с вами в короткий контакт по формальному поводу. Но, поверьте, даже этого могло хватить, чтобы воздействовать на ваше подсознание.

Глава 15

Если немного абстрагироваться от реальности наступающей зимы, то вполне можно представить, что находишься в кабине звездолета, а мимо проносятся многочисленные звезды, сливаясь в туманности далеких галактик.

Андрей смотрел в окно, за которым стеной шел пушистый снег. Миссия, в которой, казалось, было столько значения, все больше приобретала бессмысленность и рутинность. И если работала хотя бы астральная бессмысленность, Зеттатеррон прекрасно знал, что на этом уровне действует своя эмоционально-чувственная, местами абсурдная – логика. Но бессмысленность носила физический характер – самый глухой и убийственный. Андрей чувствовал себя дон Кихотом, воюющим с ветряной мельницей. Окружающие считали его странноватым типом и увлеченно решали свои бытовые вопросы дальше, напоминая пассажиров поезда, сосредоточенных в вагонах на важных проблемах занятого туалета и пролитого чая, даже не подозревая, что их поезд идет в пропасть. Ведь мог же Вагин в последний момент дернуть стоп-кран и выйти? А странная проблема разговора с Соколовой о ее трагическом будущем? Как будто, это Андрею нужны ее ноги? Так тщательно он пытался подобрать правильные слова для предстоящей беседы.

По большому счету, вообще было неважно, чем закончатся все эти истории. Ведь все, что нужно было Богу – это опыт. Изнасиловал бы Вагин Хмелюк или не изнасиловал? С ногами Соколова или без ног? Может быть, изнасилованная Хмелюк и безногая Соколова даже интересней. В любом случае любому биологическому виду позвоночного животного отмерено на планете Земля несколько миллионов лет. А потом, когда все живое сгорит на планете, Солнце (видно, Атуму просто это окончательно надоест) превратиться в красного гиганта и поглотит Меркурий, Венеру, Землю… Единственный путь, имеющий хоть какой-то смысл – бесконечный путь в Паранишпанну. Где будет какая угодно Соколова и где ее не будет никакой. Но до Паранишпанны было еще очень далеко. И абсурдность заключалась в том: чтобы до нее добраться, нужно было спасать Хмелюк, Соколову и иже с ними. Вернув смысловую нагрузку своего существования, ликвидатор грешников сосредоточился на «текучке».

Андрей с неохотой ждал следующую встречу с Азейрасом. Он знал, что начнутся разговоры про провал, цепные реакции в физическом мире и тому подобное. У менталов, которые пытаются повлиять на людей, явно была нелегкая жизнь – люди эмоционально нестабильны и могут неожиданно поменять давно принятое решение буквально за десять-пятнадцать минут. Так было с Пригодиным, которого должен был пристрелить Раджабов, теперь нечто подобное произошло с Вагиным, который не смог дождаться вечера, хотя изначально и принимал решение исходя из вполне логичных раскладок. Приходилось импровизировать. И даже чуть-чуть применить свои сверхспособности. Зачем они тогда вообще нужны, если результат должен достигаться исключительно на людских пороках, которые нужно подогревать, максимум, задушевными разговорами? Тут хватит просто продвинутого ментала, а не физического супергероя, которого нельзя убить или посадить в тюрьму. В общем, у Зеттатеррона имелось свое мнение на счет степени вмешательства в ликвидацию грешников.

Но встреча была неминуема, и Андрей запросил данные у МИБ о месте и времени следующего контакта с медиумом. База ответила, что информация о явке отсутствует. И это в воскресенье, когда встречи, как правило, уже проходили. На вопрос: «Связано ли это с моим вмешательством в арест Вагина?» – МИБ констатировала: «Данные отсутствуют, уточните вопрос». Андрей махнул рукой и решил встретиться с Соколовой. Но погода совсем не располагала к прогулкам: ветрено, пасмурно, а холод закончился повалившим снегом. Возможно, поэтому Люба написала в ответ на предложение увидеться: «Приезжай к нам в гости. Познакомлю тебя с мамой. Мы испекли пирог».

Это означало, что Люба больше не держит от матери в секрете наличие у нее молодого человека. Андрей убеждался, что Азейрас был прав по поводу общения с Соколовой: дальше в лес, больше дров. Девушка воспринимала все адекватно, по-житейски (это и есть думать о «пролитом чае», а не о несущемся в бездну поезде). Есть парень, встречаемся, дальше: знакомство с мамой, свадьба, дети… Пусть даже не сейчас, а через несколько лет. Конечно, в этот раз Андрей просто написал, что приболел, и все решили остаться по домам, но ситуация с Соколовой сжималась пружиной. Копившееся внутри девушки недовольство должно куда-то вылиться, ведь с момента их знакомства прошло больше месяца, а общение зависло в стадии первых свиданий. МИБ сообщила, что девушка хочет развития отношений, но это было видно и без копаний в сокровенных мыслях Любы. Нужно как-то рассказать ей про метро. И чем раньше, тем лучше. Тянуть дальше – означало только усугублять ситуацию.

Андрей понял, что устал. Морально. Пора было «принять ванну», то есть поспать, или скорее – впасть в транс. Неожиданно пришло решение принять ванную в прямом смысле слова, Андрей набрал теплой воды, лег, и закрыл глаза…

Было совершенно неважно, что отражало зеркало. Обыкновенная покрытая серебром плоскость, висевшая в обычной ванной комнате со старым кафелем. Гораздо важнее то, что было написано на нем. Женской красной помадой. Надпись занимала почти все пространство и гласила: «Если Бог дарует жизнь, но все рано или поздно умрут, то может быть, Бог дарует смерть?» Эти слова звучали как эпитафия и смотрящий на них молодой человек, не видя за их смыслом свое отражение, предчувствовал, что произошло или произойдет что-то плохое. Ему всегда эта девушка казалась немного странной, а теперь еще и такая фраза. Нет бы, после ночи любви написать что-то романтичное, как сделали бы ее нормальные сверстницы, так нужно же испортить утро очередным чокнутым философским посылом. Посылом к кому? И с какой целью? Парень пошел включить чайник. Впереди – малоприятная процедура оттирания помады от зеркала. Но утренняя сигарета улучшила настроение. Молодой человек даже решил, что его желание расстаться со своей ненормальной подругой после увиденного в ванной, пожалуй, слишком эмоционально. Несмотря на то, что ей неплохо бы похудеть. Включив телевизор, он принялся за бутерброд. Шли местные новости, в которых неожиданно прервали репортажем о чрезвычайном событии в университете. Некто Любовь Соколова расстреляла час назад двоих своих одногруппниц. Вот это да! Эта же была его девушка! Та самая, странноватая, что написала перед тихим утренним уходом эту жутковатую фразу на зеркале. Да уж! Расстреляла… Молодой человек, застывший от шокирующей новости, подскочил и бросился к стулу, на котором лежала одежда. Судя по тому, что это была форма, парень работал в милиции. Он схватил портупею и, сделав паузу в пару секунд, раскрыл кобуру. Та была пустой. Его подруга совершила двойное убийство из его табельного оружия! «А-а-а-а!» – крик отчаяния перерастал в мычащий звук с какими-то нотами дребезжания…

Андрей открыл глаза. Вода в ванной остыла, видимо, он пролежал в ней ни один час. Рядом на стиральной машинке лежал телефон. Звук отключен, и о входящем вызове сигнализировал только вибросигнал. Номер незнакомый. До этого вообще звонила только Соколова и пару раз ошиблись номером.

– Алло, – Андрей принял вызов.

– Зера…

– Что?

– Ха-ха, – раздался легкий смешок, голос подозрительно знакомый, но это не Крестов, впрочем, МИБ быстро сообщила, что это Артемьев в состоянии Азейрраса. – Наш друг отправился в командировку, поэтому я не смогу с тобой встретиться. Сейчас он едет в поезде, забил трубку, покурил и у нас есть минут пять, чтобы обсудить ликвидацию следующего грешника.

– Ну тогда, не будем откладывать, – Зеттатеррон не хотел выслушивать от ментала за экстравагантный арест Вагина.

– Как тебе шутка про Зеру? Ты же так представляешься по телефону…

– Ужасная. У менталов всегда было плохо с чувством юмора.

– Тем ни менее ты удивился. Ладно… Не будем терять время, а то сосед по купе может вернуться в любое время. Это Джабир Раджабов. Ты уже знаком с ним. Глава дагестанской преступной группировки в Тартарске. В лихие девяностые лично убил двух человек на стрелке, сейчас организовал сеть по распространению наркотиков; притоны с проститутками; точки с игровыми автоматами; микрофинансовые организации, дающие в долг копейки, а забирающих потом машины и квартиры. Хочет баллотироваться в депутаты. До того, как это произойдет его нужно ликвидировать.

– Тебе не кажется, что выбор грешников становиться все менее очевидным? Если с Михалькевич и Пригодиным было понятно – их сигналы давно потухли, а управляемого демоном Лентовского тоже надо было сливать, чтобы прекратить убийства, то Вагина можно было просто отправить к психологу, который бы ему объяснил, что нужно съехать от мамы и завести бабу. Он, если бы не дурил, мог даже ту же Хмелюк приболтать. Без бункеров и насилия. Я думаю, не нужно уточнять, что сигнал несостоявшегося маньяка не потух. И не потух он у Раджабова. И вот почему: убийство на стрелке, где тебя тоже могут прикончить, кармически похоже на убийство на войне, и не ведет к катастрофичному искривлению структуры сознания, как и организация наркоторговли, проституции, игрового бизнеса и выдачи странных кредитов. Потому что никто насильно тебя не заставляет употреблять наркотики, торговать телом, играть в автоматы и брать деньги под нереальные проценты. У Раджабова очень хреновая карма, но он не стал космическим мусором.

– Но это выбор гиперсознания Млечного Пути. Оно выдает этим людям «черные метки». Возможно, оно видит будущее, которое не видим мы. Вагин мог стать серийным маньяком, а Раджабов – кем угодно… Там, с его возможностями, будут все карты на руках. Это не астральный мир, здесь гораздо запутаннее… И заметь, никто тебя не заставляет отрывать им головы. Ты прекрасно справляешься без летальных последствий.

– Хорошо. Раджабов, значит Раджабов. Тоже, далеко, не ангел, – этими словами разговор был окончен.

Гиперсознание видит будущее… «Сука!» – заорал Андрей в пустоту. Это было странным, но полубог с невиданными способностями почувствовал отчаяние и бессилие. Видения про Соколову! Триптих, который сложился в одну композицию. Будущее! Зеттатеррон сам был из будущего. Соколова просто не успела никого расстрелять, потому что ей отрезало ноги. И сейчас, когда Андрей пытался изменить ее судьбу, ему показали альтернативу. Любу кто-то сильно обидит, а она будет встречаться с парнем, работающим в милиции. Более того, их отношения, неизвестно в какой стадии, существовали как раз до трагедии в метро, потому что именно он намекал ей, что нужно похудеть. И если девушка не падает между вагонами, то позже, она просто выкрадывает у своего молодого человека пистолет и устраивает кровавую бойню. Что послужит поводом для убийств, было пока не известно, да и не важно. Нужно предотвратить все негативные сценарии!

Но с будущим сложно. Даже если ты его знаешь. Андрей помнил еще со времен жизни Фролова, странное чувство, когда понимаешь, что этот момент уже был в твоей жизни. Дежавю. Но дежавю – это психическое состояние, при котором человек ощущает, что когда-то уже был в подобной ситуации. Но попытки вспомнить, когда же это случилось, приводили к парадоксальному выводу – эта ситуация происходила во сне, а значит – это не было прошлым, это было предсказанием будущего! При этом момент дежавю всегда «на-тоненького». Никогда не было ничего яркого. Обычные мелочи и нюансы. Вот ты стоишь в определённом месте, совершил конкретное действие, увидел именно эту картинку. Выпади хоть одна деталь, дежавю бы не было. И создавалось впечатление, что все предначертано, а убийственные нюансы порождали чувство глобальной безысходности, в которой нет места для малейшего варьирования…

Однако при жизни у хирурга Фролова имелись и другие мысли о будущем. Что если получить информацию обо всем, то есть стопроцентные исходные данные, то предсказать грядущие события можно довольно точно. И что изменения этих данных приведут к другому результату. И теперь Зеттатеррон посредствам ментальной информационной базы мог и должен был просчитать варианты будущего. И изменить его, не смотря на всякие там дежавю.

Зеттатеррон знал, что обращаться к Крестову, чтобы тот арестовал Раджабова, глупо. Бандит давно стал бизнесменом и влиятельным человеком в городе. Да и любой его арест мог закончиться (при его-то адвокатах!) развалом дела и скорым выходом на свободу. Поэтому Раджабова нужно убить. На вопрос, адресованный МИБ: «Кто имеет реальную возможность в городе Тартарске убить Джабира Раджабова?», база затянула с ответом, но все же выдала одновременно предсказуемый и, в тоже время, неожиданный итог: «ФСБ». Оставалось найти среди федералов «местного Крестова», но МИБ ответила, что таких людей в федеральной службе безопасности нет. Нужно рыть дальше.

– Что должно произойти, чтобы ФСБ убила Джабира Раджабова? – Зеттатеррон задал следующий вопрос всезнающей базе.

Андрей ожидал ответ в стиле: «Джабир Раджабов должен взять заложников и удерживать их до приезда спецназа», либо классику: «Ответ невозможен, слишком много данных, претерпевающих постоянные изменения» – но МИБ ответила очень странно:

– Ты должен встретиться с сотрудниками ФСБ: старшим уполномоченным Сергеем Черновым и уполномоченным Виталием Ивановым.

– Что? – удивился Андрей.

– Уточните вопрос, – тупо отреагировала МИБ…

* * *

Роман Крестов сидел в кабинете и смотрел на фоторобот таинственного посетителя бункера Вагина. Ему действительно человек казался знакомым, но раздумье так и не натолкнуло на мысли, где и когда он мог его видеть. В едва уловимый миг, показалось, что видел его во сне, и в этом сне незнакомец лежал мертвым в осеннем парке…

Ломать голову бессмысленно не хотелось. Крестов отбросил фоторобот. Еще нужно было переслать в ФСБ. В эту минуту запиликал рабочий телефон.

– Прокуратура, следователь Крестов, – отчеканенной фразой последовал ответ на звонок. – Что за времена-то пошли, Роман Павлович? – Зера?

– Мы с тобой сажаем маньяков за их чудовищные преступления, а в благодарность тебя вызывают в ФСБ, а я так вообще чуть ли не вербовщик из Аль-Каиды. Даю бедному следователю указания… – Откуда тебе известно? – перебил Крестов.

– Знаешь, почему я звоню на рабочий? Потому что эфэсбешники даже не удосужились прослушивать его, в отличиие от твоего сотового. Поэтому мы можем спокойно сейчас поговорить.

– Так откуда ты знаешь про ФСБ? Кто ты такой вообще? – чуть ли не перешел на крик следователь.

– А если я отвечу, ты что – поверишь? Знаешь, как я задолбался подбирать для людей нужные слова, чтобы спасти их от трагедии? Хотя все просто: сделай так-то и так-то. Я никого не заставляю причинять кому-то зло, не прошу денег, просто сделай так-то… И все, будет тебе счастье. Но нет! Каждый увидит в этом подвох! Кто-то найдет бредом сумасшедшего, кто-то заподозрит шпиона или террориста… Чтобы в твое сознание, а оно, поверь, по земным меркам очень развитое, вместить тот объем информации, который бы хоть как-то воспринял, скажу так: я внеземная форма жизни – пришелец из Туманности Андромеды, если выражаться замусоленным клише. Я могу рассказать тебе такие никому неизвестные факты из твоей биографии, что ты даже, наверное, поверил бы во все это. Но я избавлю тебя от очередных мучений…

– Стоп! Это общие фразы. Это вербовка. Если можешь рассказать, расскажи…

– Помнишь Наташу Чеснокову из параллельного класса? Ты влюбился в нее, но никому этого не рассказал, поэтому даже теоретически никто мне не мог этого сообщить.

Роман закусил губу. Это было правдой. По телу пробежала дрожь.

– Или когда в десять лет ты на даче у соседей воровал ранетки… Так вот, чтобы отсеять все сомнения, что я загипнотизировал тебя и теперь даю задания, я попрошу в это раз выполнить задание ФСБ: организовать нам встречу. Условия встречи я написал в письме, которое сбросил в абонентский почтовый ящик номер двадцать на почтовом отделении номер три. Записал? Ящик никто не арендует, поэтому письмо могут спокойно изъять. Информация секретная и для тебя абсолютно ненужная. Если условия не будут выполнены, то я больше никогда не выйду с ними на связь. А с тобой уже разговариваю в последний раз. Поэтому прощай и спасибо за все, Роман.

– Они не понимают, с чем связались… – Крестов смотрел на руку, свободную от трубки телефона, она тряслась мелкой дрожью.

– Поэтому ты должен выйти из игры. Я и так тебя подставил, извини.

– Мы когда-нибудь встречались?

Настала короткая пауза.

– Нет, и я надеюсь, что не встретимся… По крайней мере, в этом мире…

Крестов был в смятении. Вроде бы все закончилось, и можно было выдохнуть, но на душе стало тяжело. Мучило дурное предчувствие. Оно касалось не самого Романа, в этом плане интуиция молчала, плохое должно было случиться с теми, кто решит «поиграть» с таинственным информатором. В голове опять зазвучали слова Экстрасенса, который добровольно пошел по этапу, только бы не встречаться с ним… Конечно же, с ним – с Зерой.

«Он идет. Он страшнее любого мента или авторитета будет. Кровь рекой польется. Я хочу тебя предупредить, что Он тебя выберет. В помощники. Хотя ему, конечно, помощники не нужны. Но его планы понять никому не дано. Ты, начальник, готовься. И ничего не бойся. Тому, кто Ему поможет, бояться нечего. Кобзда тому, кто беспредел творит и накосячит против Него».

Не хотелось, чтобы из-за упорства ФСБ пострадали люди. Но что-либо изменить – выше сил обычного следователя. И если предчувствия можно как-то понять, то появление в голове странной картинки, похожей на забытое воспоминание, не поддавалось никакому осмыслению. И если бы она хоть как-то относилась к происходящему… Может быть, это всплывшая в памяти средневековая картина, или икона… Других объяснений Крестов не находил. Перед глазами Романа то и дело вставал образ ангела, величественно возвышающегося над каменной пустыней…

* * *

Беседа Крестова и Андрея произошла во вторник – шестого ноября. Поздним вечером того же дня сканированная копия письма Зеттатеррона, сброшенная им в абонентский ящик, попала к Илье Дармову. И хотя к письму прилагалась краткая пояснительная записка от старшего оперуполномоченного Чернова, генерал все же на следующий день лично позвонил следователю, чтобы уточнить нюансы разговора с информатором.

Рабочий телефон Крестова не прослушивался не потому, что это был ляп спецслужбы. Дармов лично запретил это делать. На самом деле, дословная стенограмма разговора следователя и информатора была не такой уж ценной. Нужно было выяснить гораздо более важную вещь – масштаб осведомленности объекта разработки. Незнакомец всегда звонил на мобильный. Теперь надо было понять, насколько он сведущ о действиях Крестова, знает ли о его связи с ФСБ. Если бы информатор не был в курсе происходящего, он бы и дальше продолжал звонить прокурорскому работнику по сотовой связи по темам ареста какого-нибудь очередного маньяка. Но произошло самое худшее – объект владел информацией обо всем! О том, какие телефоны прослушивались, о встречах Крестова с ФСБ, даже о содержании бесед при этих встречах. Это было невозможно! Или… никакого информатора не было, а это все действительно организовал сам Крестов. Или следователь сам слил данные о том, что его «прихватила» ФСБ. Но опятьтаки, откуда он знал, что прослушка на рабочий телефон не организована, чтобы вообще сослаться на эту версию? А предположить такую слежку было бы логично. Да и появление голого фантома в бункере Вагина никто не отменял. Нет, информатор существовал. И противник был действительно хорош! И с ним нужно было встречаться.

Конечно, условия встречи были сомнительны, но кто такой Джабир Раджабов? Приподнявшийся бандит, который до сих пор управляет дагестанской ОПГ в Тартарске. В принципе, он и так уже хорошо попылил аж с начала девяностых. За ним стояла местная тартарская шушера из руководства милицией, да губернаторских замов. Все.

К тому же Чернов был опытным опером. Никакой шумихи не будет. Поэтому Дармов набрал его телефонный номер и сказал подчиненному, что встречу с информатором Крестова нужно организовать «во чтобы это не стало». И руководству тартарского ФСБ цену этой встречи знать было совсем необязательно, как и многие другие подробности разработки. Дармов вообще с самого начала взял дело информатора под личный контроль. Все это могло закончиться либо масштабным разоблачением деятельности иностранной разведки или террористической сети, либо выявлением человека, обладающего непостижимыми экстрасенсорными способностями. Чуйка генерала-майора еще ни разу не подводила.

И даже хорошо, что информатор решил, что ФСБ относится к этому делу «спустя рукава», якобы по своей халатности не организовав прослушивание рабочего телефона Крестова. Это в дальнейшем сыграет только на пользу спецслужбе…

* * *

В Тартарске по-прежнему стоял легкий морозец. Ясное небо открывало панораму звездного неба. Андрей стоял возле подъезда Соколовой и ждал девушку для вечерней прогулки. Когда-то Фролов был бы не против погулять вечером с неискалеченной Любой и без мыслей о жене, не одобряющей его встречи с бывшей пациенткой. Но такого никогда не случилось, а сейчас все было по-другому. И даже гораздо сложнее, чем в жизни хирурга. Его бытовые метания, связанные с симпатиями к Любови и угрызениями совести по отношению к Вере, выглядели сейчас беззаботно и даже мило. Потому что более-менее понятны. А что теперь? Кем теперь вообще приходилась Соколова на самом деле? Объектом, чью жизнь нужно повернуть на другие рельсы, чтобы она не наделала глупостей сама, и чтобы с ней не случилось трагедии?

Мысли Андрея прервал сам персонаж раздумий – наконец-то дверь подъезда распахнулась и на улицу вышла Любовь.

– Ты никогда не думала о вечности звездного неба? – спросил Андрей девушку. – Что менялись века, эпохи, эры, наконец, а ночная картина неба оставалось прежней? Ведь, если что-то произошло со звездой, которая находиться от Земли на расстоянии ста миллионов световых лет, то увидеть это мы можем только сейчас, хотя событие состоялось еще до появления динозавров. – А сколько до Туманности Андромеды? – спросила Люба.

– Где-то два с половиной миллиона световых лет. Мы ее наблюдаем в том виде, в котором она была, когда Homo sapiensа еще не существовало.

– Я когда думаю о таких вещах, прихожу к выводу, что вся эта жизнь – тлен… – Я думаю, что каждая секунда нашей жизни кому-то нужна… – Кому? Маме? Кому нужна каждая секунда моей жизни? – Богу… Соколова расхохоталась. – Я так начну думать, что ты из этих… свидетелей Иеговы.

«Начать разговор о будущем будет непросто», – подумал Андрей.

– Куда пойдем? – сказал он вслух.

В районе, где жила Соколова, идти-то особо некуда. Поэтому пара побрела, куда глаза глядят, поскрипывая свежим ноябрьским снегом.

– Ты никогда не задумывалась, почему тебе нравиться Туманность Андромеды? – спросил Андрей. – Ведь это вообще странно, что тебе она нравится. Это же не фильм и не музыкальная группа.

– Да уж, действительно, – ответила девушка, – немного странно… Если брать какой-то необъяснимый эмоциональный уровень, то, наверное, мне кажется, что там лучше, чем на Земле. Не знаю, почему именно там… Может, роль сыграл миф, в котором Андромеду спас Персей. Может, просто мечтаю, чтобы меня тоже кто-то спас…

– А ты веришь в предсказание будущего?

– Я верю, что человек сам его строит. Но… как бы это сказать… у него слишком мало простора для этого. Ты родился в какой-то семье или даже без семьи, и это то, с чем тебе жить потом до старости. Это напоминает игру в дурака, все игроки играют по-разному, кто-то хорошо, кто-то плохо, но если плохому игроку выпали одни козыри, а хорошему – мелочь, то тут уже ничего не изменишь, сколько бы пядей во лбу у тебя не было.

– Но есть поступки, от которых жизнь может резко измениться…

В этот момент Андрей почувствовал, что ему нехорошо. Если бы он был обычным человеком, то это можно как-то объяснить. Но как станет плохо тому, кто не может даже умереть, не то что заболеть? На самом деле подобные приступы уже ни в первый раз. Но каждый следующий был сильнее предыдущего. Последний раз Андрею поплохело, когда он позвонил Крестову, чтобы тот выезжал брать Вагина. Тот приступ был ощутимым, но сейчас стало совсем худо. Соколова испуганно смотрела на своего спутника, а потом он упал на снег.

Сверху висело звездное небо. Оно уже не было домом для бороздящего Вселенную Зеттатеррона. Оно как будто смеялось над этим беспомощно корчащимся на снегу материализованным ангелом, нагло решившим, что здесь он почти бог. Как будто кто-то специально заставлял страдать, чтобы пришло простое осознание – бог он только здесь, на самом дне, там на звездах совсем другие расклады. Андромеда была на месте, чуть выше созвездий Пегаса и Рыбы. Соколова права, там действительно лучше, чем на Земле. Как прав был и Сатана, сказав, что эта планета заберет нас всех, потому что она проклятая!

«Андрей! Андрей! – кричала Любовь. – Что с тобой?» Когда глаза ее спутника закрылись, Соколова перепугалась не на шутку. «Помогите!» – призывала она.

Эта сцена могла выглядеть по-другому. Если бы МИБ принимала какие-то конкретные образы, то теперь она могла бы сидеть напротив Зеттатеррона в виде сексапильной докторши в белом халате и очках, и внимательно выслушивать жалобы пациента. Но было даже не обыденно, а, скорее, жутковато: Андрей валялся на снегу как будто в предсмертной агонии, в груди давило и жгло одновременно, и сквозь застилающую сознание боль, он все-таки связался с базой, чтобы выяснить природу происходящего. Оказалось, что страдания приносила запечатанная вовнутрь сингулярность. Нужно уравновесить кармические весы при ликвидации каждого грешника. Вывести причинно-следственную связь Карателя в ноль. Чем больше был диапазон несправедливости между виной грешника и его приговором, тем сильнее должен страдать судья. Наверное, Раджабов заслуживал просто ареста и тюремного срока, но в момент своей агонии, Зеттатеррон понял, что ФСБ приняло его условия для встречи и дагестанского авторитета просто убьют.

В тот вечер пришлось долго успокаивать Соколову, врать про приступ астмы, в который она не хотела верить (тут пригодился врачебный опыт Фролова), но прогулка была безнадежно испорчена, и разговора про будущее девушки уже не могло состояться. Свидание проходило во вторник вечером, а в субботу утром Зеттатеррон уже знал, что Джабир Раджабов мертв. Также было известно, что это покажут в местных новостях, Раджабов был известным человеком в городе.

Чтобы хоть как-то скрасить досуг, Андрей отправился в кафе, чтобы выпить чашечку кофе и посмотреть по телевизору репортаж о смерти бандита. Кофе, конечно, не принес даже половины того удовольствия, которое когда-то получал от горячего напитка Фролов. А ведь был очень даже хорош.

Раджабов погиб в автокатастрофе. Что-то случилось с тормозами в его огромном «Лексусе», а поскольку утром в субботу пробок почти не было, автомобиль на скорости около ста двадцати километров в час не смог затормозить на перекрестке и врезался в бок самосвала. Удар был такой силы, что даже грузовик перевернулся. Очевидцы рассказывали, что внедорожник просто летел по улице, где стоял знак, запрещающий скорость больше сорока километров в час. Неудивительно, что правонарушитель закончил так грустно. Никто особо не заметил, что грузовик, спокойно проезжающий на зеленый, на какие-то секунды просто остановился, как будто дожидаясь горе-водителя. Раджабов мог свернуть на тротуар, но увидев пешеходов, предпочел лобовое столкновение. Все-таки было в нем какое-то благородство или, как говорят в криминальном мире, авторитет жил по понятиям.

Андрей допил кофе и вздохнул. Дальше в новостях стали показывать про какие-то недочеты в метро, незамеченные при сдаче объекта, а журналисты задаваться двумя вечными риторическими вопросами: «Кто виноват и что делать?» Это неинтересно. Предстояло узнать у МИБ координаты забытого или потерянного кем-то мобильника и позвонить в ФСБ. Условие для встречи они выполнили, слово нужно держать. Да интересно, о чем хотят поговорить чекисты. Но это Андрей решил отложить на воскресенье.

* * *

– Как через четыре часа? – заорал в телефон генерал-майор Дармов. – Мне что, на военном самолете вылетать?

Старший оперуполномоченный Сергей Чернов не знал, что ответить. Десять минут назад ему на сотовый телефон позвонил Зера и назначил встречу в пять часов вечера в каком-то кафе на окраине Тартарска. Оставалось чуть больше четырех часов.

Дармов закрыл глаза. Он хотел встретиться с информатором лично. Но видно у Зеры не было такого желания. Ну что ж, значит с ним встретиться опера. Это совсем не означало провал…

– Илья Матвеевич, алло? Вы меня слышите? – Чернов уже потерял своего начальника, пока тот думал, как действовать дальше. – Я на связи… – Мы можем установить за ним слежку.

– Нет. Этот человек обладает мощными экстрасенсорными способностями. Он поймет это в два счета. – Может вызвать спецназ? – Тогда он, скорее всего, вообще не придет. – И что делать?

– Во-первых, вы должны расположить его к себе. Попробовать узнать, чем он занимается, кто он такой. Откуда у него дар. Во-вторых, постарайтесь, убедить его сотрудничать на постоянной основе. Он выявляет преступников. Это благое дело. Зачем ему прятаться, звонить с каких-то левых телефонов. Мы можем встречаться и просить его помощи в трудных делах. Он станет находить убийц, предотвращать теракты. В общем, нужно склонить его еще к одной встречи. В-третьих, если он дотронется до стакана или кружки, сразу отдать их криминалистам. Может пальчики где-то засветились. Образцы слюны попробовать отправить на экспертизу, чтобы иметь его ДНК. И, в-четвертых, если он категорически откажется встречаться еще, мы все равно вычислим его постоянное местонахождение следующим образом…

* * *

Чернов и Иванов подъехали на большую парковку перед торговым центром «Вещиград». Недалеко от него располагалось кафе «Fun Hookah»[22], в котором Зера назначил встречу. Это заведение в какой-то замысловатой форме принадлежало Джабиру Раджабову. Похоже, информатор был циничен и умен одновременно. Зера выбрал самую дорогую ВИП-комнату, в которой нередко отдыхал сам Раджабов, а оперативная сводка сообщила, что в комнате стоит прослушка, которой бандит нередко пользовался в своих целях. Поэтому даже намекать о причинах убийства дагестанского авторитета было чревато ненужными волнениями в криминальном мире. Но на этом сложности не кончались. Торговый центр, вечер воскресенья – народу немеренно… Но думать о провале опера не привыкли.

– Ну, что покурю и вперед, – предложил майор. – Еще пятнадцать минут есть. А то у меня уже вся задница в мыле.

– Накуришься еще, – ответил Иванов, не страдающий вредной привычкой. – Ты ж в кальянную идешь.

– Я такое не употребляю, – ответил Чернов и вышел из машины.

Морозец так и не отпускал Тартарск, как будто намекая, что зима не отступит. Желто-оранжевый диск солнца катился за горизонт, чтобы принести день на другую сторону земного шара. Снег прощался с ним искрами отраженного света, готовясь принять эстафету от городских фонарей. Они должны были вспыхнуть вот-вот, чтобы людской суете ничего не мешало дальше тянуться в ночь. Где-то там, за рядами припаркованных машин, виднелась кальянная. Все-таки эта разработка не нравилась Чернову. Нервозность не покидала весь день. Он искренне надеялся, что разговор с всезнающим Зерой пройдет успешно. Ведь зачем-то же он назначил встречу? И судя по тому, что цена за нее была смерть Раджабова, он далеко не Робин Гуд. Парень что-то хотел… Сигарета истлела. Пора начинать.

В «Fun Hookah» уже знали, что к ним приедут из ФСБ, и что их интересует тип, который уже сидел в апартаментах четверть часа и дул самый дорогой табак, который был в заведении. Когда опера зашли в бар, то оба сразу подошли к барной стойке, предъявив удостоверения. Иванова сразу повели в комнату охраны, где стояли мониторы, транслирующие картинку с камер наблюдения. Чернов достал фоторобот и показал бармену. «Он?» Бармен кивнул. Майор отправился в ВИП-апартаменты, а Иванов закрыл дверь в коморке охранников изнутри.

– Прослушку отключил, – спокойно, но убедительно приказал капитан.

– Что? Нет никакой прослушки!

Капитан достал пистолет с прикрученным глушителем.

– Ща прямо тут ляжешь!

Отверстие в стволе напоминало пустые глазницы черепа и намекало, что голова охранника вскоре тоже может стать такой же. Сразу после этого последовало испуганное нажатие кнопок на клавиатуре. Картинка показала, что какие-то микрофоны теперь отключены.

– Незаконное прослушивание? Сядешь, козлина, если хоть слово просочится! – подытожил чекист.

Чернов зашел в комнату. Перед ним предстал молодой мужчина в футболке и джинсах, который валялся в подушках и вдыхал дым из огромного кальяна с несколькими шлангами, похожего на гидру. Рядом стоял стакан с коричневой жидкостью и льдом, судя по всему, виски. Сопоставление обдолбанного мажора с фотороботом, говорило, что это и есть информатор. Рассказы Крестова сложили впечатление совсем о другом человеке.

– О-о! Вот и эфесбэшники пришли! Падай! – самые худшие опасения майора, после увиденной картины подтвердились, информатор действительно неадекватный.

Чернов не знал, как реагировать. Он нехотя, даже осторожно, присел напротив Зеры.

– Угощайся, – продолжил тот.

– Откуда у тебя появлялась информация про совершаемые преступления? Которую ты потом передавал следователю Роману Крестову?

– Так вот оно, – информатор показал на кальян, – еще чуть-чуть и я снова что-нибудь увижу.

– Хватит из себя дебила строить! – заорал Чернов. – Мы выполнили твои условия!

– Какие условия?

– Те, что были в письме в абонентском ящике.

– А что там было? В том письме? Лично я хотел только одного… Я переживал, что вы начали прессовать Крестова и попросил, чтобы вы от него отстали, вы отстали и вот…

– Ты за кого нас принимаешь, щенок?

Взгляд майора встретился с глазами Андрея. Чернов смотрел в них, и ему вправду казалось, что Зера, наделавший столько шума, просто наркоман, настолько пустыми были его зрачки.

– Сережа, – ели слышно продолжил разговор Андрей, – ты радуйся, что я себя так веду. Доложишь своему генералу, что информатор оказался придурком и наркошей, глядишь он от вас и отстанет.

– Ты, что, решил нашими руками… – Чернов осекся в самый последний момент.

– Что я решил вашими руками? Я вам только встречу обещал. Все остальное – ваши эротические фантазии. Встреча состоялась, так что аrrivederci, – с этими словами Андрей встал, взял куртку и проследовал из комнаты.

Когда вышел на улицу, то сразу же задал вопрос МИБ: «За мной организована слежка?» Иногда база откровенно тупила. Так вышло и в этот раз. «Уточните вопрос», – ответила она. «Сотрудники ФСБ будут следовать за мной до самого дома?» – со злом повторил попытку Андрей. «Нет», – последовал ответ.

«Клоуны!» – вслух сказал информатор, до кучи вспоминая случай о неорганизованной прослушке рабочего телефона Крестова. В этот момент Чернов куда-то спешно звонил с мобильника, все еще продолжая сидеть в кальянной комнате: «Успели вычислить номер? Отлично!» – а когда разговор окончился, майор, поправляя очки в толстой черной оправе, добавил: «Ты мне еще за это ответишь, говнюк. С кем поиграть-то решил?»

По требованию ФСБ оператор сотовой связи, зная месторасположение информатора, смог по сигналам, исходящим из данной точки, определить телефонный номер Андрея. Того самого аппарата, который передал ему через деревенскую колдунью вместе с другими вещами в кейсе медиум Артемьев. Теперь, с помощью геолокации, отследить передвижение объекта, включая его место проживание, было делом техники…

Глава 16

Ноябрь, хоть и был осенним месяцем, похоже, полностью отдался во власть неизбежной зимы. Ночью над Тартарском надуло серые низкие тучи. То и дело город посыпало снегом. Температура стояла близко к нулевой, но порывы ветра заставляли прохожих торопиться покинуть улицы, а грязно-серые облака в спешки уплывать вдаль, как будто и их где-то ожидал теплый уют.

Такая погода совсем не располагала к прогулке на туристическом теплоходе, отправление которого Андрей ожидал на причале в компании небольшой кучки людей. Судно должно проплыть вдоль набережной Тартарска, за это время можно погулять по палубе (похоже таких желающих сегодня почти не предвиделось), а также посидеть внутри в ресторане и, распивая согревающие напитки, полюбоваться местными красотами. В общей сложности прогулка по воде занимала около часа. Именно на этом теплоходе сегодня и назначил очередную встречу Азейрас.

Вдалеке на парковке появился внедорожник. Из него с пассажирского места вышел бородатый мужчина в светло-коричневой кожаной куртке и отправился к месту отправления парохода. В руках он держал трубку, и это обрадовало: неловкое ожидание превращение Артемьева в Азейраса сегодня минует.

– Хоть бы застегнулся и шапку одел, – Азейрас любил начинать разговор с шуточных укоров.

Его собеседник махнул рукой и ответил:

– Мне уже это надоело. Все эти имитации и конспирации. Спалился и так уже донельзя. Вчера уже с эфесбешниками встречался… Кто там сегодня? Я хочу уже побыстрее закончить эту сомнительную командировку в тартар… то есть Тартарск.

– Я не случайно назначил встречу здесь. Поплаваем, поговорим… Я даже еще одну трубочку забью, а то этой на час не хватит.

– Что-то как-то недобро это звучит…

– Ну да, ты все правильно понял. Следующего грешника ты знаешь давно. Именно ты, а не Фролов. Но после того, что он натворил, здесь – на планете Земля, думаю – у тебя не возникнет вопрос: почему Гиперсознание выбрало его. Ты купил на меня билет?

Пора было заходить. Андрей и медиум заняли столик подальше от остальных, в углу ресторана возле окна. Бородач заказал кофе, для его попутчика напитки не представляли интерес, ввиду отсутствия составляющей удовольствия.

– Не томи, а то я у МИБ начну спрашивать.

– Это Ишас … или, как его звали на Мриа-фа – Леб-фо.

– Нет, – закачал головой Андрей. – Этого не может быть. Ишас всегда был против насилия. Да и вообще, он что, тоже здесь? Он же протестовал даже против воплощения в астральные тела, а тут целое физическое.

Медиум пожал плечами и продолжил беседу:

– Эту историю транслировали в новостях по всем федеральным каналам. Расстрел тринадцати инвалидов в Подмосковье. Помнишь?

Не то, чтобы для хирурга Фролова при его жизни та шумиха была слишком важной, но историю помнил хорошо, тем более, после этого силовики сильно подкрутили гайки по поводу посещения «сомнительными людьми» больничных стационаров и спец учреждений, включая различные диспансеры и, собственно, дома инвалидов.

– Не сказать, что прямо в подробностях, но помню. У меня почему-то в памяти отложилось интервью старушки, которая выжила в той бойне. Изначально она была тоже заперта в той комнате. Но ее не убили. Когда спросили: «Почему?», она дала очень странный ответ: «Просто сказала, что не хочу умирать…» Я тогда подумал, что для маньяка, безжалостно расстрелявшего столько людей, было нелогично не убить еще одного человека, просто потому что тот попросил этого не делать. А остальные, что, прямо хотели, чтобы их отправили в иной мир?

– Именно…

Это был риторический вопрос, но Азейрас почему-то предпочел на него ответить. Конечно же, этот старый, как Вселенная, ментал знал все нюансы той истории, которые, скорее всего, предпочли не сообщать в новостных репортажах. Инвалиды, которые хотели умереть…

– Их расстрелял Ишас?

Медиум кивнул.

– Почему он это сделал? – Азейрас прочитал вопрос по выражению лица собеседника и озвучил его вслух. – Давай абстрагируемся от Ишаса. Ведь здесь это совершил не ментал из Андромеды, а вполне конкретный человек. По имени Винсент Змаровский. Его личность была установлена сразу после кровавой бойни, да он, собственно, никогда ее и не скрывал, но поймать его не удалось. Змаровский до сих пор числится в федеральном розыске как особо опасный преступник. После того случая, а прошло уже больше года, он не совершил больше ни одного преступления, что подтверждает, что это была тщательно спланированная акция, а не его психическая болезнь…

Андрей сидел и потеряно смотрел в окно плывущего парохода: «Ишас, Ишас… Леб-фо, не падший на пропитанной смрадом и магией Мриа-фа. Как? Почему именно здесь?» Зеттатеррон все больше убеждался в правоте Сатаны, который предрекал, что проклятая планета заберет всех.

«Винсент Змаровский, – продолжил свою сводку Азейрас, – сын диссидента Иосифа Змаровского, сбежавшего в Австралию из Советского Союза в середине шестидесятых годов. Там, в семьдесят третьем году и родился Винсент. Дома в семье Змаровских всегда говорили только по-русски, поэтому он совершенно свободно владел этим языком и в девяносто третьем, когда Союза и социализма уже не стало, молодой Винсент решается отправиться на родину отца, которую всегда считал и своей родиной – в Россию. Здесь быстро заработал приличные деньги на продаже компьютеров, принтеров и прочей оргтехники. Но деньги не радовали молодого бизнесмена. В начале двухтысячных он отправился в путешествие в Тибет, чтобы понять смысл жизни и ответить на многие мучающие его духовные вопросы. Его не было три года, а когда вернулся, то стал помогать одному дому-интернату для инвалидов, находящемуся на отшибе одного из городков Московской области.

Не просто помогал финансово, встречался с проживающими там людьми, много с ними беседовал, можно сказать, даже проповеди устраивал. И в какой-то момент четырнадцать человек настолько прониклись его идеями, что воспринимали его ни больше, ни меньше, а как духовного наставника. Надо сказать, что, несмотря на посещение Тибета, идеи Змаровского были совсем не буддистскими. Все дело в том, что в желании осмыслить мироздание, в процессе общения с ламами и в медитациях, он вспомнил все: и Мриа-фа, и Андромеду, и меня с тобой. Ты же сам знаешь его отношение к инволюции? Вот весь этот свой протест, копившийся миллиардами лет, он и проповедовал инвалидам. В какой-то момент его ученики пришли к выводу, что все, что случилось с ними, несправедливо, что они жертвы, а Бог монстр, и чтобы вырваться из этого ада, им просто нужно… умереть. Покинуть, так сказать, свои несовершенные уродливые оболочки.

Ты сам понимаешь, что людям с ограниченными возможностями внушить все это не представляло особой сложности. И когда встал вопрос: «А как это осуществить?», – Змаровский и предложил им исполнить избавление лично, то есть убить их. День был выбран не случайно – седьмого марта. Винсент собрал в одной комнате своих учеников, что доводилось достаточно часто и не вызывало подозрения, накрыл в честь праздника персоналу стол, обрезал телефонный провод, поставил глушилку GSM[23] связи, а затем запер работников интерната в актовом зале. Сам же отправился убивать четырнадцать человек, которым в течение полутора лет за гаживал мозг своими «оппозиционными» идеями, а по сути, склонял к суициду. В момент бойни, та самая старушка, про которую ты упомянул, вдруг пришла в себя и передумала умирать, и Змаровский без проблем исполнил ее просьбу, потому что это был ее выбор. Но радости ей потом это не принесло. Десятки допросов как свидетеля, интервью с журналистами, не считая серьезного сбоя в психике после увиденного. Через восемь месяцев она умерла своей смертью…»

Это было слишком важно для Зеттатеррона, чтобы ограничился рассказом Азейраса. В МИБ уже нашлась сцена происшедшей в тот день бойни…

Змаровский стоял посередине большой комнаты, опущенная вниз рука сжимала пистолет. Новоиспеченного духовного наставника окружали инвалидные кресла с готовыми принять смерть учениками. Времени было немного. Возможно, сотрудники дома инвалидов уже поняли, что их закрыли и пытались взломать дверь. Но отказать в последнем слове людям, готовым добровольно разорвать физические кандалы и покинуть этот убогий мир, космический проповедник Ишас не мог: «То, что мы сейчас сделаем, это не только избавление от незаслуженных страданий, это плевок Богу в лицо, который потерял разум, создав эту Вселенную, а вместе с этим – бросил своих детей на растерзание боли и несправедливости! Он опустил разумных существ до уровня микробов, единственное предназначение которых – приносить ему информацию для саморазвития. Это мясорубка бытия создана только для того, чтобы наш Создатель хлебал нашу кровь, иначе это и не назовешь. Ему глубоко плевать на наши страдания, потому что он упивается ими. Он безжалостен и совсем не любит нас, сколько бы нам не вкладывали это в уши современные конфессии. Так готовы ли вы устроить бунт и показать, что мы не смиренные овцы, не божьи твари, а свободные и разумные Существа, готовые сами творить свою судьбу? Готовы ли вы сбросить эти несовершенные искалеченные тела, как старую одежду и обрести новую жизнь без границ?» «Да!» – кричали ему в ответ. Медлить было нельзя. «Меня, меня!» – раздалось слева и Змаровский начал свое кровавое избавление, всадив пулю в человека, желающего умереть первым. Выстрел, еще. «Аллилуйя!» – выкрикнул кто-то и тут же был застрелен прямо в лоб. Гильзы падали и звенели, как колокол, оглашающий о смерти. Кровь стекала по убитым телам и падала на пол, словно весенняя капель. Наконец, магазин пистолета опустел, оставив наследие в виде восьми бездыханных тел. В тишине паузы смерти он громко звякнул о пол. На его место встал новый, несущий в себе еще четыре пары потенциальных трупов. Щелчок передернутого затвора оповестил о продолжении кровавой вакханалии.

Одна из инвалидов – пожилая женщина, глядя на творившееся безумие и смерть, вдруг осознала, что совсем не хочет умирать. Почему-то ей не сильно верилось, что эта учесть минует ее, но, когда дуло пистолета посмотрело ей в лицо, она прошептала: «Нет, я не хочу…» Змаровский на пару секунд задержал на ней взгляд, а затем отвел оружие и прошел дальше.

У Винсента была любимица – девушка по имени Кира. Когда ей было чуть больше двадцати, зимой в мороз грабитель попытался сорвать с нее шапку. Она оказала сопротивление, получила удар в лицо, от которого потеряла сознание, а очнулось уже в больнице. Обморожение и ампутация двух кистей рук и двух ступней ног. Девушка жила с отцом и мачехой, заботиться о ней было некому, и вскоре ее сдали в дом инвалидов, где провела больше пяти лет. До трагедии была настоящей красавицей, но плохой уход и не проходящая депрессия сделали ее похожей на увядший цветок. Когда были застрелены все, кроме передумавшей старушки, Змаровский подошел к ней и произнес:

– Я не буду спрашивать, каково это быть цветущей и желанной и потерять все в один миг… Я не буду спрашивать, что значит каждый день просыпаться с мыслью о вопиющей несправедливости, когда твое тело – это монумент разбитой в дребезги жизни… Я спрошу только одно: ты хочешь секса? Хочешь меня прямо сейчас?

Секса у девушки не было пять лет, а хотелось, и иногда очень сильно. У нее даже не было рук, чтобы удовлетворить саму себя. Для Киры Змаровский и так был героем и наставником, а тут такое предложение… Она не знала, как ответить и просто начала судорожно кивать головой. Винсент подхватил ее и посадил на близстоящий стол, оставаясь стоять напротив. В такой позе они и начали акт соития. В момент женского оргазма, когда Кира кричала и изгибалась, стуча культями рук по столу, Винсент засунул ей в рот ствол и выстрелил. Капельки ее крови забрызгали ему лицо, а обмякшее тело безобразно распласталось на плоскости стола. Пистолет, как будто надоевшая игрушка, был небрежно брошен на пол. В наступившей тишине стало слышно, как ломают дверь актового зала.

Застегнув ширинку, Змаровский повернулся и окинул взглядом замершую картину. Старый деревянный пол со временем просел и вся кровь, вытекающая из убитых, собралась в центре комнаты в гигантскую алую лужу. Она настолько сильно контрастировала с бледным исшарканным линолеумом, что казалось светиться красным цветом. Старушка закрыла руками лицо. Ее голова тряслась. Было непонятно, то ли она плачет, то ли просто шокирована. Змаровский вытер лицо носовым платком, достал сигарету и закурил. Взглянул на часы. На все про все ушло чуть больше шести минут. Не обращая совсем никакого внимания на оставленную им в живых женщину, спокойным шагом проследовал к выходу…

– Ну как? – голос медиума привел Андрея в чувства. – Все увидел? – бородач набивал новую трубку. – Я думаю, не должно быть вопросов, почему именно он.

– Он мой друг…

– Скажи, его сигнал потух?

– Я не проверял.

– Но ты же знаешь, если потух, то никакого Змаровского, Ишаса, или Леб-фо уже не существует. Есть только оболочки, – Азейрас даже не смотрел на собеседника, сосредоточившись на табачных делах.

– Он не должен был этого делать, он никому не помог… Возможно, люди, которых он расстрелял, спасали таким образом свои души. Только так они бы смогли заставить себя духовно трудиться и сохранить структуру своего сознания.

– Да, неужели? А зачем тогда ты шесть недель пытаешься сказать Соколовой, чтобы она в такой-то день не ездила в метро, потому что ей отрежет ноги? Пусть спасает свою душу.

Андрей молчал.

– Готово! – медиум демонстративно показал трубку. – Оказывается, набивать ее не так уж и просто. Вернемся к Змаровскому. Сейчас он отсиживается в дачном массиве на окраине Тартарска. После бойни, думал, что его довольно быстро найдут и дадут пожизненный срок. Он, конечно, сразу же уехал из Московской области, но шли месяца, а его так никто и не арестовал. Между городами он передвигался, в основном, на такси. А потом купил в какой-то деревне старые «Жигули» без переоформления документов, и проехал так еще пару областей. В Тартарске удалось договориться о поддельном паспорте. Документы получит на неделе, а в субботу улетит в Израиль под именем Самуил Розенталь…

«Под каким именем? – Андрей старался не подавать вида, что оно вызвало хоть какую-то реакцию. – Самуил Розенталь? – хотя все это было глупо, Азейрас, наверное, и так все знал. – Тот самый Розенталь, который потом вернется в Россию и будет предлагать Соколовой раскручивать сайты, а когда ее любимого Фролова убьют, будет втираться к ней в доверие и лезть в ее жизнь, чтобы потом заниматься с ней сексом! Гребанный фетишист! Любитель несчастных инвалидов. Он же все знал! Кто есть он. Кто есть Фролов. И, наверное, кто…»

– Тебе не кажется, – Азейрас вновь вырвал сознание Андрея из глубокой рефлексии, – что Ишас всегда завидовал тебе?

– Я не думаю, что это зависть… Хотя… По-моему, тебе пора покурить, а то неожиданно превратишься в Артемьева, чего я совсем не хочу. Смотри, какой пушистый снег повалил за окном. В самый раз для прогулки по палубе…

* * *

Андрей встретился с Соколовой тем же вечером. Затем во вторник. Но удачного момента для беседы о ее будущем он так и не нашел. На него вообще напала ностальгия. Ностальгия о том, чего еще не случилось, как бы абсурдно это не выглядело. Под впечатлением от недавнего приступа своего мужчины, когда казалось, что он умрет прямо на улице, Люба проявляла к нему повышенную заботу, что не могло не понравится Андрею. Он опять вспоминал Фролова, который, пожалуй, был бы просто счастлив, если бы у Любови вдруг появились ноги, и она стала уделять ему столько внимания. Еще всплывал в голове мерзкий Розенталь, который как трусливый шакал, дожидался своего часа, а до этого прикидывался добрым работодателем. Если бы можно было снова стать Фроловым… Впрочем, до этого оставалось немного. Но затягивать с самым важным разговором в жизни девушки тоже нельзя. Было решено, независимо не от чего, просто провести его в четверг.

Андрей написал Любе сообщение, что после учебы ждет ее у себя дома. Ему казалось, что лучше всего провести беседу именно здесь. Около трех часов дня Соколова звонила в дверь. Когда же зашла в квартиру, то показалось, что ее молодой человек слишком напряжен и чем-то озабочен. Он предложил присесть за кухонный стол. Налил чаю. Люба подумала, что здесь как всегда в плане съестного «шаром покати», но тут появилось печенье, которое она сама же покупала на прошлой неделе. Было странным, что его до сих пор не съели.

Длинные темно-русые волосы спускались на хрупкие плечи девушки. Ее взгляд был светел и чист, как безоблачное небо. Любовь была прекрасна просто как явление, даже без сексуальных мотивов, которые не возникали в Андрее ввиду отсутствия в нем гормонов. Хирург Фролов никогда не видел ее такой. Обычно перед ним представала совершенно другая Соколова: измученная жизнью, с немытыми волосами и тяжелым потухшим взглядом. Уже через год их знакомства мышцы на ее руках и плечах сильно подросли, предав спортивности, но убавив тонкую женственность. А потом появились и очки, из-за испорченного за компьютером зрения. Не говоря уже о самом главном – у нее не было ступней ног. Нет, ситуацию нужно было переламывать. Причем здесь и сейчас!

– У тебя что-то случилось? – спросила девушка, уж слишком долго и задумчиво смотрели на нее.

– Мне надо с тобой серьезно поговорить. Я хочу предотвратить трагедию, которая может случиться в твоей жизни. Наверное, даже пару трагедий.

– Почему ты решил, что со мной случится что-то плохое?

– Можешь, конечно, не верить, но я обладаю экстрасенсорными способностями. У меня были видения.

– Что? – на лице Любы появилась улыбка, пока еще добрая.

– Я серьезно…

– И что за трагедии со мной должны случиться? – улыбка девушки постепенно начала превращаться в ухмылку.

– Пятого апреля две тысячи одиннадцатого года ты, как обычно, поедешь в метро на учебу. Когда выйдешь на своей остановке, тебе станет плохо. Ты потеряешь сознание, а затем упадешь между вагонов. Дальше два варианта: любо ты погибнешь, либо тебя спасут. Но в момент спасения ты потеряешь ноги. Их отрежет тронувшийся поезд, – Андрей только сейчас осознал, казалось бы, очевидную вещь: если Фролов не женится на Вере Зиминой, то, скорее всего, он не окажется в это время в этом месте, чтобы спасти Любу, что означает ее неминуемую смерть. – Лучше вообще в этот день остаться дома и никуда не ехать, чтобы не рисковать.

Соколова пристально смотрела на предсказателя несколько секунд. В ее взгляде было намешано столько всего, что трудно определить, что сейчас твориться в ее голове. В нем было и удивление, и досада, и растерянность…

– Но это не все, – Андрей не стал дожидаться, когда паузу прервет девушка. – Если вдруг все обойдется, например, потому что ты послушаешь мой совет, то есть другая опасность. Как раз в это время – весной одиннадцатого – ты начнешь встречаться с парнем. Он будет работать в милиции. Я не знаю, что именно произойдет, но тебя кто-то или что-то сильно обидит. Чтобы вылить все свою боль, ты украдешь у своего парня пистолет и расстреляешь в университете двух одногруппниц…

Чем дальше шло пророчество, тем шире от удивления становились глаза Любы. Андрей уже не знал, продолжать или нет, видно сейчас в голове девушки даже близко не было желания кого-то убить, что не удивительно, ведь до расстрела оставалось три с половиной года.

– Так вот, значит, как ты ко мне относишься? Вот, какое будущее ты мне предрекаешь? Кто я в твоих глазах? Маньячка и психопатка, которая просто так расстреляет людей? И что тоже удивительно: весной одиннадцатого года я буду встречаться с ментом, – Соколова растеряно развела руками. – А я думала, что с тобой…

На глазах девушки начали набухать слезы. Она, боясь, что разреветься прямо здесь, встала и чуть ли не побежала к выходу. Если бы не сапоги, которые невозможно было надеть за считанные секунды, то уже выскочила бы в подъезд.

– Люба, – Андрей подошел и оперся рукой на дверь, тем самым давая понять, что не даст девушки так просто сбежать, – пойми, я не считаю тебя такой… Я вообще не могу контролировать эти видения. Меня самого это очень волнует.

Соколова застегивала сапоги. Когда она разогнулась, то по ее лицу уже текли слезы. На этот раз в ее глазах была боль и обида.

– Андрей, я не могу все это больше выносить. Ты очень странный. То ты намекаешь, что был на войне, то у тебя какие-то видения… А еще я совсем не интересую тебя как женщина. Может, ты чем-то болен и это связано. Не знаю. После того приступа, который ты пытаешься выдать за астму, уже ничему не удивлюсь. Нам лучше расстаться. Выпусти меня, пожалуйста.

Андрей убрал руку с двери.

– Люба, я прошу тебя только об одном: пятого апреля одиннадцатого года останься дома.

Соколова с грустью взглянула на своего уже бывшего мужчину.

– А я думала: ты попросишь остаться с тобой…

Любовь, уже накинувшая пуховик, открыла дверь и вышла. Это выглядело как-то обыденно, не так, как бывает после ссоры или прощания. Как будто она должна была сюда вернуться еще ни один раз. Не хватало только банального «пока».

Вот так все и закончилось. Можно было, конечно, надеяться, что Фролов, с которым предстояла встреча, проникнется идеей отношений с этой девушкой и не даст ей совершить глупости, но эта была лишь надежда. На самом деле, если отбросить ненужные сейчас сантименты, то расставание по инициативе Соколовой было к лучшему. Оно все равно должно было произойти, и Андрей переживал, что Люба разрыв с его стороны перенесет плохо. И, возможно, сегодняшняя сцена настолько впечатается в ее воспоминания, что она не поедет никуда пятого апреля и никогда не станет встречаться с милиционером, тем самым исключив возможность обзавестись оружием, не говоря уже о самом желании кого-то убить. В общем, как бы печально не выглядело сегодняшнее расставание, все было к лучшему. Иногда следует чуть-чуть пострадать прямо здесь и сейчас, чем мучиться потом всю жизнь.

Да и нужно было, наконец-то, признаться самому себе, именно признаться, потому что Зеттатеррон это знал всегда, что Любовь Соколова, любящая Туманность Андромеды, это и есть Он (Она), некогда Сознание целой галактики, вынужденное из-за потери структуры эмонировать в конкретную личность, имеющую женское начало. Это про нее Атум говорил карающему ангелу при их первой встречи: «В очереди стоит ментал. Его дела очень плохи. Это ментал – бывший Бог Андромеды. Вернее, Богиня. Если не будешь вмешиваться, она родиться хоть завтра». И, наконец, нельзя было не вспомнить разговор на палубе парохода, состоявшийся при последней встречи с медиумом, когда собеседники вышли под хлопья снега, падающего стеной с давящего неба, чтобы Артемьев смог покурить трубку и дальше оставаться Азейрасом.

– Тебе не обидно, что Ишас, будь он на твоем месте, выиграл бы спор у Сатаны, поскольку сам, будучи в физическом теле вспомнил все? – спросил Зеттатеррона его ментальный друг и наставник. – Значит, это было возможно? Значит, это не разводка Сатаны и все было по-честному?

Зеттатеррон смотрел в черную воду и молчал. Азейрас был тысячу раз прав.

– А знаешь: почему это произошло?

Снег облеплял открытую голову и лицо Андрея, но он даже не морщился, что выглядело немного неестественно.

– Ты все знаешь… Знаешь, знаешь. Любовь Соколова. Все семь жизней, которые тебе отвели здесь, ты непременно тратил на то, чтобы спасти ее. Неважно как ее звали и кем она была. Ты женился на Зиминой, чтобы в нужном месте, в нужное время вытащить девчушку из-под поезда. Тебе не хватило считанных секунд, чтобы справиться с этой задачей на отлично. Но ты не бросил спасение и потом, поставив под угрозу собственную семейную жизнь, и, кстати, разрушив ее этим. Потому что эти Зимины, Ломидзе, это все было неважно, лишь путь к достижению цели. А цель-то была другая – выиграть спор у падшего ангела, чтобы поменять устройство физического мира на планете Земля. Сделка была честной. Но Атум и Сатана развели тебя на другом. Они каждый раз подкидывали тебе одну и ту же душу, к которой ты, по известным тебе причинам, давно питаешь необоснованные любовь и трепет. Из жизни в жизнь эта душа рождалась где-то рядом с какими-то жуткими проблемами, и ты, бросая все, начинал ее спасать, вместо того, чтобы заняться духовным саморазвитием и попытаться вспомнить Себя!

Зеттатеррон понимал, что Азейрас указал на самую суть его провалов. Отступать было некуда. Не будет уже восьмой жизни. Теперь он в прошлом, в каком-то странном режиме бога, все дошло до абсурда и запутанной сумятицы. Поэтому, сделав для Соколовой все что можно, Андрей решил забыть про девушку и сосредоточиться на миссии. В конце концов, бывшая Богиня Андромеды должна сама пройти свой путь Великой космической инволюции.

* * *

Змаровский. Этот объявленный в федеральный розыск преступник. Тут даже не требовался звонок Крестову, чтобы его приехали, арестовали и навсегда упрятали за стенами тюрьмы за совершение тринадцати убийств с особой жестокостью.

Но Змаровский не был рядовым грешником. Это еще и Ишас. Когда-то его и Зеттатеррона объединяла боль трагедии Мриа-фа и дружба. И в память о прошлом карающий ангел решил сообщить приговор лично.

Убийца тринадцати инвалидов должен был находиться в одном из дачных домиков до пятницы. Затем он получал новый паспорт на имя Розенталя, выкупал забронированный по интернету билет и улетал из международного аэропорта Тартарска в Израиль. Таким образом, четверг оставался последним днем, когда Змаровского можно навестить в опустевшем дачно-садовом массиве.

Ранняя ноябрьская ночь уже опустилась на город. Попасть в домик, где находился Змаровский, выйдя в астральный мир, Зеттатеррон мог почти мгновенно. Но продолжал сидеть на кухне и размышлять о предстоящей встречи. Опять вспомнился разговор на пароходе. На этот раз почти его окончание, когда корабль возвращался назад к пристани, снегопад прекратился до очередной налетевшей тучи, а Андрей, через изрядно замерзшего медиума, спросил своего ментального собеседника:

– Как ты думаешь, эвтаназия приравнивается по космическому закону к убийству? С людским законодательством все понятно, ее никогда не разрешат и правильно сделают, потому что начнутся умышленные убийства под ее прикрытием.

– Когда-то Леб-фо убил себя в астральном мире, чтобы покинуть ад Мриа-фа. А Эд-фо принес себя в жертву для спасения Аюса. Ты лучше меня знаешь, чем закончилась та история. Аю-са миллиарды лет назад превратилась в космический мусор, Леб-фо до сих пор бороздит просторы Вселенной, а Эд-фо, по сути совершивший некую разновидность эвтаназии, тоже, как видишь, не пал в лету. Но Аю-са имела с той смерти личную выгоду, а что происходит, когда ее нет? Если ты не хочешь убивать, но тебя умоляют об этом? Кто виноват больше в этом преступлении? Ты уже знаешь, что сигнал Ишаса не потух, верно? И хочешь понять для себя, кто виноват больше: Змаровский или те инвалиды, желающие умереть. Которым, надо сказать, эту мысль он сам и внушил. Но ведь если ребенок попросит поиграть с оголенным электрическим проводом, кто ж ему разрешит?

И тем ни менее сигнал не потух. Что-то держало на плаву, казалось бы, этого падшего маниакального человека.

Домик, в котором отсиживался Змаровский, был вполне обычным для местного садового товарищества: неотапливаемая прихожая, большая основная комната, из которой лестница вела на второй этаж. Ничего шикарного, но в целом довольно уютно. Винсент арендовал эту дачу еще в конце сентября, было рискованно лишний раз мелькать в городе, где его фотографии весели на стендах «Их разыскивает милиция», и вообще, хотелось одиночества и уединения. Он планировал улететь в Израиль еще полмесяца назад, но дела с новым паспортом затянулись, и теперь, в ноябрьском холоде он постоянно жег камин и спал прямо возле него на потертом просиженном диване.

Зеттатеррону не хотелось являться перед старым знакомым нагим, но взять с собой в астральный мир физическую одежду нельзя. Другие способы появления в пустынном от прихода холодов дачном массиве – слишком иррациональны. Но выход был найден: Зеттатеррон материализовался из астрального в физическое тело в холодной и пустой прихожей дачного дома. Змаровский находился за стеной. В темноте Андрей нашел спортивные штаны и свитер. Облачившись в них, распахнул дверь и зашел к старому доброму Ишасу, неведомо какими путями, оказавшемуся не только на планете Земля, но и в одной и той же с ним стране и даже в одном и том же городе.

Змаровский сидел в кресле при выключенном свете и смотрел на играющий огнем камин. В руке дымилась сигарета, а рядом на подлокотнике лежал пистолет. Никакого испуга от неоткуда взявшегося человека Винсент не испытал, а лишь повернул голову, окинул взглядом незваного посетителя, и едва заметно ухмыльнувшись, снова стал смотреть на пламя, бликами которого освещалось его усталое лицо.

– Меня нельзя застрелить, – Зеттатеррон подумал, что спокойствие Змаровского связано в первую очередь с наличием пистолета, не мог же он, вот так, с чистого листа, понять кто к нему пришел; не напугаться и даже не удивиться.

– Это не для тебя, а для меня, – спокойным голосом ответил Винсент.

– Ты что знаешь, кто я? – и, хотя Зеттатеррон был в курсе, что Ишас в этой физической жизни вспомнил все, было удивительно, как он признал старого знакомого в обычном незнакомом человеке.

– Ты каратель… Но это так, чтобы ты понял, что я в курсе. На самом деле ты шавка кучки менталов из Андромеды и падшей богини, которая не хотела работать и сделала из тебя уборщика, и тебе, видно, это вкатывает, хотя ты давно и не принадлежишь самому себе.

– Если ты так презираешь Богиню, зачем же будешь целовать ей ноги? – Зеттатеррон старался не обращать внимания на провокации в виде умышленных оскорблений, хотя в этом вопросе тоже скрывался некий сарказм, ведь сцена с участием Розенталя и Соколовой до сих пор стояла у него перед глазами.

– Ты вообще о чем? – Змаровский еще даже не стал Розенталем, не говоря уже о знакомстве с Соколовой, он просто не знал будущего и не мог понять, что говорит незваный гость. Но в нем, как будто, произошло осмысление этой фразы в виде метафоры, и начал отвечать: – Потому что вы все поучаствовали в ее падении. Вы все предали ее. И ты в первую очередь. Если бы она не нашла в кого запаять эту долбанную сингулярность, то проблему пришлось бы решать другим способом. А у тебя были амбиции. Ты спал и видел, как сожжешь ту планету.

– Как тебе удалось все это вспомнить? – продолжал задавать вопросы Зеттатеррон, отметив про себя своеобразный взгляд Ишаса на те давние события.

– А у тебя не вышло? – усмехнулся Винсент. – Просто я долбился головой в бетонную стену. Год, два, три… Я не мог понять, что происходит, кто я, почему я живу, почему эти люди вокруг живут, и живут именно так… Есть ли, наконец, Бог? И почему, если он есть, допустил все это? Обычный юношеский максимализм, развившийся в непреходящую депрессию. Но лучше бы я не вспоминал…

– Да уж, и правда, лучше б не вспоминал. Может быть, тогда бы не расстрелял тринадцать инвалидов? Что же такого ужасного ты вспомнил, Ишас, что устроил эту бойню? Что не придет добрый Бог с небес и не исправит косяки человечества, да и вообще любой цивилизации? Что всего нужно добиваться самому, да и вообще трудиться, чтобы развиваться и укреплять структуру…

– Бла, бла, бла! – перебил Змаровский Андрея. – Надоела эта гнилая идеалистическая надстройка. Вы все не хотите видеть сути – мы нелюбимые дети, мы сырье. Я как-то спросил этого политикана – твоего ментального другана: «Если Бог дарует жизнь, но все рано или поздно умрут, то может быть, Бог дарует смерть?» И знаешь, что он мне ответил: «Жизнь и смерть – это одно и то же. Не было бы смерти, не существовало бы жизни!» Какой замечательный ответ, для ментала, не рождавшегося ни разу даже в астральном теле и живущего миллиарды лет!

– И ты даровал этим людям смерть… Не жизнь.

– Ты думаешь, я сейчас буду тебе что-то объяснять или оправдываться? Я знал, что делал и знаю, что меня ждет. Давай лучше спросим, что даруешь ты? Что ты создал за это время? Кому ты помог? Чьей болью ты проникся? Я знаю, к чему ты ведешь. Хочешь зачитать приговор. Ты читаешь их как молитву. А кому ты молишься? Сегодня твой сигнал есть, а завтра нет, и ты сам превратишься в ненужный никому кал. Ты целую вечность обрывал жизни в их низшей точки падения, не давая шанса все изменить и пойти вверх. Ты не каратель, ты убийца похлеще меня. Потому что я знал, что у этих людей уже не вырастут ноги и руки, они не смогут ходить и жить той жизнью, которой заслуживают. А что знал ты, кроме непроходящей жажды мести за собственную боль? Ты будешь гореть в аду за то, что сделал!

Змаровский, или Ишас, тут трудно было определить, кто сейчас говорил больше, но эмоциональный посыл был завершен и человек в кресле смотрел на своего оппонента, ожидая от него хоть какую-то реакцию. Но реакции не было. Холодные глаза Зеттатеррона веяли звездным ветром далекой галактики, который не мог никого согреть на этой чуждой ему планете. Неожиданно он едва заметно усмехнулся и совершенно спокойно ответил:

– Напугал. Ад давно стал моим домом.

Это было обескураживающе.

– Было бы, чем гордиться, – парировал Ишас.

Настала тишина. Прогорающие дрова все еще потрескивали в камине.

– Прения пора заканчивать. На самом деле, Винсент Иосифович Змаровский, – это конец. В память о нашем прошлом и в знак уважения к тому, что ты вспомнил свои нефизические жизни, я предлагаю тебе отправиться в милицию и сдаться с повинной. Самому.

– Ты все-таки его зачитал. Свой приговор. Это сильнее тебя. В этом весь ты. Прости, Зэт, но не сегодня, не сегодня…

В следующий момент Змаровский запихал себе в рот пистолет и выстрелил…

Часть деревянного пола в доме вдруг провалилась, как будто это был асфальт, под которым образовалась вымытая грунтовыми водами пустошь. Из этой темной дыры, прямо в комнату, въехала черная металлическая клетка. Это удивило даже Зеттатеррона, но астральное тело Змаровского, бросив в кресле остывающий биологический труп, спокойно поднялось и подошло к ней. Как будто для только что умершего в физическом мире Ишаса все давнымдавно было предрешено, и он даже не пытался чего-то изменить, или просто не видел в этом смысла. Открыв дверцу, он зашел вовнутрь. Одарив карающего ангела прощальным взглядом, без какой-либо злобы или укора, помахал на прощание и стал опускаться в бездну. Куда шел этот лифт, было и так понятно. «Прощай, друг, – ответил Зеттатеррон. – У тебя еще все впереди. Твой сигнал не потух. Ты нужен Ему… Ты нужен нам всем».

Глава 17

Рассвет пролил желто-оранжевую краску на коллаж из облаков, озонового слоя, снега и бетонных коробок города. Зеттатеррон сидел за кухонным столом уже не один час. Так прошла вся ночь, но даже выкатившийся из-за горизонта солнечный диск не смог заставить приступить к каким-то делам. Да и дел-то особо не было.

Чтобы узнать имя следующего грешника, нужно ждать минимум двое суток. Что делать это время Андрей не имел ни малейшего понятия. В памяти всплывали те, кого уже настигло возмездие. Михалькевич убила дагестанская группировка, а сразу после смерти ее астрал разорвала банда из убиенных младенцев. Пригодин повесился в СИЗО и теперь его астральная оболочка блуждала в аду, медленно превращаясь в демона. Сознание Лентовского совсем потеряло структуру, и его сигнал потух, в следующей жизни он родится какой-нибудь птичкой, в физическом же мире, после рассказов, что им управлял бес, снова поставили шизофрению. Впрочем, он практически перестал с кем-то разговаривать. Вагин пока сидел в следственном изоляторе. Раджабов блуждал по аду, где вместо фонарей висят светящиеся эльфы, бушуют ядовитые ветра и бродят красные хомячки. Змаровский, он же Ишас, был до того известным в космосе деятелем, что Сатана лично прислал за ним лифт. Впрочем, их вполне можно считать единомышленниками: убивать людей ради их спасения, это, наверное, самое то. Все получили по заслугам. Эти люди виноваты по мирским и космическим законам, но удовлетворения не было. Физический мир слишком запутан. И это порождало ощущение совершенной ошибки. Пару тысяч лет назад, когда Зеттатеррон попал в Солнечную систему, надо было просто послать эту планету вместе с Атумом и Сатаной куда подальше и навсегда забыть про нее. Или не вдаваться в подробности и сжечь падшего ангела, ведь Змаровский доказал, что можно вспомнить все, и Сатана просто бесчинствует на астральных и биологических слабостях, а не решает сложные проблемы экстремальной инволюции.

Но в одном Ишас прав. Что создал Зеттатеррон за эти долгие тысячелетия? Вселенная остывала, зарождались астральные цивилизации, затем уже и биологическая жизнь подоспела, а он все чистил и разрушал, пусть даже и уродливые формы. Действительно, уборщик. Или мусорщик. Это кому как угодно.

Тишину разорвал звук мобильника. Артемьев. Или не совсем он.

– Да, – ответил Андрей.

– Ты сам знаешь кто это. Быстро спускайся во двор. Возле подъезда стоит внедорожник. Садись на заднее сидение. Я там один.

Медиум действительно был в одиночестве и курил трубку. Водителя, судя по фигуре слоняющегося поблизости человека, попросили подождать снаружи.

– С Артемьевым возникли маленькие проблемы. Ели уговорил на этот сеанс. Впрочем, он и так будет последним, – сообщил Азейрас.

«Чего это вдруг? – подумал Андрей. – Трубку, что ли, на пароходе перекурил?»

– Хорошо, что у меня был в загашнике хороший аргумент, – продолжал ментальный друг Зеттатеррона. – Выгодная, но не очевидная покупка одних акций… Времени мало. У меня для тебя две новости: хорошая и плохая. Классика жанра.

– Раз уж так, тогда не томи.

– Ядро Млечного Пути выдало имя последнего грешника. Конца недели ждать не нужно. И это хорошая новость.

– А плохая?

– Это Любовь Соколова.

Настала пауза.

– Хреновые у тебя шутки, Азейрас. Как обычно.

– Это не шутка.

– Она ничего такого не сделала, чтобы ее выбрали.

– Но ведь ты сам знаешь, что она совершит, если пятого апреля ей не отрежет ноги? Или она не погибнет. МИБ сообщила мне, что ты видел…

– Она не сделает этого… Я с ней поговорил.

– И содержание того разговора мне также известно. И что творится у нее в голове – тоже. Она вполне восприняла информация про метро, но полностью отвергла вероятность расстрела людей. Заметь, выбор пал на нее именно после твоей беседы. Ты спасал ее, но погубил двух невинных людей. И, мне кажется, Гиперсознанию это не понравилось. Сам натворил, сам исправляй!

– Азейрас, ты вообще в своем уме? Мне кажется, ты перекурил! Может быть, когда-то через три с половиной года она кого-то и убьет, но у нас есть неделя. А за эту неделю не случится ровным счетом ничего. Ну, может быть дорогу в неположенном месте перейдет. Но тогда надо всю планету вырезать. Она чиста перед законом! И земным и космическим!

– Ты не понимаешь одного, мой друг. Там в ядре нет ни будущего, ни прошлого. Там все просто есть. И для Гиперсознания это уже произошло, потому что это есть внутри девушки, в ее сути.

– Я не буду ничего делать с Соколовой!

Медиум пожал плечами.

– Это твой выбор. Я сделал все что мог, но ты опять провалил миссию. И, заметь, вновь из-за нее. Ты не просто наступаешь на одни и те же грабли, это уже какая-то вакханалия с граблями!

Андрей молчал.

– Артемьев дал мне десять минут. Трубка «слабая». Мне тяжело удерживать в нем свое сознание. Тебе пора выходить…

Автомобиль, с вернувшимся в реальность бизнесменом Артемьевым, медленно уезжал по узким дворовым проездам, а обескураженный Андрей, провожая его взглядом, совершенно не знал, что делать дальше. В одной футболке, на холоде и снегу, он выглядел неестественно и притягивал взоры прохожих. Пора вернуться в квартиру.

Казалось, что произошла некая ошибка. Или с ядром, или с Азейрасом. Если бы Зеттатеррон не услышал это собственными ушами от вполне осязаемого медиума, то точно бы принял за ментальный фон.

Что-то явно пошло не так. Артемьев, который еще в понедельник целый час дымил своей трубкой на туристическом пароходе, вдруг кое-как выделяет десять минут взамен на информацию, сулящую огромную прибыль. Гиперсознание, с завидной стабильностью выдающее имя очередного грешника каждое воскресенье, вдруг решает «побыстрее закончить это надоевшее дельце» и сообщает последнего кандидата в пятницу. Андрей уже готовился задать вопросы МИБ, но тут снова запиликал телефон. На этот раз номер незнакомый. Было около десяти утра.

– Алё, – немного раздраженным голосом ответил Андрей.

– Доброе утро, Андрей Владимирович Андромедов, снимающий квартиру у Анастасии Викторовны Зайцевой по адресу: улица Пушкина, дом 14, квартира 36.

– Кто это?

– Старший оперуполномоченный Сергей Чернов, помните такого? Оказывается, не только вы можете звонить с незнакомых номеров и сообщать любопытную информацию. Занятно, не правда ли?

– И что дальше? Эти факты как-то компрометируют меня?

– Да нет. Не считая, правда, того, что на территории Российской Федерации существует только один человек с таким именем, и он явно не вашего возраста. Но я звоню не поэтому. Возможно, эта информация покажется вам интересной. Сегодня в восемь тридцать утра в метро, в результате оперативно-розыскных мероприятий по разоблачению схемы накротрафика в городе Тартарске был произведен досмотр Любови Соколовой, по результатам которого у нее в сумке было обнаружено пять грамм героина. Если вас…

– Какого к черту героина?

– Спокойно, Андрей Владимирович, спокойно. Я смотрю: сегодня вы не изображаете наркомана и дебила, оттого, надеюсь, мы поймем друг друга. Теперь только от вас зависит, как дальше сложиться судьба Соколовой. Если мы с вами найдем точки для дальнейшего взаимодействия, то, возможно, ваша подруга проведет ближайшие года дома, а не за периметром. Мы находимся в ОВД, что на улице Герцена. Вы подъедите?

– Где сейчас Соколова?

– Там же. Так нам вас ждать? – Хорошо, я буду.

* * *

Когда Дармову сообщили, что информатор стал гораздо покладистее и согласился на переговоры, то он сразу засобирался в Тартарск. В этот момент на электронную почту поступило заключение по анализу ДНК Андромедова. Вряд ли информация была интересной и имела оперативную значимость. Отпечатки пальцев, взятые со стакана с виски, который распивал Андромедов в «Fun Hookah», оказались бесполезными – в базе не значились. Скорее всего, ничего особенного не было и в слюне, оставшейся на насадке для шланга кальяна. Поэтому Дармов мимоходом распечатал заключение и бросил в портфель в надежде почитать где-нибудь на перекуре в пути. Тем более, дорога была неблизкой. Обычно путь на автомобиле от Москвы до Тартарска занимал около четырнадцати часов, но поскольку генерал редко ездил медленнее ста пятидесяти километров в час, он надеялся добраться за одиннадцать-двенадцать часов.

Однако пока он доделывал срочные дела, а затем простоял в московских пробках, стало ясно, что раньше трех ночи Дармов в Тартарск не попадет. В пять часов вечера, когда генерал уже мчался по трассе Е22, ему позвонил эксперт, приславший сегодня результаты анализов слюны Андромедова.

– Илья Матвеевич, вы смотрели заключение, что я вам прислал? – Нет еще, – ответил Дармов, – а что там что-то интересное?

– Ну, как бы да. Дело в том, что это не слюна. Это, так сказать, очень хорошая имитация слюны, причем вещество неживой природы. Чтобы стало понятно, можно сравнить с очень хорошим дерматином, имитирующим кожу. Я бы решил, что эта какая-то очередная дрянь парфюмерных компаний, если бы не большое количество редких изотопов. Причем, в таком маленьком объеме их настолько много, что я, как абсурдно это бы не звучало, вынужден констатировать, что это вещество неземного происхождения.

Дармов скинул скорость до ста километров в час. Ему сразу вспомнились слова Крестова, который пересказывая последний разговор с информатором, сообщил, что тот назвал себя внеземной формой жизни. Тогда это воспринялось как шутка, но теперь, имея на руках экспертные данные, было не до смеха. – Сами, понимаете, что последнее я не стал писать в заключении, это информация в устной форме лично для вас, – продолжал эксперт. – Скажите, а откуда вообще эта ерунда взялась на пластмассовой насадке для кальяна?

– Так это теперь и для нас загадка, – ответил генерал. – Спасибо, что позвонил. До связи.

Дармов скинул скорость еще на десять километров в час, и ему посигналили. В крайнем левом ряду собралась маленькая пробка. «На номер посмотри, идиот!» – выругался чекист и прибавил газу. Затем закурил и набрал своих тартарских коллег.

– Он до сих пор не приехал, – жаловался Чернов. – Я его набирал, а он трубку не берет. Уже семь часов ждем. Похоже, его не будет. Что нам с Соколовой делать?

– Ничего не делать. Меня дождитесь. Я буду в два-три ночи. Если он придет раньше, особо не прессуйте. Действуете по схеме, которую мы обговорили. Скинь мне номер начальника ОВД, я переговорю, чтобы после окончания рабочего дня в здании из милиции никого не осталось, кроме дежурного. Проверь потом, исполнил или нет… И еще, вызовите ОМСН, человек двадцать.

– Двадцать спецназовцев? Мы что, Грозный штурмовать будем? И вообще, не понимаю, что мы так цацкаемся с этим Андромедовым?

– Чернов, тебе этого и не надо понимать, делай свою работу, – вспылил генерал, очень давно в его карьере не было случая, когда он не знал, как поступать дальше.

* * *

Сразу после звонка Чернова, Андрей выяснял у информационной базы, что же произошло с Любой и откуда у ФСБ вообще взялись эти данные. Оказалось, что чекисты установили номер сотового телефона, который был у Андрея с собой на встрече в кальянной, а затем по геолокации выяснили, где он проживает и с кем встречается. Так они вышли на Соколову и Артемьева, именно поэтому последний, после допроса и отказался от контактов с Зеттатерроном. Далее ФСБ вышло на собственника квартиры и из договора аренды узнали имя объекта разработки. Уже было известно, что паспорт на имя Андромедова не настоящий, но это был слабый аргумент, чтобы подмять дерзкого информатора. Поэтому была придумана схема с Соколовой.

Люба, как обычно, ехала в метро на учебу, когда ее остановили сотрудники ФСБ и попросили пройти на досмотр. Девушка немного напугалась, но переживать было нечего. Тут же из толпы позвали двоих понятых. Но они были совсем не случайными людьми. Один из них – бывший карманник, отмотавший срок по лагерям, а потом завербованный спецслужбой. Еще в сутолоке метро он подкинул в сумку Соколовой пакетик с героином. После обнаружения, недоумевающую и перепуганную девушку повезли в ОВД. Там была договоренность, что Чернову и Иванову, в связи со служебной необходимостью, выделят кабинет на весь день. Конечно же, уголовное дело пока никто не заводил, в ожиданиях информатора. Масса, подкинутая Соколовой наркотика, тянула на особо крупный размер, что подразумевало наказание в виде лишения свободы на срок от трех до десяти лет. Это неплохой крючок, чтобы посадить на него Андрея, ведь слежка показала, что у него с девушкой личная связь.

Никаких звонков Любе делать не разрешали, телефон отобрали, а ее матери сообщили, что девушка стала свидетелем готовящегося теракта и ее забрали для дачи показаний на неопределенный срок.

Но полученная информация не давала Зеттатеррону ответа на главный вопрос: «Что делать дальше?» Конечно, она многое проясняла. И даже стройно входила в версию Азейраса про Гиперсознание, которое возмутилось тем, что пришелец из Туманности Андромеды начал менять будущее людей, при этом не тех, которых оно выдавало. И его, столь ранний выбор, так кстати совпал с арестом Соколовой, что вопрос, как ликвидировать эту потенциальную убийцу, отпадал сам собой. Нужно просто послать ФСБ куда подальше или даже проще – вообще ничего не делать. Конечно, у Андрея были мысли, что чекисты блефуют и не будут сажать невинную девушку, даже если никто к ним не придет. Но это было наивно, после убийства Раджабова, да и МИБ на этот вопрос ответила вполне ожидаемо: «Решение еще не принято». «Конечно, не принято, – размышлял Андрей, – все ждут моего появления».

На самом деле выбора не было. Он логически исключен. Согласись Зеттатеррон сотрудничать с ФСБ, чтобы спасти Любовь, и к чему бы это привело? Провалил бы миссию, ради которой все это затевалось, не сходил бы к Фролову для разговора, и вообще, застрял бы здесь на ближайшие полвека, в ожидании смерти Соколовой и все это время работал бы на спецслужбу, дабы они снова не устроили ей подставу с уголовным делом. Вот это и был фатализм в самой его жестокой форме. Ты можешь быть богом, но даже в этом случае обстоятельства могут быть сильнее тебя.

Да и, в конце концов, сколько можно было спасать ее? Сколько раз нужно еще пожертвовать собой и стратегическими миссиями? И самое главное: какой от всего этого был толк для нее? Это только порождало деструктуризацию ее сознания от нежелания развиваться. Вот и все. Все эти спасения даже вредны. «Пошлю ФСБ подальше!» – решил Андрей.

«Ну, вот и началось!» – была следующая его мысль. Снова почувствовал нарастающий приступ недомогания. Судя по тому, как стремительно он захватывал, ничего хорошего не сулил. Рука успела нащупать на столе оставшуюся после визита Любы ложку и запихать в рот. Зубы сжали металл. Зеттатеррон услышал, как рухнуло на пол его тело. Потолок мелькнул перед глазами, а потом наступила тьма.

Страдания длились так долго и сильно, что Андрею казалось, будто он умирал и рождался снова аж двадцать два раза. Непонятно почему, но эта цифра засела в сознание как заноза. Посещение ада, в котором побывал вскоре после смерти Фролова, выглядело, по сравнению с перенесенными муками, увеселительной прогулкой. Когда, наконец-то, все закончилось, и открывшиеся глаза снова увидели реальность, было трудно понять, где и в какое время эта реальность возобновилась. Понемногу приходила память. Казалось, что прошло столько много времени, что Соколова давно уже пошла по этапу и, возможно, даже отсидела весь срок. Одно очевидно – на улице стемнело, а упавшее утром тело все еще лежало на кухне. Но раз его не нашли ни хозяйка квартиры, ни чекисты, значит дела не так уж плохи. Андрей поднялся. Что-то звякало под ногами. Оказалось, что это две половинки искореженной стальной ложки. Она была перекусана пополам! Там же на полу лежал выпавший из кармана телефон. Загоревшийся экран показал десять часов вечера и пару пропущенных вызовов от Чернова. Напрашивался вывод, что никто не стал бы ждать двенадцать часов и, скорее всего, все разошлись по домам, отправив Соколову в следственный изолятор. Но МИБ сообщила удивительную новость: они до сих пор сидели в ОВД.

И хотя тело не чувствовало никаких признаков прошедшей агонии, рассудок был слегка помутнен. Автобусы пока ездили, метро не закрыли, да и до ОВД не так далеко. В квартиру возвращаться смысла не имело. Андрей взял только деньги и паспорт. Купюры он завернул в целлофановый кулек и, немного подумав, решил их спрятать где-нибудь по пути. Возможно, придется уходить сквозь стены, а бумажки так не пронесешь. Мобильник? Его Андрей выбросил в унитаз со словами: «В режиме Бога сотовая связь не нужна». Пора было навестить этих самонадеянных индюков.

* * *

Выйдя на улицу, Андрей заметил, что погода поменялась. Пока он валялся в агонии, в Тартарске потеплело, а с неба посыпался редкий пушистый снег. Такой зимний антураж обычно ассоциируется с новым годом, до которого, надо сказать, оставалось не так много, на дворе – шестнадцатое ноября. Пустой автобус, судя по всему, торопившийся в депо, очень быстро преодолел с десяток остановок. Андрей вышел. Народ помаленьку разбредался по домам. За шторой идущего снега виднелось темное здание ОВД. Кроме проходной, свет не горел ни в одном из окон. Оставалось преодолеть небольшой усыпанный белым пухом сквер. На ведущей к двери дорожке не было ни одного следа. Давно никто не входил и не выходил из этой мрачной бетонной коробки.

В большом холле милицейского здания перед припозднившимся гостем предстала странная картина. На проходной сидел одинокий лейтенант, а все остальное пространство заполняли бойцы спецназа. Они были вполне готовы к бою: в бронежилетах и с автоматами наперевес. Обстановка тем не менее вполне расслабленная: они шутили и о чем-то оживленно разговаривали. Когда незнакомец появился на пороге, повернули голову в его сторону. – Я к ФСБ, – ожидаемый всеми Андромедов был лаконичен.

– Подождите, – ответил молоденький лейтенант и куда-то сообщил.

Дверь, ведущая в коридор напротив, отворилась и холле появился Чернов. С очень уставшим и одновременно злым лицом, он прошел сквозь расступившихся бойцов и прошипел: – А ты не мог еще дольше идти?

– У меня были проблемы, – ответил Андрей. – Вы же сами мне их и создали. – Пошли, – раздраженно продолжил майор. Сзади послышался смешок одного из спецназовцев: – Это что ли из-за него нас сюда дернули?

Когда Андрея завели в какой-то крохотный обшарпанный кабинет, в котором кроме стола и двух стульев ничего не было, там уже находился Иванов. Красные глаза и помятое лицо говорили о том, что напарник Чернова успел где-то вздремнуть.

– Садись, – небрежно бросил Иванов и, зевнув, расположился на другом стуле напротив. На столе стояла переполненная пепельница и лежало несколько листков чистой бумаги.

– Ну, что, Андрей Владимирович, приступим? – задал риторический вопрос, стоявший рядом с капитаном Чернов. – Начнем с самого простого: как ваше настоящее имя?

– Блин, – скорее растерянно, нежели раздраженно выругался Андрей, ведь у него не было настоящего земного имени по паспорту. – Следующий вопрос.

– Какой, твою мать, следующий вопрос? – заорал Иванов. – Опять цирк решил устроить?

Капитан достал из кармана рубашки дорогую шариковую ручку с кнопкой и пододвинул ее к допрашиваемому вместе с листками бумаги.

– Пиши: я такой-то такой-то, родился там-то там-то, дальше – где учился, где женился, – в приказном порядке продолжил опер.

Андрей тупо смотрел в стол, со стороны производя впечатление подавленного и растерянного человека.

– Давай, давай, – вступил в разговор Чернов. – Почуял, с кем связался, говнюк? – похоже, майор тоже не желал быть «хорошим полицейским», так накипело у чекистов после первой встречи в кафе.

Но допрос совсем не давил на Зеттатеррона. Его волновало другое. Он не мог смериться с этим абсурдным итогом своего, как казалось, невозможного путешествия в прошлое. Он сидел и терпел мерзких людишек, явно не ради того, чтобы по итогу послать их куда подальше, подписав тем самым приговор Соколовой. Для этого вообще не нужно было приходить, а просто отправиться на стратегическую беседу с Фроловым, чтобы выиграть спор у Сатаны. Он пришел для другого. Ведь даже без всяких информационных баз, он чувствовал, как где-то рядом, за стенами, сидит Люба. Ей плохо и страшно. От усталости она уже не могла плакать, а все негативные эмоции потеряли остроту, сливаясь в одну ноющую боль. Карающий ангел всегда верил в справедливость всех ядер галактик во Вселенной, воспринимая это как аксиому, но, сколько бы сейчас не было логичных доводов, чтобы бросить на растерзание ФСБ девушку, справедливости в этом Зеттатеррон не находил. Получалось, вся жизнь, весь этот грандиозный замысел с получением Богом опыта через свои создания, не имел никакого смысла, если все уже придумано и предрешено, и тебя можно пустить в расход, за то, чего ты еще даже не сделал. О каком тогда развитии можно говорить? Зачем вообще что-то делать? И какой опыт с этого бездействия получит Господь?

«Думай! Думай!» – приказывал себе Зеттатеррон, перебирая в памяти все, что произошло за последние семь недель. Уже не существовало никакого кабинета с операми, никакого ОВД и даже Тартарска. Нестыковка была заложена в фундамент, на самом глобальном уровне.

«Ведь как говорил Азейрас: «Давай разработаем план, взяв за аксиому утверждение, что возможно все». И ведь этот старый ментал прав! Возможно все! Нужно взять самое абсурдное умозаключение и на его основе построить версию», – продолжал мыслить Зеттатеррон. Его ментальное поле раскладывалось как сложенный в десятки раз листок бумаги: вот оно вышло уже за пределы здания, вот – за пределы района… События перебирались с неимоверной скоростью и каждый раз логическое уравнение сходилось. И тут «загорелась красная лампочка». Как обычно, то, что искалось, лежало на поверхности. Старый добрый Ишас, этот радикал и бунтарь, даже здесь он, не осознавая этого, внес сумятицу! «Я както спросил этого политикана – твоего ментального другана: «Если Бог дарует жизнь, но все рано или поздно умрут, то, может быть, Бог дарует смерть?» – еще вчера говорил Змаровский, имея в виду Азейраса. Но ведь именно эту фразу в видениях Соколова написала на зеркале, перед тем, как устроить в университете расстрел. Откуда эта надпись появилась там слово в слово, если Соколова и Розенталь в измененном будущем уже никогда не познакомятся, хотя бы потому, что тот застрелился вчера вечером?

Азейрас был великим менталом. Он мог просчитывать тысячи вариантов развития событий, учитывая при этом малейшие нюансы и особенности личностей, а для физических людей – еще и индивидуальность психики. У него имелся карманный медиум, через которого, будучи в других мирах, мог разговаривать с людьми на Земле и даже забить себе трубку. И мог уплотнять свое ментальное тело до уровня легкого астрала, принимая какой угодно образ. Он был мастером логики и причинно-следственных связей, но у него всегда было плохо с фантазией! А чтобы придумать что-то, чтобы это произвело впечатление, без ярких деталей не обойтись. И Азейрас не нашел ничего лучшего, как взять фразу психа, расстрелявшего тринадцать инвалидов и приписать ее человеку, намеревающегося совершить нечто подобное в университете. Этот ментал продумал все, но предвидеть, что Змаровский настолько все хорошо вспомнит, да еще и вставит именно эти слова в свой предсмертный диалог, даже он был не в состоянии. Эта песчинка – единственная помарка в замысле по ликвидации нужного ему человека, ведь получалось, что видения про Соколову придумал и направил в сознание Зеттатеррона именно он – его друг и наставник по имени Азейрас!

Карающий ангел тут же запросил у МИБ подробности того, как выбирались остальные грешники. «Ответ зашифрован. Сообщите шифр», – передала база. Но это в физическом мире можно придумать пароль из ничего незначащих символов, в ментальном мире, если ты хочешь что-то закодировать, то должен придумать что-то значащую дешифровку, какое-то подобие головоломки. И если некая информация в мире мыслей тебе не доступна, значит, ты просто не дорос до того, чтобы знать ее. Но в этот раз Зеттатеррон уже знал пароль. Он состоял из семи слов, точнее, из семи фамилий: «Михалькевич, Пригодин, Лентовской, Вагин, Раджабов, Змаровский и Соколова». Доступ открыт!

– Если Соколову выбрал сам Азейрас, а не ядро Млечного Пути, получается, что сделка с Сатаной на данный момент закодирована? – начал задавать вопросы информационной базе Зеттатеррон, стараясь как можно четче формулировать свои мысли.

– Сделка с Сатаной не закодирована, – последовал ответ своеобразного искусственного интеллекта.

– Как не закодирована? А зачем тогда я ликвидировал всех этих грешников? И кто их выбирал? – Карателю открывались шокирующие подробности его миссии.

– Азейрас сам выбирал объекты с единственной целью: подвести тебя к ликвидации Соколовой.

– Но зачем? Неужели она настолько значима, чтобы проделать для этого такую огромную работу?

– Ввиду сложившегося за четыре миллиарда земных лет стереотипа, базирующегося на основной мысли, что сингулярность внутри Зеттатеррона разрушит его Сознание, если он произведет насильственное действие к объекту, не заслуживающему такового, Азейрас решил таким способом уничтожить тебя. Поскольку за этот временной промежуток ты ни разу не уничтожил Сознание, имеющее космическое значение, то есть преломляющее волну первоначальной темной энергии в читаемом диапазоне, данные о последствиях такого поступка отсутствовали в информационном поле. Сейчас по фактическим данным, я могу констатировать, что этого не произойдет, поскольку сингулярность саморегулирует свое отношение с твоим Сознанием и твоей кармой. В случае неверно принятого решения, она не разрушает тебя, а приводит баланс к нулю, доставляя тебе страдания в зависимости от степени причиненного тобой зла. Таким образом, Азейрас ошибочно предполагал, что несправедливая ликвидация Соколовой приведет к необратимому изменению в структуре твоего Сознания и повлечет искривление волны до противоположной амплитуды, в результате чего сингулярность уничтожит тебя изнутри. Азейрас до последнего рассчитывал, что его план сработает, поскольку у тебя есть привязанность к Сознанию, находящемуся в настоящий момент в биологическом теле Соколовой, на уровне бессознательного тела любви.

Зеттатеррон хотел вспомнить все свои вехи с Азейрасом, но его воспоминания утонули в вечности. Четыре миллиарда лет! Азейрас был самой родной душой во Вселенной. Друг, наставник, соратник. Сколько дел они переделали вместе. И ведь всегда находили общий язык. И вот теперь он хотел, чтобы Зеттатеррон взорвал себя изнутри, и не просто хотел, а придумал для этого и практически воплотил в жизнь, сложный изощренный многоходовой план. Ведь это же он подвел Фролова к убийству, обвиняя потом Сатану. Это он предложил этот камбэк в прошлое. И пустить в расход шесть реальных людей тоже не постеснялся, лишь бы усыпить бдительность карающего ангела. И что же должно было произойти в его Сознании, чтобы так поменять свое отношение к своему сподвижнику?

– Но почему… почему он захотел уничтожить меня? За что?

– В ходе мыслительного процесса, ты раскодировал еще один блок информации. Она стала доступной после того, как ты усомнился, что Азейрас твой соратник. Такой пароль для своего сообщения установило ядро Туманности Андромеды. Поскольку эти данные не имеют мыслительную форму, я могу лишь предоставить к ним доступ, а не пересказать их содержание, для меня это нечитаемый формат. Ответ на твой вопрос скрыт там. В другом виде информация по запрашиваемому вопросу отсутствует.

Гиперсознание никогда не выходило на связь в виде диалога. Оно не имело пола, но тем ни менее, вполне ясно доносило суть. В виде ощущений или видений. Что скрывалось в послании на этот раз, и в какой форме – пока непонятно, но Зеттатеррон всегда ощущал трепет, когда общался с ядром галактики.

Сначала появился до боли знакомый галактический диск, но звездная карта начинала стремительно меняться. Андромеда приблизилась к Млечному Пути на такое критическое расстояние, что две галактики больше не могли существовать раздельно. Столкновение неминуемо! Некоторые звезды выбрасывались за пределы новой галактики, другие разрушались прямо на глазах, так как попадали в круговорот сливающихся сверхмассивных черных дыр. Спиральные структуры Млечного Пути и Андромеды кружились в диком танце, чтобы навсегда трансформироваться в единую гигантскую эллиптическую галактику. Предстояло столкновение ядер – самое масштабное событие на ближайшие миллиарды лет. Два Гиперсознания начнут структурироваться в некую непостижимую субстанцию, но именно в этот момент они наиболее уязвимы, как уязвим перед микроорганизмами находящийся на операционном столе человек, хотя уровень развития между этими организмами несоизмеримо велик. Если отдаться в эти безжалостные жернова обычному менталу, то никаких шансов на сохранение индивидуальности не будет. Но Азейрас слишком долго себя готовил к этому моменту, чтобы безропотно стать энергетической мукой. Именно он поразит ядро новой супергалактики и перейдет в структуру Гиперсознания! Об этом нельзя было думать миллиарды лет, ибо мысли менталов – всегда действие. Это хранилось где-то очень глубоко, и даже почти забылось. Но для воплощения желания в жизнь, его нужно осознать, и именно в этот момент сигнал Азейраса потухнет. И единственным, кто сможет это понять, будет Зеттатеррон. Именно так видел картину Азейрас, когда решил взорвать изнутри самый совершенный карательный аппарат на многие галактики вокруг, запустив в нем механизм самоуничтожения. Но реальность, недоступная всем менталам, включая даже Азейраса, была немного иной.

Все ядра галактик были единым целым. Каким-то непостижимым образом, они связаны между собой. Не существовало отдельного Сознания Андромеды, или Большого Магелланова Облака. Это одно, действительно, «гипер»-Сознание на всю Вселенную. Наверное, там и поселился Бог после большого взрыва. Поэтому в момент слияния Андромеды и Млечного Пути ничего принципиально не поменялось бы. И уж тем более центром новой галактики не стал бы Азейрас. Но ядро специально посеяло в разумах менталов сомнения в виде падшей Богини. И кто-то, глядя на нее, решил, что сам достоин занять это место, а кто-то спасал ее тысячи лет. Каждый проявил свою суть, но правда заключалась в том, что Соколова была обычным менталом, который эманировал из ядра, как и триллионы других. Она просто исполнила роль катализатора.

На этом информация, содержащаяся в послании, исчерпывалась. Она пришла к Зеттатеррону просто в виде какого-то понимания. Как иногда бывает, когда на какую-то секунду, вдруг осознаешь: в чем все-таки заключается смысл жизни…

На фоне своей звезды – голубого карлика, Азейрас смотрелся гордо и даже завораживающе. Его метальное тело, никогда не рождающееся в более плотных мирах, выглядело как светящийся эллипсоид без выраженных конечностей. Ореол из такого же белого свечения окружал голову, что создавала эффект седых волос. И хотя эта метафора приходило на ум, лишь тем, кто прошел биологические тела людей, Азейрас был одним из первых мента-лов, кого эманировало ядро, оттого седина ему шла. В понятии земных людей, он вообще был вечен, так как осознал себя еще до появления планет Солнечной системы. Его «плотное» Сознание создавало невероятное напряжение при прохождении сквозь него божественной волны, которое преобразовывалось в неудержимую энергию, далеко вырывающуюся через шесть каналов во все стороны в виде обратно закрученных спиралей. «Зеттатеррон, неужели ты, и вправду, поверил, что я хотел уничтожить тебя? Да, я давно мечтал, чтобы ты послал эту недостойную твоего внимания деградирующую Богиню. Кроме того, что она поместила в тебя сингулярность, она не сподобилась больше ни на что! Всему учил тебя я. Это я придумал, как тебе обрести это совершенное тело, в котором ты стал единственным существом во Вселенной имеющим власть во всех трех населяемых мирах: ментальном, астральном и физическом. С такими возможностями мы перевернем Мир! А еще через четыре миллиарда лет я стану Гиперсознанием огромной галактики, и, слышишь, ты, ты будешь единственным – кому я буду передавать свои видения и доверять самые масштабные дела! Это не она твоя Богиня, это я твой Бог!»

Азейрас все еще верил в эти сказки. Послание ядра было для него недоступно, как и для всех в мире мыслей, что в очередной раз доказывало, что он никакой не бог, а обычный ментал.

Глава 18

– Давай, давай, – вступил в разговор Чернов. – Почуял, с кем связался, говнюк? – похоже, майор тоже не желал быть «хорошим полицейским», так накипело у чекистов после первой встречи в кафе.

Андрей не отрывал взгляда от крышки стола еще где-то с минуту. Он выглядел настолько мрачным и отрешенным, что опера ФСБ уже не сомневались, что полностью подмяли его под себя. А затем допрашиваемы поднял взгляд на Иванова и спросил:

– Ты, правда, хочешь знать мое настоящее имя?

– Ну, наконец-то, дошло, – ехидно ответил капитан.

– Тогда слушай:

Вселенная, созданная Богом Ведет к эволюции Сознания.

В бесконечности белого круга Каждое Сознание несет свой сигнал.

Никто не может воспрепятствовать Божественному замыслу!

Слеза Бога по потухшим сигналам не имеет конца.

Космический закон един для всех.

Он беспристрастен.

Он всесилен.

Он конечен.

Он и есть Божественная энергия.

Да будет она ниспослана как Великая Миссия самоочищения в Сознание Избранного.

И не будет в нем ни власти, Ни корысти, Ни умысла, Ни страха, Ни жалости, Ни сострадания.

И да будет Имя ему дано – Зеттатеррон!

Пару секунд Иванов еще сохранял свою изначальную позу, смотря пустыми глазами в никуда, а затем просто уткнулся лицом в стол. Из его головы торчала шариковая ручка, та самая, которую минуту назад он пододвинул к допрашиваемому информатору вместе с бумагой. Движение, которым Зеттатеррон вогнал в череп капитана канцелярский прибор, было настолько стремительным и неуловимым, что Чернов сразу не понял, что произошло. Ручка была дорогой, металлической и вошла в голову почти наполовину. А когда майор осознал, что его напарника только что убили таким незатейливым способом, то был настолько шокирован, что хаотично стал хлопать себя рукой по боку, пытаясь под пиджаком нащупать кобуру. Когда оружие, наконец-то, было извлечено, Зеттатеррон уже поднялся со стула, а одежда его просто рухнула на пол, провалившись сквозь неосязаемое тело. Стрелять стало совершенно бессмысленно, но опер методично всаживал в полупрозрачного Андромедова пулю за пулей, которые просто врезались в бетон, отбивая штукатурку. На четвертом выстреле Чернов остановился, с ужасом в глазах взглянул на неуязвимого врага и выбежал прочь из кабинета.

Нужно было вывести Соколову, других целей в ОВД у карающего ангела уже не существовало. Она находилась через два кабинета. Всего несколько метров по коридору и… В этот момент за дверью послышался топот тяжелых армейских ботинок. Зеттатеррон вышел из кабинета и увидел, что все пространство узкого коридора заполнено бойцами спецназа. Увидев перед собой абсолютно голого человека, они на секунду опешили, а затем их командир по фамилии Бурый, заорал: «На пол, руки за голову!» Спецназовец вскинул вверх автомат, но не сделал больше ни шагу. Его смутил не нагой вид противника, и даже не странное отсутствие у него какого-либо оружия, он просто заглянул в глаза этому ненормальному человеку и понял, что не может быть так, что наличие двух десятков здоровых вооруженных мужиков не вызвала абсолютно никаких эмоций. «Если вы пропустите меня и дадите мне вывести из здания девушку, – ответил Андрей, – то все останетесь живы». Кто-то не выдержал и заржал, не дождавшись реакции командира. «И чем же ты нас будешь убивать? Писуном?» – отреагировал Бурый и смеяться стали все.

Смех начинал стихать как-то неестественно, как будто замолк расстроенный оркестр. Где-то в дальних рядах еще слышалось басистое «хи-хи», но тем, кто стоял впереди, было уже не до шуток. Голый и до потешной тупости наглый человек вдруг стал подниматься вверх, зависнув между полом и потолком. Затем облик стал меняться. Как будто внешнюю оболочку поглощало внутреннее содержимое, выдавливая наружу что-то свое. В отдалении это напоминало таяние воска: форма растворялась в единую массу, а затем вдруг начинала приобретать себя заново в совершенно другом виде. Прошел всего полминуты, а от голого чудака не осталось и следа. Кто теперь предстал перед ними, спецназовцы так и не поняли, но существо выглядело жутко. Светящее бледно-голубым тело не имело четкого очертания; огромные черные глаза походили на космический вакуум; вокруг головы – нимб из желтого свечения, а из-за спины, напоминая шестиконечную звезду, вырывались голубые лучи, каждый из которых состоял из пары обратно закрученных спиралей. Пространство заполнилось рваным гулом. Но больше всего в ужас ввергала черная воронка в районе груди, которая одновременно засасывала разум в пучину небытия и горела в какомто невидимом простому человеческому глазу спектре. Это горение можно было только ощутить внутренней бессознательной сутью и то до того момента, пока эта суть не перетекала в живот липким давящим страхом. Именно так и выглядел Зеттатеррон, прячась все это время за ширмой адаптивной проекции Фролова.

Бурый, прошедший обе чеченские компании и отделавшись в них лишь легким ранением, искренне верил, что в своей жизни не боится уже ничего и никого, но почувствовав нарастающий мандраж, упал на колено, чтобы дать возможность стрелять сзади стоящему бойцу, навел автомат на цель и проревел голосом, идущего на смерть человека: «Огонь!!!»

Одновременно десятки пуль вылетели из стволов спецназа в утопичной попытке поразить врага. Попадая в стены, они визжали и рикошетили, раня своих же, но не причиняли никакого вреда изначально предназначенной цели. Через десять секунд магазины первой и второй линии бойцов опустели, и они стали проталкиваться назад, давая возможность вести огонь сзади стоявшим. Одному спецназовцу срикошетившая пуля попала в бедро и его подхватили товарищи, у другого кровь хлестала из руки, еще пара пуль застряла в бронежилетах. Бойцы поражали себя своим же оружием, а с висевшей в воздухе субстанцией не произошло ровным счетом ничего. Началась легкая паника.

В черной воронке появилась белая точка. Она стремительно росла и, выйдя в пространство коридора, вытянулась в линию. Оставшийся в памяти Андрея образ архангела Михаила сыграл свою роль, сегодня сингулярность приобретала форму меча. Оглушая бойцов эхом узкого замкнутого пространства, снова заработали автоматы. А затем Зеттатеррон просто прошел сквозь толпу, попутно разрубая каждого человека, минимум, на четыре части. Чтобы убить двадцать бойцов элитного спецназа ему потребовалось всего полторы секунды, и если бы в живых остался хоть один наблюдатель происшедшего, то тому бы показалось, что спецназовцы просто взорвались сами, умыв стены и потолок литрами собственной крови.

Сергей Чернов очень сильно хотел просто выбежать из здания и, запрыгнув в машину, ударить по газам. Но какими-то невероятными усилиями он подавил животный страх, стоя возле проходной и ожидая итога сражения. И тут сквозь дверь, ведущей в коридор и, судя по реву и стрельбе, в самый настоящий ад, прошло страшное светящееся человекоподобное существо. Ноги майора подкосились, но отступать было поздно. «Думаешь, я тебя боюсь, космическая тварь?» – выдавил он перекошенным ртом и открыл огонь из табельного оружия. Зеттатеррон медленно подплывал по воздуху к судорожно нажимающему курок человеку. Сначала Чернов просто хотел посмотреть врагу в лицо, но заглянув в его темные огромные глаза, тут же утонул в непонятном головокружительном водовороте вечности. Откуда-то пришло осознание тленности всей его жизни, ничтожности власти, которой он служил и трепет к тому миру, откуда пришло это завораживающее существо. Он и не заметил, как пустой пистолет просто щелкал спусковым крючком, а карающий ангел подобрался вплотную, созерцая сверху на беспомощного землянина, и поднял руку, чтобы положить ему на голову. Чернов с содроганием ожидал продолжения, полагая, что это знак свыше и сейчас произойдет некий ритуал посвящения. Он все еще продолжал заворожено смотреть в глаза внеземного существа, и почувствовал, как его тело, превратившись в крохотное нейтрино, несется сквозь черноту Вселенной, а мимо, словно деревья в окне поезда, мелькают звезды, туманности и Галактики. Наконец, наступила абсолютная тьма… Или абсолютный свет. Понять это уже не было никакой возможности, потому что все было Единой сводящей с ума Паранишпанной…

Стоявший на проходной молодой лейтенант давно замер от кошмара, превратившись в статистического наблюдателя самой невероятной в его жизни сцены. Но, казавшийся и так безграничным ужас, усилился еще больше, когда паренек заметил, что рука «космической твари» прошла вовнутрь головы опера ФСБ, как будто не было никакого костяного черепа и вообще границ привычного мира. В следующую секунду голова, взорвавшись изнутри, разлетелась на тысячи мельчайших кусочков, забрызгивая холл смесью костей, крови и мозга. Лейтенант обмочился, обмяк и упал в обморок.

Люба Соколова не знала, что происходит, но это было сверх ее понимания жизни, а выхолощенный переживаниями и страхом разум, подсказал только одно: нужно просто спрятаться под стол и молиться, чтобы не произошло еще чего-то более ужасного. Что значили крики и долгая стрельба за дверью, она даже не представляла, но вдруг эта дверь отварилась, и девушка испытала самый большой страх в своей жизни.

– Люба, выбирайся, – раздался очень знакомый голос. Некоторое время Соколова соображала, кому он принадлежит, а потом поняла, что это Андрей. Но этого просто не могло быть!

– Люба, ты под столом, я знаю. Ничего не бойся, это я – Андрей.

Девушка осторожно выкарабкалась. Свет так и не горел, но тех бликов, что проникали сквозь окно, хватало, чтобы понять – это был действительно он.

– Как ты здесь оказался? – недоумевала Соколова.

– Я пришел, чтобы спасти тебя.

– Я слышала выстрелы…

– Террористы напали на ОВД.

– А почему ты здесь?

– Они ушли, я отсиделся в соседнем кабинете, как и ты. Надо уходить. Одевайся. И еще… Там трубу с горячей водой пробило пулей. Весь пол в кипятке. Я возьму тебя на руки и вынесу. Только завяжи глаза шарфиком.

– Зачем? – надевающая пуховик Соколова ничего не могла понять, как-то слишком просто прекратился этот, еще совсем недавно такой реальный и безысходный кошмар.

– Просто сделай, как я прошу.

Снег шел стеной. Андрей вышел из ОВД, нежно неся на руках прижавшуюся к нему, ничего невидящую девушку. Любовь понимала, что ее спасение и так слишком чудесно, чтобы сейчас задавать лишние вопросы. А их было предостаточно. Хотя бы, этот странный запах горелого мяса. Или то, что в залитом кипятком коридоре было прохладно, а не жарко и душно. И оставалось тогда непонятным, что хлюпало под ногами, несшего ее Андрея…

Ботинки были по щиколотку в крови. Передвигаться по городу в такой обуви, оставляя цепочки красных улик, было нельзя. Отойдя от здания на метров двадцать, Андрей снял их и пошел дальше в одних носках, надеясь, что в темноте ноябрьской ночи, случайный таксист просто не заметит этой странности. Пушистые снежинки, тут же наполняя следы, стирая маршрут вышедших из здания людей. Там, позади, осталось двадцать два трупа…

* * *

Крестов крепко спал, когда среди ночи запиликал мобильник. Ругаясь про себя и продирая глаза, он взял аппарат и взглянул на экран. «Номер не определен», – сообщал телефон. Он же указал и время. Было чуть больше четырех ночи. Эти анонимные звонки не сулили ничего хорошего, но нужно отвечать, ведь практика последних дней показала, что с неопределяемого номера звонит очень важный московский человек. – Да, – сонным голосом ответил Роман.

– Роман Павлович, это Дармов. Срочно приезжайте в ОВД на улице Герцена.

– Доброй ночи, Илья Матвеевич. Послушайте, я итак не высыпаюсь с этими бесконечными дежурствами и убийствами. Неужели очередной допрос нельзя отложить до утра.

– Я бы не стал вас дергать по пустякам посредине ночи. Вы знаете, где ОВД на Герцена? – Конечно, знаю, я же здесь живу… Хорошо, собираюсь… – Кто это? – спросила проснувшаяся от разговора жена Крестова.

– ФСБ. Задрали уже.

Возле ОВД стояла куча самых разных машин. Некоторые из них беззвучно крутили мигалками, кидая блики на большой темнеющий силуэт фургона ОМСН, а ближе всех к входу припарковалась иномарка Дармова с московскими эфэсбешными номерами. Два спецназовца стояли метрах в двадцати от входа с «черными» лицами. Обычно такие ребята ненамного эмоциональнее бетона, но что-то настолько произвело на них впечатление, что даже они плохо скрывали мрачные переживания. Крестов достал удостоверение, и ему кивнули, разрешая пройти дальше. Сразу за бойцами, почти полностью засыпанная снегом, стояла пара мужских ботинок. Все это казалось весьма странным…

Но попав внутрь, следователь понял, почему даже спецназ не мог сдерживать скорбь. Какой-то молодой милиционер, забившись в угол, сидел на полу и, качаясь вперед-назад, повторял одну и ту же фразу: «Космическая тварь, космическая тварь…» Над ним колдовал врач скорой помощи, пытаясь вывести из шока, но это плохо помогало, у парня явно помешательство. Рядом знакомый криминалист-эксперт просматривал видео с камер наблюдения, постоянно отматывая картинку назад, но в определенный момент она просто полностью засвечивалась. В помещении стояла жуткая вонь, состоявшая из смеси: гари, фекальных зловоний и мерзкого сладковатого запаха сожженных костей.

Стенки проходной, ее стекло, турникет, все было в брызгах какойто серо-белой каши и запекшийся почерневшей крови. «Откуда здесь каша?» – задал мысленно резонный вопрос следователь и, пройдя за вертушку, отшатнулся назад: за проходной лежал человек без головы. Это была не каша, а мозги! Дальше перед взором простиралась не менее жуткая картина: через весь «предбанник» отдела внутренних дел тянулась длинная красная лужа. Несколько секунд Крестов отказывался верить, что это кровь, но потом кто-то из присутствующих вошел в коридор, и Роман краем глаза увидел, что там, от стены до стены усыпано останками человеческих тел! Лужа, чуть-чуть извиваясь по неровности пола, в прямом смысле напоминал ручей. Или, как сказал не так давно вор по кличке Экстрасенс, реку. Кровь действительно полилась рекой. «Каратель… – подумал следователь. – Он действительно существует. И я с ним столько раз разговаривал по телефону. Твою мать!» В этой мясорубке Крестов и вправду не получил ни царапины. Предсказание вора сбылось на сто процентов.

Несмотря на сотни увиденных трупов Роман уже чувствовал, как ком подступает к горлу, настолько ужасная картина и обстановка в целом, но тут откуда-то появился Дармов и, завидев следователя, подошел к нему.

– Надо поговорить, – сказал он. – Пойдем на улицу.

Снегопад прекратился. Ночь перешла в самую тихую и безлюдную стадию. Дармов закурил. Его лицо было еще мрачнее, чем лица охранявших вход спецназовцев. Генерал тяжело дышал. Видно, от зловоний и увиденного в коридоре, его тошнило.

– Что произошло? – не выдержал Крестов.

– Информатор. Мы смогли установить его место жительства, организовали наружку. Этот… человек обладал мощными экстрасенсорными способностями, и мы решили его завербовать. Думали надавить через девушку, с которой он встречался. Вербовка должна была состояться здесь. Я лично выехал для этого из Москвы, а когда приехал, то нашел трупы своих людей и еще двадцати бойцов ОМСН. Их порубили в шашлык. Выжил один мент на проходной, но он, похоже, сошел с ума. Девушка пропала. Я знаю только одно: ни один человек в мире не смог бы такое сотворить… Пока я ехал, позвонили по поводу экспертизы слюны информатора и сказали, что это не слюна, а вещество внеземного происхождения. Роман, – с выражением обратился генерал к обычному следователю, – ты сообщил, что он сам тебе признался, что является инопланетной формой жизни. Что он еще такого говорил? Ты должен мне помочь найти его и отомстить.

Крестов стоял, слушал важного человека из Москвы и не верил своим ушам. Несколько секунд он сдерживал себя, чтобы не взорваться, но не выдержал, и его понесло:

– Отомстить? Генерал, ты в своем уме? Кому собрался мстить? И кем? Из-за твоих амбиций погибли двадцать отличных мужиков. Ты сделал их жен вдовами, а детей – сиротами! Ты хочешь, чтобы он убил еще пару десятков? Вы сами его спровоцировали! Помнишь наш последний разговор по телефону? Я сказал, у меня дурное предчувствие, что не надо искать с ним встречи. Ты же просто указал на мое место. А теперь звонишь мне среди ночи, показываешь реки крови, горы трупов и просишь помочь? В чем? Отправить на смерть еще кого-то? Знаешь, что я посоветую? Замять это дело и навсегда забыть про информатора, девушку и всех, кто еще был с ним связан. А случившееся просто признать терактом экстремистов. Только в этом случае никто больше не погибнет.

Выговорившийся Роман замолчал и уставился на Дармова. Это было дерзко, и он ожидал взбучку. Мол, ничего ты, лапоть, не понимаешь в делах государственной безопасности. И куда ты денешься с подводной лодки, будешь помогать как миленький. Но генерал безмолвствовал, а затем тихо проронил:

– Тут другую версию, кроме как о теракте, там наверху, и не доложишь. Не готовы мы еще с инопланетянами сражаться. И я был не готов. Все ты правильно говоришь, следак. Вот только ты сейчас завтракать пойдешь, а мне с этим теперь всю жизнь жить. Свободен. Тут без тебя народу хватает.

Дармов выкинул окурок и пошел обратно в здание. Как только он отвернулся от Крестова, по его щекам потекли скупые мужские слезы. Генерал не плакал давно. Было непонятно, чего больше в соленой боли: досады от полного провала или скорби о погибших людях. И хотя его учили никогда не мыслить в сослагательном наклонении, хотелось одного: чуть-чуть отмотать назад, хотя бы на сутки… А еще лучше было бы, навсегда забыть этот кошмар.

До двери в ОВД оставалось несколько шагов, когда краем глаза Дармов заметил на снегу странную, быстро двигающуюся в его направлении, тень. Он успел задрать голову, чтобы понять, кто ее отбрасывает, и на мгновение встретился взглядом с огромными черными глазами. Картинка стерлась за голубой вспышкой, мужчина схватился за голову, вскрикнул и рухнул в пушистый снег. Когда его откачали, генерал совершенно не понимал, как и по какому делу оказался в Тартарске. Позже врачи поставили диагноз, – микроинсульт с частичной потерей памяти. Дармов так и не вспомнил ни о существовании Крестова, ни информатора, ни девушки, которая, как потом выяснилось из показаний сотрудников милиции, почти весь день провела в ОВД на улице Герцена в качестве свидетеля ФСБ.

* * *

Через какое-то время Андрей поставил Любу на землю и развязал ей глаза. Она была совсем потеряна и напоминала выпавшего из гнезда птенца. Просто озиралась по сторонам, не веря, что перспективы ни за что сесть в тюрьму так резко переменились на реальную свободу. Девушка растеряно смотрела на своего спасителя. Снежинки падали и таяли на лицах. Вокруг было темно и пустынно. Город уходил спать, зашторивая окна белой снежной завесой.

– Да что вообще происходит?! – почти закричала Соколова. – Эти люди, они нашли у меня в сумке наркотики, они… – Тише. Я все знаю. Тебя больше никто и никогда не потревожит по этому делу. Ни один волос не упадет с твой головы. Я обещаю. Это была подстава. Они через тебя хотели добраться до меня. Прости. Это я во всем виноват. Я принес в твою жизнь сплошные проблемы.

– Да кто ты вообще такой? – спросила Любовь, уже захлебываясь слезами, и тут же, не дожидаясь ответа, уткнулась в мужское плече и стала плакать.

Андрей обнял ее и прижал к себе. Но на сентиментальности времени не оставалось.

– Люба, я все тебе расскажу. Я расскажу правду. Ты только поверь мне, хорошо?

Когда девушка успокоилась, они отошли к кустам, под которыми откопали в снегу пакет с деньгами. В этот момент Соколова заметила, что Андрей ходит в одних носках. Было непонятно, где он потерял обувь, но заскоблилась мысль, что он получит обморожение.

– Там нечему обмораживаться, – и этот комментарий опять выглядел странным. – Возьми эти деньги. Здесь почти двести тысяч. Не трать их на всякую ерунду и вообще никому не рассказывай про них. Используй только если случиться какая-нибудь беда. Дальше мы выйдем на дорогу и поймаем такси. Нужный нам таксист будет проезжать по ней через четыре минуты. Нужный он, потому что – неместный и едет транзитом в другой конец города, и никто и никогда не найдет его, чтобы допросить. Мы заедем в единственный сейчас работающий обувной магазин, и я куплю себе ботинки, чтобы не привлекать внимание. А потом я расскажу все остальное. Договорились?

Была почти полночь. Снегопад стихал. Пространство вокруг обелилось, оттого казалось, что ночь уже не будет беспросветно темной. Подсветка и вывески неработающих магазинов, занимающих весь первый этаж обычной девятиэтажки, кидали разноцветные отблески на молочную поверхность погребенной под снежинками брусчатки. Впрочем, один из магазинов все же работал, поэтому Андрей теперь стоял в новеньких ботинках, а Люба ожидала начала того самого проясняющего разговора, но вместо этого ее мужчина выдал:

– Ты хочешь выпить?

Соколова сдержано улыбнулась и кивнула, снять стресс было самое то.

– Тогда пошли купим вермута. Отопьешь – сколько сможешь. По нашей версии, ты вышла из ОВД около девяти часов…

– По нашей версии?

– Поскольку тебя видело все ОВД, скорее всего, допросят. Но так как никто на самом деле не собирался заводить на тебя уголовное дело, всем говорили, что ты свидетельница готовящегося теракта. Так сказали даже твоей маме. Когда тебя вызовут на допрос, ты просто скажешь, что заметила, как в метро незнакомец оставил сумку и стал уходить в другой вагон. Ты стала кричать ему, что он забыл багаж, но тут и появилось ФСБ. Сумку забрали. А держали тебя так долго, потому что хотели привезти на опознание того человека. А вышла ты из милиции около девяти вечера, никого так и не привезли, и тебя отпустили. Камеры с восьми до одиннадцати ничего не покажут, поэтому опровергнуть эту довольно правдивую версию не сможет никто. Так вот, вышла ты около девяти, а домой приедешь в первом часу. Где ты была? Правильно, пила с нервяков. От мамы, конечно, будет взбучка, но это пережить можно. Все запомнила? Вот, кстати, твой телефон. И хотя твоя мама места себе не может найти, звонить сейчас ей не стоит.

– А что случилось с остальными людьми в ОВД? – осторожно спросила Соколова.

– Те самые террористы, план которых сорвался, приехали вызволять своего, потому что около десяти вечера, когда тебя уже не было, его все-таки доставили до места назначения. В живых не осталось почти никого.

– Это же неправда… – ели слышно промолвила шокированная девушка, все настолько сходилось в одну стройную версию, что она сама начинала в это верить.

Пара стояла около того самого магазина, где и приобреталась обувь, и тут Андрей просто просунул кисть руки сквозь стену…

– Вот она правда, Люба, я не человек. Я существо из другой галактики, и даже это еще не все. Я существо из другой галактики, которое прилетело из будущего. Моя внешность – лишь адаптация к образу людей, а еще точнее – копия вполне реального человека, проживающего в этом городе. Я скажу даже больше, этот человек и есть я, только семилетней давности. Он хороший земной парень. Он действительно врач, состоит из плоти и крови, и когда я приду к нему, чтобы помочь не совершить будущие ошибки, то перестану существовать, став им. Это все сложно и непонятно, но если ты хочешь остаться со мной, останься с ним. Вы будете жить нормальной человеческой жизнью, без спецслужб и подстав. Он будет ходить на работу, ты учиться. Он будет желать тебя как женщину, и когда-нибудь вы поженитесь. Но чтобы все это произошло, тебе нужно сделать две вещи: дать правильные показания и пятого апреля две тысячи одиннадцатого года не ездить на метро. История, в которой ты убьешь двоих сокурсниц, оказалась ошибкой. Ты действительно на это не способна. Как-то так. Это и есть правда.

За время, которое Фролов или теперь Зеттатеррон, знал Соколову, он ни разу не видел у нее такие большие удивленные глаза. Любовь смотрела то на стену, сквозь которую проходила рука, то опять на Андрея, она явно отказывалась верить глазам, но непостижимого накопилось столько, что не поверить было нельзя.

– Я просто хотел уберечь тебя от трагедии, – продолжал пришелец из других миров, – но ввязал в другую заварушку. Поэтому сегодня пришел и спас тебя, но дальше мы не можем идти вместе. Мне осталось здесь меньше суток. Да и зачем я тебе такой? Здесь у нас нет ничего общего.

– Я не знаю, что делать дальше…

– Давай купим вермута, доедем до твоего дома и просто помолчим…

* * *

Зеттатеррон сидел на скамейке в парке, в том самом роковом месте, где в будущем произошла первая встреча Фролова с медиумом, где потом так нелепо погиб, и ожидал Артемьева. Именно Артемьева, а не Азейраса. Ведь великий ментал, по сути, провалил свой многоходовой коварный план, и теперь карающий ангел собирался вбить в гроб этого замысла последний гвоздь – лишить Азейраса физических рук и рта, чтобы его влияние на этот мир свести к нулю. Что же касается сделки с Сатаной и встречи с Фроловым, тут даже не нужно ничего менять. Это приятный бонус от разводки и награда за авантюрное и отягощающее путешествие в прошлое. Было даже приятно, что все чисто житейские цели в этой миссии выполнены: с Соколовой теперь не случится трагедии, а вчера, напоследок, она вдруг сама попросила адрес и городской телефон Фролова. Даже не было сомнений, что девушка найдет ключ к сердцу молодого хирурга. Она, что немного удивляло, приняла действительность такой, какая она есть, и со спокойной душой отпустила своего странного внеземного друга. Иногда можно было что-то решить и без сверхспособностей, путем простого человеческого общения. И такие успехи почему-то радовали гораздо больше, нежели сюрреалистические функции в режиме бога. Наверное, по этой причине, Зеттатеррон даже не стал узнавать график дежурств Фролова, решив, что если он без МИБ не найдет самого себя, то грош тогда ему цена как обычному разумному существу. Отчего-то было приятно, что ночью ветер угнал тучи на восток и теперь, между рваньем облаков, золотился поздний ноябрьский рассвет. И тут, как и ожидалось, весело несясь по пушистому снегу, появился сначала большой белый акбаш, а затем и его хозяин – Иван Филиппович Артемьев.

– Доброе утро, – Андрей присел на скамейку рядом с Артемьевым.

Тот подозрительно покосился и коротко ответил, понимая, что приветствие – это лишь соблюденный ритуал перед последующим разговором:

– Доброе.

– Вас, наверное, интересует кто я такой?

– Я не знаю, кто вы такой, но не так давно ко мне приходило ФСБ и показывало ваш фоторобот. Они говорили, что я встречался с вами в понедельник, но я этого не помню.

– Но вы же знаете, кто на самом деле со мной встречался…

Артемьев хотел ответить что-то поспешное, и даже открыл рот, но затем передумал, облизал губы и спросил:

– Что вам нужно?

– Я хочу попытаться спасти вас. Тот, кто обогащает вас и с кем через вас, я неоднократно встречался, ведет прямой дорогой в ад. Вы даже не представляете, что вас ждет после смерти. Ему не жалко вас, ведь как только вы лишитесь своего биологического тела, вы станете ему неинтересны, превратитесь в отработанный материал. Поэтому в других мирах он вас спасать не будет. Я вообще хочу разочаровать: там никто и никогда не будет помогать. И мой с вами разговор – это не помощь, это лишь крохотное семя спасения, которое может взойти только в благодатной почве, а эту почву можете подготовить только вы. Прекратите любое общение с ним. Откажитесь от всех этих денег, вам их до конца жизни не потратить. Выкиньте ту дрянь, которую курите в трубке, и забудьте про случившиеся, как страшный сон. Но это еще все. Вы должны убрать могилу своей живой жены. То, что вы сделали – это страшный магический ритуал. Я думаю, что после этого для вас уже готовят личный лифт в ад.

– Откуда вы знаете, что жена жива?

– А вы сами-то знаете, где она?

– После ее предательства она умерла для меня. В моем мире она давным-давно мертва, и я понятия не имею, какова ее судьба.

– Так вот, ваша жена лежит в онкологическом центре с последней стадией рака. Ей осталось не больше месяца. Ее уже не спасти, но вы можете сделать шикарный жест милосердия: простить ее и провести этот месяц с ней. Может быть, тогда ваш поезд, несущийся на всех парах в ад, чуть-чуть притормозит.

Андрей встал и пошел прочь. Артемьев долго смотрел ему вслед. Перед его глазами стояла бездонная темная шахта, по которой он спускался в черной металлической клетке. И это не было видением будущего, медиум понял, что так выглядела вся его жизнь.

* * *

В ноябре две тысячи седьмого года Фролов жил с родителями, но Зеттатеррон прекрасно помнил, что в это время его отец и мать улетели на три недели в Таиланд, и молодой человек вместе со своим двоюродным братом Жорой устраивали в свободной квартире пьяные посиделки и разговоры «за жизнь». Остальное зависело от удачи: хирург мог быть дома, а мог – на смене. Поскольку, все же, суббота, вероятность нахождения дома, оставшегося в Тартарске хозяина, резко возрастала. Желательно было поговорить именно в квартире. Не хотелось как-то выбивать его из рабочей колеи в больнице, да и было непонятно, как будет происходить слияние масс, имеющих положительное и отрицательное значение. Опасаясь, нежелательных для окружающих последствий этого процесса, Зеттатеррон все-таки осведомился у МИБ по этому поводу, но толку от запроса было мало. «Данный процесс никогда не происходил на планете Земля. Особенности процесса в земных условиях неизвестны», – констатировала база. В любом случае, найти Фролова не было проблемой, нужно только набраться терпения.

Проходя по двору, в котором прошло отрочество и юность будущего хирурга, Зеттатеррон испытал приятное волнение. Вот они – те самые качели, которые потом демонтируют и заменят на новые, и на которых, взрослый Фролов уже никогда не покачается. Вот та самая брошенная «Волга», годами простаивающая в одном и том же месте, но в определенный момент она тоже куда-то пропадет. А там наверху, в сто восемнадцатой квартире, находится живой и здоровый Андрей Владимирович. Вот она воплощенная мечта человечества – вернуться назад и начать все с начала! Может быть, конечно, Фролов сейчас пахал на работе, но именно это волнение от неосведомленности и создавало то самое предвкушение встречи, и было той вишенкой на торте короткого мига жизни. Все же была какая-то романтика в этом простом человеческом неведении. И, наверное, именно оно и создавало настроение. За те семь недель, что Зеттатеррон провел здесь, ликвидируя грешников, какое-либо настроение вообще отсутствовало. Было морально нелегко, но трудности и тоска не вводили в депрессию, а приятные моменты почти не радовали. И сейчас, Зеттатеррон вдруг понял, что впервые за это время он просто улыбается. Не потому, что того требовала ситуация, а по-настоящему искренне. Просто так, самому себе.

Он просто взмыл по лестнице вверх и нажал кнопку звонка. Потом еще. Наконец-то дверь открылась, и на пороге появился совершенно незнакомый мужчина…

– Здравствуйте, а можно увидеть Андрея.

– Какого Андрея? Не живет здесь никакой Андрей, – с легким раздражением ответила мужик.

– А вы здесь как оказались?

– Я? Парень, ты че пятницу хорошо отметил? Ты, наверное, дом перепутал, или подъезд. Я здесь уже лет двадцать живу.

Дверь захлопнулась.

– Не-е-ет!!! – заорал Зеттатеррон. – Нет! Нет!

Он бросился бежать по лестнице вниз. Со стороны напоминал абсолютно сумасшедшего человека. Вылетев во двор, запнулся, упал в снег и стал кататься в нем в агонии бессилия, все еще повторяя в гримасах страдания, одно и то же отрицание. Никакого Андрея Фролова никогда не существовало. Никогда! И это за пару секунд подтвердила ментальная информационная база. Она всегда это знала, просто такой абсурдный вопрос даже не мог прийти в голову, чтобы его задать. Пара матерей, гуляющие со своими детьми на детской площадке, стали испуганно уводить своих чад подальше.

Будущее многих людей навсегда было изменено в лучшую сторону. Пригодин уже не будет насиловать в школе детей, Лентовской никого не превратит в свой обед, Хмелюк избежала сексуального рабства, а Любовь Соколова никогда не станет инвалидом. Но за это счастливое будущее других, пришлось заплатить собственным прошлым. Да и было ли это прошлое-будущее? Ведь в непостижимой и такой недоступной сейчас Паранишпанне не существовало времени и пространства, оттого не имело никакого значения был, есть или будет человек по имени Андрей Фролов, чью важность можно было оценить в размере несущегося во Вселенной нейтрино. Ведь если нет времени, то нельзя умереть или родиться. Жизнь нивелируется до вспышки в абсолютном свете, лишившись возможности хоть как выделится на его фоне. Зеттатеррону казалось, что Паранишпанна и есть его единственный дом, ведь только в ней можно действительно воссоединится в одно целое с Создателем и Творцом. Но, несмотря на всю его преданность своей миссии, понимал, что не является для Него избранным, что он такое же нейтрино, и даже на каплю не значительнее этой элементарной частицы. Там нет любимчиков и индивидуальностей, чего так жаждет любое осознавшее себя существо, там просто все есть. А так хотелось, чтобы для кого-то ты был действительно единственным и самым значимым. И ведь такая душа была, пусть всего лишь одна на целый космический мир, но именно в воссоединении с ней – в этом крошечном факте, и заключался смысл сегодняшнего бытия. И было невыносимо больно, что крошку так легко и небрежно смахнули со стола Вечности.

Зеттатеррон медленно поднялся из снега. Он уже больше не кричал, застыв посередине белой детской площадки. Его пустой взгляд уперся в свежий пушистый снег. Ему казалось, что на этой белой рыхлой поверхности, словно кровь из ссадины, выступили огромные красные буквы, складывающиеся в вопрос, на который так никто и не дал ответа.

Если Бог дарует жизнь, но все рано или поздно умрут, то, может быть, Бог дарует смерть?

Примечания

1

Нейтрино – нейтральная фундаментальная частица.

2

Паранишпанна (санскр.) – абсолютное He-бытие, которое есть абсолютное Бытие; также указание на состояние, в котором пребывает Непроявленная Субстанция.

3

10^93, больше количества элементарных частиц во Вселенной.

4

СДГ – субдуральная гематома..

5

Диггерство – исследование искусственных подземных сооружений в познавательных либо развлекательных целях.

6

Онейрология – наука, изучающая сон.

7

Необязательное поведение (не является научным термином) – поведение, несвязанное непосредственно с процессами, обеспечивающими выживание вида, для людей зачастую любая творческая деятельность или игры, не связанные с зарабатыванием денег.

8

Прикованная к утёсу, Андромеда была предоставлена на произвол чудовища, пока не была освобождена Персеем (греческая мифология).

9

Автор хочет отметить, что передать, задуманное им, ментальное телепатическое общение посредством русского языка практически невозможно (его можно сравнить с общением по современным гаджетам, когда люди передают информацию друг другу не только с помощью голоса и письменности, но и картинок, видео и даже музыки). Поэтому используются адоптивные формы языка (в данном случае стиль речи близкий к официально-деловому).

10

Поскольку в русском языке отсутствует местоимение для обозначения существительного, у которого мужское и женское начало могут проявиться в равной степени в зависимости от ситуации (средний род не корректен, так как носит «унизительное» бесполое начало), автор будет использовать двойное сочетание местоимений.

11

Космологическая сингулярность – состояние нашей Вселенной в определённый момент времени в прошлом, когда плотность энергии (материи) и кривизна пространства-времени были очень велики.

12

Стокгольмский синдром – термин популярной психологии, описывающий защитно-бессознательную травматическую связь, взаимную или одностороннюю симпатию, возникающую между жертвой и агрессором в процессе захвата, похищения и/или применения (или угрозы применения) насилия. Под воздействием сильного шока заложники начинают сочувствовать своим захватчикам, оправдывать их действия, и в конечном счёте отождествлять себя с ними, перенимая их идеи и считая свою жертву необходимой для достижения «общей» цели.

13

Демофобия – боязнь скопления людей.

14

Откровение Иоанна Богослова, 20:6.

15

Ст. 106 Уголовного Кодекса РФ – убийство матерью новорожденного ребенка. На момент описываемых событий самое строгое наказание за совершение преступления – лишение свободы на срок до пяти лет.

16

Откровение Иоанна Богослова, 20:12.

17

Жи есть – дагестанское междометие, характеризующее блатную принадлежность говорящего.

18

Акбаш – порода крупной белой собаки из Западной Турции.

19

Хайван (тюрский) – скотина, осел, животное.

20

В 2002 году отряды СОБР (специальный отряд быстрого реагирования) были преобразованы в ОМСН (Отряд Милиции Специального Назначения).

21

Ракшасы – демоны-людоеды и злые духи в индуизме и буддизме.

22

Веселый кальян.

23

GSM – Глобальный стандарт цифровой мобильной сотовой связи.

Content

Владимир Токавчук
Режим бога

Пролог

Часть первая «Жизнь»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая «Новая»

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть третья «Сверхновая»

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания