Константин Лордкипанидзе

Клинок без ржавчины

Повести и рассказы

Константин Александрович ЛОРДКИПАНИДЗЕ родился в 1905 году в селении Диди-Джихаиши Кутаисского уезда. Он учился в классической гимназии, а в 1924 году окончил Кутаисский гуманитарный техникум. Вскоре Лордкипанидзе переезжает в Тбилиси и в этом же году начинается его литературная деятельность. Первое стихотворение Константина Лордкипанидзе было опубликовано в 1924 году в тбилисской комсомольской газете «Спартак». Вскоре молодой писатель начинает пробовать свои силы в прозе. Герои его повести «На набережной» (1925) и романа «Мох» (1927) — первые комсомольцы, борющиеся за построение новой социалистической Грузии.

Полна обаяния Гаянэ — героиня повести «Девушка из Заречья» (повесть эта под на-званием «Артачальские рыбаки» впервые публиковалась в журнале «Дружба народов» в 1974 году). В этой повести автор рассказывает о времени, предшествующем становлению Советской власти в Грузии. Гаянэ — служанка в доме товарища министра торговли во время меньшевистского правительства в Грузии. После многих злоключений она бежит от своих хозяев. Как и все, что выходит из-под пера Константина Лордкипанидзе, повесть написана лирично, мягко, зримо и иронично на тех страницах, которые относятся к жизнеописанию товарища министра и его единомышленников.

В последующие годы издаются несколько сборников его стихов: «Улыбка», «После первого», «Новое», томик избранных стихотворений. Но писатель не перестает работать и над прозой. Свидетельство этому вышедшие в то же время книги рассказов: «К новой жизни», «Первая мать», «Нет третьего пути» и первая книга романа «Долой кукурузную республику». К этому же периоду относится его повесть (в большой мере автобиографическая) — «Мой первый комсомолец».

В 1935 году Константин Александрович Лордкипанидзе едет делегатом в Москву на первый съезд советских писателей. По предложению А. М. Горького, в союзные республики нашей страны тогда были направлены писательские бригады. К. А. Лордкипанидзе с другими грузинскими писателями отправляется в Белоруссию. В результате этой поездки появился цикл рассказов «Бессмертие».

«В 30-х годах, — говорит автор, — мне довелось побывать в Полесье — в краю лесов и озер. Там я провел два месяца в семье колхозника-рыбака. Хозяин мой, Петрусь Гнедка, оказался старым партизаном… Гнедка вспоминал восемнадцатый год, вспоминал своих отважных земляков… В эти вечера и сложились мои белорусские рассказы». Это рассказы о гражданской войне в Полесье, о тех духовных переменах, которые произошли в героях повествования.

Немало прошел писатель фронтовых дорог и умеет говорить о войне правдиво и мужественно. До самой победы он работает специальным корреспондентом в военных газетах. Эта интенсивная и многообразная работа определила впоследствии силу и жизненность повести «Клинок без ржавчины», цикла рассказов «Смерть еще подождет». В этих произведениях Константин Лордкипанидзе подчас достигает подлинно драматических высот. Он рисует характеры во всей их сложности и человеческом благородстве. Таковы Ладо Вашаломидзе и русская девушка Мария, чьи судьбы так трагически сплелись и оборвались на жестоких путях войны, таков старый рыбак Василий Жига, пошедший на смерть, чтобы спасти товарища, «если такая смерть смертью зовется», — как справедливо заключает автор.

«Пусть кинжал будет деревянным, было б сердце железное», — такими словами автор предварил этот рассказ, но относится это ко всем произведениям Константина Лордкипанидзе о войне.

В 1949 году был опубликован роман К. Лордкипанидзе «Заря Колхиды». Роман этот — художественная летопись преобразования крестьянской жизни в Грузии в советское время.

Константин Лордкипанидзе выполнил крайне трудную задачу. Он показал длительный и сложный, часто болезненный процесс изменения психологии единоличного крестьянина и превращение его в колхозника.

В «Заре Колхиды» каждый эпизод привлекает точностью рисунка, живой выразительностью, неповторимыми картинами природы. Писатель впитал в себя все соки народной речи с ее образностью, юмором, богатством оттенков.

Писатель показывает, как новые социальные условия дают возможность полностью выявить гуманное начало в человеческой личности, как человек становится Человеком. Это горьковская тема, и не случайно в одном из лучших своих произведений — «Горийской повести» (1940), в котором с такой ясностью раскрывается тема гуманизма, автор рисует образ молодого Горького.

В шестидесятых годах К. Лордкипанидзе начал публикацию романа «Волшебный камень» — о жизни ширакских колхозников в предвоенное и послевоенное время. Это роман в повестях, некоторые из них предлагаются вниманию читателей в этой книге. А повесть «Цоги» рассказывает о тех временах, когда ширакские колхозники еще не были колхозниками и жили высоко в горах, она как бы предваряет дальнейшие события, о которых повествуется в цикле «Волшебный камень».

Константин Лордкипанидзе — лауреат Государственной премии Грузинской ССР имени Шота Руставели, Всесоюзной литературной премии имени Александра Фадеева. За литературную и общественную деятельность и заслуги в годы войны К. А. Лордкипанидзе награжден орденом Ленина, тремя орденами Трудового Красного Знамени, орденом «Знак Почета», двумя орденами Красной Звезды.

Мой первый комсомолец

Перевод Э. Фейгина

Напишите несколько слов о себе, ну что вам стоит, — сказал мне редактор, когда я принес в издательство книгу новых рассказов.

— Попробую, — обещал я, не подозревая, как оказывается, трудно писать о самом себе.

А трудно вот почему.

Во-первых, в нескольких словах ничего не скажешь, все время будет казаться, что самое важное, самое интересное в твоей жизни ты все же упустил, оставив за строкой.

А во-вторых — ни в одной области искусства художник так не похож на свое создание, как писатель на свою книгу. По моему глубокому убеждению происходит это потому, что сила слова неисчерпаема и неизмерима; у слова намного больше граней и оттенков, чем, скажем, на палитре живописца или в музыкальной фразе. Конечно, каждый правдивый писатель, создавая биографию своего поколения, рисуя облик своего времени, тем самым рисует в какой-то мере и самого себя, пишет историю своей жизни. Но ни в какой специально написанной биографии писатель не представлен перед читателем таким живым, настоящим, как в своих романах, повестях, стихах, хотя чаще всего он ходит по страницам этих книг незримо и неслышно, словно невидимка…

Мне сейчас шестьдесят четыре года, и, как вы сами понимаете, за это время мне не однажды пришлось писать автобиографию. Писать по разным поводам: когда поступал на работу, когда призывали в армию, когда представляли к награде, когда выдвигали мою кандидатуру на выборах в местный Совет…

Пока человек жив, кому-то все время будут нужны его анкета и автобиография.

И мне, как сыну своего века, не удалось избежать этой участи. Сколько раз я перечислял на бумаге даты своей жизни — год рождения 1905, кончил Кутаисскую классическую гимназию, первое стихотворение написал в 1924 году, оно было посвящено безвременно погибшему вожаку грузинского комсомола Борису Дзнеладзе, а в январе 1942 года добровольцем ушел в действующую армию и попал прямо в Керчь.

Испишу, бывало, такими датами полторы-две странички — вот и готова затребованная автобиография. Не знаю, всегда ли читали это мое сочинение, но твердо знаю — в канцелярские архивы оно попадало неизбежно. Словом, руку себе я набил в этом деле… Что же сейчас мешает моему перу разгуляться по бумаге? Ведь на этот раз свою биографию я пишу не для ведомственных надобностей, а для читателей моих книг, с которыми я обязан разговаривать не на языке анкеты, а так, как разговаривают между собой люди, у которых есть что сказать друг другу… Все, что писатель адресует читателям, будь то роман из жизни нашего крестьянства или страничка личных воспоминаний, должно открыть им что-то новое, помочь проникнуть в нелегкий мир художника. А такую работу в один присест, как думал мой быстрый редактор, не сделаешь…

И еще вот о чем я хочу сказать: начиная с зеленой юности я живу, как солдат в окопе. А в окопе чаще всего приходится смотреть только вперед, и у меня пока не было времени оглянуться, подумать о прожитом, окинуть умудренным взглядом пройденные пути-дороги.

Да и то надо учесть, что жизнь в окопе имеет, как я сейчас понял, не только свои преимущества, но, к сожалению, и некоторые минусы. Солдат из окопа не все видит и не всегда знает, что происходит за пределами обозримого. Может, это в какой-то мере и помешало художникам моего поколения разобраться во всей сложности мира сего. Я не говорю это за всех, может, кто и думает, что разобрался, — я говорю только за себя: нет, не разобрался до конца. Я еще солдат в окопе.

Говорят, писателем рождаются. Иногда, мне кажется, что это правда. А иногда кажется: когда ты молод — ты один из богов, ибо ты участвуешь в сотворении мира, и видения той прекрасной поры никогда не увядают в твоем сердце, и гибнут они только вместе с тобой. Это не значит, конечно, что в твоем первоначальном видении ничего не изменяется с течением времени — любознательность человека не имеет предела, а душа человека, как безграничный океан, к ней устремляются и капля утренней росы, и малый безымянный ручеек, и великий Енисей… Но впечатления юности, как первая любовь, — они не забываются, и не будет наказания страшнее, если судьба лишит тебя памяти о них: они всегда с тобой в твоем трудном походе, они не позволят тебе заснуть на коротком привале, они не позволят тебе предаться самодовольному покою в часы успеха, они вольют в твое сердце новые силы в минуты слабости и отчаяния, они зорко следят за твоим оружием, чтобы оно не покрылось ржавчиной, они спасут тебя от зазнайства и не позволят тебе помыслить, что ты уже на том берегу, где венчают лавровыми венками.

Строгий и беспристрастный судья — завтрашний день — сам решит, кому быть на том берегу, кому остаться на этом. А пока ты должен терпеливо трудиться на этом берегу той великой и нескончаемой реки, имя которой Время.

Когда я вспоминаю о молодых своих годах, то раньше всех возникает в памяти моей первый комсомолец Бичоиа Пурцхванидзе, человек с чистым сердцем рыцаря, встречи и беседы с которым еще в далеких двадцатых годах дали направление всей моей жизни. И, конечно, свой автобиографический рассказ я не могу не начать с воспоминаний о нем.

В каждом городе есть свои любимые и нелюбимые месяцы года. Мы, кутаисцы, например, не любим март. И не без основания: никакой месяц не приводит в наш город столько серых, скучных дождей, и в ни какое время года не бывает на немощеных наших улицах столько жидкой грязи, глубокие мартовские лужи иногда по неделям не просыхают, и находчивые уличные мальчишки предлагают щеголеватым великовозрастным гимназистам напрокат надежные, осиновые ходули, — иначе на другую сторону не переберешься. Плата же за такую услугу известная: щепотка табака или несколько серных спичек.

Обычно ветер в Кутаиси, как и в других порядочных городах дует с какого-то одного определенного румба, но в марте он будто с цепи срывается, — и никак не угадаешь, с какой стороны он сейчас на тебя налетит. Только ты к нему спиной повернулся, а он уже перебежал тебе дорогу и пригоршнями кидает в лицо грязные холодные брызги, мокрые обрывки избирательных воззваний и грозных комендантских приказов. Нам, мужикам, еще ничего, но бедным девушкам двух рук не хватает, чтобы удержать подолы своих платьев.

В такую погоду над Горой — это давнее название нашего заречного района — с утра до вечера низко стоят тяжелые, черные тучи, и от них на землю падает такой сумрак, что только по часам можно определить, какое сейчас время дня: раннее утро или, допустим, полдень. А часы на нашей улице имел только один человек — кондуктор пассажирского поезда Бахва Дондуа. Это были большие чугунные часы — они у него лежали в левом нагрудном кармане форменной тужурки, и потому тот карман свисал у Дондуа до самого живота, будто в нем лежал большой булыжник. Но кондуктор не каждый день бывал дома, и мы из-за этого проклятого марта с его черными тучами и поганым ветром нередко опаздывали в школу, не зная, какое нынче время на нашей Горе. Да и не только мы — старые опытные петухи терялись в марте и кричали всегда невпопад. В марте на них положиться никак нельзя было. Бывали дни, когда с утра до вечера стояла вот такая серая муть и только по голодному желудку мы догадывались, что время все-таки течет… Вот в один из таких мартовских дней 1921 года кутаисские меньшевики бежали из города. Они пытались прихватить с собой все, что можно было вывезти. На провиантских складах города, на товарной станции Кутаиси накопилось много всякого добра, свезенного со всей Восточной Грузии: сахар, рис, мука, рулоны сукна и шерсти, военное обмундирование и обувь… А в подвалах городского банка хранилась доставленная из столицы государственная казна — золото, серебро и драгоценные камни.

В первые дни марта меньшевистские гвардейцы еще не очень торопились с вывозом всего этого имущества из Кутаиси — они пока надеялись, что наступающую Красную Армию удастся задержать на Сурамском перевале.

Но вскоре стало известно, что большевистские отряды, идущие с северо-запада, прорвались на Сухумском фронте, заняли станцию Квалони и вот-вот отрежут дорогу на Батуми. Вот тогда и забегали гвардейцы… Первым делом они стали сколачивать обозы. Все, что имело колеса — все арбы, дрожки, линейки и даже ручные тачки, — подлежало мобилизации. А мы на Горе пока ничего не знали и спокойно отправились с братом на кирпичный завод, Там мы доверху нагрузили арбу кирпичом и по крутому каменистому спуску, с трудом удерживая взмокших быков, выехали к Красному мосту.

Уже полгода я и мой брат Валико работали на кирпичном заводике Ермиле Цкепладзе. По утрам мы, как и прежде, ходили в гимназию, хотя в то смутное время никто особенно не заботился о нашей учебе — учителям было не до этого, а нам тем более. Иногда по целым неделям мы не слышали голоса учителей. Порой, прямо с утра, а чаще после обеда и до самого вечера, мы возили воду на Ермилевский заводик или же развозили кирпичи заказчикам. Если же для арбы дела не было, Ермиле ставил нас к обжигательной печи. Мы таскали уже готовый кирпич наверх, по шатким скользким лестницам. За тысячу кирпичей Ермиле давал полмиллиона рублей — по тем временам деньги немалые. На них можно было купить поджаренную на каком-то вонючем масле кукурузную лепешку, конечно, если найдешь, где она продается. Работа, как говорится, для акробатов и канатоходцев, но нам, мальчикам, выросшим на берегах Риони ловкости и смелости не надо было занимать на стороне. И мы самозабвенно состязались друг с другом — вверх и вниз, и снова вверх с дюжиной прижатых к животу кирпичей. Мы не давали кирпичу остывать — будешь ждать, пока он остынет, перехватят у тебя работу…

Работали мы без «козы» и без рукавиц — и потому кожа на ладонях, на животе вокруг пупка всегда была обожжена до красноты.

В последнее время Ермиле расплачивался с нами за работу не меньшевистскими бонами, а плитками подсолнечного жмыха. И вот за эту самую малосъедобную макуху наши ребята готовы были не только что в неостывшую печь полезть, а в кипящую смолу прыгнуть, лишь бы принести голодной семье кусок жмыха. Нам было тогда по пятнадцать-шестнадцать лет, а в этом возрасте такие и тяготы нипочем — мы, как говорят у нас на Горе, «наступали на собственные кишки».

…У Красного моста нам преградил дорогу гвардеец в желтом, как яичный желток, бушлате. Без лишних слов он велел мне разгрузить арбу, а поскольку я замешкался, сам подошел к арбе, выпряг волов и, приподняв дышло, с грохотом вывалил кирпичи на мостовую. После этого он снова загнал быков в ярмо и объявил нам, что арба мобилизована и мы должны следовать за ним.

В Кутаиси все, от мала до велика, знали: когда уж тебе сказали «мобилизован» — молчи и повинуйся. Значит, не повезло.

И мы, не прекословя, повернули арбу.

Железнодорожный мост на реке Риони был поврежден, и потому все грузы из Кутаиси направлялись гужевым транспортом в Самтредиа, а оттуда то и дело отходили товарные поезда на Батуми, где у причалов уже стояли под парами корабли «союзников».

На кутаисском вокзале творилось что-то невообразимое: бежавшие из Тбилиси «сильные мира сего» метались по привокзальной площади в поисках фаэтонов и бричек, наиболее предприимчивые тбилисцы пригоняли с заречной хонской биржи линейки и дилижансы. Погрузив на них свои семьи и чемоданы, они обещали извозчикам золотые горы, только бы не опоздать на батумские поезда.

Нашу арбу нагрузили мешками с сахаром и рисом и загнали во двор реального училища. Вскоре там скопилось около сорока арб и телег. Примерно в полдень наш караван вышел на самтредскую дорогу в сопровождении трех конных гвардейцев. Вдруг повалил тяжелый, мокрый снег. Мы с братом были легко одеты, мы ведь не собирались в дальнюю дорогу, и колючий мартовский ветер пробирал нас до костей.

Я шел за арбой, вытянувшись в струнку, стараясь, чтобы насквозь промокшая рубаха не отлипала от спины — отойдет она чуть-чуть, и по коже пробегает противный озноб, как в лихорадке.

Словом, это был настоящий мартовский день, когда снег не похож на снег, дождь на дождь, небо на небо и уже не веришь, что где-то есть солнце и мы увидим его когда-нибудь над этими озябшими, нахохленными, как мокрые воробьи, окраинными домишками, над еще голой, придорожной алычой — ей давно пора расцвесть, но март, злой март не дает белой красавице набраться сил..» Ужасная погода, божье наказание и только, но еще большим наказанием стал для нас один из конвойных. Они все были молоды, но этот был и вовсе зеленый, да еще вдобавок с такими дурацкими выкрутасами, что мы с братом только переглядывались.

Лет ему было двадцать — двадцать два, собой невзрачный, худой и с таким длинным костлявым подбородком, что я навсегда запомнил его лицо — посмотришь на него сбоку, и кажется, будто видишь посаженный на плетень высушенный лошадиный череп.

На гвардейце этом тоже был желтый бушлат, перехваченный крест-накрест пулеметными лентами. На луке его седла лежал немецкий карабин. По всему видать, парень считал себя лихим воякой и всячески старался показать нам свою удаль. Но мы с братом не могли смотреть на него без смеха — какой же он удалец, когда на его голове вместо гордой белой папахи старый мятый-перемятый, давно полинявший картуз со сломанным козырьком. Желторотый сморчок на коне и только. У него даже имени своего не было. Товарищи называли его почему-то Уриэль-Акоста.

Сначала он спокойно ехал впереди, да видно надоело тащиться шагом, а может просто озяб, только вдруг он огрел коня нагайкой и принялся гарцевать вдоль всего обоза. То подымет на дыбы своего гнедого, то перемахнет через наполненную водой придорожную канаву, то скроется за стеной дождя и через минуту-другую опять тут как тут… Когда мы подъезжали к Маглаки, дурачку этому вдруг показалось, что мы медленно едем, и он стал орать на нас. Мы, в свою очередь, стали кричать на быков и для виду даже замахивались на них прутьями, но Уриэль-Акоста сразу заметил обман и пригрозил:

— Вы мне тут саботаж не устраивайте! Со мной шутки коротки — приедем в Самтредиа, я вас в кутузку загоню.

Он подскакал к передней упряжке и принялся стегать быков по головам.

Аробщик возмутился:

— Это, господин хороший, арба, а не фаэтон.

Уриэль-Акоста оторопел: как! Ему посмели возразить! Он почти наехал на аробщика, прижал его конской грудью к арбе и, пакостно усмехаясь, сказал:

— Посмотри, дядюшка, на тот лесок… видишь? Отведу я тебя туда, а обратно живым не выйдешь… Прощай, жена, прощай, дети! Понял, что я сказал?

К счастью, старший конвоир оказался более рассудительным, он подозвал к себе этого свирепого крикуна и тихо сказал ему, что по такой разбитой дороге быстрее не поедешь. Тот несколько утихомирился, но по-прежнему бросал на нас злые взгляды и упрекал то одного, то другого аробщика в отсутствии любви к страдающему отечеству. А тех, кто пытался возразить ему, он просто называл предателями.

В Самтредиа мы приехали глубокой ночью, но конец нашим мытарствам наступил не скоро. Мы еще долго мокли под дождем, пока подали товарные вагоны. Когда началась погрузка, вдруг оказалось, что из нашего обоза исчезла одна арба. Разбудили коменданта станции и уже в его присутствии раза три пересчитали все арбы и телеги, просмотрели все сопроводительные документы — одна арба как в воду канула.

— Не волнуйтесь, гражданин Викентий, может, арба застряла где-нибудь в дороге, а мы в темноте не заметили, — попытался утешить расстроенного старшего конвоира один из аробщиков.

— Чья арба, не помните? — спросил тот.

— Фамилию не помню. Какой-то хромой парень из Маглаки. А быки у него год не кормленные.

Викентий только рукой махнул. В это время прибежал второй конвоир и доложил старшему, что пропал Уриэль-Акоста.

— Как это пропал! — взвился Викентий.

— Я обегал всю станцию, никто его не видел.

Мигом собрали всех погонщиков, они в один голос заявили, что после Маглаки Уриэль-Акоста куда-то исчез, даже голоса его они больше не слышали. Старший конвоир в отчаянии схватился за голову: из-под самого носа увел, негодяй, арбу!

Еще раз проверили сопроводительные документы, и оказалось, что на пропавшей арбе были мешки с рисом и сахаром.

— Вот тебе и патриот! То-то он подгонял нас, — заметил один из аробщиков.

— Эх, счастье надо иметь. Почему этому сукиному сыну моя арба не приглянулась, — тотчас же отозвался Другой.

— А ты разве пошел бы на такое, Кокита? — усомнился первый.

В ответ Кокита только заржал — тихо и счастливо заржал, словно уже пригнал к себе во двор эту сладкую арбу.

Под утро, когда мы, измучившись, добрались наконец до постоялого двора духанщика Мосэ, эти двое не дали нам поспать часок-другой.

Сначала они набили себе животы вареными бобами, потом подсели к очагу и до самого нашего отъезда обсуждали и подсчитывали, сколько сахара и риса отвалит Уриэль-Акоста своему сообщнику — хромому парню из Маглаки.

— По-моему, Бежан, колченогий получит хороший куш. Не меньше, чем по мешку риса и сахара. Мир от этого не рухнет, а Уриэль-Акоста не обеднеет.

— Ты думаешь, по мешку, Кокита? Нет. Вряд ли у него такое щедрое сердце. Нет, по мешку ни за что не даст.

— Не даст? А ты знаешь, что человеческий язык без костей…

— Думаешь, донесет?

— А что, по-твоему, должен сделать обиженный человек? Молчать? Чего зубы скалишь, Бежан? Что я смешного сказал?

— А разве не смешно… Одно правительство сбежало, другое еще не пришло… Кто Уриэль-Акосте судьей будет?

— Да, об этом я как-то не подумал. Выходит, пропал наш колченогий.

— Почему пропал? Пусть поубавит свой аппетит. По полмешка получит, и за то спасибо… Разве этого мало?

— Конечно, немало. И потом, знаешь, сахар и рис… Ох, и подходят они друг-другу. Ты когда-нибудь пробовал рисовую кашу с сахаром? То-то же! Ложку проглотишь.

— Слушай, хватит. Не своди меня с ума!

Они замолчали. Я обрадовался… Может, все-таки дадут поспать. И в самом деле задремал, но, видимо, ненадолго.

— Ты спишь, Бежан? — послышался голос Кокиты.

— Да, надо немного поспать, а то уже светает…

— А я вот никак не засну. И знаешь, о чем я думаю: пропадет этот маглакский дурень.

— С чего ты взял?

— Верное слово тебе говорю, Бежан. Ты только вспомни, какие глаза были у нашего Уриэль-Акосты. Будь я проклят, если человек с такими глазами уступит хоть четверть мешка. На кресте поклянусь, если хочешь… Не бывает такого.

— Но хоть немного он ему подбросит? А тот и всякой малости будет рад. Что он, пахал, сеял, пот проливал? Даром дают, чего еще…

— А что он рисковал, это, по-твоему, ничего не стоит? Его же там на месте могли пристрелить, когда он арбу уводил. Да вот, на счастье, не поймали.

— Ты, пожалуй, прав. С пустыми руками Уриэль-Акоста его, конечно, не отпустит. Хоть на медную копейку совести у него осталось…

— Дай бог, чтобы кончилось у них по-твоему.

Они снова затихли на некоторое время. «Слава богу!» — с облегчением подумал я. И только закрыл глаза, как мучитель мой Кокита внезапно вскрикнул, словно его холодной водой окатили:

— Нет, нет, Бежан! Плохи дела у нашего хромого! Не надо было ему связываться с этим поганым гвардейцем.

— Глупости говоришь! Что значит не нужно было связываться. Позавчера моя теща полдеревни обегала из-за кусочка сахара. Младшая дочка у меня заболела, сладкого чая не могли ей дать. С сахаром не шути, братец, он на дороге не валяется.

— Знаешь, что я тебе скажу — этот Уриэль-Акоста совсем не ангел. Станет он в такую темную ночку сидеть под кустом с твоим бедным аробщиком и делить с ним сахар: один кусочек тебе — два мне… Два мне… один тебе. И не думай… всадит в него пулю — вот и вся тебе дележка. Ночь ни языка, ни глаз не имеет. Кто узнает, как и зачем погиб человек.

— Ты думаешь — убьет? Не пожалеет несчастного?

— Такие бандиты свидетелей в живых не оставляют… чтобы потом всю жизнь дрожать?! Не такой он простак, этот Уриэль-Акоста.

— Да, по всему видать, не простак. Что ж, значит, самое время молиться за упокой невинной души.

— Сообразил, наконец? — сказал Кокита и сердито плюнул на тлеющие в очаге угли.

«Ну и люди, — подумал я, засыпая: — пожалели для бедного человека мешок сахару… Вынудили гвардейца убрать сообщника с дороги, не пощадили своего же брата аробщика…»

Я заснул, но все участники этого ночного происшествия тотчас же вошли в мой сон. Мне приснилось, что Уриэль-Акоста и хромой аробщик никак не могут поделить добычу. Сначала они только ругались, но когда исчерпали весь запас бранных слов, Уриэль-Акоста схватился за маузер и убил… кого, вы думаете, убил? Не хромого аробщика, нет, а оглушительно выстрелил в ни в чем неповинного Кокиту, безмятежно спавшего рядом со мной у потухшего очага.

Выстрел разбудил меня.

Кокита стоял у огня и выбивал ладонью окурок из длинного мундштука.

— Вставай, парень, пора ехать, — сказал живой и невредимый Кокита.

Вчера в Кутаиси мне сказали, что берут нашу арбу только на одну поездку. Но старший конвоир не выполнил обещания и, когда мы вернулись в Кутаиси, велел отвезти семью какого-то офицера в селение Варцихс.

На Гегутской улице мы завалили арбу коврами, перинами, узлами, чемоданами, баулами, поверх всего этого барахла посадили двух детей — мальчика и девочку и двух женщин — одну пожилую, другую помоложе. Обе они были в трауре. Чтобы укрыть наших пассажиров от непогоды, мы натянули на копыла арбы старый палас. Крыша получилась ничего себе, ехать можно, и мы по-гнали быков. Женщины всю дорогу негромко причитали, оплакивая какого-то Датико, и только за Сагорийским лесом пожилая женщина попросила меня остановить арбу и опустила на землю мальчика по малой нужде. Из уважения к горю этих женщин ни я, ни мой брат, несмотря на великую усталость, ни разу не присели на арбу, только иногда держались за копыла.

У аджаметского парома собралось не менее десяти повозок. Однако мы недолго стояли в очереди — пожилая женщина подозвала к себе паромщика и что-то ему сказала. Паромщик почтительно склонил голову, потом повернулся ко мне, угостил подзатыльником и сказал, чтобы я вывел свою арбу вперед. По всему этому я понял, что наши пассажирки знатные особы.

Вечером мы достигли Варцихе. Нас хорошо накорми ли, мы отоспались в тепле, а утром пожилая женщина подарила мне пропахшую нафталином гимназическую блузу, моему брату поношенные штаны, а в сумку положила два куска холодной мамалыги, немного сыру и разрешила вернуться домой.

С какой бы дали ты ни возвращался домой — быки и кони это всегда безошибочно чуют, и даже самая плохая, разбитая, затопленная грязью дорога им в таких случаях нипочем. Наши старые быки побежали в сторону Кутаиси, как и в молодости, пожалуй, не бегали. Без особых происшествий через несколько часов мы подъехали к городу. У железнодорожного переезда я соскочил с арбы и повел упряжку за собой. Миновали шлагбаум. В это время из духана «Зайди на часок» вышел какой-то человек с ружьем и приказал остановить арбу. Остановились. Я с удивлением глядел на его длинную шинель — она почти касалась земли. И шапка на человеке была невиданная в наших краях: островерхая, с большой красной звездой… Он спросил, кто мы и откуда едем. Я не без гордости, громко сказал, что мы отвозили в деревню семью погибшего на войне офицера.

— Что, что? Чью семью, говоришь, отвозили?

— Офицерскую, — подтвердил я.

Я не ожидал, что его так рассердит мой ответ.

— Ах ты, сопляк несчастный! — заорал он. — Кончили мы твоих офицеров и гвардейцев… Все — крышка им.

Я со страху совсем онемел и не осмелился даже сказать, что они никакие не мои, все эти гвардейцы и офицеры. Солдат повернулся к духану и кого-то позвал:

— Бичоиа! Давай-ка обыщи эту арбу!

Только сейчас я увидел костер под навесом духана и несколько человек, сидящих вокруг него. Один из них обернулся на голос, нехотя поднялся и, зажав винтовку под мышкой, подошел к нам. Он как-то очень внимательно оглядел меня, улыбнулся и сказал:

— Здравствуй, Коция! Что не узнаешь?

Я глазам своим не поверил: передо мной стоял мой недавний школьный товарищ Бичоиа Пурцхванидзе.

— Бичоиа, Бичоиа! Брат мой, Бичоиа! — вскрикнул я, безмерно обрадованный этой нежданной встречей. — Да тебя и мать родная не узнает в этом наряде, — добавил я восхищенно.

И действительно, было чем восхититься: на нем была изумительная, отливающая праздничным глянцем, кожаная куртка. Она скрипела, как новенькое седло, при каждом его движении. Руку поднимет — скрипит, голову повернет — скрипит, вздохнет — тоже скрипит.

Эта черная поющая куртка так поразила мое воображение, что пока сам Бичоиа не подошел ко мне и не расцеловал, я стоял, как чурбан. Я и шагу не мог сделать ему навстречу, и руку забыл ему протянуть — уж больно величественным и недоступным казался он мне в своем поистине сказочном наряде.

Немного придя в себя, я спросил Бичоиа, что он здесь делает и кто его товарищи.

— Мы бойцы Красной Армии, — сказал Бичоиа и познакомил меня со своими друзьями.

Оказывается, вот что произошло в нашем городе, пока мы ездили в Варцихе: от меньшевиков и следа не осталось, Кутаиси перешел в руки ревкома, и этим четырем красноармейцам была поручена охрана железнодорожного переезда.

…Бичоиа Пурцхванидзе был на два года старше меня. Из-за болезни он дважды оставался в третьем классе, в котором я его и догнал. В третьем классе мы сидели на одной парте и были закадычными друзьями. К тому же Бичоиа был моим соседом по Горе. После уроков мы с ним на пару промышляли по чужим садам или купались в Риони. У него не было отца, мать работала прачкой в кутаисском военном госпитале. В позапрошлом, 1919 году Бичоиа внезапно бросил учиться в гимназии и куда-то исчез. Говорили, что он уехал к дяде в Сухуми и там работает на лесопилке.

Я искренне обрадовался, увидев сейчас моего друга, но через какую-то минуту к этой радости примешалась горечь: чересчур жалким, прямо-таки ничтожной козявкой казался я самому себе рядом с великолепным Бичоиа. Что я по сравнению с ним в этих полусгнивших обносках с чужого плеча? Уставший и запуганный батрак Ермиле Цкепладзе, я только и умел, что подобострастно заглядывать в хозяйские глаза и покорно бормотать: «Да, господин! Будет сделано, господин!» И какая польза мне, что в гимназии я учился лучше Бичоиа, что писал стихи и знал, что на свете существуют чудо-книги, над которыми люди навзрыд плачут в ночной тиши и мечтают о нездешних мирах… Все мое мнимое превосходство над Бичоиа исчезло в один миг, когда я увидел винтовку у него в руках и услышал упоительный скрип его кожаной куртки. Выглядел он сейчас таким независимым и бесстрашным, будто ему море по колено… Я сразу поверил: Бичоиа сейчас с любым врагом справится, с какой бы стороны он ни нагрянул. И тут я некстати вспомнил, с каким несчастным видом он шел, бывало, по классу, когда учитель математики вызывал его к доске. Будто на плаху шел человек. Я уже говорил, что Бичоиа часто болел, нанять домашнего учителя мать ему, конечно, не могла, и потому мы дружно, почти всем классом помогали ему. То у доски подскажем, то вместе до начала урока решаем задачи.

Но все это когда было! Сейчас тут, у этого железнодорожного переезда, стоял совсем другой Бичоиа — не прежний, замученный переэкзаменовками гимназистик, а человек, который уже сдал какой-то самый трудный экзамен в своей жизни.

Такого смелого, вольного Бичоиа я прежде не знал.

У него даже походка изменилась — раньше нога за ногу цеплялась, через плетень, бывало, не перелезет человек, чтобы штаны свои не порвать, а сейчас — расступись плетень, хозяин идет! Да, да, хозяин! И потому никого он сейчас не боится. Никого и ничего.

Эти последние месяцы я жил среди полузадушенных страхом людей. Только и слышишь: придут большевики и все переделают по-своему. Стоящих впереди поставят назад, а задних — вперед.

Отец мой был небольшим акцизным чиновником, очень дорожил своей службой и очень боялся, что новой власти он не понадобится… Богатый мой дядюшка Никифор Болквадзе дрожал за свое Лечхумское имение. Меньшевики его не тронули, а большевики… Он назубок выучил ленинский декрет о земле.

Боялся прихода новой власти и наш классный наставник. Откуда я это знаю? Мне по большому секрету сказала об этом его дочка, с которой мы иногда встречались на занятиях нашего литературного кружка.

— Голова болит, всю ночь не спала, — пожаловалась она мне. — Мы с отцом перебрали целую кучу старых писем и фотографий. Больше половины сожгли в камине. Над одной карточкой отец чуть-чуть не заплакал… Большая такая карточка, на ней папа и Коция Сулаквелидзе[1] рядом сидят.

Жили в страхе наши соседи Чликадзе. Они поверили слухам, что красноармейцы насилуют женщин, и двум своим красивым дочерям отрезали косы и одели девчонок, как мальчиков, в люстриновые брюки и чесучовые рубашки.

Боялся и мой хозяин, Ермиле: отнимут большевики заводик, что тогда…

Боялся Уриэль-Акоста: вдруг красные перережут дорогу, удрать не успеет.

Боялись аробщики — эти меньшевиков боялись. Того и гляди, выместят на нас злобу отступающие гвардейцы, порежут наших быков, кому потом пожалуешься.

Были, конечно, на Горе люди, которые радовались происшедшим переменам, но я с ними не встречался, по нашей улице они не ходили.

И я тоже бог весть чего боялся — должно быть, заразился чужими страхами… И как мне было не завидовать Бичоиа — человеку, который пи перед кем не испытывал страха. Понадобится, остановит кого хочешь па улице и спросит, как меня спросили: «Кто ты? Откуда идешь?»

— Вот, скажем, идет по улице сам Лагидзе[2]… Ты его тоже остановишь? — спросил я.

— А как же, остановлю, — глазом не моргнув, ответил Бичоиа.

Вот он какой! А я известно кто — батрак замордованный… Даже тому поганцу Уриэль-Акосте слова поперек не посмел сказать.

— Помнишь, как мы с тобой повеситься решили? — спросил Бичоиа, когда мы пристроились у костра и положили в горячую золу несколько картофелин: — Если не обидишься, я расскажу товарищам, как мы тогда с жизнью прощались… Пусть посмеются над дураками.

Помню, Бичоиа, такое не забудешь!

— Рассказывай, я не возражаю… пусть повеселятся твои уставшие товарищи.

…Мы были тогда в четвертом классе[3]. К тому времени мы несколько остепенились, и вредными озорниками нас уже не считали, но однажды случилось так, что меня и Бичоиа чуть не выгнали из гимназии. На школьном дворе были сложены заготовленные на зиму дрова. Пятеро рабочих с утра до вечера укладывали аккуратно распиленные бревна в высокие поленницы. Во время большой перемены мы всем классом помогали пильщикам. Классный наставник даже похвалил нас за эту работу, но назавтра все пошло насмарку.

У нас в тот день был пустой урок, заболел географ, и кто-то предложил сыграть в казаки и разбойники. «Разбойники» разворотили несколько поленниц и соорудили что-то вроде крепостных башен с бойницами. И началась война. Когда «казаки» пошли на штурм, все это шаткое сооружение с грохотом обвалилось. К счастью, мы отделались только испугом и легкими царапинами. Но тут появился надзиратель гимназии.

— Они обрушили все поленницы! — завопил он. Прибежали два наших сторожа и вместе с надзирателями принялись ловить и без того перепуганных мальчиков. В жизни это не первый случай, когда самое большое наказание выпадает на долю наименее виновных. Все наши ребята как-то выпутались из этого неприятного дела, одни успели удрать, у других появились сильные покровители, а меня и Бичоиа, хотя мы крепость не строили и башни не рушили, сразу же зацапали свирепые, как бешеные волки, сторожа. Мы предстали перед надзирателем, и он учинил над нами такую расправу, словно мы потрясли основы мироздания… Выходило, что мы зачинщики этого беспорядка, что мы давно замечены в хулиганстве и что вообще недостойны ходить по этой земле.

— Чтоб вашей ноги не было больше в гимназии. Передайте родителям, пусть заберут ваши документы. А теперь вон! — приказал надзиратель и не очень вежливо подтолкнул нас к дверям.

Никогда, ни до этого дня, ни после, за все годы моей нелегкой жизни, я не чувствовал себя таким несчастным, отвергнутым, никогда такая гроза не проносилась над моей головой, хотя все знают, через какие бури прошли за последние полвека люди моего поколения.

Несправедливость надзирателя поразила меня в самое сердце. Завтра меня исключат из гимназии, что я буду делать? Домой вернуться нельзя, нету у меня сил по смотреть отцу в глаза. Что же остается: исчезнуть, скрыться. Но куда?

Мы с Бичоиа долго решали, куда нам податься. В Диди Джихаиши, где живет брат моей матери Александр Вашакидзе? Или, в Баши, к одной из моих тетушек? Но Бичоиа тут же отклонил все мои предложения: исключенного из гимназии за хулиганство никто не пустит даже на порог, а с пустыми карманами в чужие места, где никого не знаешь, ехать нельзя. И потому мы приняли решение — повеситься.

Прошлой осенью повесилась одна наша соседка. Оказалось, что она была у врача и тот нашел у нее какую-то неизлечимую болезнь. Женщина вернулась домой, взяла веревку, сделала петлю и…

Я готовил уроки, когда из летней кухни соседей послышались вопли моей матери. Я побежал туда.

Соседка висела на закопченной балке, рядом со связками лука, чеснока, красного перца, сушеного инжира и оставленных на семена кукурузных початков. В дымящем очаге покачивался на железной цепи уже покрытый золотистой коркой свиной окорок.

Может, потому, что я увидел самоубийцу в такой обыденной и вовсе не страшной обстановке, рядом с чесноком и кукурузными початками, я не только не испугался, но даже и не поверил, что она на самом деле мертва.

Эта смерть не дошла до моего сознания, так как все выглядело очень просто и очень по-домашнему. Вот почему я с таким легким сердцем предложил Бичоиа:

— Повесимся.

Бичоиа молча кивнул головой.

Мы решили привести в исполнение свой приговор, не откладывая в долгий ящик, и тут же, во дворе гимназии, чтобы наши наставники своими глазами увидели, какую мы приняли мученическую смерть, чтобы они до конца своих дней раскаивались, что погубили таких хороших ребят.

Веревку не пришлось долго искать. Недаром говорят в народе, что она всегда оказывается под рукой, когда дьявол сгоняет с твоего плеча ангела-хранителя.

— Вот она! — сказал Бичоиа. Перед флигелем, в котором жил наш делопроизводитель Котэ Чичинадзе, была натянута бельевая веревка, привязанная одним концом к железному балкончику, другим — к вишневому дереву.

Веревка была старая, почерневшая от дождя, и неубранные прищепки сидели на ней, как отдыхающие стрекозы.

— Ты поглядывай за домом… если что — свистни, — сказал я Бичоиа. Я снял ботинки и в одних носках полез на вишневое дерево. Отвязав веревку, я спрыгнул на землю.

— Может, дотянешься до балкончика? — спросил я Бичоиа. Он был на голову выше меня.

— Попробую, — сказал Бичоиа. Попробовал и недотянулся. Тогда я подставил ему спину. Он долго возился с этим концом веревки. Узел оказался слишком тугим.

— Потише, Бичоиа, хребет мне переломишь, — взмолился я и прижался плечом к стене, чтобы не подогнулись колени. Развязывая проклятый, неподатливый узел, он буквально плясал на моей спине, будто саман утаптывал. Я боялся, что он мне пи одного целого позвонка не оставит.

Вдруг Бичоиа вскрикнул: «Вай, мама!» и слетел с моей спины. В тот же миг крепкий пинок свалил меня на землю.

— Ах вы, собачьи дети! И не стыдно вам гнилую веревку воровать… Хоть бы опа чего стоила!

По голосу я сразу узнал нашего делопроизводителя. Видать, Бичоиа здорово досталось от его палки — прикусив губу, он молча потирал поясницу. Однако Бичоиа не убежал, и я тоже не собирался убегать. Зачем бежать? Мы уже все равно распрощались с жизнью. Все наши счеты-расчеты с этим миром покончены.

— Женщины, где вы? Посмотрите на этих воришек, — крикнул Чичинадзе и постучал палкой по перилам балкончика.

— Что вы говорите, дядя Котэ! Клянусь матерью, мы не собираемся продавать вашу веревку, — с неожиданной храбростью сказал Бичоиа, — она нужна нам на время. Завтра мы ее…

Наверное, он хотел сказать «вернем», но тут у него сорвался голос. Понял, значит, что завтра эту бельевую веревку мы уже не сможем вернуть. Не будет у нас завтра.

Бичоиа расстроился, шмыгнул носом и всхлипнул. У меня все перевернулось внутри, когда я увидел, что он готов заплакать. Еще этого не хватало! Нас ворами объявили, а он хнычет…

В это время на балкон выскочили женщины и давай подливать масла в огонь. Они так завопили, словно на них напал сам Зелим-хан со своей бандой.

Не знаю, что со мной в это мгновение произошло: я рухнул на землю и затрясся, как припадочный.

— Не воры мы, не воры! — закричал я.

Чичинадзе только руками развел:

— А кто же вы такие? Слепой я, что ли? Разве я не видел своими глазами, как вы веревку отвязывали… Может, скажете, что я это сделал?

— Мы должны повеситься, — пробормотал Бичоиа. — И ваша веревка никуда не денется, в гроб ее с собой не возьмем.

— Чего, чего! — Чичинадзе даже попятился от Бичоиа, потом нагнулся и поднял меня на ноги.

— Да, это правда, мы должны повеситься, — всхлипывая, подтвердил я слова Бичоиа.

Чичинадзе рассмеялся.

— Вы посмотрите на этих мартышек… Хотят мне голову задурить.

Засмеяться-то он засмеялся, но в то же время пристально посмотрел на меня.

— Провести меня хотите, мальчики? Да?

Не получив от меня ответа, он растерянно заморгал глазами и повернулся к Бичоиа.

— Что с вами, мальчики? Какая вас муха укусила?

Я сообразил, что делопроизводитель еще ничего не знает. Так, может, хоть он поверит в нашу невиновность. Торопясь, заглатывая слова, я рассказал ему о нашей беде, горько пожаловался на страшную несправедливость надзирателя.

Более полувека прошло с того осеннего дня. Более полувека, а в памяти моей до сих пор живет безмерно добрый, сердечный человек Котэ Чичинадзе. Я не уверен, что кто-нибудь из наших родных или близких мог бы так понять и приласкать двух отчаявшихся мальчишек, как понял и приласкал нас в тот день старый делопроизводитель кутаисской классической гимназии Котэ Чичинадзе.

Когда я изложил ему всю нашу печальную повесть, дядя Котэ стоял некоторое время молча и смотрел поверх наших поникших голов, куда-то за Риони.

— А знаете что, ребята, — сказал он и положил мне на плечо руку. — Давайте, зайдем ко мне и пообедаем. Не спрашиваю, как вы, а я умираю с голоду… Пообедаем, а потом сядем и спокойно решим, как вам дальше быть… Сытый человек, братцы мои, намного умнее голодного.

— Мы уже все решили, — сказал Бичоиа.

— Смотри, какой скорый, — усмехнулся Чичинадзе. — Так сразу и сложили оружие. В каком классе учишься?

— В четвертом.

— Что же это такое, парень? Ученик четвертого класса, а истории не знаешь? Стыд и позор! Наверное, у тебя сплошные двойки по этому предмету.

— У него по истории только пятерки, дядя Котэ, — поспешил я на помощь своему товарищу.

— Что-то не верится, — сказал Чичинадзе.

— А вы сперва спросите меня… Посмеяться всегда успеете, — обиженно сказал Бичоиа.

— А что тебя спрашивать, — махнул рукой Чичинадзе. — И так все видно, братец мой. Если бы ты знал историю на пятерку, то не морил бы меня сейчас голодом. В чем тебя обвинили? Подумаешь, поленницу разворошил… Тоже мне преступление. А Георгия Саакадзе, братец мой, знаешь, в чем обвинили? Ни больше ни меньше, как в измене Родине. И что же он, по-твоему, сделал? Побежал воровать бельевую веревку, чтобы повеситься? Нет, милый мой, — он не побоялся никаких угроз, не отступил перед клеветниками, он сквозь огонь и воду прошел, чтобы доказать свою правду. И доказал. Видите, что нам говорит история? А вы что делаете, мартышки неразумные? Человек сгоряча обидел вас, ну, попугал малость… Так что же! Надо руки на себя наложить? Ну и герои!

— Он сказал, чтобы нашей ноги не было в гимназии, — смущенно напомнил Бичоиа.

— Ну и сказал… Что ж из этого… На свете немало людей, которые обожают злые слова. Такого хлебом не корми, но дай попугать кого-нибудь. Эх, да что ваши поленницы? Разбросали и опять сложат. А вот когда богом сложенный мир разрушат, его уже обратно никак не сложишь. Ну, ну, выше голову, мартышки! Никто вас из гимназии не выгонит. Пошли, братцы. Перекусим, а то уже в глазах темнеет.

Ласково подталкивая, он довел нас до дверей своего флигеля. Когда мы поднялись по лестнице, на Бичоиа опять что-то нашло — он всхлипнул и хотел повернуть назад.

— Ксеня! — позвал Чичинадзе. — Принимай гостей.

Навстречу нам выбежала женщина, которая только что вопила на балконе как резаная. Ничуть не удивляясь нашему появлению в доме, она взяла у нас шапки и сумки и повела мыть руки. Затем нас посадили за стол и поставили перед нами тарелки с горячим лобио. Взрослые обедали молча, но зато маленькая рыжая дочурка хозяина безостановочно тараторила, стучала ногами под столом и все время норовила бросить в мою тарелку целый стручок красного перца.

Когда женщины убрали со стола, Чичинадзе попросил показать наши тетради по грузинскому письму. Я достал из сумки тетрадь и подал ему. Полистав ее, Чичинадзе громко воскликнул:

— Посмотри, Ксеня, какой у него изящный почерк! В старые времена ему бы доверили переписку «Витязя в тигровой шкуре». Красота!

Я, признаться, смутился — что за красоту он нашел в моих каракулях? Но если дяде Котэ они понравились — бог с ним. Я человек воспитанный и потому молча принял незаслуженную похвалу.

— А теперь посмотрим и твою тетрадь, — повернулся он к Бичоиа.

Бичоиа тоже удостоился похвалы старого канцеляриста. Правда не такой, как я, но все же…

Чичинадзе обнял нас обоих за плечи и сказал:

— Богом прошу, помогите мне, ребята. Четыре протокола педсовета надо срочно переписать, а я один никак не успею, если даже до утра просижу. Ну как, мальчики, поможете?

Как тут не помочь?! Другой на его месте сторожа позвал бы, а он поверил в нашу правду и даже обедом накормил. Такому человеку спину не покажешь, мы ведь не свиньи какие-нибудь. А свой приговор мы еще успеем привести в исполнение, до утра времени много, подумал я и украдкой посмотрел на Бичоиа. Видно, после хорошего обеда он тоже не очень торопился накинуть себе петлю на шею.

— Поможем, дядя Котэ, — быстро согласился за нас обоих Бичоиа. Мы отпустили поясные ремни, расстегнули воротники и поудобнее уселись за столом — работать так работать.

Чичинадзе положил перед нами пухлую папку с бумагами и объяснил, что надо делать.

Давно я не читал ничего такого увлекательного, как эти протоколы педагогического совета — в них кипела и бурлила вся наша гимназическая жизнь со всеми ее горестями и радостями, успехами и провалами, «преступлениями и наказаниями».

К сожалению, я не встретил в протоколе ни одной знакомой фамилии, — они рассказывали только о седьмых и восьмых классах. Лишь однажды в них упоминался мой классный наставник: он требовал, чтобы гимназисты не носили учебники на животе, за поясом… Затем следовал длиннющий список тех, кто тайком курил в уборной… Занятно было читать о том, как семиклассник Лежава сломал глобус в географическом кабинете. Сам Лежава здорово объяснил свой поступок:

«Я его и в правую сторону крутил и в левую, а этот чертов Вашингтон куда-то пропал и все… Вертел, вертел, а двойку заработал. Не выдержала моя душа такого издевательства, ну я и стукнул его кулаком по северному полюсу»… Некая мадам Рижинашвили преподнесла учителю математики большую корзину с дорогими конфетами и винами, чурчхелами и пирогами. Помимо всего этого, была и записочка: «Умоляю, сжальтесь над моим сыном и поставьте ему по алгебре тройку»… Учитель принял подарок и в тот же день переправил его раненым солдатам в кутаисский госпиталь, а сыночку мадам Рижинашвили все же влепил по алгебре двойку. Потом позвал этого ученика и спросил: «Известно ли вам, что ваша матушка преподнесла мне подарок?» — «А как же», — самодовольно ухмыльнулся сыночек мадам Рижинашвили. — Я ей сам подсказал, какие вина вы любите».

Тогда учитель поставил ему единицу по поведению…

А вот ученик седьмого класса Буиглишвили изобрел довольно выгодный промысел: он брал в нашей библиотеке книги для чтения и обменивал их в кондитерской Чилингарова на горячие пончики с повидлом.

В другом протоколе была подробно описана драка, которую наши восьмиклассники затеяли в духане «Зайди на часок» из-за одной заносчивой девчонки по фамилии Агиашвили.

Высунув язык от усердия, я переписывал все эти близкие моему сердцу истории и думал: «Эх, если бы над моей головой не качалась петля, завтра весь класс помирал бы со смеху. Я бы выставил напоказ этого Рижинашвили и его мамочку… А драка с глобусом! Да тут живот надо-рвешь…»

Наступил вечер, вернулся из гимназии Чичинадзе и зажег в столовой керосиновую лампу.

— Премного благодарен, господа, — сказал он, просмотрев нашу работу. — Обрадовали вы меня. Ну, и я вас сейчас обрадую.

Он почему-то осмотрелся по сторонам, потом на цыпочках подошел к книжным полкам, просунул руку между двумя большими томами энциклопедии и вытащил плоскую серебряную табакерку. Он ловко свернул цигарку и, прежде чем прикурить от лампы, смущенно улыбаясь, сказал нам:

— Прячут табак от меня, то за книгами, то за комодом. Думают, что не найду. А эта проказница табакерка, стоит мне зайти в комнату, сама голос подает: «Ку-ку, я здесь!».

Он прикурил, жадно затянулся дымом и продолжал:

— Я разговаривал с директором. Он тоже считает, что надзиратель слишком строго обошелся с вами. Исключать вас не собираются, а вот дрова придется сложить в поленницу. Порядок есть порядок.

— Сложим, дядя Котэ, еще красивее сложим, — заорал Бичоиа и, схватив свою сумку, бросился к дверям.

— Подожди, сынок, — остановил его Чичинадзе. — Ночь уже, какая сейчас работа. Завтра после уроков всем классом выходите. — Сказав это, дядя Котэ дружелюбно подмигнул нам и спросил: — Ну как, веревка моя больше не нужна?

Совсем обалдев от радости, мы даже не догадались поблагодарить нашего спасителя. У Бичоиа было такое счастливое выражение лица, будто он только что выиграл у меня мою самую грозную, залитую свинцом биту.

Я тоже, конечно, был вне себя от радости, и все же мне было чуточку досадно, что мы не успели повеситься и не заставили нашего надзирателя биться головой об стену в припадке раскаяния. Более страшной мести для этого бессердечного человека нельзя было придумать.

— Ну, с богом, идите по домам и запомните: всякий раз, когда вам будет плохо, заглядывайте в историю Грузии… А за помощь еще раз большое спасибо.

Чичинадзе сложил переписанные протоколы в новую папку и вышел из комнаты. На другой день до начала уроков Чичинадзе признался мне, что заставил нас переписывать протоколы пятилетней давности. А я, глупыш, думал, что обладаю удивительными тайнами старшеклассников. А этим усатым и уже, пожалуй, семейным дядям было решительно наплевать, что о них сегодня утром насплетничают два сопляка из четвертого класса.

— Ничего умнее я вчера не мог придумать, — посмеиваясь, сказал Чичинадзе. — Вы меня своей веревкой просто с ума свели… вот и пригодились старые протоколы.

«Пригодились, — думаю я сейчас, склонившись над этой рукописью. — Не каждому подростку удается так благополучно пройти через первый в своей жизни душевный кризис».

…Красноармейцы вдосталь посмеялись, слушая рассказ Бичоиа. Вскоре поспела картошка. Я развязал свою котомку.

— Чья эта арба? — спросил меня Бичоиа. — Разве ты уже не учишься?

Я рассказал ему о своей невеселой жизни.

— Ну и кровосос твой Ермиле, — сказал Бичоиа. — Не надоело тебе у него батрачить?

— Мне жизнь надоела, — сказал я.

— Рановато… Второй раз я за компанию с тобой вешаться не буду. Не видишь разве, какие события в мире происходят.

— Вижу… Вчера один гвардеец положил себе в карман целую арбу с рисом и сахаром. Теперь он кум королю.

— Э-э, — неодобрительно покачал головой Бичоиа. — Твоя песенка мне не нравится. Если ты не очень торопишься к своему Ермиле, посиди со мной немного, потолкуем.

— Куда мне торопиться, я уже поужинал.

— Оставайся, прошу тебя. Арбу отправишь с Валико. Поедешь один? — спросил он моего брата.

Валико было захныкал и отказался без меня ехать, но Бичоиа быстро сломал его сопротивление: он зашел в духан и вынес оттуда плоский германский штык в чехле.

— Хочешь? — спросил он Валико. Моему братишке можно было не задавать такой вопрос, он только сверкнул глазами, повесил штык на пояс и взошел на нашу арбу с таким видом, с каким, наверное, восходили на свои триумфальные колесницы римские цезари.

Снова пошел снег. Крупные, тяжелые хлопья быстро покрыли избенки, разбросанные по склону невысокой горы, кучи мусора и навоза в неогороженных дворах, грязные немощеные улицы и проулки.

Спасибо мартовскому снегу — он хоть на пару часов скроет от наших взоров всю нищету и убожество городской окраины.

Спустились сумерки. Кто-то подбросил в костер сухие доски (должно быть, отодрал от прилавка), и они так самоотверженно горят, словно приветствуют ярким веселым пламенем этот обильный снегопад, — прощальное мартовское озорство. Время от времени костер выбрасывал быструю, как кузнечик, искру, и она, конечно, попадала не в кого-нибудь, а в меня, самого несчастного, одетого в застиранную, штопанную-перештопанную одежду. Мое тряпье, понятно, легче прожечь, чем словно литые из железа шинели товарищей Бичоиа.

С наветренной стороны навес закрыли брезентом, и сразу стало у костра еще уютнее и теплее. Красноармейцы притихли — у такого огня всегда хочется молча думать о чем-то своем. Изредка с улицы доносится трель свистка — тогда Бичоиа мгновенно вскакивает на ноги и исчезает во мраке. Возвращаясь, он стряхивает снег со своей скрипучей куртки, сушит мокрые руки над огнем и, садясь рядом со мной, продолжает давно начатый разговор:

— Ты что, в темном кувшине живешь? Мы сейчас идем раздувать пламя мировой революции. Пролетарии всего земшара должны раз и навсегда сбросить ненавистное бремя капитализма! А ты что в это время делаешь? Как используется твоя молодая сила? Брось ты своего эксплуататора Ермиле Цкепладзе, ну его ко всем чертям! Пойдем с нами, присоединяйся, дорогой мой Коция, к братской семье Третьего Интернационала. Завтра наш батальон пойдет на Батуми, чтобы выгнать оттуда турецких аскеров. А из Батуми — прямым путем в Индию. Там нас ждут не дождутся наши братья рабочие и крестьяне. Посадим мы тебя на горячего кабардинского коня, дадим в руки клинок, и давай, руби, круши буржуазную контру. Ты только представь себе, сколько народов мы освободим, сколько царей сбросим с тронов.

Говоря это, Бичоиа смотрел прямо на меня, но я вдруг понял, что он сейчас не видит ни меня, ни своих товарищей, ни этот костер, ни эту мартовскую кутаисскую метель — его глаза уже видели заморскую Индию, берега священного Ганга, высокое пламя мировой революции, сжигающее до тла дворцы банкиров и магараджей. Всю ночь говорил со мной Бичоиа, агитировал, убеждал, всю ночь горел костер под навесом у железнодорожного переезда, и от дубового прилавка в духане «Зайди на часок» остались, как говорится, лишь рожки да ножки. Рассказы Бичоиа о Красной Армии, о мировой революции, о далекой Индии легко покорили мое сердце, полное грез и не написанных еще стихов. Я, не задумываясь, пошел за ним и уже больше назад не оглядывался. Не спросясь родителей, ничего не сказав своему хозяину Ермиле и даже не попрощавшись со школьными товарищами, я на другой день явился в бывшие драгунские казармы на Орпирской улице. Бичоиа велел мне написать заявление и представил командиру батальона. За какие-нибудь полчаса меня записали добровольцем в Красную Армию, а еще через полчаса меня завел к себе в вещевой склад завхоз и выдал выгоревшую гимнастерку, брюки «галифе», стоптанные сапоги и старую потертую шинель с оторванным, висевшим на одной ниточке правым рукавом. При этом завхоз рассудительно сказал:

— Ты человек местный, отнеси шинель матушке, она в два счета пришьет этот рукав.

Пришить рукав к шинели я так и не успел: в полдень батальон (около двухсот штыков, две кухни, пять телег и столько же навьюченных мулов) подняли по тревоге. До станции Копитнари мы добрались в сумерки. Здесь долго ждали товарного поезда и только поздней ночью двинулись в сторону Батуми.

Б вагоне было холодно, бойцы расстелили на полу прихваченное из казармы сено и легли спать. Я тоже растянулся на сене рядом с Бичоиа, кое-как накрылся своей рваной шинелью и через минуту-другую уже летел в дальние сказочные страны…

Но в те заморские страны меня этот поезд не довез… Путешествие наше длилось недолго, мы и выспаться не успели — через два перегона на станции Саджавахо нас высадили и сказали:

— Меньшевики взорвали мост на Риони. Восстановим его, тогда и поедем дальше, к морю.

Я приуныл, но что поделаешь — я теперь казенный человек, приказ командира мимо ушей не пропустишь, и, затянув потуже пояс, принялся за работу. С утра до вечера мы таскали песок и гравий наверх по крутому рионскому берегу. С утра до вечера без «перекуров», с одним коротким перерывом на обед, я толкал неустойчивую одноколесную тачку-грабарку по узкой каменистой тропинке, увязая в грязи, застревая в ямах и ухабах. Целую неделю мы промучились на этой тропе, пока не подвезли лес и не соорудили дощатую дорогу наверх. Теперь стало намного легче, хотя непослушная грабарка нередко съезжала с узкого настила. Тогда я брался за колесо и, надрываясь, ставил его на колею.

Когда мы наконец покончили с мостом, тут же нашли нам другую работу — укреплять правый берег бурного Риони. Начиналось половодье, и река грозила затопить единственную шоссейную дорогу к Черному морю. Мы плели из толстых веток граба огромные фашины, ставили их в излучине реки и засыпали булыжником.

— Скажи мне, Бичоиа, где обещанная Индия, где мой кабардинский конь?! — не раз спрашивал я у моего друга, когда ночью, после скудного ужина, мы как подкошенные валились на соломенную подстилку.

— Какой ты нетерпеливый, Коция! Сначала надо восстановить мосты и починить дороги… Иначе как мы дойдем до Индии, — успокаивал меня Бичоиа, и я верил его словам, не мог не верить… Я же видел, как он, наш первый комсомолец, целыми днями таскает тачки с булыжниками, плетет фашины, не задумываясь лезет в холодную рионскую воду, а вечерами в тускло освещенной каморке дежурного по вокзалу пишет пламенные статьи о мировой революции для нашей стенной газеты «Красная звезда».

В середине лета батальон перевели в Чаладидские леса на заготовку дров для батумского гарнизона. Вот там, в гнилых болотах Чаладиди, и нашел меня разносчик малярийного яда — комар анофелес. За несколько дней страшная лихорадка так вымотала меня, что я едва ноги не протянул. Я метался в бреду и все спрашивал Бичоиа:

— Неужели ты обманул меня? Где мировая революция, Бичоиа? Где мой кабардинский конь?

А Бичоиа сидел у моего изголовья и, выжимая мокрое полотенце, которым только и спасал меня от малярийного жара, шептал над самым ухом:

— Потерпи немного, Коция. Вчера я ездил в Самтредиа, там я нашел одного провизора. Я отдал ему и сахар свой и табак, а он обещал достать хинин. А хинин, братец ты мой, мертвых на ноги ставит. Ты слышишь, Коция, что я тебе говорю!

— Слышу, Бичоиа. Ты только не оставляй меня здесь, возьми с собой в Индию. Мы там покажем этим магараджам — всю землю у них отберем и раздадим беднякам. Я непременно напишу стихи об Индии. А тебе я подарю цветные карандаши, я помню, ты любил рисовать, и ты, Бичоиа, нарисуешь большую картину: «Освобождение Индии от империализма».

Я часами уговаривал Бичоиа взять меня в заморский поход, а когда он выходил из палатки, я закрывал глаза, и мне казалось, что я уже сижу в седле, но мой кабардинский конь скачет не по земле, а чуточку выше — над зеленой травой, чтобы враги не услышали цокота его подков.

Что только не померещится в малярийном жару… Привиделось мне, будто на индийских полях наши ребята с Горы собирают желтую гвоздику. Почему именно желтую гвоздику? Однажды, когда мама готовила сациви, в кухню вошел мой дядя, весьма образованный человек Никифор Болквадзе, и сказал:

— А тебе известно, сестра, зачем открыли Индию? Вот ради этих специй — ради твоей любимой желтой гвоздики и душистого перца.

Мне почему-то запомнились эти дядюшкины слова, и, оказывается, во время болезни я неустанно твердил Бичоиа, что обязательно привезу матери из Индии полпуда желтой гвоздики. Я знал, что лучшего подарка для нее не найду на всем белом свете…

Ах, мама, мама! Она все-таки нашла своего беглого сына среди Чаладидских болот. К этому времени меня по болезни — я едва держался на ногах — уволили из армии. Товарищи устроили мне, самому молодому своему однополчанину, пышные проводы: дали на дорогу две буханки хлеба и немного сахара, устлали телегу войлоком и накрыли меня старой буркой. Мама повезла меня в свою деревню, и самое целебное лекарство — материнские руки — вскоре окончательно одолело мою болезнь.

Первое время я очень скучал по батальону, хотя за полтора года службы в нем ни в каких сражениях и великих походах не участвовал, только рубил лес, таскал грабарку и копал землю. Лишь раза два давали мне винтовку и ставили на посту у батальонной кассы.

Так кончилось мое путешествие в заморскую Индию, но не кончилась, а, пожалуй, тогда только и началась моя любовь к человеку в красноармейской шинели, который несет на своих плечах самую тяжелую и дорогую ношу в мире. Те полтора года навсегда связали меня с Красной Армией, поэтому ровно через двадцать лет я так сразу нашел свое место в ее рядах, словно никогда из них и не выходил.

Мцхета,

1969

Смерть еще подождет

ПРАВДИВЫЕ РАССКАЗЫ

Перевод Э. Фейгина

А разве есть неправдивые рассказы? — может спросить читатель. Бывает, наврут с три короба. Но бывает и так: иной рассказчик возьмет и повернет по-своему услышанное и увиденное, порой сгустит краски или, наоборот, высветит тот или иной характер, чтобы даже мертвый камень высказал свою правду. А я в этих рассказах не изменил ни одну судьбу, не переставил ни одного предмета, ничего не преувеличил, а если где и не сдержал свои чувства, то, простите, — очень уж я люблю героев этой книги, а любовь не всегда управляема.

Место у костра

Яне запомнил, в котором часу мы погрузились на эту старую самоходную баржу, помеченную номером 182,— посадка происходила вечером, поспешно, в кромешной тьме. Было очень холодно и не очень уютно, и я с досадой подумал: «Не отдохнуть этой ночью», — но стоило мне прилечь на бухты жесткого корабельного каната, как я мгновенно заснул непробудным госпитальным сном. За два месяца спокойная больничная койка основательно отучила меня от чуткой окопной полудремы.

Народ на барже собрался самый разный: были и такие, как я, еще пахнувшие лекарствами и тыловой парикмахерской, ехали наборщики и печатники какой-то новой армейской типографии, шумные, говорливые работники фронтового военторга и еще какие-то командированные люди в небольших чинах.

Все это я узнал из разговоров в «кают-компании», куда меня определил вахтенный. А «кают-компанией» — эту дощатую, насквозь продуваемую времянку на корме, к моему удивлению, именовал матрос самоходки Гаги Шарангиа.

Во время посадки он стоял вахтенным у скользкого трапа и, поторапливая пассажиров, звонким голосом выкрикивал не очень нужные, по-моему, сейчас команды и с такой милой беззастенчивостью, с таким знакомым акцентом коверкал русские слова, что я сразу признал земляка.

— Откуда ты, парень? — спросил я этого молодого матросика, когда он пришел к нам в «кают-компанию».

Услышав родной язык, он как-то слишком бурно обрадовался — обеими руками пожал мою руку, потом совершенно неожиданно, словно мы были ровесниками, похлопал меня по плечу и тотчас же вместо ответа единым духом выложил всю свою нехитрую биографию.

Родом из рыбацкого села, он еще мальчишкой ходил с дядей в море, умел управляться со всякой рыбачьей снастыо, ставить паруса, держать в строгом подчинении старый разболтанный дизелек и, кроме того, считался лучшим пловцом и ныряльщиком — на любой волне Гаги держался легко и неутомимо, как веретено.

Поначалу я подумал, что он просто радуется встрече с земляком — в команде баржи № 182 он был единственным грузином, — но когда я получше присмотрелся к нему, то догадался: его радость не лишена и некоторого наивного расчета — безусый юнец, матрос-салажонок ужасно хотел предстать перед своим земляком эдаким морским волком. Сперва я даже не очень хорошо понимал, о чем он говорит, — он буквально оглушил меня, коренного пехотинца, словами из военно-морского лексикона.

Но еще больше умилило меня, что свою тихоходную баржу Гаги все время величал только кораблем, а ее короткие рейсы — не иначе как боевыми походами. А баржа эта была рядовым чернорабочим войны, возила она цемент и арматуру для строительства оборонительных сооружений. Обычно она выходила в плавание с наступлением темноты и, прижимаясь к извилистым берегам Таманского полуострова, за долгую зимнюю ночь, как правило, добиралась до места разгрузки.

На обратном пути самоходка забирала у камышевских рыбаков свежую ставриду для подшефного сухумского госпиталя, а бывало, прихватывала и керчанок, пробиравшихся с детьми и беженским скарбом в Абхазию.

— А кипяточком у вас не разживемся? — спросил матроса сидевший рядом со мной младший сержант.

— Ну как же! Сейчас принесу! — сказал Гаги. И не успели мы достать свои припасы, как он уже появился с большим закопченным чайником, на котором еще подпрыгивала помятая крышка.

Вместе с ним вошел высокий светловолосый парень с золотистым пушком на бледном сухощавом лице и с такими голубыми глазами, словно они с самого рождения ничего другого не видели, кроме чистого неба. Человека с такими глазами у нас в деревне с великой радостью по-звали бы в крестные отцы — по древнему поверью такие люди отгоняли черных духов от детских колыбелей.

— Мой товарищ Юра Машкин, — сказал Гаги. — Мы только сдали вахту и еще не ужинали. Примете на паях?

— Просим, — сказал я.

Машкин выложил на табуретку полкаравая хлеба, кулечек с сахарным песком, два вяленых чебака и брынзу.

— Давай, наливай! Погреемся! — сказал он, снимая с пояса большую жестяную кружку.

Хотя Машкин и я сидели у самой двери, Гаги прошел мимо нас в дальний угол «кают-компании» и прежде всего наполнил кружку самому старшему, седоусому солдату.

В «кают-компании» запахло крепким ароматным чаем.

— Ох, какая заварка! — обрадовался седоусый. — Прямо-таки генеральская! А я уже собирался полоскать свои кишки пустым кипятком.

— На нашем корабле людей пустым кипятком не угощают, — сказал Гаги.

Машкин фыркнул.

— Корабль! Почему не линкор? Только они же люди военные, разбираются. Лучше подожди своих старух-беженок, им, беднягам, все одно, как ты нашу ржавую скорлупу назовешь. Всему поверят, лишь бы до берега добраться!

Машкину больно было прикасаться губами к горячей кружке — они у него были жестоко обветрены и изрезаны почерневшими трещинами. Он морщился и смущенно улыбался.

— Давай, давай, разговаривай, — сказал Гаги. — Вот начнем ходить в Темрюк, две зенитки нам поставят. Посмотрим, что тогда скажешь, остряк-самоучка.

— Пулеметики, самолетики, — рассмеялся Машкин. — А ты подумай, что ждет тебя впереди! Кончится война, вернешься в деревню, спросят: «Как назывался твой корабль, матрос? «Ураган»? «Беспощадный»? «Нахимов»? Л ты что ответишь, Гаги? Нет же у нас имени — только трехзначный номер. Посмеются люди и скажут: «Трепался наш моряк в письмах! Выходит, не на боевом корабле плавал, а на речном трамвае номер сто восемьдесят два!»

Видимо, у них так было заведено: Машкин добродушно подтрунивал над неразлучным дружком, а тот ничуть не обижался, только пылко защищал свою военно-морскую мечту.

— А что, у вас краски нет? — вмешался в разговор седоусый солдат. — Придумайте хорошее название и напишите! Долго ли!

— И напишем, — сказал Гаги. — Ты, Юрка, не знаешь, что вчера сказал капитан: «Вернемся, — говорит, — на базу, и я непременно доложу начальству просьбу наших комсомольцев». Ну, а кто нашему кэпу откажет! Только нужно поскорей правильное название подыскать. Такое название, чтоб раз увидел — и навсегда запомнил.

Баржу покачивало, дул встречный ветер, я чувствовал, как она, покряхтывая и поскрипывая, тяжело переползала с волны на волну.

— Когда будем у Камышевки? — спросил я.

— До Камышевки еще далеко. Отдыхайте себе на здоровье, — сказал Гаги, — я вас вовремя разбужу, не беспокойтесь. Сегодня по расписанию нам с Юркой за почтой и рыбой ходить в Камышевку. Вот и доставим вас на своей лодке.

— Ну и прекрасно, — сказал я. — Может, во сне я хорошее название для вашего корабля увижу. Разбудите — скажу.

Парни засмеялись.

— Спасибо, — сказал Гаги, — если нужно, я вас в Камышевке на квартиру отведу. Я всех камышевских рыбаков знаю.

— Я не в саму Камышевку, Гаги, мне еще машиной ехать и ехать.

— А мы и попутную машину найдем, времени у нас хватит, наши только к вечеру возвращаться будут. На рандеву мы поспеем.

Покончив с ужином, мы выкурили по цигарке, и ребята, забрав пустой чайник, ушли из «кают-компании». Было около четырех часов, когда Гаги разбудил меня. — Вставайте, — сказал он. — Мы уже на траверзе Камышевки.

Поеживаясь от холода, я вышел на темную палубу.

У сходней стоял человек с зеленым фонариком в руке и кричал в охрипший мегафон:

— Кто в Камышевку — к правому борту!

Когда я спустился в лодку, на всех банках уже сидели люди — вот не думал, что у меня столько попутчиков! — и я с трудом пристроился у чьих-то ног на пустом ящике.

— Давай! — услышал я голос Машкина.

Гаги веслом оторвал лодку от баржи. На море было небольшое волнение, но, когда самоходка пошла полным ходом и отвалила от себя крутую волну, нашу лодку хорошенько тряхнуло.

— Не бойся, пехота! — весело крикнул Гаги.

— Я тебе, милый, не пехота! Я бог войны! — обиделся кто-то в темноте.

Молодые матросы гребли сильно, уверенно, и вскоре темнота впереди стала более мягкой, какой-то белесой, словно ее молоком разбавили. А еще несколько взмахов весла — и уже можно было различить заснеженный берег. Бакена еще не было видно, но тут же до моего слуха донеслось, как бегущая с моря волна сталкивалась в узкой и мелкой горловине лимана со встречным течением. Честно говоря, я обрадовался, когда спокойный, тихий лиман подал свой голос. Матросы начали медленно поворачивать лодку по направлению к шумящей горловине, на этот верный звуковой маяк — мимо не пройдешь даже с завязанными глазами. Только недаром говорят, что море полно неожиданностей. Самую малость не дотянули мы до лимана — со свистом и ревом налетел шквальный ветер. Кто-то не удержался на сиденье и больно ударил меня коленом по ребрам. Я едва успел схватить-за наушники свою меховую шапку. «Надо завязывать тесемки!»— только успел подумать я, как опять стало тихо, даже тише, чем мгновение назад. Ветра, казалось, и не было вовсе. И в этой почти невероятной тишине я вдруг услышал над своей головой змеиное шипение. Удивительно, как бесшумно подкралась эта огромная волна. Она рухнула на нас всей своей тяжестью. Завертело, закружило нашу лодку, и, подброшенная волной, она, как мне показалось, неподвижно повисла в воздухе и тут же стремительно упала у самого берега.

Первыми прыгнули в забортную воду Гаги и Машкин. С трудом удерживая лодку на отливной волне, они велели и нам прыгать.

— Всем на берег! Тут не глубоко! — крикнул Гаги.

Глубоко не глубоко, но, прежде чем мы добрались до берега, нас несколько раз настигали волны. И выползли мы на сушу мокрые от пяток до самой макушки: казалось, половину Черного моря прихватили с собой — столько воды впитала наша одежда, наши вещевые мешки, а о моих кирзовых сапогах и говорить нечего.

Сначала я почти не ощущал холода — ни тогда, когда мы барахтались в ледяной воде, помогая матросам вытаскивать лодку на берег, ни потом, на снегу, когда все, потерпевшие «кораблекрушение», собрались вокруг Гаги и Машкина. Холода я не чувствовал, нечем было чувствовать — ноги, руки, все тело куда-то исчезли, и осталась одна казенная оболочка: пустая шинель, пустые сапоги… Но когда я нагнулся, чтобы снять кирзовки и вылить из них воду — пехотинец прежде всего заботится о своих ногах, — плоть моя вместе с жестокой болью вернулась ко мне. Я подумал, что сердце вот-вот остановится от холода, но не остановилось, — наверное, потому, что, переобуваясь, я задал ему нелегкую работенку. А затем мы почти полчаса всей гурьбой бежали по хрустящему снегу. Машкин сказал, что тут поблизости есть старая кошара и в ней наше спасение. Пустынное заснеженное поле было ровным, ни кочки, ни канавки, но, странное дело, бежать по нему было трудно, мне казалось, что я все еще преодолеваю грудью упругую морскую воду. Я быстро запыхался, и, когда хватал ртом морозный воздух, он надолго застревал в глотке. Мы все, одиннадцать человек, на разные лады кашляли, захлебывались, дави-лись этим колючим воздухом, и скоро наша гурьба вытянулась в тонкую нить. Тогда бежавший рядом со мной Машкин остановился и, пока не пропустил всех вперед, не тронулся с места.

Огонь.

Хвала тому далекому дню, когда человек впервые взял в руки две сухие деревяшки и вызвал к жизни огонь.

«Спасибо тебе, мой мудрый пра!» — подумал я, как только в темной сырой кошаре загудел, затрещал костер, и мы окоченевшими руками стали яростно срывать с себя уже задубевшую на морозе одежду.

Выручил нас седоусый солдат. Заядлый курильщик, он хранил табак и спички в кисете из цельного куска телячьей шкуры. Таким кисетам не страшен даже всемирный потоп. Седоусый «Прометей» оказался прижимистым дяденькой: я хотел взять у него коробок, но он отвел мою руку и сам, с первой же спички, запалил костер. Матросы побросали в него все, что нашли в кошаре: и слежавшуюся прелую солому, и старое деревянное корыто, и целую копенку курая, и какое-то тряпье, которое всегда находишь в любом заброшенном жилье. Из-за густого черно-сизого дыма мы друг друга почти не видели, но хорошо было слышно, как падают наземь сапоги, пояса, гимнастерки. Я еще возился с завязками моих госпитальных подштанников, когда пошло чистое, жаркое пламя, и на меня дохнуло таким теплом, что я, как дурак, засмеялся от такого уж никак негаданного блаженства.

В кошаре стало светло. Я огляделся. Кто-то успел уже раздеться и, присев на корточки, принялся отжимать нательную рубаху. Другой хлопал в ладоши, выгоняя воду из своих ушей.

И еще я увидел: стоит один солдат у самых дверей, повернулся к нам спиной — трясет и корчит его всего, нахлебался, видно, морской воды, бедняга.

Я подошел к нему:

— Тебе плохо? Давай помогу раздеться!

И только я взялся за ворот его шинели, солдат как-то странно — капризно и в то же время мягко — повел плечом.

Такое знакомое движение! Вовек не спутаешь ни с чем.

— Товарищи, — крикнул я, — с нами девушка!

— Вот подарочек! — в сердцах сказал Гаги. Он быстро встал и подошел к нам — Ты чего раньше голос не подала?! Эх ты, молчальница!

— Черт ее подкинул, не иначе! — громко возмутился молодой солдат с кривым темно-бурым шрамом на левой лопатке и уже тихо добавил пару таких слов, которые на бумаге не напишешь. И верьте не верьте, — я и сам не сразу поверил своим глазам, — этот же солдат, до крайности разобиженный таким недобрым поворотом судьбы, первым натянул на себя еще совсем мокрые шаровары. И он же первым вышел за дверь.

Одевались мы с такой же яростью, как и раздевались, и, проклиная всех женщин на свете, последовали за ним.

Поглядел бы кто на нас со стороны — психи, сбежавшие из сумасшедшего дома, и только! Пока наша чертом подкинутая барышня (потом мы узнали, что она едет переводчицей в один из полков) разоблачалась перед безгрешным огнем, пока сушила свои дамские и не дамские вещички, мы — десять злых-презлых мужиков — устроили на ветру, на крепком морозе, дикое гульбище: бегали вокруг кошары, боролись, бились на кулаках и просто прыгали на одном месте, а Гаги и Машкин даже «яблочко» оторвали. И мы не только сами разогрелись, но и согрели все вокруг себя — и землю, и небо, и эту долгую невезучую ночь.

Тбилиси,

1974

Смерть еще подождет

…Посвящается памяти человека, одно изречение которого дало название всем этим рассказам.

Вот первая страничка его солдатской книжки:

1. ФАМИЛИЯ — МЕБУКЕ.

2. ИМЯ И ОТЧЕСТВО — ИОНА ВАЛЕРИАНОВИЧ.

3. ЗВАНИЕ И ДОЛЖНОСТЬ — РЯДОВОЙ, СТРЕЛОК.

4. НАИМЕНОВАНИЕ ЧАСТИ — 1414 с. д. 1443 РОТА.

5. ГОД РОЖДЕНИЯ — 1898.

6. МЕСТО РОЖДЕНИЯ — СЕЛО ЧАГАНИ САМТРЕДСКОГО РАЙОНА.

7. СПЕЦИАЛЬНОСТЬ — ТРАКТОРИСТ.

Вечерело, когда наша санитарная линейка прогромыхала по бревнам полуразбитого мостика и остановилась у саманной ограды. Не знал я, что здешние татары так замкнуто живут — отгородили свои жилища от всего мира высокими дувалами, без лестницы во двор не заглянешь. Меня выводило из себя это долгое, казалось бы, нескончаемое топтание перед глухими заборами в ожидании, пока, наконец, выглянет хозяин и пустит меня, замотанного фронтового журналиста, на ночлег. Сколько ни кричи, никто не откликнется. А с улицы виднеется только кровля.

Наши войска, наступая, быстро продвигались в глубь Крымского полуострова, и я не всегда поспевал засветло вернуться в редакцию со свежим материалом, собранным в боевых порядках. В пути меня нередко застигала ночь. А в ночную пору попробуй остановить попутную машину— если даже сам господь бог «проголосует», не остановят, а ради заляпанного дорожной грязью репортера — тем более. Хочешь не хочешь, добирайся, братец, на своем одиннадцатом номере. Ночевать приходилось на придорожных хуторах, в пустующих кошарах, на полевых станах, словом, где попало. В степном Крыму апрельские ночи очень темные — конокрадские, как говорят в моем селе. Попадешь, бывало, ночью на какой-нибудь степной хутор, шаришь, шаришь впотьмах руками по дувалу и, пока найдешь узкую, будто потайную, калитку, третьи петухи прокричат.

Но сегодня мне повезло, санитарная линейка засветло довезла меня в небольшой хуторок. Посреди двора стоял глинобитный дом — приземистый и длинный, как наши табачные сараи. За домом виднелись клуня под камышовой крышей и загон для скота. У крыльца стояло одно-единственное на всю усадьбу вишневое дерево — все в цвету. Земля во дворе была начисто убита — ни травинки, ни цветка. Только вишня и украшала этот неприглядный хуторок. Под деревом спали вповалку человек десять солдат. Они лежали так, как их свалил сон: не успев ни-чего подложить под голову и даже не расстегнув ворот гимнастерки. Не спали только двое. Один из них, молоденький рыжий солдатик, сидел, свесив ноги, на бричке и ужинал. Острием ножа он доставал из банки обернутый белым жиром кусок мяса, недовольно морщась, тщательно и не спеша снимал жир и бросал его черному лопоухому щенку. Второй солдат был намного старше рыжего. Седой головой своей, лицом, изрезанным глубокими морщинами, он больше напоминал доброго деревенского дядюшку, чем сурового воина. Он вздохнул, глядя на спящих солдат, направился в дом, вынес какую-то дерюжку и укрыл лежащего у самого крыльца паренька. Затем постоял немного, огляделся, подошел к дереву и перевернул па бок храпящего во сне человека. А храпел он так, словно у него на груди сидел дьявол и душил беднягу. Если бы не отдаленный грохот пушек и зарево на южной стороне, можно было бы подумать, что под этой вишней люди отсыпаются не после боя, а после хорошего выпивона и заботливый хозяин беспокоится — не дай бог, простынут гости на голой земле.

— Вот это, понимаю, старшина, — сказал я.

— А он не старшина, — рассмеялся рыжий. — Наш старшина вон там, видите!

Я посмотрел. Под навесом, на узкой, в одну доску, скамье лежал настоящий великан в сержантских погонах. Как он держался на своем немыслимо узком ложе — уму непостижимо. Казалось, пошевельнется человек во сне и свалится. Но кто видел, как спит усталый солдат на привале, согласится со мной, что с этим сержантом ничего не могло случиться — спи он хоть десять суток подряд на этой жердочке.

— А он кто? — спросил я, указывая на седого дядьку.

— Наш самозванный батя, — ответил рыжий солдат. — А кто же еще! Я от наставлений родного отца на войну сбежал, а тут меня самозванный батька день и ночь воспитывает. Спасу нет! А ну скажи, Иона, правильно я говорю?

Иона подошел к нам.

— А это правильно, что ты собаке сало скармливаешь? — сказал Иона.

Рыжий фыркнул.

— Ну вот, что я вам говорил… Наш Иона рта не раскроет, чтобы замечания не сделать.

Ионе Мебуке было всего сорок шесть лет, но выглядел он на все пятьдесят. К тому же, не чувствовалось в нем строевой подтянутости, — ходил он по татарскому хуторку как-то расслабленно, будто через силу, как очень старый, уставший от жизни человек. Но на следующее утро, когда я увидел Иону на марше, он немало удивил меня: в полной выкладке прошел он почти десять километров по вспаханному полю, не уступив молодым ни шагу. А что значит ходить по вспаханному полю, знают только солдаты и крестьяне. И не забывайте при этом, что у Ионы за плечами был самый тяжелый вещевой мешок во всей роте. Чего только не было в его «сидоре»: сапожная щетка и вакса, пряжки, подковки для каблуков, крючки, пуговицы, шнурки для ботинок, нитки, иголки и прочая солдатская галантерея. А сколько там было лекарств, хотя сам Иона даже насморком никогда не страдал. Носил он в мешке и листовой табак и махру, будучи некурящим.

Человек он был сверхзапасливый, убежденный, что всякая вещь на войне пригодится, если не ему, так товарищам. Санитарный пакет кому-то понадобился? Найдется в этом чудо-мешке, не сомневайтесь. Карандаш и бумага нужны — пожалуйста. Он был нянькой всего взвода, а нянек многие не любят. Особенно молодые солдаты. Рыжий парень мне, например, признался, что Иона ему поперек горла стоит. Надоел ему этот самозванный батька вот так… А я слушал жалобы рыжего и думал: не будь таких нянек, ой, как трудно вам было бы стать настоящими солдатами, мальчики мои.

Вот об этом и мой рассказ.

Тбилисский студент Гури Ардашелиа пережил мучительное потрясение, когда на его глазах впервые убили человека. Гури и тот парень, которого, кажется, звали Шалико, шли по лесной опушке. Гури Ардашелиа ходид за почтой, и сейчас нес газеты и письма в окопы своего подразделения. А тот парень возвращался из санбата, и они случайно встретились у полевой почты. Оказалось, что им по дороге. Гури был новичком из апрельского пополнения, а тот парень, которого звали Шалико, высадился в Крыму вместе с первыми морскими десантниками, и Гури был рад, что попутчиком его оказался такой обстрелянный солдат. Дойдя до своего батальонного указателя, парни свернули с тропинки и прыгнули в старую полузаваленную траншею. Она была еще довольно глубокая, но столько всякого хлама осталось в ней после недавних боев, что идти было нелегко.

— И все же здесь лучше, — сказал тот парень, которого звали Шалико.

День был солнечный, и только далеко над невидимым морем громоздились темные тучи. Время от времени от них отрывалось небольшое облачко, оно стремительно проплывало по синему небу и пропадало где-то за лесом. Траншея пролегала среди брошенных садов — вовсю цвели вишни и персики, и пчелы целыми роями кружились над ними. Вокруг ни одной живой души — ни человеческого голоса не слышно, ни стрельбы — только жужжали пчелы, и казалось, так будет весь день, и завтра будет, и послезавтра — солнце в небе, цветущие вишни и персики и непрерывное гудение пчел. Бывает, что и на войне выпадает такой тихий денек. Гури Ардашелиа и того парня, которого звали Шалико, обманул этот весенний полдень всеми своими пчелами, цветами и другими прелестями. Ребята выбрались из траншеи и растянулись на траве. Совсем не по-весеннему пригревало апрельское солнце, и только когда его на мгновение заслоняла тучка, на земле вдруг становилось прохладно. Гури молча улыбался этой весенней игре, разговаривать не хотелось — так было хорошо. Он заложил руки за голову и стал смотреть на небо. А тот парень выкурил папиросу и поднялся.

— Пойдем, — сказал он и начал снимать гимнастерку, — жарко!

Вдруг он вскрикнул и схватился за шею.

— Пчела ужалила? — спросил Гури. Но тот парень, которого звали Шалико, не ответил. Он почему-то рванулся в сторону и, словно споткнувшись, ничком упал на землю.

Гури не слышал выстрела и ничего не понял… А тот парень, которого, кажется, звали Шалико, уже хрипел, захлебываясь кровью. Разве Гури Ардашелиа не знал, что на войне убивают людей? Только он не представлял, что это совершается так легко и просто. Именно это и потрясло молодого человека. Два санитарных пакета не помогли — кровь все хлестала из глубокой раны на шее. Гури сорвал с себя сорочку, но и она мгновенно стала красной. Кровь лилась не переставая, и Гури понял, что никакими силами он ее уже не остановит. У Гури от красного цвета помутилось в глазах. Пока крови не видишь, пока она течет в жилах человека скрыто и неслышно — она творит самое большое чудо из чудес мира сего — жизнь. Потому что кровь — начало всех начал. А тут она лилась на землю, словно не имеющая никакой цены вода, в которой только что мыли ноги… И выплеснули… Как ненужную. Это было кощунством. Недопустимо было то, что происходило сейчас на глазах Гури Ардашелиа.

Умирающий перестал хрипеть. Он только едва слышно стонал, потом глубоко вздохнул и затих. А Гури Ардашелиа бросился на землю и зарыдал… Когда он поднял голову, все так же сияло апрельское солнце, над вишнями все так же жужжали пчелы и цветы на деревьях были такие же белые, как десять минут или десять веков тому назад.

С этим парнем Гури познакомился только нынче утром. Гури не знал ни его фамилии, ни откуда он родом, даже имени он толком не расслышал, когда они знакомились у полевой почты. Всего один раз они пожали друг другу руки и прошли вместе не более двух километров. Но смерть этого парня, которого, кажется, звали Шалико, поразила ужасом вчерашнего студента. Это был не про-сто страх, — «И меня могут убить», — и не просто жалость к погибшему человеку. Это было нечто иное. Примириться с этим никогда не сможет Гури Ардашелиа. Никогда.

Когда Ардашелиа вернулся в роту, Иона Мебуке испугался за него. Молодой солдат делал все, что ему приказывали: говорили «иди» — он шел, говорили «ешь» — он ел, «стреляй» — он стрелял. Но Иона видел, что парнишка живет, как заведенный, ни к чему у него душа не лежит, ничего его не радует и не печалит. «С новичками иногда такое бывает, — подумал Иона. — Испугался мальчик. А страх и не то делает с человеком». Но вскоре он понял, что заблуждается: в первом же бою Гури снова удивил Иону. Ничего не боится парень. Смелый — первым из окопа выбрался, когда в атаку пошли, но бесшабашный какой-то… Бежит по чистому полю, хоть бы пригнулся немного. А когда залегли под огнем, каждый солдат в землю зарывается, как же иначе… А он до саперки своей и не дотронулся, лежит, в небо поплевывает. Но это, извините, уже не храбрость! С чего он, такой молоденький, на жизнь свою махнул рукой? Тут Иона уже не мог не вмешаться…

Однажды, на привале, он достал из своего мешка бумагу и карандаш.

— Помоги, студент, не могу карандаш держать, руку подвернул. Напиши письмо домой.

А письмо было длинное, подробное, и диктовал его Иона медленно, обдумывая каждое слово. Как усидел за такой нудной работой Ардашелиа — не понять. На другой день назначил старшина нашего студента в наряд на кухню: картошку чистить, котлы драить, дрова рубить, к колодцу за водой бегать. Кому охота в такой наряд заступать, да еще на коротком привале. Ардашелиа поморщился, но что поделаешь — приказ… А этот чудак Мебуке сам напросился к нему в напарники.

Помню и такой случай: остановились мы на ночлег в небольшом селе, выставили боевое охранение. Иона отрыл себе ячейку по всем правилам, а вот Ардашелиа копнул раз-другой, брустверок насыпал — и доволен. Иона, недолго думая, сунулся к нему с лопаткой на помощь. Ардашелиа возмутился:

— Надоел ты мне, старик! Кто тебя просит?

— А ты мне скажи, парень, отец у тебя есть?

— Ну, есть! Тебе-то что?

— Вот твой отец меня и просит: побереги, друг Иона, моего неразумного сына. Понял, студент? И заруби себе на носу, что проклятая пуля не только тебя убьет, она и отца твоего доконает. В этом все зло войны… Пусть моя пуля меня убьет, согласен. Но разве одна пуля только одного человека убивает?.. Нет, мальчик.

Ардашелиа промолчал. А утром, когда батальон снялся с бивака, Гури подошел к Ионе и попросил у него табаку.

— Ты куришь? — удивился Иона. — Ни разу не видел тебя с цигаркой.

— Да нет, я давно курю, — сказал Ардашелиа, но цигарку он никак не смог свернуть, три раза порвалась у него в руках толстая газетная бумага. Эта невинная ложь многое сказала Ионе. И когда они к вечеру остановились на отдых, Мебуке положил свой вещевой мешок рядом с мешком нашего студента.

— Мой сосед что-то по ночам митингует… Он-то себе спит, а я глаз не смыкаю, речи его слушаю… Пристроюсь тут рядом, не возражаешь?

— Не возражаю, — сказал Ардашелиа и, достав из кармана пачку румынских сигарет, предложил: — Ну что ж, покурим на сон грядущий?

— Я сроду не курил, — сказал Иона.

— Знаешь, я тоже не из курящих, — вдруг рассмеялся Ардашелиа.

А через несколько дней на высотах под Балаклавой Иона Мебуке доказал, что он для молодых солдат не только докучливый дядька… Пришлось ему вместе с Ардашелиа делать проход в проволочном заграждении. За полчаса они вскарабкались по каменистому склону на гребень высотки и довольно долго провозились с дьявольски запутанной спиралью Бруно. Им очень мешали осветительные ракеты на парашютиках. Пока они висят над твоей головой, заливая все вокруг мертвенным светом, ты замри, чтобы твоего дыхания и трава не слышала… И моли бога, чтобы он превратил тебя в камень или надел на тебя шапку-невидимку. Иногда в небе вспыхивали сразу по две-три ракеты, и тогда молодой солдат не знал, куда девать свои руки, свои ноги, все тело свое, которое, как ему казалось, ищет вся Германия, чтобы разорвать его в клочья и смешать с землей. И все-таки дело свое они сделали. Но впереди, у самых немецких окопов, оказалось еще два ряда проволоки.

— Подожди меня здесь, прикроешь в случае чего, а я быстро, — сказал Ардашелиа и пополз вперед. Иона укрылся в небольшой воронке, потер свои ободранные о камни локти и притих.

Где-то совсем близко полилась вода, затем кто-то принялся насвистывать незнакомую песенку. Иона осторожно выглянул из воронки: слева от него, освещенный ракетой, стоял немецкий солдат и мочился. И насвистывал себе… Потом, застегнув ширинку и все так же насвистывая, достал из-за голенища гранату с деревянной рукояткой и на что-то нацелился. Как на что-то?! Мебуке яснее ясного видел, что немец, сделав шаг вперед, нацелился именно на его воронку.

«Заметил меня или что ему померещилось?» Выяснить это Иона не успел. Немец метнул гранату. Насмерть перепугавшись, Иона бросился на дно ямы. Он услышал, как граната шлепнулась на землю и покатилась вниз, в воронку. Иона хотел прикрыть голову руками, но они уже не послушались. Как у мертвого. Он и был мертвым. Но вот робко шевельнулось сердце. Шевельнулось и опять замерло. Потом удар за ударом, все громче, все чаще. И прежде чем радостная весть дошла до сознания, Иона плотью своей почувствовал, — граната не взорвалась! Не взорвалась! Не взорвалась!

Иона приподнялся и посмотрел на немца.

«Значит, не ты моя смерть», — подумал Иона. Немецкий солдат стоял там же и спокойно насвистывал. Иона понял: ничего он не заметил, и ничего ему не померещилось, просто скучно стало человеку, вот взял и бросил гранату, чтобы немного развлечься. На переднем крае такое нередко бывает: надоест дежурному тишина и одиночество, вот он и выпустит очередь, а то и гранату швырнет, побеседует с ночью… Всяк по-своему развлекается.

«Не ты моя смерть», — опять подумал Иона, но порадоваться своему солдатскому везению не успел: немец достал вторую гранату и снова нацелился на ту злосчастную воронку. Первая не взорвалась, шума не было — а ему, видимо, хотелось пошуметь на всю округу. Но представьте себе положение Ионы Мебуке — разве и вторая граната так же тихо и безобидно скатится в воронку? Шутишь! Оружие не подводит дважды.

Остался один выход: упредить этого бездельника, всадить в него пулю. Убить его. Только так Иона может спастись. Но нет, нельзя стрелять, когда в двух шагах немецкие окопы и твой напарник режет проволоку под самым носом у вражеских часовых.

Себя-то Иона спасет, он не промахнется, но его студентик неминуемо попадет в западню, живым его немцы оттуда не выпустят. Погибнет славный мальчик, и дело провалится. На эти размышления Иона потратил всего лишь мгновение…

Он не выстрелил. Только диском автомата прикрыл голову.

Трудно умирать дважды за одну минуту. И счастлив тот, кого жизнь пощадит, убережет от такого испытания. Но если человеку не повезло и такая минута все же наступила, то дай тебе бог, друг мой, столько силы и великодушия, сколько проявил в ту ночь Великий солдат Иона Мебуке.

Немец бросил гранату. И когда она, кувыркаясь в воздухе, полетела в воронку, Иона не шелохнулся, лишь сильнее прижался к земле.

Граната разорвалась.

Оружие не подводит дважды.

Хорошо, что Иона сразу потерял сознание: четырнадцать гранатных осколков вонзилось в его тело. Четырнадцать ран! Он и охнуть не успел. Ни стона, ни звука. Немец ничего не услышал ни до взрыва, ни после. Насвистывая все ту же песенку, он не спеша удалился.

Полумертвого принес Гури своего напарника в санбат. Полтора месяца боролся со смертью чаганский тракторист. Ему отняли правую ногу, изрезали всю спину, извлекая осколки. Выжил человек. А когда Ионе немного легче стало, его переправили морем в более спокойный сухумский госпиталь. Каким он был тихим и терпеливым в повседневной жизни, таким и остался в дни своих страданий. Молча лежал он на койке и, когда боль на часок-другой оставляла его, читал рассказы Давида Клдиашвили.

Я навестил его в госпитале. Поговорили о том, о сем. Я сказал ему:

— Ты еще легко отделался, Иона… Я, честно говоря, дивлюсь на тебя — как ты выдержал там, в воронке…

— Эх, милый мой Константин, смерть всегда немного подождет, если человек ее не испугается… Только позор не умеет ждать — придет и тут же снимет голову, — сказал Иона и грустно улыбнулся.

Мцхета,

1966

Цабуня

1

Когда идет дождь, — а в апреле в Рионской долине он хлещет беспрерывно, прямой, негибкий, словно стальная проволока, сбивая цветы с алычовых деревьев, — девочка достает из старенького, расшатанного комода серый полушалок.

Он совсем новый, еще кусают шею и плечи необмятые шерстинки, — мать только ползимы носила его.

«Вот прошла дочка Абуладзе», — говорят соседи, заслышав, как шлепают по мокрому асфальту ее большие мужские калоши.

И все знают, что маленькая Цабуня идет в это раннее утро на вокзал встречать санитарный вагон.

В хорошую погоду она пробегает добрую половину дороги босиком, и ее покрасневшие у жаркого очага худенькие ноги мелькают из-под короткого ситцевого платьица, и только за аптекой, где начинается главная улица городка, она, не присаживаясь, словно аистенок, стоя на одной ноге, надевает желтые сандалии.

У нее тонкие длинные руки с острыми локтями, да и вся она тонкая и длинная, как вязальная спица.

Наверное в свое время Цабуня станет стройной красавицей, а пока она лишь одиннадцатилетняя нескладная девочка, и столько золотистых веснушек на ее лице, словно кто-то высыпал на него целое сито отрубей.

На станции жалеют Цабуню, и, если поблизости нет большого начальства, ее пропускают в санитарный вагон. Он прибывает с первым потийским поездом, и обычно его отцепляют за высоким пешеходным мостом, который черной, закопченной дугой висит над железнодорожными путями.

— Вы в Керчи воевали, дяденьки? — спрашивает Цабуня, заглядывая в душное купе.

Ее чуть мутит от едкого запаха махорки и лекарств. И пока маневровый паровозик отводит вагон к деревянной платформе, девочка успевает поговорить со многими.

— Четыре месяца отец не пишет. Абуладзе его фамилия. Может, встречали?

— А зовут его как?

— Валико.

— Валико Абуладзе? Нет, девочка, не встречал.

Цабуня тихо закрывает дверь. Легко, бесшумно скользит она по длинному узкому коридору вагона, и через минуту снова слышится ее прерывающийся от волнения голос:

— Вы в Керчи воевали, дяденьки?

2

Жили они на старой Самтредской дороге, в поселке у чайной фабрики, на которой отец Цабуни с мая до поздней осени работал весовщиком. Когда на плантациях кончали сбор зеленого листа, отец уходил в городок. Там, на большой товарной станции, его охотно принимали в бригаду грузчиков.

Под вечер, накинув на плечи старую бурку, зажав под мышкой буханку свежего хлеба, он возвращался домой. До поселка было около трех километров. Трезвым отец Цабуни проходил это расстояние за полчаса, хотя вообще, как и все грузчики, он не любил быстро ходить.

Но когда случалось ему выпить с приятелями в станционном буфете, на эти три километра уходило куда больше времени, потому что, захмелев, он любил немного помечтать да и по сторонам поглядеть, как люди добрые живут. А известно, когда в пути человек размечтается или заглядится на что-нибудь, ноги не особенно торопятся.

А мечтал он иметь постоянную работу на чайной фабрике: к дому ближе, и заработок верный. Он еще с прошлого года откладывал на сберкнижку деньги, чтобы семья не нуждалась, когда он поедет в Кутаиси на курсы механиков. Но началась война.

Цабуня часто писала отцу. Вечером, затенив лампу бумажным колпачком, чтобы свет не мешал спящему братишке, девочка, склонившись над тетрадью, старательно выводила чернильным карандашом большие жирные, словно печатные, буквы.

А утром она просыпалась с лиловой полоской на нижней губе, и маленький Уча обиженно хныкал:

— Опять на меня папе нажаловалась…

Последнее письмо отца пришло под Новый год. Оно было с крымского направления. С того дня минуло четыре месяца, а почтальон еще ни разу не заходил в их дом.

Мама болела. Под ней сломалась лестница, когда она собирала тутовые листья для шелкопряда.

Ее привезли из больницы в гипсовой повязке. Мать велела поставить свою кровать у самого окна, и, когда в полдень почтальон проходил по улице, она подзывала Цабуню и говорила:

— Сбегай, доченька, к соседям. Узнай, кто там письмо получил. Может, что о нашем отце пишут…

А потом в городок начали прибывать раненые из-под Керчи. Цабуня почти каждое утро бегала на вокзал, но все понапрасну: след ее отца затерялся где-то за далеким Азовским морем.

Так прошел дождливый апрель.

Как-то раз девочка опоздала к потийскому поезду. Санитарный вагон уже отцепили, и около него тихонько подрагивали два стареньких автомобиля с красными крестами.

Цабуня, как обычно, прошла по вагону. Раненых было немного, они охотно разговаривали с девочкой, кто-то даже подарил ей плитку шоколада, но больше ничем не могли ее порадовать. Валико Абуладзе они не знали.

Цабуня немного постояла в конце коридора, все еще не решаясь покинуть вагон.

Вдруг ее окликнул какой-то раненый. Он уже лежал на носилках, и санитарки торопливо собирали на полке его небогатый солдатский багаж.

— Девочка, а кто он тебе, Валико Абуладзе?

Цабуня увидела бледное, худое лицо раненого с такими светло-золотистыми усами, словно они были сделаны из кукурузных шелковинок.

— Отец… — всхлипнула девочка и, не ожидая никакого чуда, хотела пройти мимо.

— Отец? — переспросил он. — Что ж ты раньше мне не сказала, маленькая! Отец твой жив-здоров, я его недавно видел. Велел передать, чтобы дома не беспокоились…

Он еще что-то сказал, но, потрясенная, Цабуня уже ничего не слышала: кровь зашумела у нее в ушах. Не помня себя от радости, она перепрыгнула через какие-то свертки, мешки с бельем, чуть не сбила с ног санитарку и выскочила из вагона.

«Скорей обрадовать маму! Скорей!..» — только об этом думала она сейчас, задыхаясь от быстрого бега. Не. разбирая дороги, не жалея свои сандалики, она бежала домой по весенним, невысохшим лужам, и маленькие желтые утята испуганно разлетались во все стороны.

3

Военный госпиталь находился в бывшем санатории железнодорожников, у самого берега Риони, в глубине большого старинного парка.

За чугунной оградой на садовой скамье сидел дед-вахтер с обвислыми белыми усами, в фуражке железнодорожника с изломанным козырьком. На коленях он держал солдатский котелок с горячей похлебкой. Рука у него дрожала, и, чтобы не пролить ни капли, дед подставил под ложку ломоть черного хлеба.

Беспокоить рабочего человека во время еды неприлично, поэтому Цабуня некоторое время молча постояла в сторонке, в тени белой акации. И только когда вахтер закончил свой стариковский обед, девочка подошла к калитке:

— Дедушка, пропусти меня в госпиталь.

Старик не спеша повесил на ветку пустой котелок:

— А тебе кого нужно?

— Одного раненого хочу видеть.

— А кто он?

— Товарищ моего отца… А как зовут — не знаю.

И Цабуня, волнуясь и сбиваясь, рассказала старику о том, что произошло вчера в санитарном вагоне.

— Ах ты, дурочка! — неодобрительно покачал головой старик. — Как же ты имя у него не спросила?!

Цабуня коротко вздохнула:

— Мама меня тоже поругала. Сперва плакала от радости, а потом говорит: «Горе мне, как же мы теперь этого человека найдем?» А я говорю: «Не беспокойся, мама, найду…»

— Ишь ты!.. — сказал старик, приоткрывая калитку. — А ты из каких Абуладзе? Из Заречных или Ящеролизов?

— Ящеролизов, — неохотно ответила Цабуня. Она терпеть не могла этого уличного прозвища семьи Абуладзе.

— А-а, Нестерова внучка! Знавал я твоего знаменитого деда. Знавал!.. — Старик даже крякнул от удовольствия. — Скупой он был мужик, упаси боже! И через свою скупость фамилию вашу навеки погубил. Ох, и была потеха!.. Слыхала?

Еще бы! Цабуня не раз слышала всякие небылицы про скупость покойного деда Нестора. Рассказывали и такое: однажды, когда он работал на своем винограднике, ему принесли обед. Дед расположился на траве, и, пока нарезал хлеб, в миску с лобио нечаянно прыгнула зеленая ящерица. Для другого человека обед после этого уже не обед, а Нестор был не таков.

«Твоего не хочу, а своего не дам!» — воскликнул он и, не долго думая, схватил вымазанную в густом соусе ящерицу, облизал ее с головы до хвоста и бросил в кусты.

Так оно было или не так, но с того часа прилипла к семье Абуладзе обидная кличка — Ящеролизы.

— Спичку на четыре части делил! Ох-хо-хо!..

Долго еще смеялся старик, вспоминая проделки скупого Нестора. Потом его начал душить кашель. Он махнул рукой и, немного отдышавшись, сказал девочке:

— Входи, входи, Нестерова внучка. Только как ты своего раненого найдешь? Много их у нас…

— По усам, дедушка. Они у него рыжие, в жизни таких не видела. Я быстро… Поговорю с ним немного — и назад.

— Нет, доченька, так нельзя. Это тебе не вокзал. У нас другой порядок. Подожди меня здесь, — сказал старик и, закрыв на замок калитку, бодро зашагал по усыпанной битым кирпичом дорожке.

Вернулся он не скоро, вместе с молодой санитаркой.

— Вчерашние еще в приемной лежат, — сообщил он девочке. — Пойдешь с ней, она покажет…

4

«Товарищ начальник госпиталя! Обращается к вам младший сержант Арчил Месхи, находящийся на излечении в палате № 2 хирургического корпуса. Я бы не беспокоил вас, но попал в такое затруднительное положение— просто спасения нету. А потому настоятельно прошу перевести меня в другой госпиталь, все равно в какой, по вашему усмотрению.

Может, причина покажется вам неуважительной. Скажете: «Мудрит солдат», — но дочитайте мое письмо до конца и судите сами.

Вы, наверное, слыхали, что ко мне ходит маленькая девочка, по имени Цабуня. Она думает (да и все в госпитале уверены в этом), что я друг ее отца, близкий ему человек. Но, товарищ начальник, тут недоразумение получилось.

Дело в том, что отца этой девочки я в глаза никогда не видел и фамилию его услышал впервые две недели тому назад от самой Цабуни, когда она пришла к нам в санитарный вагон.

Смотрю: стоит она в коридоре, маленькая веточка, надломленная грозой, и плачет — даже не плачет, а молча глотает горькие, недетские слезы.

Не выдержало мое сердце, товарищ подполковник! И, не задумываясь, я сказал ей, что знаю Валико Абуладзе, видел его недавно живым и здоровым. Может, что и неправильно я сделал, но мне так хотелось ее утешить!.. Думал я по простоте своей душевной, что па этом и поставим точку. А вышло по-другому.

Привезли меня к вам в субботу, а в воскресенье лежу, отдыхаю после перевязки, вдруг входит в нашу палату эта самая Цабуня — и прямо ко мне. Я так и обмер.

— Узнаете меня, дяденька? — спрашивает опа и, как взрослая, здоровается со мной за руку.

«Узнать-то узнал, но что мне еще тебе сказать, девонька!» — подумал я.

— Вам можно разговаривать? Я пришла узнать о нашем папе…

Что мне было делать? Признаться, что я не знаю се отца? Но вы бы посмотрели в ее глаза — они так сияли и столько ждали от меня радостей, что я не осмелился сказать ей правду.

— Садись, маленькая, — только и мог я вымолвить. Присела она на краешек кровати и смотрит на меня, а я вожусь, цигарку свертываю, прикуриваю, но чувствую — больше молчать нельзя. Собрался с духом и давай рассказывать девочке, какой у нее отец храбрый, непобедимый и как боятся его фашисты.

Слушала она меня, слушала и вдруг спрашивает:

— А почему папа так долго не пишет?

Нелегко ответить на такой вопрос. А надо. Сказал, что солдата могут послать на особое задание, а оттуда писем не шлют. И почту могут разбомбить в дороге. Война…

С того и началось. Привязалась она ко мне, как к родному. То приходит одна, то с маленьким братом Учой, а позавчера привела своих школьных подруг — послушать, что я рассказываю про ее отца.

Поверьте, товарищ подполковник, просыпаюсь я утром и ни о чем больше думать не могу. Знаю: придет Цабуня… Вот лежу и выдумываю для нее всякие истории: «Валико Абуладзе один против фашистского танка», «Валико Абуладзе выручает в бою товарища», «Валико Абуладзе приводит «языка»… Устал я, товарищ подполковник, не богат, должно быть, на выдумки, а главное — страх меня берет: напутаю что-нибудь, проговорюсь — ведь моя правда ходит на тоненьких ножках! Жалко девочку… Лучше мне уехать из этого города. А Цабуня пусть дожидается своего отца… На войне, сами знаете, всякое бывает. Думают, пропал человек, а он, гляди, целым и невредимым объявился…»

Кутаиси,

1957

Мамия Джаиани

1

Мне так и не удалось поспать в эту ночь — немец до утра бомбил Симферополь. Первая волна бомбовозов прошла над городом с наступлением темноты. И так до самого рассвета, волна за вол-ной. Дадут немного отдышаться, и опять беги через всю улицу в надоевшее до смерти убежище. А надоело оно потому, что в нем было душно, сыро и тяжелый, в три наката потолок буквально давил на мозги. Ни распрямиться, ни повернуться — люди стояли, прижавшись друг к другу, носовой платок из кармана не достанешь, чтобы отереть взмокшую шею.

Всем нам надоела эта беготня туда и обратно — из редакции в бомбоубежище, из убежища в редакцию, но что поделаешь, бегали — таков приказ. И только один из нас, секретарь редакции, тишайший Нико Агиашвили взбунтовался. Он сказал:

— Хватит. Ложусь спать. Будет налет, пожалуйста, не будите. Спящий смерти не видит. Не проснется и все.

— Дело хозяйское, — сказал я, прислушиваясь к отдаленному гулу бомбовозов. — А я, брат, лучше пойду. В этом вопросе я с тобой не единомышленник. Бомба на голову? Нет, меня это и во сне не устраивает.

На рассвете небо, наконец, затихло, и мы, злые, как черти, помятые и уставшие, вылезли из убежища.

Наша улица в эту ночь не очень пострадала: разрушило пустующую хатенку на углу, с другого дома взрывной волной снесло крышу да во фруктовом саду, где стояли наши типографские машины, бомба разбила в щепу большую цветущую яблоню.

Я прошел садом в наш флигелек и едва успел разуться, как появился редактор газеты, капитан Валико Эсаяшвили.

— Ты очень устал, Константин? — спросил редактор. А мог и не спрашивать об этом — сам немало набегался, показывая подчиненным пример дисциплины.

— А что? — спросил я. — Пока я еще в силах таскать эти милые сапожки.

Редактор поморщился. Значит, я не вовремя заговорил о сапогах. А сапоги мне достались знаменитые — редакционным острякам было на чем оттачивать зубы. Когда я получал зимнее обмундирование, в каптерке сапог моего размера не оказалось, и пришлось влезть в огромные кирзовые корзины, сшитые, вероятно, на какой-то особый случай. Чего я только не напихивал в них — и бумагу, и солому, и портянок я наматывал по две пары — не помогло. Хожу по земле, как водолаз по дну морскому. Одним только они были хороши: обувался я по тревоге быстрее всех, а разувался не касаясь сапог руками. Взмахну ногой, и летит моя обувка через всю комнату в самый дальний угол.

Валико как-то обещал, что пойдет со мной к вещевикам, и сапоги мне выдадут взамен этих чуть ли не генеральские, но обещание свое он так и не выполнил, а сейчас сделал вид, что и намека моего не понял.

— Вот что, дорогой писатель, придется тебе поехать в батальон Метревели. Его ребята вчера хорошее дело провернули. Напиши строк семьдесят в завтрашний номер.

В сторону передовой уехать было нетрудно. Попутная машина с гвардейским знаком на дверцах сразу подобрала меня, и, устроившись в кузове, я тут же задремал, успев все же сказать трем дюжим гвардейцам:

— Ребята, мне нужно сойти у поворота на деревню Шули. Если засну и не добудитесь, прошу вас, сбросьте меня без церемоний у того поворота. Я потом сам проснусь.

2

Батальон, в который я направлялся, уже третий день участвовал в боях за освобождение Севастополя. Я знал, что первые атаки батальона были не очень удачны, но если наш редактор так срочно послал меня туда за материалом, то, значит, дела у майора Метревели пошли на лад.

Спал я очень недолго, дорога была разбита, покалечена, вся в рытвинах и ухабах, и даже пень бесчувственный проснулся бы от такой тряски. Я закурил и огляделся.

По обе стороны пыльного проселка тянулись фруктовые сады. Был конец апреля, самая пора буйного цветения персиков, вишни, крымской сирени… Но цветы на придорожных деревьях были покрыты серой пылью. Они были как мертвые. Пыль стояла над этим поселком уже несколько суток — тонкая, легкая, как дым, такую я не видел даже в Шираки в самые засушливые годы. День и ночь по этим проселкам шли войска, и тысячи ног, тысячи колес растирали в порошок сухую апрельскую землю. Я просто не могу описать, как тесно было тогда на ведущих в Севастополь дорогах. Скажу только, что когда в такой поток металла, каучука и людей попадала одиночная машина, вроде нашей, ее не мог выручить даже гвардейский знак на дверцах. Нас просто выпихнули с дороги и прижали к каменному забору самоходные пушки, а когда через полчаса мы попытались снова выехать на дорогу— расшумелись пехотинцы.

Я понял, что мы застряли тут надолго, а для газетчика хуже этого ничего не бывает, тем более, что я ехал за срочным материалом.

Я попрощался с гвардейцами, перелез через забор и оказался в большом саду. Какая-то старая татарка вывела меня на тропу и сказала:

— Видишь черную кошару? Там перейдешь овраг, подымешься в гору и спустишься прямо в Шули.

Тропа скоро привела меня к оврагу, я перебрался на другую сторону по узкому трухлявому бревну и тут увидел румынских солдат… Неторопливо, словно на прогулке, шли они в высокой, по колено, траве, и меня удивило, что автоматы у них болтались за плечами. Если это воздушный десант, то почему они так беспечно разгуливают в наших тылах? И все же, обжегшись на молоке, дуешь на воду — сердце у меня дрогнуло, и я уже хотел было податься назад, к спасительному оврагу, как кто-то окликнул меня по-русски:

— Не бойся, товарищ! Они пленные.

Я остановился и только сейчас заметил позади румын нашего солдата, и, по всему видать, моего земляка-грузина. Он дружески улыбнулся мне, сверкнув крепкими молодыми зубами.

— А почему они у тебя с оружием? — на всякий случай спросил я.

— А что я им, носильщик? Магазины с патронами вот здесь у меня, в сумке. А металлолом пусть сами таскают… Что, неправильно разве?

Голос у него был громкий, полнозвучный, внушающий доверие — люди с таким голосом обычно не скрытничают и предпочитают говорить не шепотом, не намеками, а прямо, без всяких обиняков. И потому я спросил у него:

— Скажи, ради бога, с чего ты взял, что я испугался?

— А кто здесь не боится, — рассмеялся солдат. И я понял, что даже этот откровенный человек большего сейчас не скажет. Может, не захотел меня обидеть, а может… Впрочем, я и до сих пор не знаю, каким образом он догадался, что я порядком оробел там у оврага.

Мы разговорились. «Мамия Джаиани, кутаисец девяносто шестой пробы», — шутя представился он.

Моему новому знакомому было лет двадцать пять — двадцать шесть, кожа на его худощавом лице слегка шелушилась, как у многих разведчиков — степные ветры и ночные холода обожгли и высушили ее, как сушат и обжигают кирпич. Казалось, ударит в нее пуля и со звоном отлетит назад.

До войны Мамия окончил горный техникум, года полтора ходил в горах Сванетии с геологической партией, потом осел в Южной Осетии на свинцовом руднике.

— Ну, а теперь вот перевели на другую работу, в разведчики, — снова рассмеялся он. — Трудно, конечно, да понемногу привыкаю. Вы к нам, в Шули? Тогда прощайте, — сказал он и, перебросив на другое плечо тяжелую сумку с трофейными магазинами, повернулся к своей «свите»:

— Ну, счастливчики, по направлению к кухне шагом марш!

В полдень я нашел батальон Метревели, работы было по горло, люди попались мне преинтереснейшие, но разведчик Мамия Джаиани не выходил у меня из головы. Я все время слышал его открытый голос… Как он деликатно сказал мне тогда у оврага: «А кто тут не боится?»

Ну и глаз у тебя, братец… От тебя душу не спрячешь.

Посмотрел я на него, и мне пришло на ум, может, не очень точное, но все же чем-то привлекательное сравнение — он напоминал мне ствол молодого граба, в котором так удивительно сочетаются большая гибкость и еще большая твердость.

К счастью, мы ненадолго расстались с Джаиани. В конце апреля я сумел выкроить свободный день и попросил у редактора разрешение снова поехать в батальон Метревели, обещая познакомить наших читателей с очень интересным молодым разведчиком.

Редактор разрешил.

В Шули батальона не оказалось. Его, как мне сказали, перевели на отдых и пополнение во второй эшелон. Где теперь его искать? Только военные корреспонденты знают, как нелегко найти на действующем фронте небольшое подразделение, даже если это батальон и даже если им командует такой известный человек, как Метревели. Можно сутками бродить вокруг да около, опросить сотню людей и так и не найти, что ищешь. Но я ни за что не хотел возвращаться домой, не повидав Джаиани, и, потеряв полдня на безуспешные поиски, набрался смелости и обратился к самому командиру корпуса. Тот был немало удивлен: и субординация нарушена, и дело пустяковое… но писателей в нашей армии уважают, и такие невинные нарушения им всегда сходили с рук.

Мне дали машину, и буквально через полчаса я уже пожимал руку Джаиани.

— Обедали? — сразу спросил он.

— Какой там обед! Я пол-Крыма объехал, разыскивая вас.

— Вот и хорошо, что не обедали, — обрадовался Мамия, — я вчера зайца подстрелил и такое чахохбили приготовил, — язык проглотите. Знаете, у здешних зайцев мясо нежнее куриного. Прошу в нашу землянку, прошу.

Зайчатина ни под каким соусом меня не прельщала, Чахохбили я все-таки предпочитал из курицы. Но зная, по корреспондентскому опыту, что за трапезой грузина легче «разговорить», тем более если не ты, а он тебя угощает, я принял приглашение Джаиани.

В землянке Джаиани познакомил меня со своим товарищем, бледнолицым парнем, по фамилии Кашия. Меня поразили его глаза — такой неприкрытой тоски я еще никогда не видел в глазах человека.

Правда, за веселым нашим обедом Мамия все время шутил, чем основательно сдобрил немилую мне зайчатину. Кашия тоже раза два улыбнулся, но, представьте, даже улыбка ничуть не изменила выражения его лица. И тогда я вспомнил глаза нашего старого, измученного работой вола, по кличке Никора. Тоска в глазах Никоры никогда не исчезала потому, что они никогда не отражали никакого движения мысли. Но ведь Кашия человек… А вот, кроме тоски, в его глазах ничего сейчас не увидишь. Ни лучика, ни искринки.

«Что же могло породить такую убийственную тоску?» — подумал я.

Джаиани нагнулся, вытащил из-под топчана флягу, встряхнул ее у самого уха и сказал с сожалением.

— Обидно, что она не бездонная… Всего по глотку на брата осталось. А коньячок отличный, французский.

Мы выпили по глотку и принялись за чахохбили. Где-то ударила пушка. Почти над самой землянкой пролетел снаряд и разорвался неподалеку от нас, у полотна железной дороги.

— Психует немец, никак не угомонится, — сказал Джаиани.

— Откуда он бьет? — удивился я. — Мне казалось, что вы почти в тылу.

— А где же, конечно, в тылу. Можно даже сказать — на курорте. Одно слово — Крым. Только вот этот псих мешает загорать. Не пойму: нарочно его немцы оставили в горах, или у него связь со своими прервалась и он до сих пор не знает, что тут все уже кончилось… Вот и палит, пока снаряды есть.

— Надо бы его найти.

— Найдем. Сейчас некогда — егерей по всему лесу разыскиваем. Не успели убежать, вот и прячутся по норам. Среди них есть такие — живьем не возьмешь. Вчера мы троих товарищей потеряли. Вот вам и крымский курорт, дорогой писатель. А ты чего ложку бросил? Ешь! — вдруг прикрикнул он на своего земляка. Я и сам обратил внимание — лишь только ударила пушка, Кашия медленно положил на стол ложку и весь обратился в слух. И тогда я понял: тоска у него от страха. Только страх, один только страх убивает в глазах человека божью искру.

Кашия вздохнул и тихо сказал:

— Не хочу больше, наелся.

— Знаю я твое «не хочу»! — возразил Джаиани. — Бери свою ложку, пока я не рассердился.

Кашия и не шелохнулся.

— Может, ты хочешь, чтобы я осрамил тебя перед товарищем писателем? — с улыбкой спросил его Джаиани: — Не хочешь? Тогда ешь. И не верти головой! Пойми, наконец, золотко мое, на войне все время стреляют, и если ты будешь при каждом выстреле терять аппетит, голод тебя раньше пули прикончит. Поверь мне — я тебе святое слово говорю. Ты помрешь — тебе все равно будет, а как я потом в Кутаиси перед твоим отцом отчитаюсь. Что я ему скажу? — Мамия развел руками. — Ваш первенец Бичико Кашия погиб на поле брани голодной смертью. Так, что ли?

— А ты уверен, что вернешься в Кутаиси? — грустно усмехнулся Кашия.

— Не знаю — мы на войне… но ты запомни, Бичико: меня только пуля возьмет. А она, дорогой землячок, может найти меня, а может и не найти. Зато тебя непременно болезнь твоя доконает… Если, конечно, я тебя не вылечу.

А «лечил» Мамия своего земляка лекарством горьким, но, пожалуй, самым верным. Закроет глаза и приказывает Кашия:

— Пройдешь туда и обратно, мимо меня, но чтобы я шагов твоих не слышал. Услышу — выстрелю…

Или такое придумает:

— Заройся, братец, в эту листву и замри. Наступит кто-нибудь на тебя ногой, не шевелись. Пусть думает, что на бревно наступил.

— Я же тебе не бревно, — возмущался Кашия. — Отстань от меня, ради бога.

— Не отстану, — отвечал Мамия. И продолжал «лечить» своего незадачливого пациента. Полезет сам в бурную, горную речку в поисках брода, и бедного Кашия за собой потянет в ледяной поток.

Это у него называлось закалкой.

Я видел, что Мамия непременно хочет помочь этому своему трусоватому земляку. И это мне было в общем понятно. Солдат может простить солдату минутную слабость, особенно если это новичок, впервые попавший под огонь, но когда здоровый, молодой человек все время прячется за чужие спины и служит в хозвзводе вместе с пожилыми нестроевиками, то никогда не будет ему солдатского уважения. А Кашия был именно таким человеком. И потому меня немало удивило, что Мамия Джаиани возится с ним. Откуда у Мамия взялось такое, прямо-таки ангельское терпение?

Из разговора за обедом я узнал, что они не просто земляки-кутаисцы, а еще и друзья детства. Жили они, оказывается, на одной улице, учились в одном классе, и я представил себе, как огорчился теперь Мамия, увидев, что друг его детства уж больно как-то дорожит своей шкурой.

— Не завидую я тебе, Мамия, — сказал я прямо, когда Кашия зачем-то отлучился из землянки, — с таким другом детства далеко не уйдешь.

— Я его в детстве не бросал, дорогой писатель, а сейчас тем более не брошу. Будет из него солдат — верь моему слову. Я нащупал его тайную пружинку.

— Какую? — полюбопытствовал я.

— Он славолюб… А к трусу слава не придет — это он знает. Вот и жду, пока он свои заячьи уши оборвет.

3

Пока мы сидели в землянке, наверху произошли чудеса: с чистого апрельского неба нежданно-негаданно повалил снег. Не настоящий, понятно, и, не в пример настоящему снегу, крайне неприятный. Та самая немецкая пушка, о которой только что рассказывал Джаиани, вдруг почему-то оставила в покое железную дорогу и стала лупить по известковому карьеру. Несколько удачных попаданий, и над нашим лагерем нависло густое облако белой пыли — оно мигом затмило солнце и стало осыпаться на землю. Было жарко, а то могло показаться, что это и в самом деле разыгралась метель. А когда два снаряда подряд угодили в огромную кучу молотой извести, то все вокруг мгновенно побелело: и черепичные крыши деревенских домиков, и кусты сирени, и составленные в козлы винтовки, и привязанные к плетню разномастные кони, и прикрытые зелеными сетками зенитные пулеметы; побелели солдатские плащ-палатки и шинели, ватные куртки и куски грязного брезента — словом, все, что поспешно натянули на себя с начала этого снегопада отдыхающие на молодой траве солдаты. И сама трава стала такой белой, будто и не было вовсе весны, а недавний зеленый наряд земли и цветущая сирень только приснились нам… Побелела одинокая могила у дороги. В ней сегодня утром захоронили двух солдат-армян. Они хотели напиться, нашли колодец, но только крутанули ворот, как с грохотом взорвалась мина, и все для них было кончено. Отступая, немцы заминировали не только дороги и блиндажи, но и двери и окна домов и даже, вот, колодец. Поэтому нашим солдатам запрещали сворачивать самовольно с дороги и заходить в пустующие дома. Деревня рядом, а укрыться сейчас солдатам негде. Они задыхаются в известковой пыли, а она все сыпется с неба. На земле, как на снегу, остаются глубокие следы. Известь жжет глаза, хрустит на зубах, разъедает потную кожу. Солдаты уже поглядывают в сторону деревни, а кто-то, потеряв терпение, перебежал через дорогу, но за ним тут же бросился, белый, как привидение, сержант.

— Назад! — крикнул он. — Сказано, не входить в дома.

Сейчас по деревне ходят лишь саперы. Обнаружив в каком-нибудь дворе мину, они не спеша разряжают ее и уносят с собой обезвреженную оболочку. А во дворах цветет сирень… Уставший сапер покачает ветку с пышными гроздьями, отряхнет известь и, надышавшись запахом цветов, идет дальше. Белой известковой метели конца не видно.

Мы завесили вход в землянку двумя трофейными одеялами.

Джаиани сказал:

— Ну и начудил этот слепец. Вот бы добраться сейчас до него, я бы его накормил этой известью. Досыта.

Джаиани помолчал немного и сказал:

— Ну что ж — на то и война! Иной раз она и не такое намудрит… Вы в горах Баксана бывали?

— Да, пришлось.

— Мы там оборону держали, в сорок втором. И такое там со мной приключилось, хоть роман пиши, а так просто расскажешь — не поверят. Рассказать?

— Расскажите.

4

…Однажды в тех Баксанских горах черт меня попутал, и я заблудился. Вот тогда и завязался тот узелок… Мне было приказано подыскать в скалах над рекой под ходящее местечко, а потом отвести туда корректировщика из артполка. Задание нетрудное, хотя работать нужно под самым носом у немцев. Собирался я недолго и вечером переправился через речку. Ну, а вы сами знаете — в горах иногда самое легкое дело не той стороной оборачивается. Солдату в горах и особая сноровка нужна и особое чутье. Там чаще всего не знаешь, где проходит линия фронта и где ничейная земля. Идешь как будто по нашей стороне, а огляделся — вокруг немцы. Все это я хорошо знал, да горы хитрее оказались — не тем плечом повернули меня… Другой раз немало поволнуешься, пока перейдешь линию фронта, а тут, представьте себе, я полночи разгуливал среди немцев и даже не догадался об этом. Я их не видел, и они меня не видели. Как говорится, кому-то из нас здорово повезло.

Пока не рассвело, я и не подозревал, что сбился с дороги. Но когда небо чуть-чуть посветлело, мне бросилось в глаза, что узкая тропа, по которой я с трудом продирался, вдруг стала намного шире. Я осмотрелся: деревья по обе стороны тропы были вырублены. Я потрогал надрубленные корни, и пальцы мои стали липкими от еще не затвердевшего сока.

Я прошел еще немного и увидел два шалаша из буковых ветвей. В первом никого не было, только в одном углу стояли заступы, ломы, кирки и топоры. Я взял в руки топор: так и есть — немецкий. Значит, немцы опять принялись за свое. Я уже слышал, что они хотят пробить дорогу на гребень Хорахора и поставить над облаками свои горные орудия. На прошлой неделе они уже пробовали в одном месте расширить старую тропу, да наши летчики разогнали ихних дорожников. Я не удержался и решил заглянуть во второй шалаш. Он стоял немного выше тропы у высокой черной скалы, и когда я стал карабкаться наверх, то услышал такой дикий храп, что ушам своим не поверил. Неужели это человек, венец природы, так храпит?! Ну, прямо, как сказочный девятиглавый дэв, которому перерезали все девять глоток, подумал я… но это был обыкновенный немец, и спал он на голой земле, бессильно раскинув руки, как спят обычно усталые солдаты. Рядом с ним спал другой немец. Быстро оглядев шалаш, я никого больше не увидел. Азбука разведчика гласит: храпуны чутко спят и мгновенно просыпаются. Тут уже ничего не поделаешь — храпуна я не раздумывая убрал. А второго взял живьем. Когда он открыл глаза, было уже поздно, я успел скрутить ему руки и запихнуть в рот клубок шерсти. В общем борьба была недолгой…

Я взвалил его на плечи — он был легкий, худосочный, словно у него между кожей и костями не было плоти, как у высушенного унаби. И тем не менее я порядком вымотался. Возвращаться домой по этой же тропе я уже не мог — боялся напороться на немца. Задание я пока не выполнил, так хоть «свежим языком» порадую начальство. Потому и пришлось мне долго петлять по всему Баксану — то вверх поднимусь, то спущусь вниз, а когда столько побегаешь в горах, своя собственная пилотка кажется лишней.

Я положил пленного на землю и присел рядом. Немного отдышавшись, я посмотрел на «моего» немца. Выглядел он скверно: лицо у него распухло и покрылось красно-желтыми пятнами. «Наверное, шерстинки из кляпа попали ему в дыхательное горло, — подумал я. — Того и гляди, он ноги протянет и все мои труды пойдут прахом».

Я вытащил у него изо рта кляп — пусть подышит — и сказал:

— Руэ! Штиль!

Пленный лежал неподвижно, с закрытыми глазами и только жадно глотал воздух. Через минуту, другую он открыл глаза и попытался сесть. Не смог. Может, я что-нибудь повредил этому недоноску, когда брал его в шалаше. Он глубоко вздохнул и осторожно повернулся на бок.

— Руэ! Руэ! — опять предупредил я. И тут я заметил, что он все время прячет от меня свои глаза. Мы отдыхали уже минут десять, а он еще ни разу не посмотрел в мою сторону. Я немало удивился этому: пленный немец в подобных обстоятельствах обычно ведет себя совсем иначе. Он настолько ошеломлен и напуган, что буквально впивается в тебя глазами. Он напряженно следит за каждым твоим движением, за каждым твоим взглядом, пытаясь прочесть в твоих глазах, что ты с ним собираешься делать. А этот заморыш отвернулся и не хочет смотреть на меня! Разве ему безразлично, какой приговор я ему вынесу — пристукну тут на месте, как пристукнул его товарища, или уведу с собой? Поверить, что у не го такое железное сердце? Хотел бы, да не могу. У него была какая-то совсем беспомощная, тонкая, белая шея, ну знаете, как стебелек одуванчика, точь-в-точь. Человеку с такой шеей нечего нос задирать. И я подумал, что он просто еще не пришел в себя от страха. Да нет, не похоже — лицо у него спокойное.

Я не люблю людей, которые из праздного любопытства лезут в чужую душу, но этот пленный очень заинтересовал меня. Чертовски захотелось узнать, что он собой представляет. Поговорить бы с ним, но я знаю по-немецки только самые необходимые слова: вставай, ложись, руки вверх, спокойно, молчать, иди вперед. Без них батальонному разведчику и вовсе не обойтись, ну а для душевного разговора маловато.

Было около полудня, а я никак не мог разобраться — миновал ли опасные места, или все еще нахожусь на немецкой стороне. Но все равно надо двигаться.

Я поднялся и приказал пленному:

— Встать!

Он не выполнил моего приказа, только повернулся и лег на спину.

— Встать! — повторил я.

— Брось ты этот немецкий, что ты мучаешь себя, — сказал он по-грузински и, поморщившись от боли, попросил: — Отпусти немного веревку, вся кровь в жилах остановилась.

Такого чистого имеретинского выговора я не слышал даже в кутаисском театре.

— Ты что, грузин, черт тебя побери?

Он не ответил.

— Тебя спрашивают!

— Сам видишь. Чего еще спрашивать, — резко ответил он.

— Ничего я не вижу, — пробормотал я. И в самом деле — светловолосый, голубоглазый, он мало походил на грузина. Но когда я внимательно вгляделся в черты его лица, сомнения не оставалось — мы с ним одной крови.

Первое, что я подумал: «Он, наверное, из пленных грузин». Я знал, что немцы заставляют пленных работать тут в горах, прямо на линии огня. Они и лес рубят, и дороги прокладывают. Но зачем этот в немецкой форме? — задал я себе вопрос. И вообще, если он просто пленный, то почему он дрался со мной в шалаше, почему молчал столько времени, почему сразу не сказал, кто он.

— Как ты к ним попал? — спросил я.

— Слушай, парень, не устраивай, ради бога, допрос и следствие! — сказал он.

— А что, боишься допроса? — спросил я.

Он промолчал.

— Тот, второй, в шалаше, тоже был грузин?

— Нет, не грузин, немец.

— А может, все-таки скажешь, откуда ты, как твоя фамилия?

— Не скажу. Нет у меня фамилии, — сказал он и вдруг засмеялся. Не приведи меня бог еще раз услышать такой смех. Да и смехом это не назовешь — люди так рыдают, а не смеются.

— Не пойму, чего ты скрываешь от меня свою фамилию. Ну, да ладно — мне не скажешь, там заговоришь.

Тут он впервые посмотрел мне в глаза и сказал:

— Этого как раз я и не хочу. Не надо меня туда водить!

— А больше ничего не закажешь?

— Не думай, что я боюсь трибунала и расстрела.

— Да, уж по головке тебя не погладят, не надейся.

— Знаю, что не погладят! И я не об этом… Я тебя прошу об одном одолжении — буду тебе премного благодарен, если ты меня правильно поймешь…

— Нужна мне твоя благодарность. Ну что тебе, говори!

— Ты знаешь, в этой дивизии я с первого дня войны. Попал я в нее прямо из тбилисского пехотного училища, дали мне взвод… В дивизии меня многие знают — и красноармейцы и командиры. Вот и подумай, какими глазами они на меня посмотрят, что я им скажу!.. Будь человеком, избавь меня от этого.

— Раньше надо было думать.

— Не учи меня, ради бога! Ничему уже не научишь, поздно, — с такой болью сказал он, что я невольно пожалел о своих словах.

— Помоги мне, парень.

Я понял, о чем он просит — легкой смерти себе ищет.

Я растерялся — мне и в голову ничего подобное не могло прийти. Я солдат, а не убийца. Я никогда не стре лял в безоружного, связанного человека. Так на что же он меня толкает, недоносок поганый.

Кажется, он догадался, о чем я думаю. Он снова посмотрел мне в глаза и сказал:

— Я недавно туда перешел. Два месяца в лагере продержали и только позавчера погнали в лес на работу. Ничего я не знаю. Ничем я не могу помочь нашим.

Нашим?!

Можете представить себе, как это слово поразило меня.

Это кого же он назвал «наши»? Тех, кого предал?

— Какой дьявол тебя туда затащил? — спросил я.

— Правду говоришь — дьявол. Обида разъела мое сердце… в тридцать седьмом родных моих угнали в Сибирь, там они и погибли. С того времени не стало мне покоя…

— И ты потому оплевал все иконы и кресты? Хорош! У моего товарища тоже отца забрали, а он на Халхин-Голе геройски погиб.

— Верю, да видать я не из того куска железа. Злоба ослепила меня.

День выдался пасмурный, вокруг было тихо, спокойно, и просто не верилось, что за каждой скалой, в каждой расщелине, за каждым камнем притаились нацеленные друг на друга пушки, пулеметы, винтовки и в любую минуту может начаться светопреставление. Только в такой тишине и могла родиться в моей голове нелепая мысль.

— Может, простят тебя, — вырвалось у меня.

И снова я услышал его ужасный смех, от которого мне стало не по себе.

— Нет, не простят, — сказал он. — Да и не хочу, чтобы простили. Ничего уже не хочу. Думал, уйду к ним и успокоюсь… не вышло. Только сам себя замучил. Надо было знать, что изменник не мститель, а только подлец…

Какое-то мгновение я еще сомневался — может, он хитрит, играет на моих чувствах и хочет разжалобить меня. Но после этих слов все мои сомнения рассеялись — я понял, что человек этот дошел до последней черты, за которой уже нет ни игры, ни хитрости, ни расчета.

— Надо же было с тобой встретиться, — сказал я и пожалел себя, как самого последнего неудачника.

Он приподнялся, оперся локтями в землю и в упор посмотрел на меня.

— Послушай… если тебе самому трудно, дай мне мой автомат… оставь в нем одну пулю… и дай!

«Как постигнешь чужую душу! — подумал я. — Может, он и вправду хочет перехитрить меня? Одной пули и для меня достаточно».

Он и это прочитал на моем лице.

— Не бойся, — успокоил он меня. — Если не веришь, подожди за этой скалой… я быстро управлюсь…

В землянку заглянул Кашия.

— Мамия, тебя капитан зовет.

— А что там, не знаешь?

— Не знаю. Велел позвать и все.

Джаиани извинился, сказал, что скоро вернется, и вышел из землянки. Вернулся он довольно быстро.

— Иду этого слепца искать, а то он наделает нам беды. Уже у моста его снаряды ложатся. Обидно только, что не успел вам досказать…

— Ничего. На днях я снова приеду, тогда и доскажешь.

— Приезжайте. Только бумаги побольше захватите — я могу рассказывать с утра до ночи, — рассмеялся он.

Мамия наполнил флягу водой, в один карман положил санитарный пакет, в другой запасной магазин для автомата и бегом направился к ожидающей его машине. Вот и все. Больше я Мамия Джаиани не видел, — через несколько дней батальон Метревели ушел на десантном корабле к берегам Румынии. Не довелось мне дослушать рассказ Джаиани. А я хотел бы знать, чем закончилась драма в скалах Баксана, как поступил Джаиани: повел за собой пленного или оставил его в лесу один на один с желанной пулей.

Приписка: как только я не искал тебя, Мамия Джаиани! И письма писал, и людей расспрашивал, и статью о тебе в газете напечатал: молчишь, не отзываешься. А я все еще надеюсь, что пощадила тебя Не Знающая Пощады, и ты, как прежде, бродишь в горах Сванетии со своим геологическим молотком… Подай голос, Мамия! Дай мне дописать последнюю страницу этой повести.

Мцхета,

1965

Майское утро

Вначале мая тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда войска Приморской армии подошли к Севастополю, в солдатской газете «Вперед за Родину!» была напечатана моя корреспонденция о неожиданной встрече двух братьев-грузин, участников штурма Сапун-горы. Примерно через месяц в Симферополе, где тогда находилась наша редакция, я получил письмо такого содержания:

«Уважаемый писатель!

Вы правильно описали мою встречу с братом под Сапун-горою. Большое вам спасибо за это! Но, извините, вы допустили небольшую ошибку: в той суматохе неточно записали наши фамилии. В газете напечатано Заридзе, а мы Базлидзе. Может, это и не имеет большого значения, но мы с братом все-таки просим вас, если можно, исправить эту ошибку. Пишет танкист Гогиа Базлидзе.

18 июня 1944 года».

Дорогой Гогиа Базлидзе, чтобы искупить свою вину перед вами, я решил почти заново написать о том памятном событии в вашей жизни. Как это удалось — судите сами.

* * *

Леван Базлидзе вышел из душного полумрака санитарной палатки и сразу почувствовал непреодолимую слабость. Почти полчаса женщина-хирург возилась с его раной на голове, извлекая мелкие осколки, промывая и зашивая ее. Леван все вытерпел, не проронил ни единого звука. А сейчас, может, от свежего воздуха, а может, просто оттого, что иссякли силы, у него вдруг закружилась голова и подкосились ноги. Леван припал к плечу подоспевшего санитара и медленно опустился на землю.

Помутневшими от боли глазами он, не узнавая, оглядел поляну, залитую солнцем, и вдруг увидел, как из лесу вышли деревца алычи, все в белых весенних цветах.

«Откуда они здесь?» — удивился Леван, напрягая ослабевшее зрение, и не сразу понял: это санитарки в белых халатах. Здесь же медсанбат. Леван сейчас увидел и раненых, лежавших в густой высокой траве. Из палатки хирурга слышались чьи-то сдержанные стоны, где-то сердито шипел примус, булькала кипящая вода, время от времени в кустах дикой сирени дремотно посвистывал соловей, а совсем рядом с Леваном вполголоса переговаривались легкораненые.

Медсанбат разместился на склоне невысокой горы, поросшей молодым дубняком; остро пахли нагретые солнцем почки; внизу, в почерневшей от огня лощине, еще дымились подбитые танки, из окна железнодорожной будки временами вырывалось почти бесцветное от яркого солнца пламя.

Совсем недавно здесь прошли сто двадцать танков, огнем и гусеницами разметая все на своем пути, а сейчас было тихо, мирно, и лишь изредка то тут, то там гулко звучали одиночные выстрелы. Кто стрелял? Почему стрелял? Говорили, что это стреляют санитары, пугая попрятавшихся в окопах гитлеровцев. Но Леван знал, что это стреляют разгоряченные боем солдаты, еще не привыкшие к этой необычайной, сразу наступившей тишине.

Время приближалось к полудню, и над поляной, где лежал Леван, сгустился душный запах крови и каких-то лекарств, и только иногда слабый ветерок приносил запах дикой сирени. Леван приподнялся на локтях и оглядел поляну: «Нет ли кого из моей роты?» Ни одного знакомого лица.

Под низкорослым дубом, в тени распряженной линейки, полулежал раненый в черном комбинезоне, с наглухо забинтованным лицом. На его повязке причудливо играли тени беспокойной листвы. Только правым глазом смотрел он сквозь узкий просвет на Левана. Бессильно откинув голову, он тяжело дышал — тонкая марля трепетала на его губах. Вдруг он всем телом подался вперед и возбужденно замахал рукой: то ли звал кого-то к себе, то ли заметался в бредовой горячке.

«Бедняга», — с внезапной грустью подумал Леван.

Короткий, приглушенный стон вырвался из груди танкиста, и он еще нетерпеливее замахал рукой, словно требуя чего-то.

Может, оттого, что Леван долго молчал, а может, оттого, что волнение танкиста передалось ему, он, не соразмерив голоса и сил своих, громко крикнул:

— Сестра, воды!

Нелегко дались ему эти два слова. Притихшая было боль снова обрушилась на него: в висках застучало, морщины резче обозначились на усталом лице, и снова выплыли из лесу белые деревца алычи. Но Леван уже знал, чем усмирить эту боль, и он, торопясь и сбиваясь, стал перебирать разрозненные, мучительно ускользающие из памяти картины утреннего боя.

Боль воспоминания… Лишь она одна сильнее раны жгла его душу.

…Светало. До начала атаки оставались считанные минуты. Отдав необходимые распоряжения бойцам своего отделения, Леван туже затянул под подбородком ремешок каски и, нащупав ногой узкие ступеньки, выглянул из траншеи.

На взрытую снарядами поляну стаями садились птицы и жадно клевали вывернутые жирные комья земли с помятой травой.

«Давно, должно быть, не пахали эту землю», — подумал Леван и так ясно увидел свою далекую Алазанскую долину и себя, идущим за пятикорпусным плугом, так ясно услышал неумолчный гомон грачей, едва поспевающих за пахарем, что сердце защемило, и он, вздохнув, спрыгнул обратно в траншею.

Перед боем лучше не оглядываться назад.

«Значит, так, — подумал он, отгоняя от себя все другие мысли, — проскочить к лощине… Откосы крутые, но щебень поможет, бежать будет легко. Главное — выйти на рубеж, а там видно будет».

Из лощины пришлось ползти по голой бурой земле, изрытой гусеницами танков. И хотя товарищей пока не было видно, но он слышал, как в овраге, позади него, шуршал под ногами щебень и временами позвякивала чья-то лопата. Отделение шло за ним.

Первая пуля, словно спичка, чиркнула по каске Левана.

«Шальная», — успокоил он себя и еще быстрее заработал локтями.

Некоторое время он еще слышал шуршание щебня под ногами бойцов, и стук лопаты, и отдельные выстрелы, и тикание часов в нагрудном кармане, и далекие голоса бесстрашных деревенских петухов, но вдруг все стихло, он даже не услышал собственного крика: «Вперед!..»

Началась атака. Справа, совсем близко, ударил вражеский пулемет. Пули неслышно ложились почти рядом, взметая гривки пыли. И также неслышно, роняя оружие, падали сраженные солдаты.

Пришлось залечь, но до лопаты дело не дошло. Мимо Левана, обдав его запахом горячего железа, прошел, переваливаясь с боку на бок, тяжелый танк. На борту его Леван увидел изображение скачущего оленя. Что-то очень знакомое почудилось ему в этом рисунке. Ему страстно захотелось вспомнить: «Где я видел такое?»… Но думать об этом уже не было времени. Танк подмял пулеметное гнездо, и нужно было поднимать солдат для последнего рывка.

Что было дальше, Левану помнилось смутно. Обгоняя кого-то, он оставил на колючей проволоке полрукава гимнастерки и сильно разодрал себе локоть. В руках беззвучно, так ему казалось, бился автомат. И хотя Леван бежал изо всех сил, он все время думал, что бежит слишком медленно и никогда не доберется до той небольшой горки, где засели гитлеровцы. Это было похоже на мучительный сон, когда бежишь куда-то и все не можешь добежать…

Леван раньше других одолел пригорок и ворвался во вражескую траншею.

Скольких он убил в этой схватке? Тогда, в бою, ему казалось, что он один в траншее и один убивает всех фашистов, — это обманчивое чувство сопровождало его до конца атаки.

А потом, рассказывая мне об этом бое, Леван добродушно посмеивался над собой, над этим ощущением, хотя, как признался он, в те минуты оно очень помогло ему. Леван думал тогда, что он непобедим.

Скольких же? Трех, четырех? Трудно вспомнить. Но вот последний гитлеровец поднял перед ним руки. Это произошло уже рядом с пылающей железнодорожной будкой. «Что ж! Раз сдаешься — возьму!» — решил Леван и доверчиво опустил автомат. И это едва не стоило ему жизни. Фашист взмахнул рукой и метнул гранату… Хорошо, что Леван успел броситься на землю, а то и лопатой не подобрать бы его останков. Только несколько маленьких осколков попало в него. И вот сиди сейчас, Леван Базлидзе, с перевязанной головой на тихой, мирной поляне, вдыхай запах сирени и лекарств и завидуй счастью тех, кто сегодня ворвется в Севастополь.

В течение восьми месяцев Леван оборонял этот город. Здесь он отбивал атаку седьмого июня сорок второго года — самую страшную из всех вражеских атак, когда самолеты противника сбросили на горстку храбрецов несколько тысяч бомб.

Двести пятьдесят дней в Севастополе!..

Здесь Леван был ранен третий раз, и на Херсонесском мысу верные товарищи посадили едва живого солдата на катер, идущий к Большой земле.

Это было двадцать три месяца назад. Но не только раны он уносил из Севастополя — он твердо верил, что еще вернется сюда.

И он вернулся, опаленный жарким суховеем кубанских степей, умудренный опытом жестоких сражений; в складках его сапог залегла пыль «Голубой линии», а волосы и шинель пропитались соленым запахом двух морей.

Удивительно, но Леван никогда не думал, что его могут убить до того, как он войдет в Севастополь, что его могли убить и раньше, где-нибудь на Кубани или в Керчи. Правда, в начале войны, когда его дивизии день за днем приходилось отступать и каждая оставленная деревушка отравляла ему душу, он иногда впадал в отчаяние, и ему казалось безразличным: жить или умереть.

Но когда горечь поражений сменил яростный восторг штурмов и побед, мысль, что его могут убить, как-то незаметно ускользнула из сознания. Сейчас он думал о смерти спокойно, без тревоги, как о чем-то неизбежном, но далеком.

…Легкое прикосновение чьей-то руки вывело Левана из раздумья. Санитарка поднесла ему котелок с водой.

— Не мне… Вот ему дайте, — сказал Леван, показывая на раненого танкиста.

— Ему? — переспросила санитарка.

— Да, он уже давно просит.

— Как же просит, если он не может говорить? — удивилась женщина. — Парень контужен, его вынесли из горящего танка, и он не говорит и не слышит.

— Но он так махал мне рукой… И я подумал…

Леван посмотрел на раненого танкиста и снова вспомнил танк со скачущим оленем на борту.

— Танкисты здорово дрались сегодня! — восхищенно проговорил Леван.

Санитарка приподняла голову танкиста и поднесла воду к его губам, но раненый не стал пить и еще нетерпеливее, чем прежде, помахал рукой Левану. Должно быть, эти движения были ему не под силу, и он устало откинулся назад и замер. Даже марлевая повязка на его губах перестала шевелиться. Но через минуту танкист собрал силы, расстегнул ворот черного комбинезона, достал из-за пазухи какой-то сверток, дрожащими пальцами торопливо перебрал бумаги и протянул Левану помятый синий конверт. Леван взял его, посмотрел на адрес, потом на забинтованное лицо танкиста.

— Гоги, брат мой! Как же я тебя не узнал? — почти шепотом проговорил Леван. В руках у него было письмо матери.

По движению его губ танкист понял, что брат произнес его имя. И это было все, в чем он сейчас нуждался…

…Мне довелось присутствовать при этой встрече. Я видел, как беззвучно, по-мужски, рыдал Леван. Затем он круто повернулся и ушел за палатку: мужчине среди мужчин слезы не к лицу, даже если они от такой большой радости.

Немного успокоившись, Леван вернулся к брату и поднес к его глазу клочок бумаги. На нем было написано: «Если можешь, Гоги, напиши — было ли что-нибудь нарисовано на твоем танке».

Георгий Базлидзе взял у брата карандаш. Напряженно следил Леван за нетвердой его рукой. Не глядя на бумагу, танкист нацарапал одно слово: «Олень».

Леван улыбнулся, и на лице его разгладились жесткие, суровые морщины войны. Так вот почему взволновал его скачущий олень на борту танка! В детстве младший братишка его все свои ученические тетради заполнял вот такими скачущими оленями.

«Значит, вместе дрались», — подумал Леван и тихо положил свою горячую ладонь на руку Георгия. И были в этом прикосновении и любовь брата, и ласка матери, и тепло кахетинской земли — было все, во имя чего они оба сражались в это солнечное майское утро.

Севастополь,

1944

Голубой Дунай

Яна Панчика, однорукого капитана, я встретил у развалин древнего рыцарского замка Девина, где сливаются Дунай и Морава. Тогда я собирал материал для киносценария о боевой дружбе чехословацких и советских воинов в минувшей войне, и мне довелось встретиться и беседовать со многими ветеранами Чехословацкого корпуса, с рядовыми солдатами и офицерами, с его прославленным командиром, генералом Людвиком Свободой.

Я сам немало повидал на войне, знаю много примеров святой солдатской дружбы, и то, что рассказал мне тогда мой угрюмый, не очень общительный капитан, не требует поэтому каких-то особенных словесных узоров и завитушек. Его повесть проста и светла, как песня, которую пели в тот вечер молодые рыбаки:

Голубой Дунай, голубой Дунай!

Неужели он и вправду голубой?

Вот этот рассказ.

1

Темной сентябрьской ночью в самый разгар гитлеровского наступления на Кавказ два солдата из словацкой дивизии — бывший сельский учитель Мишо Звара и его земляк кузнец Франтишек Совияр — перешли на сторону советских войск.

Друзья не сразу решились на такой шаг.

В середине августа словацкой дивизии генерала Туранеца было приказано сменить в районе Туапсе изрядно потрепанные в боях альпийские отряды немцев. В пешем строю словаки прошли через степные кубанские станицы. Ослепленные густой горячей пылью заброшенных проселков, они днем и ночью шли на юг; в редких колодцах-копанках почти не было воды, и на привалах негде было укрыться от беспощадного кубанского солнца.

Пахло конским потом, горькой полынью, надсадно скрипели несмазанные колеса походных кухонь, то и дело слышались хриплые окрики:

— Лос! Лос!

Иногда встречались невысокие придорожные деревья с покрытыми пылью, серыми, словно железными, листьями, и солдаты старались хоть на мгновение задержаться в их скудной тени.

На четвертые сутки изнурительного марша дорога втянулась в узкое скалистое ущелье, и людям казалось, что их загнали в каменную духовку.

Но на этом мучения не кончились. Смертельно усталые, не привыкшие к горным переходам солдаты с трудом карабкались по крутой каменистой тропе. Солнечные удары валили людей, но хриплые окрики: «Лос! Лос!» — не прекращались ни на мгновение. Не было сейчас для солдата более ненавистных вещей, чем противогаз, саперная лопатка и каска. И первый, кто бросил их в кусты, был кузнец из деревни Брезница Франтишек Совияр — высокий, плечистый человек с черными, словно просмоленными, ногтями на пальцах левой руки.

Почти все отделение последовало его примеру. Только бывший учитель Мишо Звара, обливаясь седьмым потом, по-прежнему шагал с полной выкладкой.

— Казенное имущество бережешь? — насмешливо спросил Франтишек.

Звара не ответил. Лишь едва заметная улыбка мелькнула под его густыми, мокрыми от пота усами. Он устал, пожалуй, не меньше других, но, крепко зажав в зубах погасшую трубку и вытянув длинную худую шею, упрямо карабкался в гору, цепляясь за кусты, за выступы скал. Франтишек видел, что земляк его держится на самой тонкой нитке. Храбрится бог знает почему.

— Бросай. Чего ждешь? Гитлер не обеднеет, — сердито сказал Франтишек.

— Нет, друг, не брошу, — тихо ответил Звара, — может, еще понадобится. Иной раз и лопата смерть отведет. А я хочу дождаться конца войны. У меня в деревне школа, ученики.

— Дождаться конца войны? — Кузнец даже присвистнул. — А по-моему, Гитлер вовсе не собирается ее кончать.

— Похоже, не собирается. Видишь, куда нас загнали, — угрюмо подтвердил Звара.

— Говорят, гитлеровцы еще дальше хотят идти — в Индию. А это далеко. Мне с ними не по пути. Но что поделаешь, сила железо гнет.

Звара внимательно посмотрел на кузнеца, снял с пояса флягу, зубами вытащил пробку и, сделав несколько глотков, неожиданно спросил:

— А ты хочешь кончить войну?

— Кто же этого не хочет?

— Тогда слушай, — Звара заговорил быстро, не глядя на товарища: — Вчера из роты связи четыре солдата перебежали на сторону русских. Решились. А ты, кузнец, взял и противогаз выбросил, — как будто в этом спасение! Ну? Чего молчишь?

Франтишек остановился и, повернув к товарищу измученное лицо, коротко ответил:

— Надо подумать.

— Эх! Пока ты будешь раздумывать, Гитлер всю землю кровью затопит. Решай…

— Не так легко это решить, Звара…

— Боишься?

— Не за себя боюсь. Родных жаль. Жандармы Тиссо жестоко расправляются с семьями перебежчиков, загоняют всех в концлагеря.

— Всю Словакию не загонят, — возразил учитель. — Можешь мне довериться, кузнец! Будет случай, уйдем, у немцев спрашивать не будем.

2

Они убежали ровно через неделю после этого разговора. Франтишек Совияр считался в полку лучшим минером. И, когда его послали минировать старинный каменный мост на реке Псекупс, он попросил себе в помощники бывшего учителя. Оба они не вернулись с задания. В условиях горной войны, где не существует непрерывной линии фронта, друзьям сравнительно легко удалось вы-полнить задуманное.

На рассвете, измученные и усталые, они уже сидели в блиндаже командарма Леселидзе на окраине Фальшивого Геленджика и, обжигаясь горячим чаем, рассказывали, с каким трудом пробирались по незнакомому горному лесу. Говорили торопливо и не очень связно, со многими неинтересными генералу подробностями, но он терпеливо, не останавливая, слушал солдат и почти незаметным движением руки подвигал им тарелки с хлебом и ветчиной. В штабе армии, разумеется, было кому заниматься пленными и перебежчиками, но перебежчикам из словацкой дивизии Леселидзе уделял особое внимание и, как правило, лично разговаривал с ними. Леселидзе знал, что фашисты не доверяли словакам, и поэтому дивизия генерала Туранеца прошла от Высоких Татр до предгорий Кавказа, так и не приняв участия ни в одном значительном сражении. Словацкие полки несли караульную службу: охраняли мосты, дороги, конвоировали пленных.

Но когда гитлеровцы вышли к Черноморскому побережью Кавказа, словацкие части были немедленно брошены в бой — братские славянские земли уже остались позади, а за этими горами, как писал хромой Геббельс, жили дикие кавказские племена, чужие словакам и по крови, и по культуре.

«Но фашисты и здесь прогадают», — подумал Леселидзе, вспоминая все недавние свои разговоры со словацкими солдатами и офицерами.

— Значит, не хотите с нами воевать? — спросил Леселидзе.

— За всех не отвечу, пан генерал. А за себя скажу, — кузнец проворно вытащил из-за голенища сплющенную металлическую ложку и, высоко подняв ее над головой, почти торжественно провозгласил:

— Отныне долой всякое оружие, кроме этого! Войну я закончил, пан генерал.

Генерал улыбнулся, потому что нельзя было без улыбки смотреть на сияющее от счастья лицо кузнеца.

— Ну, что ж! Ложка так ложка! — сказал генерал и повернулся к учителю: — А вы тоже так думаете? Ложку на плечо и марш по домам? А с Гитлером пусть чужой дядя воюет?

Звара опустил голову, потер небритую щеку и не ответил. И это не на шутку испугало кузнеца, — а вдруг генерал рассердится, тогда не сдобровать им. Он локтем толкнул товарища: отвечай, когда спрашивают.

Генерал усмехнулся.

— Ты что его за язык тянешь, дай человеку подумать!

Леселидзе видел, что бывший учитель не разделяет бурного восторга своего товарища, и этим он сразу расположил его к себе.

— Нам с вами делить нечего, пан генерал. Враг у нас общий — Гитлер, — сказал Звара и посмотрел прямо в глаза Леселидзе.

— Тогда скажите, почему словаки переходят к нам поодиночке? Вы же знаете, чем дышат ваши земляки.

— Людей запугали, пан генерал, — сказал Звара. — Фашисты на это мастера. Недавно они фильм показывали, как русские пленных расстреливают. Страшно было смотреть! И в газетах об этом пишут, и в листовках. А человек есть человек.

— Понимаю, — сказал генерал, — значит, надо убедить ваших земляков, что все это фашистские враки. А кто лучше вас это сделает, пан учитель? — спросил он Мишо Звара. — В моей деревне учителю верили больше, чем священнику.

— Ну нас учителю верят, — вдруг вмешался в разговор Франтишек Совияр, ничуть не задумываясь над тем, куда клонит генерал.

Леселидзе одобрительно кивнул головой и снова посмотрел на Звару.

— Я смерти не боюсь, пан генерал, — сказал Звара, отвечая на его безмолвный вопрос. — Я не хотел умирать за Гитлера, а за Словакию…

— Вы храбрый человек, Звара, я верю вам!

— Спасибо, пан генерал!

— А теперь вам лучше отдохнуть. Можете идти. Завтра, если пожелаете, поговорим.

3

Обросшего, оборванного Мишо Звара немецкий патруль нашел в каштановом урочище на Старом кордоне. Он сказал, что еще на прошлой неделе бежал с двумя солдатами — немцем Фогелем и словаком Совияром — из русского плена. Они наткнулись на казачий разъезд. Товарищей его убили, сам он чудом уцелел, но заблудился в лесу. Все эти дни он питался только сырыми каштанами.

Его допрашивали и полевые жандармы, и в штабе словацкого полка, но рассказ учителя не вызвал подозрений. Его вскоре вернули в роту и выдали оружие. А через несколько дней в сводке Советского Информбюро было напечатано следующее сообщение: «В горах Кавказа днем и ночью не стихают кровопролитные бои. Части Н-ского соединения переправились через реку Псекупс и выбили противника из нескольких населенных пунктов. В ходе этих боев перешла на сторону Красной Армии большая группа словацких солдат во главе с подпоручиком Петером Транчиком».

Это была первая большая удача бывшего учителя Мишо Звара. Он проявил немалую смелость и находчивость, почти в каждой роте у него были теперь надежные помощники, и Звара уже начал готовить крупную операцию — переход отдельного саперного батальона словацкой дивизии.

Но однажды, когда Звара разговаривал с саперами второго отделения, неожиданно поднялся сидевший на ступеньке траншеи чатар Млинек, подошел вплотную к бывшему учителю и сказал:

— А ну, парень, следуй за мной!

— Куда? — спросил Звара.

Не думал бывший учитель, что неразговорчивый, тихий и как будто незлой чатар Млинек способен на подлость.

— Иди! Там ты расскажешь, почему бежал из русского плена.

В траншее стало тихо.

— Плохо шутишь, Млинек, — бледнея, сказал Звара.

— Какие шутки, предатель? Сдай оружие, — гаркнул чатар. Он протянул руку, чтобы забрать у Мишо винтовку, но тот отпрянул назад.

Раздался выстрел. Чатар был убит наповал.

Прибежал дежурный офицер.

— Кто стрелял? — спросил он, оглядев всех солдат отделения. Ему никто не ответил.

— Господин поручик, — доложил запыхавшийся взводный. — Оружие сегодня чистили, все стволы в масле, кроме…

— Понятно, — оборвал его поручик. — Проверить винтовки!

Но тут произошло то, чего никак не ожидали офицеры. Перед ними стояли двенадцать солдат: самый старший по возрасту — рабочий пивоваренного завода из города Кошице, и самый младший — совсем еще юный пастух из горной Словакии, и кельнер из ночного бара, и скромный конторский служащий, и органист сельского костела — словом, люди самых разных профессий, самых разных характеров. Были среди них и смелые, были и робкие, запуганные, никогда не посмевшие ослушаться начальства, но Мишо Звара, своего товарища, они ни за что не отдадут гестаповцам на расправу.

Щелкнули затворы, и все двенадцать солдат вскинули винтовки к небу. Грянул удивительно дружный залп. Найди теперь, кто убил чатара!

Военно-полевой суд приговорил двенадцать солдат, бывших в это время в траншее, к десяти годам каторги, но суд просчитался в сроках, — через три года их освободила Советская Армия.

Капитан давно закончил рассказ. Над рекой плыла все та же песня:

Голубой Дунай, голубой Дунай!

Неужели он и вправду голубой?

Вдруг в большом волнении я посмотрел на капитана:

— Капитан, скажите… А вы не один из тех двенадцати?

— Это не имеет значения, — ответил капитан, надевая фуражку. — Спите, а я схожу узнаю, когда наконец будет катер.

Мцхета,

1963–1968

Клинок без ржавчины

Перевод Э. Фейгина

Клинок без ржавчины

Всякий, кому осенью тысяча девятьсот сорок третьего года пришлось побывать в селе Передоль на Тамани, помнит, наверное, высокую седую женщину в черном. В те дни по длинной передольской улице часто проходили бойцы Приморской армии. Женщина эта неизменно появлялась с крынкой холодного молока или простокваши и с горячими лепешками из кукурузной муки. Она молча угощала солдат, присевших в тени, у края дороги, и, не вмешиваясь в неторопливую беседу уставших людей, стояла в сторонке, прижав к губам конец черного платка. На благодарность она отвечала только печальной улыбкой и уходила, так и не сказав ни слова.

Я слышал об этой женщине от одного моего товарища, а вскоре мне и самому довелось встретиться с ней.

— Спасибо, мать, за угощение, — сказал я, возвращая женщине пустой кувшин. Она вдруг нарушила свое молчание и спросила меня:

— Ты грузин, сынок?

Я кивнул головой.

— Пойдем, — сказала она. — Это тебе нужно знать… Я очень торопился, но столько горя было в глазах, в голосе и в сурово сомкнутых губах женщины, что я не решился ей отказать.

Она ввела меня в какую-то разоренную усадьбу. Мы прошли мимо каменного дома с зияющими дверями и окнами, мимо колодезного сруба с обуглившимся журавлем, мимо обгоревших сливовых деревьев и попали на задний двор, окруженный живой изгородью из кустов шиповника, до которых огонь не сумел добраться. Красные ягоды шиповника были покрыты копотью. Та же копоть лежала и на белой гальке, окаймляющей могильный холмик.

Женщина подвела меня к простому деревянному кресту, к которому была прибита фотография молодой девушки, и проговорила тихо, без слез:

— Ты идешь в бой, сынок. Я хочу, чтобы ты узнал, как погибла моя дочь. Назови ее имя, когда пошлешь врагу свою первую пулю. Ее звали Марией…

Глава первая

1

Извилистые дороги войны свели меня с Ладо Вашаломидзе на Кубани.

Однажды меня послали встретить новое пополнение нашей дивизии. Триста человек, в большинстве грузины, накануне ночью перешли через перевал Кабардинку и теперь, после утомительного похода, отдыхали в селе Курчанка.

Прежде чем я нашел своих земляков, сумасшедший вездеход долго кружил меня по пыльной степи без пути-дороги. В этом краю почти все села назывались Курчанка.

Мы проехали Верхнюю Курчанку, Нижнюю Курчанку, Новую, Старую, Большую и даже Горную Курчанку, расположенную на невысоком холме. Но грузинских бойцов нигде не оказалось. Когда мы уже почти совсем потеряли надежду найти их, девушка-регулировщица сказала нам, что, кажется, есть еще одна Курчанка — вон там, за теми зарослями камыша.

Было около полудня, когда машина, обогнув небольшое обмелевшее озеро, въехала в седьмую по счету Курчанку.

Помню притаившиеся в садах белые домики, желтые тыквы на соломенных крышах и старую хромоногую лошадь, которая с трудом ворочала огромное колесо артезианского колодца.

— Мамука! — кричал солдат, стоявший на колодезном срубе. — Отвяжем-ка эту старушку, закрутим сами колесо, а то помрем без воды.

Сержант Алеша Голиков радостно кинулся ко мне. Он сопровождал маршевые роты до самого Геленджика.

— Не люди, а львы. Я, признаться, тревожился за пожилых. Как ни говори — перевал… Но ни один человек не отстал в пути. Всех привел… Ну что, пообедаем?

— Устал я с дороги, отдохну немного.

— Отдыхай, а я пока побреюсь.

Голиков принес пустой ящик из-под снарядов, поставил на него зеркальце, а затем, сняв с себя ремень, сунул один конец его в руки какому-то солдату и стал править бритву.

С Алексеем Голиковым я познакомился почти в самом начале войны. Ему было за тридцать. Лесоруб и охотник, он двенадцать лет провел в лесах Карелии, и в память об этих годах остался у него глубокий шрам над левой бровью — однажды у товарища сорвался с рукоятки топор и задел его. Худощавый, жилистый Голиков умел ходить почти неслышно, с той легкостью, которая дается долгой жизнью в лесу. Две прямые борозды на опаленных солнцем щеках и плотно сжатые тонкие губы делали его лицо строгим, но глаза у него были спокойные, добрые. Трудно было поверить, что эти глаза не раз глядели смерти в лицо.

…Я умылся у колодца, потом расстелил шинель под плетнем на запыленной траве и прилег.

С утра нас томило кубанское пекло. Облака висели низко над землей, собиралась гроза, духота была нестерпимой. В тишине знойного полдня глухо громыхали отдаленные разрывы снарядов.

На берегу озера матросы яростно сдирали с себя одежду — полосатые тельняшки и синие полотняные брюки взмывали в воздух и падали на траву, как большие подстреленные птицы.

Уставшие солдаты маршевого батальона, спасаясь от жары, разместились в скудной тени живой изгороди. Одни уже безмятежно храпели, другие писали письма или доедали остатки домашней снеди, а кто от нечего делать рылся в вещевом мешке, что-то доставал оттуда, вертел в руках, разглядывал, точно новинку, и укладывал обратно.

— Странное дело, — услышал я рядом с собой чей-то голос. — Вот лежу, не двигаюсь, даже ни о чем не думаю— и все-таки обливаюсь потом. Что это, солнце или геенна огненная?

Я поднял голову. Невдалеке от меня лежал рослый, могуче сложенный, крепкий человек. Мне сразу бросились в глаза его орлиный нос и высоко вздернутая левая бровь. Давно не бритая борода и усы не могли скрыть мужественной красоты его лица.

Хорошая была у него внешность. И не одна только внешность. Что-то очень привлекательное и доброе почувствовал я в его доверчивых глазах, в ласковом, певучем голосе, и я тотчас же отозвался:

— Да-а, Кубань-матушка.

— А какой край! Не думал, что здесь такие виноградники, — сказал он и подвинулся ко мне на локтях. — Правда, насчет вина не скажу — не довелось попробовать. А маджари из здешнего винограда прекрасное.

— А откуда взялось маджари, парень?

— Вчера в дороге шоферы угощали… Не хватило только тыквы и вареных початков, а то бы совсем в Имеретии себя почувствовал. Ох-хо-хо, как, должно быть, хорошо там сейчас!.. — добавил он, помолчав, и как-то застенчиво, по-детски улыбнулся.

Этой улыбкой он покорил меня окончательно. Что может быть прекраснее чистой, искренней улыбки на мужественном лице!

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Ладо Вашаломидзе.

— Имеретин, значит.

— Да, из Варцихе. — Он сощурил глаза, точно всматриваясь во что-то далекое. — Ты бы от души порадовался, если бы увидел наши виноградники. В прошлом году мое звено по полпуда гроздьев собрало с каждой лозы. В нынешнем не знаю, как будет, даже окопать не успели— призвали в армию. Но не это меня заботит — звеньевой осталась моя матушка, а она не подведет. Только как бы не запоздали выдать ей купорос…

В голосе его прозвучала тревога. Мне показалось, он сейчас встанет и зашагает к себе в деревню, чтобы уладить дело с купоросом.

— А почему ей не дадут купороса?

— Да так! Я немного повздорил с заведующим складом.

Ладо огорченно замолчал. Я попытался успокоить его:

— Теперь твой заведующий складом тоже, верно, на фронте, парень.

— Куда ему! Он хилый, не поймешь, в чем душа держится, кто пошлет такого на фронт! Мы с ним на пирушке повздорили. Стали петь песни. Пока он был трезв, сидел и молчал, а выпил два рога — и начал визжать, словно его режут. Ни голоса у человека, ни слуха. Тут я нарочно затянул одну забытую, старую песню «Сказал Соломон…». Думаю, может, хоть теперь отстанет от нас. Но ничуть не бывало. Орет да еще пальцами перебирает по горлу, чтобы с дрожью получалось. Тут смех меня одолел. Перестал я петь, и другие замолчали. А он обиделся и давай меня ругать. Я слово скажу — он мне два. Так слово за слово, дело до того дошло, что пришлось нас разнимать. Ничего особенного не было, да человек-то он злопамятный: вдруг в самом деле обидит мою мать… Сам знаешь, что такое виноградарское звено без мужчины…

— А отца у тебя нет?

— Как же, есть! Он у нас богатырь, двух таких, как я, одолеет. Только он сейчас на строительстве дороги работает.

— Бедные женщины! Теперь им приходится и за себя работать и за мужчин. Нелегко им…

— Да, нелегко, — со вздохом проговорил он и задумчиво опустил голову, словно не радуясь своим мыслям.

Пока я с ним разговаривал, Голиков успел побриться, и даже выкупался в озере, и, заметно повеселев от этого, подошел к нам, натягивая на мокрое тело чистую рубаху.

— Ну, товарищ грузин, угощаешь сухумским табачком? — сказал он моему собеседнику, присев на корточки перед ним.

— Пожалуйста… Только это не сухумский, а из моей деревни, — ответил Ладо, протягивая Голикову вместительный кисет из черного бархата.

Оторвав от газеты изрядный кусок, Голиков принялся сворачивать цигарку, и только тогда Ладо увидел, что на левой руке сержанта не хватает двух средних пальцев.

— В бою потерял? — спросил Ладо, не отрывая взгляда от изуродованной руки Голикова.

Сержант усмехнулся:

— Нет, браток, девушки на гулянке откусили.

Я заметил, что этот шутливый ответ немного обидел Ладо — он с легкой укоризной посмотрел на сержанта и все же спросил о том, что, видимо, давно волновало его:

— Сколько ты фашистов убил?

— Двух… Во время керченского десанта, — не сразу и уже не так бойко ответил Голиков, словно опасаясь, что его боевой счет покажется слишком маленьким этому строгому парню.

Но Вашаломидзе одобрительно кивнул головой:

— Хороший счет, ей-богу. Если каждый из нас по два фашиста убьет — войне скоро конец.

— Ты правильно рассуждаешь, парень, — сказал Голиков и внимательно оглядел его. — Вижу, из тебя хороший солдат получится… Только вот бороду надо сбрить, а то люди подумают, что ты в монахи собрался. Садись-ка сюда. У меня бритва острая, как раз по твоей щетине.

— Благодарен буду, — застенчиво улыбнулся Вашаломидзе и быстро встал. Летняя гимнастерка плотно облегала его могучие плечи и грудь, черные обмотки не доставали до высоких колен. — Была у меня бритва, но в дороге одолжил товарищу, а нас неожиданно разъединили, — сказал он и осторожно присел на пустой ящик из-под снарядов.

2

Едва успел Голиков побрить ему одну щеку, как на улице раздался протяжный крик:

— Воздух!

Я заслонил глаза ладонью и взглянул на просветы между облаками — там ничего не было видно. Но тут же я услышал знакомый металлический гул тяжело нагруженного бомбардировщика.

Кроме двух-трех полузасыпанных щелей, поблизости не было никакого более или менее надежного укрытия. Только у мельницы, за артезианским колодцем, я видел несколько хороших траншей. Но разве успеешь добраться до них? Вражеские самолеты стремительно приближались.

— Внимание! К мельнице бегом, держаться теневой стороны! — крикнул кто-то из командиров.

Старые, испытанные солдаты умело, по одному, по двое молча побежали вдоль плетней и мгновенно покинули деревню.

Голиков быстро сложил бритву, сорвал полотенце с груди недобритого Вашаломидзе и, усмехаясь, сказал:

— Черт их принес… Не дали, собачьи дети, красоту навести на человека. Пошли, парень…

— Куда я такой пойду, как каторжник, с наполовину обритым лицом, — сказал Вашаломидзе, взглянув на себя в зеркальце и снимая ладонью мыльную пену. — Народ засмеет.

— Разговорчики! — прикрикнул сержант и, схватив Ладо за пояс, потащил за собой.

«Ого!.. Гордый же ты человек, парень из Варцихе!»— подумал я и побежал вслед за ними.

Первый бомбардировщик делал заход.

«Скорей, скорей!» — дрогнуло сердце.

По лицу меня больно хлестнула развешенная на веревке гимнастерка. Потом я перепрыгнул через плащ-палатку, разостланную на траве вместо скатерти. Аккуратно нарезанные небольшие ломтики хлеба и открытые банки с мясными консервами так и остались нетронутыми.

Собака с поджатым хвостом кинулась ко мне. Она путалась под ногами, мешала бежать. До мельницы было уже недалеко. Я видел, как солдаты один за другим исчезали в черной пасти траншеи.

Из-за мельницы матросы быстро выкатывали станковый пулемет.

Раздался леденящий душу свист. Я понял, что самолет спикировал и сбросил бомбу.

На какую-то долю секунды я замер на месте, потом… не глазами, а всем своим существом увидел неглубокий ров. Я прыгнул в него, и в то же мгновение мой мозг, мое сердце, все мое тело наполнились таким грохотом, словно меня погребла горная лавина. Я зажмурил глаза и все-таки видел огненные фонтаны взрывов. Снова взревели пикирующие самолеты, опять раздался свист. Затем ничего… Ни взрывов, ни визга осколков. Только почувствовал: земля дернулась в сторону, словно пытаясь сбросить меня.

И вдруг я услышал тишину. Я действительно услышал ее. Так же ясно, как до этого слышал взрывы.

Воздушная атака была окончена.

Со стороны деревни донесся запах гари, раскаленного железа, развороченной земли и еще тот резкий, незабываемый запах, который долго носится в воздухе после бомбежки и всему: одежде, хлебу, воде, табаку и, кажется, даже словам — придает какой-то особенный, неприятный привкус.

Я вылез из своего укрытия и сразу же увидел Голикова и парня из Варцихе. Они шли обратно в деревню, на ходу отряхивая гимнастерки и брюки, как будто их обдала пылью только что проехавшая машина.

У колодца они расстались.

— Бери бритву, заканчивай свой туалет… А я пойду погляжу, что тут гитлеровцы натворили.

Голиков говорил сейчас тихо, приглушенным голосом, как обычно говорят солдаты после большой бомбежки.

Ладо кивнул головой и, прикрыв рукой небритую щеку, быстро зашагал по безлюдной деревенской улице.

3

В батальоне капитана Геловани нельзя было найти еще двух таких совершенно несхожих характером людей, как разведчики Алексей Голиков и Ладо Вашаломидзе. Только в одном они походили друг на друга — оба были не из трусливого десятка. Может, это и сделало их закадычными друзьями.

На долю друзей часто выпадали трудные дела, но с пустыми руками они почти никогда не возвращались: то приведут до зарезу нужного пленного, то добудут важные сведения о противнике, а то «пошумят» в тылу у немцев так, что меня не раз срочно посылали к разведчикам за материалом для первой полосы.

К сожалению, Алеша Голиков не любил говорить о своих делах. Не знаю, была ли причиной этому скромность храброго человека или, может, он просто был неразговорчив, как многие лесорубы.

И тем не менее я часто беседовал с ним, если только это можно назвать беседой.

— Я слышал, что ты был вчера в деле, Алеша, — говорил я, доставая из сумки тетрадь и карандаш.

Алеша смотрел на меня так, будто его собирались пытать или, во всяком случае, сулили что-то недоброе.

— Да, было дельце.

— Что же именно?

— Надо было взорвать дот.

— Ну и что?

— Взорвали.

— Да расскажи ты толком, милый человек!

— Ну, подобрались ночью и взорвали.

— Нет, Алеша, двумя словами ты от меня не отделаешься.

Он добродушно улыбался и обычно предлагал мне:

— Хочешь, позову Вашаломидзе? Мы вместе были, он хорошо рассказывает.

— С ним я потом увижусь, друг. Сперва расскажи о себе. Ты, говорят, первым ворвался в дот…

— Если ты все уже знаешь, то чего же рассказывать?

— Разве это все, Алеша? — огорчился я. — Ты пойми: мне же написать надо. Расскажи, ради бога, подробнее.

— Подробнее? Вот Ладо и расскажет тебе подробнее. Как-то поговорив с Вашаломидзе, я напечатал об Алеше небольшую заметку в нашей газете, чем вызвал его неодобрительное замечание: «Что, кроме меня, никого не нашел?»

А Вашаломидзе, тот действительно был кладом для газетчика. Его не нужно было упрашивать: сядет рядом, поставит свой любимый карабин меж ног, достанет бархатный кисет — и успевай только записывать! Слушать его было очень интересно. Кроме всего прочего, он знал много смешных солдатских историй и так уморительно изображал знакомых нам людей, что мы просто покатывались со смеху. Больше всего попадало в этих рассказах Вардену Джишкариани, по прозвищу Чвениа[4], бывшему счетоводу Кутаисского коммунального банка. Солдаты прозвали его так потому, что он каждый раз, когда где-нибудь разрывался снаряд или пролетал самолет, спрашивал: «Чвениа?»

Его часто обманывали, отвечали: «Чвениа». Это чудодейственное слово мгновенно успокаивало Вардена Джишкариани. Правда, он вскоре разобрался во всем этом, но имени, данного ему при крещении, так и не сумел вернуть — все называли его Чвениа.

Ему только исполнилось тридцать шесть лет. Он рано облысел, остатки волос поседели, но лицо у него было пухлое, розовое, как у младенца. Широкая, точно с чужого плеча, одежда была под стать его грузной, мешковатой фигуре.

Вардена Джишкариани я знал еще по Кутаиси. Мы с ним жили тогда на одной улице, на берегу шумного Риони, около Белого моста. Это был тихий, нелюдимый человек, которого редко можно было встретить в гостях у наших общих знакомых или на шумных вечерах в клубе кооперации, где в то время выступали лучшие тбилисские артисты.

Мне говорили, что таким Вардена сделало большое горе: во время первых родов умерла его жена, а через несколько дней не стало и ребенка.

Варден вторично не женился. Он жил одиноко. Единственным увлечением и радостью в его замкнутой жизни было сочинение кроссвордов и шарад. Вернувшись со службы, наскоро проглотив холостяцкий обед, он доставал заветную папку и до поздней ночи чертил аккуратные квадратики, рисовал фигурки животных и птиц для своих замысловатых шарад.

Изредка произведения Вардена появлялись в столичных журналах и газетах, и, когда его по этому поводу поздравляли, он виновато улыбался и бормотал в ответ что-то невнятное.

В армию он пошел добровольно, чем немало удивил своих знакомых, которые знали, что еще в молодости по какой-то болезни Варден был освобожден от военной службы. Уже на фронте, распив как-то со мной бутылочку чачи, Варден признался, почему он это сделал.

Первые месяцы войны не очень изменили однообразное течение его жизни. Правда, после того как ушли в армию все его сослуживцы, способные носить оружие, Вардену приходилось работать намного больше, да и к тому же ему, одинокому человеку, надо было выстаивать в очередях и за керосином, и за хлебом, и за скудным продовольственным пайком военного времени.

А кто не помнит эти очереди зимы сорок второго года — озябших стариков и женщин с печальными глазами? Невесело было стоять среди них Вардену, который с виду казался цветущим здоровяком, и чувствовать на себе осуждающие взгляды, слышать, как женщины, не таясь, говорят о нем обидные слова. Ведь не каждому расскажешь о своей болезни! И Варден в самом начале весны, поселив в своей комнате семью беженцев из Белоруссии, уехал из родного города.

В запасном полку Варден добросовестно, с тем же упорством, с каким он, бывало, сочинял свои кроссворды, учился стрелять из винтовки, рыть окопы, резать колючую проволоку и ползать по-пластунски.

Издали война не очень пугала, и Варден, отказавшись от предложенной ему в запасном полку спокойной должности казначея, попросился на передовую. Но в первом же бою ему отказали нервы и он едва не подвел своих товарищей.

…Отделение сержанта Голикова охраняло переправу на небольшой горной речке. Утром, когда рассеялся туман, наши бойцы вдруг увидели перед собой разведывательную вражескую группу.

Голиков решил не открывать себя, пока вражеские разведчики не переправятся на наш берег, а затем ударить им в спину. Отдав необходимые распоряжения, он поискал глазами Вардена. Новичка не видно было из-за кустов дикого инжира, и это обеспокоило сержанта. «Выдержит ли он до моего свистка? А то, пожалуй, начнет палить преждевременно и все дело испортит. Ведь он впервые видит живого фашиста».

Голиков хорошо знал, как трудно необстрелянному солдату видеть врага перед собой и не стрелять; он сам когда-то испытал это жгучее чувство, которое порой всецело подчиняет себе и волю и рассудок.

— Ты тут гляди, а я к Чвениа схожу, — сказал он Вашаломидзе и скрылся за поворотом траншеи.

— Они идут, сержант! Идут! Чего мы ждем? — крикнул Варден, как только сержант, раздвинув кусты, ввалился в его тесный окопчик.

«Вовремя пришел», — подумал Голиков, оглядев возбужденного, охваченного нетерпением солдата.

Сержант поправил Вардену сбитую набок каску и сказал:

— Молодец, парень! Голос у тебя крепкий, а сейчас посмотрим, какое у тебя сердце.

Его простые, дружеские слова сразу успокоили Вардена. Ему очень нравился Алексей Голиков. Сержант умел как-то сразу располагать к себе людей. Особенно тянулись к нему солдаты, которым приходилось идти в бой впервые. Его присутствие вселяло в них бодрость и уверенность, столько было в нем спокойствия и выдержки и той непоказной смелости, которая присуща только настоящему мужеству. Даже то, что он был всегда тщательно выбрит, причесан и опрятно одет, успокаивающе действовало на людей.

Находясь рядом с ним, трудно было предположить, что с тобой может стрястись беда.

На этот раз все обошлось благополучно, но через два дня с Чвениа произошел смешной случай, который надолго запомнился в батальоне благодаря острому языку Вашаломидзе.

— Вдруг слышу крики, — рассказывал Ладо изнемогающим от смеха солдатам, — вопит кто-то по-грузински: «Руки вверх! Руки вверх!» Я оглянулся. И что же вы думаете! У края окопа, который мы только что отбили, стоит, подняв руки, гитлеровец. Такой верзила, что из него двух Варденов можно выкроить. А наш Варден, пригнувшись к земле, крутится вокруг него, то с одной стороны забежит, то с другой… и орет, да как орет: «Руки вверх, убью! Руки вверх, говорят тебе!» Немец весь вспотел от страха, никак не поймет, чего надо этому сумасшедшему. Автомат бросил — этого ему мало; поднял руки — все равно не отстает. «Как же еще сдаваться? — думает гитлеровец. — Что за беда такая, на кого это я напоролся?!»

«Остановись, Варден, что с тобой!» — крикнул я, выбираясь из траншеи.

Услыхал он мой голос и сразу же замолчал. Глядит, точно впервые меня увидел. Потом опустил карабин и так вздохнул, будто с того света вернулся.

— Дальше, дальше! — кричали со всех сторон бойцы.

— А дальше, дорогие мои, тот ошалелый фашист готов был мне руки целовать. «Данке, данке», — лопочет. Спасибо, мол, спас меня от сумасшедшего.

Возможно, тут Ладо многое присочинил, но сам Чвениа не отрицал, что почти так оно и было.

Его потом спрашивали:

— Так это правда, Чвениа?

— Да.

— Как же это? Ты разве не видел, что он поднял руки?

— В глазах зарябило, — простодушно сознался Варден.

— Да хватит, тебе, Ладо… Что смеешься над человеком? — упрекнул его как-то Голиков.

— А ты напрасно с ним нянчишься, — возразил Ладо. — Такой вояка Гитлера все равно не испугает.

Голиков покачал головой:

— Нет, Ладо, человек не рождается ни трусом, ни героем. Даже сталь и та нуждается в закалке огнем.

Ладо все любили в батальоне за его смелость, удачливость, веселый нрав, но иногда в нем замечались какие-то странности. В Чегемском ущелье он почему-то отпустил длинную бороду, как это делали в прежние годы в знак траура крестьяне-вдовцы. Это было ему не к лицу, да и не полагалось, чтобы молодой солдат ходил в таком виде. Уговаривали, ругали, но ничего не вышло.

— Что это ты, парень, ходишь как леший? — упрекнул я его однажды.

Он на мгновение задумался, потом глаза его осветились моей любимой улыбкой.

— Хочется, чтобы фашисты крепко меня запомнили, — сказал он.

Я не понял и со смехом спросил:

— Для этого ты и решил обрасти, как дьякон?

— Ну да. Бритые мы все друг на дружку похожи. А вот как нагряну в этаком виде к фашистам в окопы да пугну их хорошенько, тут-то они скажут: «Ну и дьявол у них этот чернобородый!»

— Удаль в тебе играет, парень. Но ты помни старую пословицу: «Прежде чем зайти, подумай, как выбраться», — сказал я, зная, каким он бывает бесшабашным.

Однажды, когда наши части отходили на Терский рубеж, батальон капитана Геловани весь день без передышки шел сквозь одуряющий зной безводной степи. С неба струилась расплавленная медь. Земля была раскалена, как мангал. Шли как в тумане. Дотянув до привала, многие уже не думали о том, что за соседним курганом стоят вражеские орудия. Некоторые, не успев осмотреться, мгновенно засыпали. Но командиры подымали уставших людей, чтобы рыть окопы.

У Ладо руки опускались при виде лопаты. Он лениво выворачивал два-три кома земли, но стоило командиру отойти, тут же снова ложился, сгребал эти комья себе под голову и засыпал.

Вот тут-то и сказался характер Алеши Голикова. Он тоже не из камня был вытесан, но осторожность и предусмотрительность никогда не покидали его. Алеша ворот гимнастерки не расстегнет, пока не отроет себе ячейку. Не жалея сил, долбил он окаменелую целину и каждый раз выкапывал такой надежный окоп, словно собирался поселиться в нем навсегда.

— Что ты так налегаешь, Алеша, колодец, что ли, вырыть решил? — однажды посмеялся над ним Ладо.

— Я пришел сюда фашистов убивать, а сам умирать не желаю, — ответил Голиков.

Чем больше я узнавал Ладо, тем больше меня удивляла его какая-то странная уверенность, твердая, непоколебимая, проявлявшаяся во всех мелочах, — уверенность в том, что смерть от него далека.

Часто приходилось мне видеть, как солдат, отправляясь в ночной поиск, отзывал в сторону товарища и на всякий случай царапал на клочке бумаги свой домашний адрес.

Ладо Вашаломидзе в этих случаях только переобувался. Он снимал желтые хромовые сапоги, подаренные ему капитаном Геловани, и надевал старую обувь, как будто отправлялся в поле пахать.

Сапоги он поручал ординарцу капитана.

— Ты хотя бы завещание написал, Ладо, какому дьяволу их оставляешь, — пошутил как-то ординарец.

— Какое там завещание! — усмехнулся Вашаломидзе. — Я в этих сапогах еще в Берлин войду… Там и истопчу их в пляске на гулянках.

После сильных боев у Голубых лиманов разведчики расположились на отдых у берега моря, неподалеку от трактороремонтных мастерских.

В свободное время солдаты купались, стирали белье, писали письма, спали и на закате возвращались в лагерь. Вашаломидзе вскоре надоело ходить к морю. Почти каждый день он отправлялся в ремонтные мастерские. Никто не знал, чем он там занимается. В мастерских работало немало женщин, но Вашаломидзе, являясь на вечернюю поверку, не был похож на влюбленного, вернувшегося со свидания. Приходил он измазанный, потный, пропахший керосином и машинным маслом.

Прошло две недели. Зайдя как-то в мастерские, я увидел Вашаломидзе. Засучив рукава, он промывал керосином части разобранного трактора.

— Зачем ты мучаешься в такую жару? — спросил я. — Отдохни, парень, ведь скоро снова в бой пойдем.

Он доверчиво признался мне:

— Хочу изучить трактор, товарищ писатель. Дома, на селе пригодится… Не век же война будет.

В начале июня воздушная разведка сообщила, что в районе Черных лесов замечено скопление вражеских танков.

Сборы были недолги: через несколько часов солдаты боевого охранения, напутствуя добрым словом, пропустили Голикова и Вашаломидзе за линию фронта.

А спустя два дня Алексей Голиков притащил через почти непроходимые плавни здоровенного эсэсовского унтер-офицера. Ладо Вашаломидзе с задания не вернулся…

Голиков рассказал, что поиск они провели удачно. На вторые сутки, перед самым рассветом, в домике дорожного мастера разведчики захватили эсэсовского унтер-офицера.

До вечера они отсиделись в камышах и темной, беззвездной ночью пошли обратно. Голиков надеялся, что за ночь им удастся выйти к нашему переднему краю. Но Черные леса спутали все его расчеты. Лесная тропа неожиданно вывела разведчиков к железнодорожному полотну, и здесь их обнаружил вражеский патруль.

Между друзьями произошел короткий разговор.

— Ну что ж, вдвоем нам от них не уйти, — сказал Вашаломидзе. — Ты гони, Алеша, этого дяденьку напрямик. А я тут с ними немного потолкую…

— Ты уже без меня все решил, — возразил Голиков.

— А как по-твоему… Жребий, что ли, нам кидать, Алеша?

Голиков повел пленного через плавни, а Вашаломрщзе остался, чтобы задержать погоню.

Ждали Ладо несколько дней. Затем Голиков, с разрешения капитана, собрал охотников, чтобы пойти с ни ми на поиски пропавшего товарища. Одним из первых вызвался Чвениа, и Голиков, не задумываясь, взял его с собой. Искали упорно, подчас рискуя жизнью, и в Черных лесах, и в плавнях, расспросили десятки людей, но Вашаломидзе словно в воду канул. Как больно сжалось у меня сердце, когда однажды на утренней перекличке старшина уже не назвал фамилии Вашаломидзе…

Всю зиму о нем не было ни слуху ни духу. Убит он или раненый захвачен в плен фашистами, этого никак не могли узнать. Я уже перестал надеяться, что когда-нибудь увижусь с парнем из Варцихе, так ненасытно любившим жизнь.

4

Когда начались весенние дожди на Кубани, наши войска очистили от гитлеровцев Черные леса и вышли на равнину. Однажды, вернувшись с передовой, я был вызван к телефону.

— С тебя магарыч за радостное известие. Наш Ладо нашелся! — крикнули в трубку.

Это был Алеша Голиков. Я сразу узнал его глуховатый, слегка простуженный голос.

— Чего ты молчишь, не веришь?

— Откуда он явился? — только и мог вымолвить я.

— Похоже, что с того света… Приезжай поскорей, а то уже нас не застанешь.

Попутная машина доставила меня рано утром в батальон Геловани.

Ладо показался мне странно изменившимся. Я долго искал причину такой разительной перемены и никак не мог найти. Понял потом, когда Ладо заговорил. На лице его не было прежней светлой улыбки — всего лишь улыбки, и это настолько изменило Вашаломидзе, что я был поражен.

— Ну, беседуйте, — приветливо сказал Голиков, когда я вошел к ним в хату. — Только он последнее время словно язык проглотил. Такой скупой стал на слова, точно каждое слово стоит ему больших денег.

Вашаломидзе скуп на слова?! Неужели и вправду так изменился человек?

Ладо присел на лавку, поставил кавалерийский карабин между ног и безучастно прислушивался к моему разговору с сержантом.

Но вот Голиков оставил нас одних. Я заранее весь обратился в слух, ожидая рассказа Ладо, но обманулся в своих надеждах.

— Я был тяжело ранен. Добрые люди меня приютили, спрятали от фашистов, выходили, и теперь, как видишь, я снова на ногах, — сказал он, избегая моего взгляда, точно и сам был смущен своей неприветливостью.

Немногое я узнал от него.

Залечив рану и выйдя из занятого врагом района, он не сразу нашел свою часть и несколько месяцев воевал в составе морской пехоты. На горе Гирляной его неожиданно встретил капитан Геловани и после некоторых хлопот вернул в батальон разведчиков.

Наступило нелегкое молчание. Вашаломидзе стало не по себе, и под каким-то предлогом он вышел из хаты.

Быстро сгущались короткие южные сумерки. Синяя тьма заволокла долину. Только кое-где белели цветы яблонь, как осевшая на аспидной доске меловая пыль.

Потом стерлись и они.

Над деревней со свистом проносились снаряды. Одни разрывались в виноградниках, другие ложились у входа в ущелье, откуда наши войска спускались в долину.

Едва стихала перестрелка, как в невидимых кустах начинали свистеть соловьи. И откуда их бралось такое множество? Каждая ветка пела, как свирель.

— Ах, черт возьми! — проговорил кто-то в темноте. Я так и не понял, понравилось ли ему соловьиное пение или внезапной болью защемило сердце.

За мной пришла машина. Всю дорогу перед моими глазами стояло отвыкшее от улыбки лицо Вашаломидзе.

Что стало с этим жизнерадостным имеретином? Но об этом я узнал несколько позже, на Тамани, после того как побывал в освобожденном селе Передоль. Там у могилы молодой казачки Марии я услышал имя моего земляка Ладо Вашаломидзе.

5

Из совхоза «Вторая пятилетка» только что выбили фашистов. Еще не остыли разбросанные по улице стреляные патроны, а из землянок, подвалов, из каких-то нор уже повылазили грязные, исхудавшие ребятишки. Словно чудом спасенные от беды зверьки, они вздрагивают от пережитых волнений, с опаской обходят трупы гитлеровцев и бегут на большой школьный двор, где бойцы собирают захваченное оружие.

— Петька! — кричит смуглый, со впалыми щеками мальчуган, усевшись верхом на ствол разбитой немецкой пушки. — Помнишь, она на той горе стояла? Нашими быками ее подняли, а потом быков зарезали.

За машинным сараем послышался звон ложек и котелков. Солдаты окружили окутанную паром походную кухню, на которой, точно архангел в облаках, стоял повар в белом халате.

Кое-где над саманными хатами совхозного поселка уже задымились трубы — хозяйки затопили печи, хотя одно вражеское орудие откуда-то из-за меловых холмов все еще бьет в сторону совхоза, бьет размеренно, скучно, вслепую.

Снаряды бесцельно долбят речку. Какой-то предприимчивый солдат наскоро смастерил из старой плетенки и шеста что-то вроде сачка и уже ловит за мостом глушеную рыбу.

Пока я добрался до палатки Вашаломидзе, поднялся ветер, пошел проливной дождь. Стемнело.

— Можно?

— Заходи, — послышался голос Ладо.

Палатку слабо освещала коптящая плошка. На земле было разостлано сухое сено.

Узнав меня, Ладо быстро поднялся и крепко тряхнул мою руку.

— Рад вас видеть.

— Ты один?

— Один. Алеша ушел за почтой. Верно, пережидает где-нибудь дождь.

Ветер рвал палатку. Ее отяжелевшая пола шлепала меня по спине.

— Давно вы у нас не были. Садитесь, пожалуйста, — сказал Ладо, расстилая на сене шинель.

— А знаешь, Ладо, откуда я сейчас?

— Не знаю.

— Я вчера был в Переделе.

— В Передоле?!

— Да… Я говорил с матерью Марии.

Он молча наклонился к каганцу и пальцами, которые, казалось, не чувствовали сейчас огня, долго поправлял фитиль. Потом тихо спросил:

— Останетесь у меня?

— А поместимся?

Он не ответил. Какой-то беспокойный свет вспыхнул в его глазах. Я понял, что перед ним возникло пережитое…

Вот что рассказал мне в тот осенний вечер Ладо Вашаломидзе под шум дождя и ветра…

Глава вторая

1

Он целую ночь блуждал по изломанному бурей лесу, по такой чаще, откуда нет ни пути, ни дороги. Словно в неистовом бреду перепутались ветви могучих деревьев, тесно обвитых лозами дикого виноградника.

Ему удалось повести вражеский патруль по ложному следу. Раненный в ногу, он с трудом оторвался от преследователей и вот уже много часов, нахлобучив на брови папаху, пробирался сквозь высохший бурелом, карабкался по склонам оврагов.

Какие-то колючки — наверное, шипы держидерева — до крови искололи его. Сколько раз он менял направление, чтобы избавиться от этой муки! Все напрасно! Даже птица не смогла бы расправить крылья в этой дикой чаще. Как же трудно было раненому выбираться оттуда! Но что было делать? Уходить надо было ночью, пока дневной свет не закрыл ему все дороги.

Не думал он ни об отдыхе, ни о своей раненой ноге.

Вскоре он выбрался на узкую тропинку, перевязал рану, вырезал палку и пошел быстрее при забрезжившем свете, который едва пробивался сквозь плотный навес листвы. Стали чаще попадаться большие деревья без нижних веток, лес начал редеть, повеяло свежестью. Чувствовалось, что недалеко опушка, и это подбадривало раненого. Густая листва закрывала небо, и утро угадывалось только по световым пятнам, от которых стволы деревьев пестрели, как шкура барса, да по теплому запаху прелых листьев.

Лесной полумрак и шелест опавших листьев клонили ко сну. Ладо задремывал на ходу. Хотелось упасть на землю, хоть одну минуту полежать на спине.

Он присел на пень, чтобы перевести дух. Его знобило, как в лихорадке. Он не мог понять, что душит его — собственный жар или смрад этих гнилых болот. Отдохнув немного, Ладо с трудом встал и заковылял дальше. У него не было перелома кости, но от долгой ходьбы нога посинела и распухла. Боль ползла вверх, охватила поясницу, и вскоре настала минута, когда он уже не мог больше ступить ни шагу. Тогда раненый бросил палку, лег па землю и попробовал ползти на локтях, но сразу же заснул или потерял сознание.

Ладо пришел в себя только вечером. Шуршали камыши. Где-то в темноте ржаво скрипел коростель. Ладо прополз несколько саженей и так обессилел, что не мог шевельнуть даже рукой.

На иссиня-черном небе зажглась первая вечерняя звезда. Как всегда, она напомнила ему отца… У старика было правило: до появления этой звезды никто не смел уйти с поля. Отец сердито хмурил брови, когда кто-нибудь начинал раньше времени поглядывать в сторону дома. «Коли хочешь со мной работать, сынок, так вот они мои часы… А нет — сейчас же выписывайся из моей бригады!»

В то лето здоровье изменило отцу. В самом разгаре прополки кукурузы он стал быстро уставать. К заходу солнца мотыга начинала казаться ему полупудовой, но он был упрямым человеком: молчал и виду не подавал. Только поглядит, бывало, украдкой на гору Сакорния и скажет: «Ну-ка, посмотри, сынок, не тучка ли там наползла? Моя звезда что-то запаздывает».

Долго еще смотрел Вашаломидзе в ночное небо и видел все ту же сверкающую звезду, и слышал все тот же скрипучий голос коростеля; и всего мучительнее было то, что он не умирал и не в силах был спасти себя.

Вдруг звезда вздрогнула и, описав в небе дугу, остановилась над горой Сакорния. Теперь она сияла над той вершиной, откуда ее каждый вечер видно было с поля отцовской бригады.

«Как близко, оказывается, Грузия! Неужели не дойду?» — подумал Вашаломидзе, и ему показалось, что он привстал. Потом он снова впал в забытье.

2

В сознании осталось одно: временами откуда-то доносилась знакомая песня. Она то затихала, то снова наплывала издалека и сладкой болью пронизывала сердце. Ему казалось, что он лежит в полусне на открытом балконе своего дома и поет эту песню девушка, идущая по деревенской улице среди цветущих гранатовых деревьев. Он не знал, сколько времени продолжалось это забытье, но вдруг так явственно услышал пение, что открыл глаза.

Его тахта стояла у земляной стены. Стена была прохладная, вся в пятнах сырости, сквозь узкое окошко проникала сверкающая золотистыми крапинками полоса света.

Свет ударил ему прямо в глаза. У Ладо закружилась голова, и некоторое время он ничего не различал вокруг себя. Очнувшись окончательно, он почувствовал запах плесени и сушеных фруктов. По-видимому, он лежал в кладовой. Напротив его тахты, в темном углу, были свалены в кучу стулья с прорванными сиденьями, черные бутыли в плетенках, кадки, хомуты, горшки, какие-то ремни и старая люлька. С потолка свисала пыльная паутина.

То ли от долгого лежания, то ли от раны правая сторона тела мучительно ныла. Во рту было сухо и горько, как бывает после приступа лихорадки. Когда он откинул одеяло, легкая рука погладила его по голове, женский голос шепнул:

— Тише, милый, лежи спокойно!

Молодая русская девушка присела у изголовья и полотенцем вытерла ему пот со лба. Ее голубые глаза глядели на него тревожно, тень какой-то заботы лежала на ее смуглом лице.

— Где я? — спросил Вашаломидзе.

— В Грузии, — помолчав, ответила девушка.

В Грузии? Не ослышался ли он?

— Где?.. Как ты сказала?

— В Грузии, в Грузии… Не веришь?

Пухлые, как у ребенка, губы, приоткрылись в улыбке, и она внезапно запела — просто, свободно, как поют птицы. Пела она «Сулико».

Сердце у Вашаломидзе сильно забилось. Этот голос, эта песня поддерживали в нем жизнь среди беспросветной ночи, в которую он долго был погружен. Вашаломидзе посмотрел на девушку и уже не мог отвести взгляд. Щеки певуньи разгорелись, удивленно изогнулись тонкие брови. Она вдруг привстала, словно прислушиваясь к чему-то, но песню не прервала.

Как-то по-своему пела она «Сулико», и это придавало особую прелесть грузинской песне — голос ее ласкал и тревожил сердце Вашаломидзе. Чувство безграничной нежности поднималось в нем. Он испытывал неизъяснимую радость, что она сидит рядом с ним и поет. Ему по-детски вдруг захотелось, чтобы она была его сестрой; как бы он любил ее!

Она не закончила песню, пристально взглянула ему в лицо и спросила:

— Тебе лучше?

— Лучше… Скажи, чья ты, откуда?

— Я здешняя, с Передоля.

— Значит, Передоль освободили?

Она кивнула головой.

— А ты сказала, что мы в Грузии.

Она улыбнулась и, наклонившись к нему, спросила:

— Ты совсем ничего не помнишь?

— Ничего.

— И меня не помнишь?

— Твою песню помню. Где ты выучила эту песню?

— В прошлом году у нас стояли твои земляки, они научили.

— Откуда ты знаешь, что я грузин?

— Да ведь в ту ночь ты все о Грузии бредил… Ох, как я тогда испугалась!..

— Почему же ты нашим не сообщила? Меня бы в санчасть перевели.

— А разве тебе здесь плохо?

— Очень хорошо! Но ты, пожалуйста, позови кого-нибудь из офицеров. У меня дело…

Она изменилась в лице, как-то смущенно улыбнулась и сказала:

— Тебе вредно так много разговаривать. Отдохни, постарайся уснуть, я скоро вернусь.

Вашаломидзе огорчил ее уход. Его удивило, что девушка уклонилась от прямого ответа и оставила его одного в этой угрюмой клетке. «Неужели не могли поместить меня в лучшей комнате?» — подумал он. В словах и в поведении девушки было много непонятного. Ладо казалось, что она что-то утаивает, но размышлять и строить догадки было не под силу, да и не хотелось. Ладо чувствовал себя счастливым оттого, что он в Передоле, среди своих и эта чудесная девушка ухаживает за ним.

3

Но радость Вашаломидзе оказалась преждевременной. Девушка сказала ему неправду: в Передоле были немцы. Мария, так звали девушку, и ее мать нашли раненого Вашаломидзе на опушке леса. Раненый бредил, что-то отрывисто шептал на непонятном языке. Иногда два-три русских слова срывались с его пылающих губ. Женщины не могли привести его в чувство. Они перевязали ему рану, потом, прихватив с собой для виду немного хвороста, с трудом подняли Вашаломидзе и повели домой. По дороге ему стало хуже. Он метался, рвал на груди рубаху и, что было всего опаснее, кричал в бреду. Они его успокаивали, ласкали. Девушка закрывала ему рот рукой. Дыхание раненого обжигало ее ладонь. Сначала ничего нельзя было разобрать в потоке его слов, потом женщины вслушались в невнятные возгласы раненого.

— Когда же мы придем в Грузию, когда?! — кричал он и вырывался у них из рук.

И откуда только брались у него силы? Мать Марии прижимала к груди его горячее лицо и, испуганно озираясь по сторонам, умоляла:

— Успокойся, скоро придем! Теперь совсем скоро.

Сердце у нее разрывалось от жалости.

— Где горы? Далеко ли еще до моих гор? — не унимался раненый.

Женщины то ласково уговаривали его, то пытались внушить, что в деревне немцы и, если услышат его, беды не миновать. Но ничего не доходило до сознания раненого.

Они все еще были за околицей. Вдалеке сонно лаяли собаки. На горке маячили темные крылья ветряка.

Что они будут делать, когда войдут в деревню? Как им незаметно довести до дома этого пришедшего в исступление человека? Может быть спрятать его где-нибудь на болоте, в камышах? Но как бросить одного?

— Вот тогда-то я и спела тебе «Сулико», — рассказывала ему потом Мария. — Сама не знаю, как это мне пришло в голову. То ли песня успокоила и тебе показалось, что ты уже в Грузии, то ли силы оставили тебя, но случилось чудо: ты сразу притих. Ни одна живая душа не узнала о том, что мы тебя сюда привели. Только потом наша соседка сказала мне: «Что это ты вчера распелась? Чему обрадовалась?» Что я могла ответить? Сама знаю: не до песен сейчас.

4

Что ж, на войне и такое бывает! И теперь в жару, с распухшей ногой, лежал он в пыльной каморке и глядел на паутину, свисающую с потолка. Такова была его судьба. Оставалась только одна надежда: может, наши скоро освободят Передоль и выручат его из беды.

Изредка с предгорья глухо доносились орудийные выстрелы. На рассвете они слышались отчетливее, и Вашаломидзе, просыпавшийся с петухами, слушал, побледнев, этот отдаленный гул. Но шум битвы с каждым днем ослабевал. И когда однажды все стихло, сердце Ладо тоже погрузилось в горестную тишину.

Как по-детски нетерпелив был этот мужественный человек во время болезни! Он поминутно хватался за термометр. Малейшее колебание температуры его так волновало, что жар моментально усиливался. Он торопился выздороветь, вернуться к своим. И чем больше торопил-ся, тем больше упорствовала болезнь. Рана не заживала из-за постоянного беспокойства. Он почти перестал есть. Выпьет через силу стакан молока и снова впадает в полудремоту. Это забытье не исцеляло. Как хотелось бы знать, благополучно ли дошел Голиков с пленным унтер-офицером! Помнят ли о нем товарищи? Где они теперь воюют?

Кладовая в доме Вершининых была надежно укрыта от постороннего глаза. Но Ладо все же беспокоился, как бы эти добрые люди не пострадали из-за него.

— Много немцев в селе? — спросил он как-то вечером Марию, когда она мыла пол в его каморке.

— Столько, что и холера их не истребит.

— Может, лучше будет, если ты уведешь меня отсюда. Я и в камышах проживу.

— Какие это двери сказали тебе: «Уходи из дому!» — прервала его Мария.

— Двери ничего не сказали… А ты мне скажи, никто не знает, что вы меня прячете?

— По-моему… никто, — не сразу ответила она.

— Это нужно знать наверняка, Мария.

— Как тебе сказать… — Девушка выпрямилась и вытерла о фартук мокрые руки. — Есть у нас одна соседка, бабка Антонина, на ферме свинаркой работала. Она напротив живет, только улицу перейти. Так вот вчера заходит она к нам и ставит на стол большую макитру с мукой. «Примите, — говорит, — должок. Извиняйте, что до сих пор не вернула». А мама руками развела: «Что-то не припомню, когда ты у меня муку брала». — «Эх-эх, матушка, — говорит бабка Антонина, — при фашистах и не то забудешь!»

Поговорили еще немного, и, когда соседка ушла, мама вдруг заплакала. «Что с тобой?» — спрашиваю. «Ах, доченька, все она придумала! Никакой я ей муки не давала. Это она для нашего солдатика принесла, а сама впроголодь живет, две недели печку не топила. Значит, знает, кого мы прячем, да виду не подает, добрая душа».

— Я тебе не хотела об этом говорить, — сказала Мария. — Может, маме просто показалось… Но ты, Ладо, не беспокойся. Даже если вся улица узнает про тебя — никто не выдаст. Не такие у нас люди…

Из кладовой постепенно исчезли паутина, стулья с прорванными сиденьями и конная сбруя. Исчез и запах плесени. Кирпичный пол был теперь чисто вымыт. Углы посветлели от полевых цветов. Даже пестрая от сырости стена была украшена заботливой рукой Марии — над кроватью висели красивый домотканый коврик и полотенце с красными вышитыми петухами. У изголовья появился маленький столик, а на нем — зеркало и гребешок. Все, что украшало комнату Марии, она, должно быть, перетащила к раненому. Ее девичьи вещи внесли в каморку чистоту, спокойствие и уют. Ладо иногда казалось, что во всем мире так же спокойно и уютно.

Мария заходила в каморку только на рассвете и по вечерам. Ранним утром, когда деревня еще спала, где-то в доме скрипнет, бывало, дверь. От любой другой поступи Ладо отличил бы легкие молодые шаги Марии. Когда она входила босая, в домашнем ситцевом платьице, свежая, ему казалось, что в тесную комнатку вносили охапку полевых цветов.

— Как себя чувствует мой больной?

«Мой больной»!.. Сколько наивной, полудетской гордости слышалось в этих словах. Она ставила на столик еду, измеряла ему температуру, перевязывала рану и тотчас же уходила. Вечером она снова навещала его. При свете коптилки прибирала комнату, потом садилась к нему на тахту и читала вслух свою любимую книгу — «Герой нашего времени» Лермонтова.

Иногда она рассказывала что-нибудь смешное, чаще всего про сельского коменданта.

Комендант любил охоту, но, опасаясь партизан, в лес не ходил. И вся его охота здесь, в Передоле, заключалась в том, что после обеда он отправлялся на выгон за деревней, а два солдата несли за ним в плетенке полдюжины кроликов. Их по одному выпускали на луг. Прирученные зверьки тут же, у ног охотника, принимались мирно щипать траву, и, чтобы охота состоялась, солдаты хворостиной отгоняли кроликов на ружейный выстрел.

Рассказывая это, Мария старалась казаться веселой, беспечальной; видимо, ей очень хотелось развлечь своего больного, но глаза ее не умели лгать.

— А партизаны у вас в самом деле есть? — спросил Ладо.

— Люди говорят, что есть. Только мы их в Передоле еще не видели. — Она подавила вздох. — Вот бы мне тропку к ним найти…

— А пошла бы, не побоялась?

— Я комсомолка, — просто ответила она.

Часто Мария находила еду, принесенную утром, нетронутой. Тогда она прикидывалась голодной.

— Давай вместе поужинаем, — просила она, и Ладо не в силах был ей отказать.

— Усни, — говорила она, и Ладо горячо молил ангела сна, чтобы он поскорей смежил ему веки.

Мария редко выходила из дому.

— Они, мерзкие, так на меня смотрят, так скалят зубы, что… не знаю, ей-богу! Противно ходить по улице, — говорила она со слезами на глазах.

Ее мать была сама не своя от страха.

— Хоть бы я догадалась заранее услать куда-нибудь девочку! Кто же мог думать, что они дойдут сюда.

— Не бойся, мама, наши скоро вернутся, — успокаивала ее Мария.

Дни проходили за днями в тягостном, угнетающем ожидании.

5

Долгие месяцы одиночества и горя оставили следы на смуглом моложавом лице Настасьи Степановны: у глаз густой паутинкой легли морщины, серебристым пеплом подернулись вьющиеся на висках волосы. И только по легкой, быстрой походке можно было узнать в ней прежнюю Настасью.

Как-то Мария вспомнила то далекое утро, когда все село еще крепче полюбило ее мать — жену лучшего мастера колхозного черепичного завода.

Отец Марии уходил на фронт. Настасья Степановна проводила его до города, вернулась домой и долго бесцельно бродила по двору. А в полдень она, как обычно, понесла обед на черепичный завод.

— Ты кому эго, Настасья? — удивились рабочие.

— Да вот сама не знаю, — смущенно улыбнулась она. — Примите, прошу. Вам на здоровье, а мне на радость: будто хозяину своему принесла.

Потом она заглянула на точок, на глиномялку, побывала и на сушилке — искала какого-нибудь предлога подольше побыть на заводе.

— Ты рамку не так держишь, потому и глина у тебя криво ложится на форму, — сказала она молодой работнице и тут же, закатав рукава, быстро и ловко сформовала несколько черепиц.

Старший мастер сказал:

— Вижу я, Настасья Степановна, вы не только стряпать мастерица.

Настасья вся зарделась:

— Да что вы, Петро Михайлович! Это я так, забавы ради… Бывало, принесу обед мужу, и, пока он полдничает, я тут за его формой время коротаю.

— Ладно вы скоротали свое время, — одобрительно заметил старший мастер и, немного подумав, добавил: — В час бы добрый вам старое вспомнить. С нас бы заботу большую сняли. Не пустовать же месту вашего мужа.

— Значит, можно? — спросила Настасья.

И с того дня пошла о ней слава лучшей формовщицы черепичного завода. Она и хозяйство свое исправно вела и на работе имя своего мужа не посрамила.

Иногда Мария вспоминала свадьбу своей старшей сестры. Полдеревни гуляло у них в доме. Под цветущими яблонями накрытые белоснежными скатертями столы ломились под тяжестью бутылей с водкой, настоянной на лимонных корочках, на ароматных травах. А сколько было пышных пирогов, начиненных яблоками, рисом, печенкой, тертым орехом… На больших блюдах красовались и жареный поросенок, и поросенок под хреном, и заплывшие жиром медно-красные гуси.

А сколько было гостей! За столом сидели и Андрей Гирский — старейший тракторист колхоза, и знатная свинарка — бабка Антонина, вырастившая знаменитого Ваську, племенного хряка в тридцать пять пудов весом. Когда Ваську везли на Сельскохозяйственную выставку, ребятишки провожали его далеко за деревню. Боров не помещался на грузовой машине, пришлось досками удлинить кузов. Были тут и пчеловоды, и садовники, приехали трактористы из МТС, нарядные, как женихи. Заломив кепки, они разбрелись по саду, балагурили с девушками, накрывавшими свадебные столы.

Отец Марии после первых же рюмок захмелел и стал хвалиться: моей черепицей, мол, все ваши дома крыты, я такую черепицу обжег, что и на ваш век хватит, и вашим сынам, и вашим внукам, и правнукам.

…Но вот пришло лихолетье. И, как ветер охапку листьев, разметала война дружную семью Вершининых. Где теперь отец Марии, сестры, зятья?..

С первого же дня войны Мария так настойчиво рвалась на фронт, что родным пришлось отпустить се на курсы медицинских сестер. Но когда отец ушел воевать, Мария не могла оставить мать одну в опустевшем доме и, бросив курсы, вернулась в деревню. Мария была полна тревоги, хваталась то за одно, то за другое дело — и на молочной ферме работала, и в детских яслях, а то вдруг захотела стать трактористкой, с утра до вечера пропадала в соседней МТС. Но ни к чему не лежало ее сердце. Трактор, детские ясли, доение коров — все это казалось чересчур незначительным девушке, мечтавшей о героических подвигах.

Она вся трепетала, когда среди проходящих воинских частей видела своих ровесниц, одетых в военную форму. Каждая из них казалась Марии героиней, она любила этих незнакомых девушек и мысленно наделяла их всем, что было на свете чистого и хорошего.

Шли дни. Окруженный заботой и лаской, в своем печальном одиночестве Ладо так сдружился с Марией, словно они знали друг друга еще со школьной скамьи. Он только потому и радовался утру и вечеру, что надеялся услышать голос Марии, такой чистый и полный нежности, словно даже горести этих дней не могли его затуманить. Радовался, что увидит ее полные печальной доброты глаза. Он еще не знал, была ли это любовь или только чувство дружеской привязанности и благодарности за доброе отношение к нему.

Когда Ладо настолько поправился, что уже мог сидеть на тахте, молодая хозяйка неожиданно изменила свое отношение к нему. Теперь она не так запросто держалась с ним, как прежде. Читая книгу, она уже не садилась к нему на тахту, не приходила в домашнем платье и босая.

— Когда кончится война, я хотела бы повидать твою родину. Приехать мне? — как-то сказала Мария.

— Приезжай, Мария, приезжай! Такого жениха тебе найду, краше звезд будет, — пошутил Ладо.

— Об этом не беспокойся, сваты и тут найдутся, — резко сказала она и залилась густым румянцем.

«Должно быть, любит кого-нибудь», — подумал он, II от этой мысли ему стало больно.

— У тебя, видно, есть жених, Мария? — сорвалось у него с языка.

— Ну конечно, есть! А ты не знал? — И она выбежала из комнаты.

На следующее утро ему подала умыться Настасья Степановна. Мария не пришла и вечером.

6

— Господи! Я тебя разбудила?!

Ставни были открыты. Солнце ударило Ладо в глаза.

— Куда ты пропала вчера, Мария?

Тихая улыбка тронула ее губы:

— Соскучился?

— Разве хороший врач бросает своего больного? Где ты была?

— Нет, сперва ответь: соскучился ты по мне? Что бы ты стал делать, если бы я и сегодня не пришла?

Ладо засмеялся — так наивна была ее настойчивость.

— Чему ты смеешься?

Голос Марии дрогнул, и Ладо откровенно признался.

— Соскучился, Мария, как не соскучиться! Я шею себе свернул, поминутно глядя на дверь!

Она опять усмехнулась и сказала, что была в соседнем селе, там и заночевала.

Девушка побрызгала водой пол и принялась подметать.

На ней было нарядное ситцевое платье в желто-красных горошках. Мария казалась стройнее и красивее, чем всегда. Она это знала и чувствовала себя немножко неловко, ступала несмело и даже слегка сутулилась, чтобы не так явственно обрисовывалась ее молодая грудь. Временами тень какой-то неуловимой досады набегала на ее лицо. Потом снова губы раздвигались в тихой улыбке. Ладо глаз не мог оторвать от девушки, так шло ей это тихое волнение, беспрерывная игра света и тени.

— Если бы ты знал, какая я плохая, ты бы и разговаривать со мной не захотел! — вдруг сказала Мария.

Он не понял, шутит она или говорит серьезно. В то утро она поминутно удивляла его.

— Почему, Мария? Чем же ты плохая?

— Я тебе сейчас неправду сказала. Никуда я вчера не уходила.

— Так где же ты была весь день?

— Дома сидела.

— А почему своего больного не навестила? Надоел он тебе?

— Как тебе не стыдно?

— Тогда в чем же дело?

Она опустила голову:

— Я хотела узнать: соскучишься ли ты по мне?

В глазах ее стояли слезы, а губы улыбались.

Однажды ранним утром в каморку зашла Настасья Степановна, поставила на стол дымящийся котелок. Полусонного Ладо сразу же пробудил запах перца, чеснока, лаврового листа и еще каких-то пряностей.

Настасья Степановна сказала:

— От такой ухи весь день будешь весел, сынок. А пока вот это выпей.

Она налила маленький стаканчик желтого самогона.

— Скорей пей, как бы нас моя девочка не застала.

— Один стаканчик не вредно, мамаша.

— То-то, что не вредно, да что с ней поделаешь. Рассердится на нас.

— Неужто такая строгая ваша дочка?

— Время сейчас такое, не хочу ее ничем огорчать.

— Да, время недоброе, — шумно вздохнул Ладо. — Что слышно в деревне, мамаша?

— Хорошего ничего не слыхать… Ума не приложу, куда мне мою Марию спрятать. Поговаривают, что наших парней и девушек будут угонять в Германию.

Он кое-как утешил бедную мать, а сам лишился покоя. Только теперь он понял, что любит Марию.

И когда Настасья Степановна, утирая слезы, вышла из каморки, Ладо встал, попробовал сделать несколько шагов, держась за стену, но со стоном опустился на тахту. Не столько от боли, сколько от сознания собственного бессилия, он зло заскрежетал зубами.

Мария по-прежнему навещала его дважды в день. Иногда он целыми часами прислушивался к тому, что происходит в доме, и так волновался, когда в урочное время не слышал скрипа деревянной лестницы, что ему становилось стыдно за себя. О том ли должен думать человек в его положении? И он старался ничем не выдать Марии своего чувства.

«Над нами не звезды. Не нынче-завтра наши дороги разойдутся навсегда, — думал он, глядя на девушку, которая, что-то тихо напевая, прибирала комнату. — Для чего же нам понапрасну тревожить друг друга, зачем добавлять к нашему горю еще новое горе?» Но спорить с сердцем было трудно. Он закрыл глаза, и на мгновение ему представилась Мария во дворе его дома. Она подметает двор, устланный желтыми листьями чинар, и точно так же придерживает рукой ворот своего платья. Его мать сердится на нее:

«Довольно, дочка, а то соседи засмеют: только вчера, мол, привели невестку, а сегодня уже веник в руки дали».

Ладо поспешно открыл глаза, чтобы дымные окопы снова встали между ним и тем двором с чинарами.

7

Дом Вершининых стоял на берегу небольшого озера. Из окна каморки был виден лишь заброшенный причал, ежевика, ползущая по изгороди, да уголок маленького кукурузного поля. Даже в долине Риони Ладо редко доводилось видеть такие жилистые стебли кукурузы. Надземные корни были похожи на могучую пятерню. А какие высокие стебли — до верхнего початка едва дотянулся бы рослый человек.

Ладо был целыми днями один, и, когда ему становилось очень тоскливо, он, облокотившись на подоконник, искал глазами стебли с четырьмя початками или следил за птицами, которые с веселым гомоном кружились над полем и клевали кукурузу. Среди дня мальчишки плескались в озере. Они так обгорели на солнце, что тела их были похожи на головешки.

Как-то мимо причала прошли два немецких солдата. Кители на них были расстегнуты. По пути они собирали ежевику. Ладо показалось странным, что они так беззаботно шагали в его сторону. Должно быть, такое чувство испытал бы охотник, увидев вдруг на своем дворе резвящихся волков.

«А ты лежи тут и любуйся своей молодой хозяйкой», — кольнуло у него в сердце.

— Достань мне хорошую палку, — сказал он в тот вечер Марии.

— Встать торопишься?

— Пора мне, Мария, в дорогу собираться.

— А как же нога?

— Уходить все равно нужно. Поковыляю недельку по комнате, привыкну.

— А если рана откроется?

— Ну так что ж? Опять меня будешь лечить. Правда, Мария?

Девушка не ответила.

— Что же ты молчишь? Будешь лечить?

Жаркий румянец залил ей лицо и шею. Потом она вдруг побледнела и тихо, еле слышно сказала:

— Нехороший ты. Ждешь, чтобы я первая сказала: «Люблю».

Сердце Ладо сжалось от этого неожиданного признания.

— Мария!.. — сказал он и взял ее за руку.

Она медленно наклонилась и так доверчиво положила голову к нему на грудь, что он забыл обо всем на свете. Не помнил, как поцеловал ее. Она быстро отвела ладонью его губы и сказала, вся дрожа:

— Нет, нет! Я сама… сама…

Прикоснулась к его щеке по-детски сжатыми губами и убежала.

8

Наступил вечер. В наплывающих черных тучах поминутно сверкали молнии. Быстро приближались раскаты грома. В каморке стало душно. Ладо раскрыл дверь и сел на пороге.

Раскаленный от дневного зноя песок все еще дышал жаром. На деревьях у озера не шелестел ни один листок.

Вдруг где-то в темноте Мария произнесла его имя. Он прислушался. Мать и дочь говорили о нем. Их не было видно, они сидели на лавочке в палисаднике, но, когда гром утихал, было слышно каждое слово.

— Знаешь, мама, что он мне сказал? «Я жить без тебя не могу. Как только поправлюсь, уйду отсюда и тебя возьму с собой»…

— Никуда я тебя в такое время не отпущу, дочка, — попробовала возразить мать, но Мария не дала ей докончить.

— Он говорит: «У меня нет сестер. Поэтому моя мать особенно полюбит тебя: ты будешь ей невесткой и дочерью».

Ладо усмехнулся. Ничего подобного он ей не говорил, все это она выдумала, должно быть, желая расположить к нему свою мать. Но его поразило, что она высказала слово в слово именно то, о чем он мечтал.

Их голоса заглушил гром. Потом опять стало слышно.

— …Нет, нет, ты меня не упрашивай! Что я скажу твоему отцу, когда он, бог даст, вернется домой? Ведь сама знаешь, какой у него нрав, со свету меня сживет. Куда, скажет, отпустила девочку?

— Отец ничего не скажет, он меня любит.

— А я, значит, тебя не люблю? Пусти меня, девочка, не души…

Скрипнула калитка, Ладо узнал шаги Марии. Думал, не заметит его в темноте, но, подойдя, она тотчас же остановилась.

— Ты здесь? — спросила она и села рядом.

— Не доверяет мне твоя мать, — сказал он.

— Ты не сердись на нее, Ладо…

— А я ей не судья. Трудно сейчас нашим матерям…

Ночь стала еще душнее. Гром гремел почти беспрерывно. Небо хлестали частые молнии. Упало несколько капель дождя — гроза прошла стороной. На беззвездном небе взошла окутанная красноватой дымкой луна. Луна бабьего лета…

…Долго сидели они на пороге плечом к плечу. Радостно билась кровь в их ладонях.

Мария мечтала: скоро они проберутся к своим, и она упросит начальника Ладо, чтобы ее оставили санитаркой. Как пойдет ей военная форма, как бесстрашно будет она воевать рядом с Ладо! Потом, когда кончится война, они поедут в Грузию.

Вдруг она замолкла, нашла в темноте его руку и прижалась к ней горячей щекой.

— Что с тобой, Мария? — спросил он.

— Ничего… ничего, — прошептала она. — Странно! Иногда мне кажется, что я всю жизнь тебя любила и ждала… Тебя одного ждала!

9

После того вечера Настасья Степановна ни разу не навестила Ладо в его каморке, и он понял, что она все еще не решилась отпустить с ним дочь.

А тут еще Мария принесла дурную весть: в селе пошли слухи, что фашисты приближаются к перевалу.

До перевала было не меньше семидесяти километров. Нужно было идти по глухим болотам, лесам, по крутым горным тропам — нелегкая и опасная дорога.

Мария была сильной девушкой. Она легко перенесла бы этот тяжелый путь, но Ладо не надеялся на свою ногу. Да и без проводника им, пожалуй, и не выбраться отсюда. Впрочем, выбора у него не было. Ему надо дойти до своих, пока враг не занял перевал.

Когда Ладо рассказал Марии о своих опасениях, она со вздохом призналась:

— А мама еще думает…

Но вскоре Настасье Степановне пришлось уступить дочери.

Староста Гаврик объявил приказ коменданта: вывесить на воротах списки жильцов и не запирать на ночь дверей. Немецкий патруль должен в любое время иметь доступ в любой дом.

А вечером, когда Настасья Степановна доила корову под яблоней, калитка широко распахнулась и во двор вошел фашист, высокий, сухой, как старый репейник, с черным автоматом на груди. Он шел, как ходят в пустом безлюдном поле, ни на чем не задерживая взгляда, не обращая никакого внимания на все окружающее. Он даже и не подумал обойти стоящее посреди двора корыто — отшвырнул его ударом ноги.

Настасье Степановне вдруг показалось, что ЕСТ так же собьет он и эту хату, и эту яблоню, и горы, и солнце, заходящее в дымке золотистого тумана. Ей стало страшно. Фашист подошел к яблоне, нарвал крупных желтых яблок, набил себе ими карманы и, так же не глядя ни на что, ушел деревянным шагом.

Ладо не слышал, как отворилась дверь и вошла Настасья Степановна. Он чистил автомат и увидел ее, только когда обернулся, чтобы поставить оружие к стене. Молча и робко стояла она у приоткрытой двери.

— Пожалуйста, мамаша, заходите.

Он придвинул Настасье Степановне стул.

— Видимо, пришло время мне расстаться с дочерью, — тихо сказала она.

Ладо видел, как она страдает. Из троих детей с ней осталась только одна эта дочь, и та теперь должна покинуть родной кров. Ладо понял, как трудно ей отпустить Марию и остаться одной в этом опустевшем доме. Его ожег стыд. До сих пор он ни разу не удосужился заглянуть в сердце матери, не сказал ей ни одного ласкового, ободряющего слова.

Он обнял Настасью Степановну и горячо поклялся ей больше жизни любить и оберегать Марию.

— Верю, сынок! Господь с вами! — она перекрестила юношу и отвернулась, смахивая слезу.

— Что же вы отворачиваетесь, мамаша? Сердитесь на меня?

— Пусть смерть от тебя отвернется, сынок! Чего мне на тебя сердиться. Видно, так уж суждено вам быть вместе. Только скорее бы окончилась война! — Она оглянулась на дверь и продолжала шепотом — Трех дочерей вырастила я, голубчик. Материнское сердце не различает детей, но эта девочка мне дороже всех. Знаешь, почему я ее так жалею? Она была немного обижена у нас в семье. Сестры ее все за ворота глядели. То хоровой кружок, то танцы, то поездки в город. Тут-то была у них сноровка, а дома им лень было подержать теленка, пока я доила корову. Хлопотала по хозяйству одна Мария. Она сызмала была послушная и ласковая. Те попрыгуньи каждый год, бывало, увязывались за мной на колхозную ярмарку. Иногда половину выручки заставляли истратить в городе. То гитару попросят им купить, то городскую обувь, то колечко или бусы… Только я и слышала от них: «купи» да «купи». А Марии ничего не перепадало. Вечно она ходила в обносках своих сестер, в чиненом да перешитом. Выросли девочки, но и тогда я не сумела как следует позаботиться о младшей. Старшую мы послали учиться в Краснодар, среднюю взял в Москву дядя. А эта так и осталась в забросе. И вот теперь я все думаю, как бы не обидели ее в чужой семье.

— Не бойтесь, мамаша, все будет хорошо. Разве я дам Марию в обиду?

— Э!.. — вздохнула Настасья Степановна. — Как легко бы жилось на свете, если бы матерям никогда не доводилось переживать своих детей.

Послышался скрип калитки.

— Это, кажется, она. Ничего не говори ей, милый, а то обидится, — сказала Настасья Степановна, закрывая за собой дверь.

10

Мария стала собираться в дорогу. Она насушила сухарей, напекла коржиков, выстирала и выгладила гимнастерку Ладо. На кармане не оказалось одной пуговицы. Мария перерыла весь дом: непременно хотела найти форменную пуговицу.

— Не на парад же я собираюсь, Мария. Пусть будет какая-нибудь.

— Ну, тогда я пришью эту. — И Мария вынула из шкатулки простую костяную пуговицу. Она пошарила у себя на груди, нашла иголку и, проворно продев нитку, примерила пуговицу к петле. Все ее движения были стремительны и легки.

Ладо не вытерпел и сказал:

— А ты настоящая швея, Мария.

— Правда?

Она перекусила нитку и спросила, не поднимая головы:

— Ты какую хотел бы жену, Ладо? Хорошую хозяйку или чтобы она служила и отличалась на работе?

— Такою, какой будешь ты, Мария.

— Скажи мне правду!

— Я правду говорю.

— Ты меня очень любишь?

— Очень…

— Нет, правда, какой ты хочешь, чтобы я была?

— Какая ты есть, Мария.

Она взглянула на Ладо сияющими глазами и тихо рассмеялась. Удивительно красила Марию радость, почаще бы радовалась она!

Мария вдруг нахмурила брови и сказала сердито:

— Извини, пожалуйста! Ты, может быть, думаешь, что я буду целыми днями сидеть дома за шитьем?

Ладо от души расхохотался. Но в каморку вошла Настасья Степановна, и их ссора так и не состоялась.

Женщины начали укладывать вещевой мешок. Мария положила только одно свое ситцевое платье, полотенце и фотографию родителей. Она хотела взять с собой еще какие-то вещицы, но Ладо не позволил.

— Возможно, и эту скромную поклажу придется бросить дорогой, — сказал он.

— Самое главное, болота пройти, — сказала Настасья Степановна. — Где бы вам проводника достать?

— Да, с проводником было бы легче, — согласился Ладо.

Мать и дочь долго думали, к кому обратиться за помощью, и наконец после горячих споров остановили свой выбор на старике Гирском.

Ладо и раньше слыхал о соседе Вершининых — старом трактористе Гирском. Однажды зайдя вечерком к Настасье Степановне, старик чуть было не забрел в каморку Ладо.

— Если бы он и вошел, ничего плохого не случилось бы. Этот старик — друг моего отца, — успокоила Мария раненого.

…В то утро Гирского не оказалось дома, и Настасья Степановна послала Марию на гумно, где молотили хлеб.

11

На прошлой неделе в село прибыл фельдкомендант. Как-то утром Вашаломидзе увидел его в окно. Неповоротливый, приземистый, распухший от пьянства фашист купал в озере гнедого жеребца. Ладо запомнились его подстриженные, как у Гитлера, усы и двойной подбородок. Фельдкомендант должен был обмолотить и послать в город хлеб из трех колхозов.

В тот год на передольских полях творились чудеса. Стеной стояла высокая пшеница. Можно было пройти поле от края до края и не найти ни одного тощего колоса.

Настасья Степановна говорила: в нынешнем году передольцы получили бы по пять-шесть килограммов пшеницы на трудодень. Но не на радость деревне созрел этот урожай. Фельдкомендант сам подбирал работниц для молотьбы. Марию тоже два раза гоняли на ток. Трактором управлял старик Гирский.

Машина ли была тому виной или старость Гирского, но трактор почти всегда был на простое. Иногда за длинный летний день не удавалось обмолотить и полвоза пшеницы. В разгар работы машина вдруг начинала оглушительно трещать, казалось, вот-вот взлетит на воздух, но она так же внезапно замолкала, и, пока удавалось снова ее запустить, наступали сумерки и работа прекращалась. Старик Гирский с утра до вечера возился с трактором. Тут же вертелся староста Гаврик и последними словами ругал тракториста.

— Ты мне голову не морочь, старый козел! — кричал Гаврик. — Забыл, для кого хлеб молотишь! Для германской армии, слышишь! Сорвешь обмолот — башку с тебя снимут, так и знай!..

Оглядев черневшие на подстилке части мотора, Гирский угрюмо отозвался:

— Машина не человек, Гаврик! Человека и избить можно, и последний кусок у него отнять, и без крова его оставить — все-то он, шельма, стерпит. А машина — что скотина неразумная, знай своего требует. Тут силой не возьмешь, как ни кричи, как ни приказывай. От зари до зари гоняем трактор, а ремонта настоящего ему нет.

— Ты что мне лекции разводишь! Уж больно образован стал!.. Смотри, Гирский, договоришься…

Гаврик круто повернулся и, вытирая платком красную, заплывшую жиром шею, пошел в деревню. Семьсот мажар свезли на гумно, но заскирдовать не успели. Один хороший дождик мог погубить весь хлеб.

Земля иссохла от зноя. Над ней клубилась бурая пыль. В эту жару и духоту фельдкомендант по нескольку раз в день наведывался к молотилке. Он обливался потом. Под мышками, у пояса, между лопатками на его мундире расползлись большие темные пятна. Он жадно пил холодное кислое молоко из кувшина и осыпал старика Гирского грубыми ругательствами.

…Солнце припекало вовсю. Молотилка опять не работала. Женщины, разомлев от жары, лежали в тени на соломе и лениво переговаривались. Весь потный, запыленный, вымазанный в керосине, Гирский хлопотал возле трактора — машина стояла с утра.

Мария не успела переговорить с Гирским. Взбешенный фельдкомендант, подскакав верхом к трактору, изо всех сил хлестнул старика нагайкой. Как яростно рванулся старый тракторист к гитлеровцу! Мария в ужасе закрыла глаза. Она думала, что Гирский ответит фельдкоменданту ударом на удар и произойдет непоправимое несчастье. Но этого не случилось. Девушка подняла голову, и сердце у нее болезненно сжалось: старик стоял перед фельдкомендантом с таким жалким, покорным видом! Ни кровинки не было в его лице.

— Я шагу отсюда не сделаю, пока трактор не заработает. Ну, живо, не то запомнишь мою нагайку, — пригрозил фельдкомендант.

Лежащие в тени женщины испуганно вскочили и сбились в кучу. Все поняли: фельдкомендант не шутит.

Гирский вытер лоб дрожащей рукой и повернулся к трактору.

Мария видела, как беспомощно и мучительно бился старик над машиной: он никак не мог ухватить ключом гайку. Острая жалость охватила девушку. Она не могла себе представить, как можно поднять руку на такого старого человека. Позорное дело свершалось у нее на глазах.

Мария решительно подошла к трактору.

— Дайте я попробую. Может, что-нибудь выйдет, — сказала она и, не дожидаясь ответа, взялась за дело.

Она внимательно осмотрела двигатель. Все как будто в порядке. Потом сняла свечи. У крайней свечи не оказалось зазора.

— Концы провода соединились! — воскликнула Мария.

Она развела провода и взялась за рукоять. Трактор кашлянул раз, другой, потом внезапно набрался сил и размеренно затарахтел. Мария подождала, пока уехал фельдкомендант, и громко, чтобы пересилить шум молотилки, сказала старику:

— Дядя Андрей, у меня к вам дело. Можно вас на минутку?

Старик поднял голову, и Мария удивилась — так чуждо, неприязненно смотрели на нее знакомые ей с малых лет глаза Гирского.

— Дядя Андрей!

— Фашист тебе дядя! — отрезал старик и повернулся к ней спиной.

«Что ж это он? Что я ему плохого сделала?» Она растерянно посмотрела на его широкую, чуть сутулую спину, словно вдруг очутилась перед глухой каменной стеной.

Внезапно догадка поразила ее. «А может, старик не хотел, чтобы трактор работал? Боже, что я наделала!..»

Ей казалось, что она умрет сейчас от стыда, от горя, от мучительного чувства, что совершила непоправимую ошибку.

Дождь перестал. Ладо открыл окошко. В душную палатку ворвался запах мокрого сена. Стал слышнее шум вздувшейся от дождя реки. Несколько минут Вашаломидзе смотрел на убегающие за холмы облака. Потом продолжал свой рассказ.

Печальная, вся поникшая вошла Мария.

«Что с тобой?!» — спросил я.

Она молча прошла мимо меня и устало опустилась на койку.

«Ты видела Гирского?»

«Я не могу уйти с тобой, Ладо», — сказала она и со слезами в голосе, торопясь и волнуясь, передала мне, что произошло на току.

«Успокойся, милая! Ты же только выручить его хотела», — сказал я.

Она расплакалась еще горше.

«Нет, Ладо, милый… Не могу я сейчас уйти с тобой… Завтра все будут знать, что я по глупости своей натворила у молотилки. Ты же сам знаешь, как строго судят наши люди. Помнишь, что сказала мне тогда соседка: «Что это ты, говорит, распелась, девушка? Чему обрадовалась?»

Она медленно подошла к окну, открыла ставню. Я молча ожидал, когда утихнет ее отчаяние.

Солнце зашло. Меловые горы поблекли. Лишь вдалеке, на какой-то вершине, еще играл запоздалый луч. Потом погас и он, сразу же, без сумерек, наступила ночь.

Скоро надо было отправляться.

«Что ж, пойдем без проводника», — решил я.

Мария неподвижно стояла у окна. Я подошел к ней, поправил волосы у нее на лбу, поцеловал полные слез глаза.

«Ну, довольно, родная. Одевайся, пора. Вот-вот и луна взойдет, тогда нам трудно будет выбраться из села».

Еще несколько минут она всхлипывала. Потом, подавленно вздохнув, высвободилась из моих объятий, и я почувствовал в темноте, что она пристально вглядывается в мое лицо. Какой-то смутный страх охватил меня.

«Нет, Ладо. Я твердо решила остаться. А ты не горюй. Я люблю тебя. Мы еще встретимся. Только ты не забывай меня».

Теперь она говорила спокойнее.

«А сейчас иначе не могу… Видишь, Гирский совсем старый человек, а какую войну против фашистов ведет! А я чуть его не подвела… И бежать… Ты об этом подумал, Ладо?..»

Я молчал. В ту минуту мне, кажется, легче было умереть, чем сказать правду.

«Ты права, Мария», — ответил я наконец. Никогда мне в жизни не забыть, как она подошла ко мне и молча сжала мою руку.

Вашаломидзе умолк. Он встал и, не глядя на меня, вышел из палатки.

Светало. Над влажным от дождя лугом стлался легкий туман.

Я не дождался возвращения Вашаломидзе. О том, как погибла Мария, я уже слышал от ее матери.

Через несколько дней после ухода Ладо старик Гирский, Мария и племянник Гирского, молодой колхозный пастух Саша Хлебников, с трех сторон подожгли передольские гумна. Семьсот мажар скошенной пшеницы сгорели дотла — врагу не досталось ничего, кроме золы и пепла. Сгорели и трактор и молотилка.

Гирскому и его племяннику удалось уйти в плавни. Слепой случай погубил Марию. Несколько минут немцы безуспешно гнались за быстроногой девушкой. Пули не настигали ее. Еще один переулок между плетнями — и она скрылась бы в камышах…

Но когда она перепрыгивала через изгородь, сломался подгнивший кол, и девушка упала навзничь.

Утром поставили виселицу на дотлевающем пожарище. Только на третий день матери разрешили похоронить Марию.

…Восемнадцатого сентября рота морской пехоты, в рядах которой находился тогда Ладо Вашаломидзе, первой ворвалась в село Передоль.

На безымянной высоте

Есть ли на свете что-нибудь более прекрасное,

чем мужество храбреца, попавшего в беду?

1

Были ранние сумерки, когда в Марьиной роще, за Голубым лиманом, перед Ладо Вашаломидзе открылись двери блиндажа генерала Леселидзе.

Генерал был один.

Ладо начал уверенно рапортовать и вдруг испугался собственного голоса: от волнения он звучал чересчур гулко и раскатисто. Вашаломидзе смутился.

— Давай, давай, братец, не робей! Эти стены и не такое выдержат, — подбодрил его генерал, шагнув ему навстречу.

Новенькие сапоги командующего невыносимо скрипели. Видимо, его раздражали эти рулады. На ходу он несколько раз притопнул сперва одной, потом другой ногой, как бы желая раздавить скрипящего чертенка.

— Ты имеретин? — спросил Леселидзе.

— Так точно, товарищ генерал!

— Говорят, имеретины бывают или очень рассудительны, или очень вспыльчивы. А ты каков, брат?

— Когда как лучше для дела, товарищ генерал.

— Ты прав. Война расчет любит, — одобрительно сказал командующий, взглянув ему в глаза.

Молодой полководец казался старше своих лет из-за строгого, даже несколько сурового выражения лица. Но когда он говорил, в его глазах временами вспыхивал смех, будто он неожиданно вспоминал что-то хорошее.

Был он крепко скроен, коренаст. Высокий, умный лоб уже слегка избороздили морщины.

— Родители у тебя есть?

— Есть, товарищ генерал.

— Жена, дети?

— Я холост.

— Что ж, значит, не любят тебя девушки, парень?

— Нет, товарищ генерал, в этом мать моя виновата, — ответил Вашаломидзе.

— А что же она?

— «Хочу, говорит, для своего единственного сына лучшую невесту на свете». Вот я и состарился холостым.

Командующий нахмурил брови. Вашаломидзе не понял, раздосадовало ли генерала его многословие или эта внезапная тень набежала от какой-то неприятной мысли.

— Так ты, значит, один у матери? — сказал Леселидзе и, немного помолчав, подвел разведчика к занавешенной карте.

— Ты карту хорошо знаешь?

— Знаю, товарищ генерал.

Командующий отдернул занавеску. На карте в разных местах теснились синие и красные кружки. Тонким, как газырь, пальцем генерал указал на одно не обведенное карандашом место.

Это была поросшая кустарником безымянная высотка, какие нередко встречаются на юге Таманского полуострова.

— А знаешь, что здесь засел вражеский корректировщик?

— Знаю, товарищ генерал.

— Много вреда он нам причиняет.

— И это знаю, товарищ генерал.

— Ты, я вижу, вроде Кодской Нины, знаменитой гадалки, все знаешь! — усмехнулся генерал и снова поглядел ему в глаза. — Но одного ты не знаешь, Вашаломидзе… Пробовали мы этого корректировщика выковырнуть артиллерийским огнем… Потом два раза посылали людей — не дошли до пригорка.

— Так ведь не каждый же кувшин разбивается у реки, товарищ генерал.

Генерал окинул Вашаломидзе быстрым взглядом, потом улыбнулся и сказал:

— Ну, раз так, угощу я тебя нашим гурийским вином. — Он достал с полки кувшин, наполнил стакан темно-красным вином и подал Вашаломидзе.

— За ваше здоровье, — сказал Ладо и осушил стакан.

— Ну что? Хороша гурийская «изабелла»?

— Каким-то лекарством отдает, товарищ генерал. Леселидзе рассмеялся:

— Что же ты ее бранишь, братец! Я ведь денег с тебя не прошу.

Ему все больше нравился этот прямой и храбрый человек.

— Вот кончится война, приеду к тебе в Имеретию, и тогда посмотрим, каким ты угостишь меня вином.

— Пусть врагу не поздоровится от встречи с вами, товарищ генерал, а к нам добро пожаловать!

— Ну, задание тебе известно. Товарищей подбери сам. Главное — снять корректировщика и удержать высотку до начала нашей атаки. Хорошо бы сегодня ночью. Успеете подготовиться?

— Успеть-то успеем, но лучше утром пойти, товарищ генерал. Ночью фашисты пугливы, их так просто не возьмешь.

— Понятно, товарищ Вашаломидзе, — одобрил генерал. — Действуйте.

Выйдя из блиндажа, Вашаломидзе услышал его голос. Генерал кричал кому-то в темноту:

— Принеси мне другие сапоги! Извел меня этот проклятый скрип.

Поздней ночью группу Вашаломидзе на штабной машине доставили к переднему краю.

2

Когда погиб Чвениа и Вашаломидзе, раненный в бедро, остался на безымянной высоте один, он понял, что дело плохо. До этой минуты он видел только опасность смерти. Но, может, потому, что крохотная надежда на спасение продолжала делать еще свое доброе дело, на душе у него было спокойно. А может быть, в пылу боя у него не было времени пожалеть об уходящей жизни.

Отчего же теперь он потерял спокойствие? Молчание немцев показалось ему недобрым знаком. Почему они затихли именно сейчас, когда с пригорка слышен только один его автомат? Что они замышляют? Не собираются ли захватить его живым?

Вашаломидзе содрогнулся при этой мысли. «Что же будет, когда наши овладеют этой высотой? Они найдут моих товарищей… Вот, широко раскинув руки, спокойно лежит Гино Бритаев. Он и слова сказать не успел, скошенный пулеметной очередью. Вот висит над обрывом бездыханный Цагарели. А там, на дне пересохшего оросительного канала, умирает, а может уже и умер, тихий человек Чвениа. Их всех найдут… Только его, Ладо Вашаломидзе, нигде не окажется ни живого, ни мертвого. Что скажут товарищи? Решат, что нестоящий он солдат».

И тут в первый раз за многие часы неравного боя на высоте его охватил страх. Он поспешно зарядил автомат, положил рядом с собой запасные обоймы и немного успокоился — руки еще повиновались ему.

Много крови потерял Ладо, пока сумел перевязать себе рану. У него часто кружилась голова. Было мгновение, когда ему показалось, что немцы снова пошли в атаку. Он выпустил почти всю обойму. Непероносимая боль свела судорогой все его тело. В эту минуту Ладо чуть было не потерял сознания и только напряжением воли удержался на грани мрака и света. Вскоре все окружающее опять обрело четкость очертаний, и Вашаломидзе понял, что ошибся и стреляет по валявшимся на пригорке убитым немцам. Ему просто померещилось, что они ползут вверх по склону. Понял он и то, что теперь ни в коем случае нельзя торопиться, что ему надо лежать, сберегая силы. Он здесь один, и, кроме него, некому удержать высоту. Теперь вся его жизнь была в одном стремлении: только бы сохранить ясность мысли! Ничто здесь не должно совершаться помимо его воли.

…Рана вызвала жажду. Нёбо горело, как будто не язык был у него во рту, а раскаленный железный брусок. Ладо прижимал растрескавшиеся, распухшие губы к земле, жадно лизал осыпавшиеся в окоп комья, надеясь хоть немного освежить пересохший рот. Неужели земля так скоро впитала воду, вылившуюся из простреленного термоса? Он не мог найти даже следа влаги. Вывернутые глинистые комья были горячи, как уголь в жаровне.

В десяти шагах от него лежал убитый вражеский корректировщик. Ладо дал себе слово не смотреть в ту сторону, но какая-то неодолимая сила толкала его. Он пожирал глазами флягу, висевшую на поясе корректировщика. Из горлышка ее сочилась вода. Цепочка частых прозрачных капель беспрестанно покачивала стебельки травы.

Эти капли все время беспокоили раненого. «Вытечет, все вытечет», — стучало у него в висках, и руки нетерпеливо скребли землю. До фляги было всего десять шагов, но раненый знал: ему надо лежать неподвижно, чтобы сохранить остаток сил.

Вдруг он вспомнил Чвениа. «Как верно сказал Голиков: «Человек не рождается ни трусом, ни героем. Даже сталь и та нуждается в закалке огнем». Кто бы мог подумать, что этот робкий, застенчивый человек, не дрогнув сердцем, пойдет навстречу смерти!

Это случилось полчаса назад, когда Ладо наспех перевязывал себе рану. Ему показалось, что он услышал шорох: не то осыпался песок, не то ветерок шевельнул листву. Он посмотрел вниз. На поляне, шириной в две бурки, стоял дуб с выжженной сердцевиной; должно быть, под ним когда-то ночевал пастух или охотник. Там все выглядело по-прежнему: не двигались веточки, только легкая тень облака медленно пересекла поляну.

Ладо, успокоившись, оглядел другую сторону низины, где проходило русло старого оросительного канала. И там не было заметно ничего угрожающего. Но все же Ладо не мог оторвать взгляда от камыша, которым густо зарос канал. Ладо мог поклясться, что верхушки камыша качнулись сейчас не от ветра. Враг с самой зари, как одержимый, стремился к этому каналу — с его стороны пригорок был наиболее удобен для атаки. Защитники высотки все время держали под прицелом это опасное место. Но когда погиб Бритаев и ранило Ладо, гитлеровцы, видимо, воспользовались минутным замешательством разведчиков и проникли в канал.

Да, так и есть. Вот еще качнулся камыш, теперь у самого подножия пригорка.

— Видишь? — спросил он Чвениа.

— Вижу!

— Много их?

— Кажется, два.

Дело осложнялось. Сейчас эти два немца были опаснее всех нападающих, вместе взятых. Пулей их не достать. Им даже не нужно вылезать из канала, они без всякого риска для себя доберутся к растерзанному окопу на бросок гранаты — и тогда конец.

— Пойду я, Ладо, а то потом будет поздно, — сказал Чвениа и, скинув с себя шинель, вылез из окопа. Ни словом, ни взглядом он не попрощался с Ладо, ушел, как ходил, бывало, в соседнюю лавчонку за пачкой папирос.

Его помятая, местами облупленная каска мелькнула на склоне и исчезла в канале. А еще через минуту Ладо услышал яростную перестрелку.

Сколько ни ждал Вашаломидзе, из канала никто не вышел: ни Чвениа, ни фашисты.

Как обидно, что он иногда бывал несправедлив к нему! Слишком поздно узнал он сердце этого человека…

От жажды все горело внутри. Чтобы не думать о воде, он попытался вспомнить свою деревню, своих односельчан, но память не подсказала ни одного знакомого имени, не вспомнил он ни одного знакомого лица. Только одно представил он себе с потрясающей ясностью: журчащий источник у стен старой башни на окраине села.

Потом он решил: «Сосчитаю до ста. Может, тем временем гитлеровцы снова зашевелятся, и я избавлюсь от этого искушения». Но не успел он сосчитать и до двадцати, как в висках опять застучало: «Вытечет, все вытечет!» Эта мысль снова заставила его взглянуть в сторону фляги. Цепочка прозрачных капель все так же соблазнительно поблескивала. Ему казалось, что он уже ощущал вкус воды.

Это не обещало ничего хорошего. Столько вынести он не мог!

Ладо вытер рукавом потный лоб и поднял автомат. Долго целился во флягу. Раздался выстрел и осколки синего стекла со звоном посыпались на траву.

3

Как видно, врагам тоже надоело ждать, и они снова поднялись в атаку. На этот раз они бежали не таясь, без единого выстрела, решив, очевидно, кончить этот затянувшийся бой.

Впереди бежал рослый костлявый рыжеволосый немец. Ладо по привычке взял на мушку переднего. Только он собрался выстрелить, как увидел второго — в распахнутом кителе, с большой, поблескивающей на солнце лысиной. В обеих руках он держал гранаты с деревянными рукоятками и несся вперед с таким видом, как будто собирался стереть с лица земли весь пригорок.

Ладо пропустил переднего и выстрелил во второго. Не попал. Выстрелил еще раз. Рука снова изменила ему.

Что такое? Чем околдован его автомат?

Ладо не почувствовал, как в него попала вторая пуля. Не почувствовал он ни боли, ни того, что рукав намок от крови, так приковал его внимание лысый гитлеровец.

Ладо вытер пот, заливший глаза, затаил дыхание и, снова прицелившись, медленно спустил курок.

Лысый свалился беззвучно, как упавшая с вешалки шинель. Остальные сейчас же залегли и открыли огонь по пригорку. Вашаломидзе понял, что враг еще боится его, и это радовало солдата.

Но вдруг напряжение ослабло, и он сразу же почувствовал жгучую боль в левом плече.

«Вот и конец», — подумал Ладо и горько пожалел о том, что его жизнь окончится здесь, в этой глуши. Со всех сторон обступила пригорок ржавая степь. Нигде ни человеческого жилья, ни пашни — ничего. Чертополох, репейник да черный волчец полновластно хозяйничали на этой бесплодной земле. Тут и там были разбросаны заросшие бурьяном болотца. На опаленных зноем кустах сверкали клочья белой «оленьей пены». К раскаленному дыханию степи примешивался острый запах гнили. Темная лента заболоченной речки то появлялась, то снова исчезала среди зарослей камыша. В воздухе носились зеленокрылые стрекозы, гудели жуки, и порой трудно было понять, клочок ли дыма вьется вон там, над почерневшим пнем, или роится в воздухе мошкара.

Даже имени не дал человек этому пустынному месту. И он, Ладо Вашаломидзе, должен бесследно пропасть в этой забытой людьми и богом глуши, на этой затерявшейся безымянной высоте.

«Если уж мне суждено было умереть, то лучше бы это случилось под Севастополем. Тогда хотя бы соседи сказали бедному моему отцу: «Да, там наши парни насмерть стояли!» — думал Ладо, и горько было ему, что никто, никто на свете не будет знать, как называется и где находится этот пригорок, с которого он последний раз видит небо.

4

После своего удачного выстрела Ладо так обессилел, что не заметил, куда скрылся первый немец. Когда в глазах у него прояснилось, на поляне никого не было видно. Он обливался холодным потом, истекал кровью и все-таки выпустил несколько очередей.

Ладо знал, что теперь уж ни в кого не попадет, но сердце ему подсказывало: эти выстрелы нужны. Следовало внушить врагу, что защитник высотки цел и невредим. «Если они пронюхают, что я ранен, или решат, что я берегу патроны, они осмелеют — и тогда мне конец». Эта мысль прибавила сил. Не так уж плохи его дела, если он еще способен рассуждать и рассчитывать. Если бы еще остановить кровотечение!..

Едва он потянулся к сумке, как около дуба поднялось облачко пыли. Выскочивший из засады немец кинулся к пригорку. Ладо медленно расправил правую руку. Коснулся холодными пальцами нагретого солнцем железа. Ему показалось, что он бесконечно долго поднимает автомат.

Он нажал на спуск… Немец припал к земле и быстро отполз обратно к дубу.

С этой минуты Вашаломидзе был как в тумане и часто забывал, где он и что с ним происходит. Временами боль выводила его из обморочного состояния, и она же снова погружала его во мрак. Были мгновения, когда уже не мысль, не какое-либо желание или воспоминание, а одна только эта боль связывала его с жизнью. Лишь изредка те незабвенные глаза тихо взглядывали на него, потом постепенно таяли, сливались с синевой неба. Ах, только бы получить минутную передышку!.. Тогда он еще продержится. А там, может быть, подоспеет помощь.

Немеющие пальцы плохо подчинялись ему. За что он ни брался, будь то автомат или ком земли, ему стоило огромного усилия разжать руку.

Ладо было двадцать три года, и только сейчас он понял, что вся прожитая жизнь была только подготовкой к одному сегодняшнему дню.

И вдруг боль исчезла, пот высох на лбу, тело сделалось удивительно легким. Он догадался, что это значит. Пораженный, он попытался схватить автомат. Напрасные усилия…

Теперь они поднимутся на пригорок и прикончат то малое, что еще живет в его теле и в его сознании, хотя тело его было почти мертво и он уже не почувствовал бы новой боли.

Давешняя горькая мысль обожгла ему сердце: «Почему мне суждено умирать в этом пустынном месте? Хотя бы каким-нибудь названием обозначили его на карте».

Он еще раз взглянул на поляну. Но поляны уже не было.

Перед глазами Ладо развернулась огромная карта. Он сразу узнал ее. На ней была видна его высотка… И дуб с выжженной сердцевиной и опаленные солнцем камыши. И вдруг он явственно услышал чьи-то голоса:

«А знаешь, эта высота уже не безымянная». — «Знаю. Люди назвали ее Высотой Марии. Да вот никак не пойму, почему…»

— Кончается!.. — печально проговорил Голиков, когда Ладо вынесли из окопа и положили на чью-то шинель.

— Подожди, — шепнул ему товарищ. — Смотри, вот опять… опять.

Оба нагнулись.

Еле заметно, неуловимо дрогнули бескровные губы Вашаломидзе.

— Ладо, друг! Что ты?.. Скажи? Это я, Алеша, — взволнованно твердил Голиков.

Вашаломидзе прошептал:

— Где наши? Почему не слышно стрельбы?

Земля содрогалась от взрывов — шел яростный бой, но до ускользающего сознания Вашаломидзе уже не доходили шумы земли.

Как умер старый рыбак

Пусть кинжал будет деревянным, было б сердце железным.

1

И вот еще один рассказ Ладо Вашаломидзе. Помню, я записал его в Марьиной роще, незадолго до гибели Ладо на безымянной высоте.

«Я возвращался из разведки. Уже светало, когда я подошел к небольшой реке. Она казалась почти неподвижной, и с первого взгляда трудно было определить, в какую сторону течет вода среди густых зарослей камыша.

Надо было разыскать брод, знаю — он где-то тут рядом, но здешние плавни особыми приметами не богаты, куда ни глянешь — серый камыш. А время дорого — ждут меня товарищи на нашем берегу. Побродил я еще немного и махнул рукой: не нашел брода — переплыву. Только скинул сапоги, как позади хрустнула сухая камышинка. Я обернулся. У самой воды стоял высокий, сутулый старик в длинных солдатских кальсонах и что-то высматривал в подернутой зеленой ряской заводи. Потом старик прошел немного по берегу к чистой воде, нагнулся, плеснул под мышки водицей и, вздрогнув от холодка, бухнулся в реку.

Вскоре его седая голова показалась над водой, и он выкинул на берег серебристую красноперку, затем смахнул с шеи пучок желтоватых водорослей и снова нырнул. На этот раз он довольно долго пробыл под водой и вытащил небольшого соменка. На третий заход у старика не хватило духа — он попытался нырнуть, но его тут же вытолкнуло наверх.

Старик вышел на берег, отжал воду из кальсон и, не разгибая спины, словно деревянный, сел на землю.

— Здравствуй, отец, — сказал я.

Старик нехотя повернул голову и молча поглядел на меня. Видимо, моя крестьянская одежда не обманула его.

— Здравствуй, — ответил старик.

— Он что, на привязи был? — сказал я, кивнув головой на соменка.

— Знание все на привязи держит, дорогой товарищ, — старик надел рубашку и глубоко вздохнул.

— А вы черкес? — вдруг спросил он.

— Почему черкес?

— На наших не похожи. А может, грузин?

— Грузин.

— Я сразу угадал. Грузинов я знаю. Там у меня побратим есть, Ушанги Гвалиа, может, слыхал? Он у вас первейший рыбак.

— Гвалиа? Нет, не знаю, — сказал я, искренне сожалея, что должен огорчить человека, с такой радостью вспоминавшего своего побратима.

— Видно, не рыбак, потому и не знаешь Ушанги Гвалиа. До войны наша артель с ихней соревновалась. Я к нему делегатом на Палеостомское озеро ездил. Подарок от наших привез — новый закидной невод. Дали мне командировку на пять дней, а Ушанги две недели меня в своем доме продержал. Бумажку потом с печатью выдал, все честь по чести, мол, опытом своим товарищ Василий Жига делился. А зачем ему мой опыт, скажи, когда он сам рыбацкий бог. Просто дружба между нами вышла, потому и не отпустил домой. Погуляли мы как следует. Вина этого, «изабеллы», выпили не меряно. Ну и вино! Хитрое, я тебе скажу, вино: пока сидишь за столом — пей сколько хочешь и ничего… да ведь надо же когда-то встать, а не встанешь. Голова своя, а ноги чужие…

— Да, хорошим вином нас бог не обидел, — сказал я.

— Вот только язык у вас трудный. Ушанги все меня учил, как по-вашему разговаривать, а я, дурная башка, только два слова запомнил — «Гамарджоба, кацо!».

— Гамарджоба, — сказал я.

Так судьба свела меня в кубанских плавнях с Василием Андреевичем Жигой из рыбацкого колхоза «Слава».

Старик немало потрудился на своем веку, и незадолго перед войной он, по его словам, вышел в полную отставку. На промысел с бригадой он уже не ходил, разве только иногда позовут починить снасти или, когда старики на «стукачку» соберутся, его на первую лодку сигнальным посадят, потому что примета есть такая — Василий Жига удачу приносит.

«Стукачка», старинный способ ловли рыбы, — забава здешних старых рыбаков. В безлунный сентябрьский вечер десятка два плоскодонок тихо отчаливают от берега. В каждой лодке три человека: гребец, факельщик и «стукач» с длинным багром.

Лодки бесшумно окружают заранее выбранное место, и тогда, заложив два пальца в рот, Василий режет ночную тишину таким разбойным свистом, что в станице бабы начинают креститься. По этому сигналу вступает в дело вся ватага: на всех плоскодонках, не жалея глоток, рыбаки начинают кричать, гикать, свистеть, кто во что горазд, колотят баграми по воде, машут факелами — вовсю бушуют старики, словно им скостили в эту ночь по полсотни лет. Вспугнутая рыба уходит вверх по реке, а там ее перехватывают хитро поставленные сети. Старики воз-вращались домой на рассвете. Подоткнув юбки, похваливая удачливых добытчиков, женщины выгружали улов, разжигали костры, варили уху и первую миску и первую чарку подносили, по доброму обычаю, старейшему рыбаку Жиге — за легкую руку, за рыбацкое счастье. А Василий Андреевич, несмотря на свою отставку, чувствовал себя первым человеком в станице.

Но вот пришло лихолетье. Война. Немцы вошли в станицу под вечер. В ту ночь старик долго не ложился спать. По улице ходили немецкие солдаты, орали песни, смеялись, хлопали калитками в соседних дворах, а Жига все стоял у окошка с приоткрытыми ставнями и прислушивался. К нам? Нет, мимо. К нам? Нет, пронесло… И так почти до рассвета.

На улице стихло. Старик закрыл ставни, не раздеваясь, прилег на тахту. Как всегда в последние годы, стонала во сне хворая жена, тикали ходики, и за стеной шумно отрыгивала жвачку корова. Эти обыденные звуки немного успокоили Жигу. Он уснул. А когда проснулся и вышел во двор, старуха уже доила под навесом корову. Струйки молока со звоном разбивались о стенки ведра. День начался как всегда, и Василий даже подумал, что у ночного страха глаза велики. Но свое обычное «доброе утро, Аня» он так и не сказал. Язык не повернулся.

Он умылся тут же под навесом, но вытереть лицо не успел — хлопнула калитка, и во двор вошел немецкий солдат.

С виду совсем еще мальчишка, тонкошеий, с рыжеватым пушком на румяных щеках и с такими спокойными голубыми глазами, что, глядя на него, можно было подумать — этот черный автомат и непомерно большие сапоги он без спросу взял у отца, чтобы поиграть в солдатики. Немец подошел к столбу и, не сказав ни слова, отвязал корову. Упершись ладонями в колени, Анна с трудом поднялась, отодвинула ведро с молоком и почему-то улыбнулась солдату. Немец так же молча намотал веревку на руку и повел корову за собой.

— Роза, — позвала старуха. Корова тотчас остановилась и повернула голову. Немец дернул веревку. Корова не сдвинулась с места. Немец зашел сбоку и ногой ударил корову в живот. Она повиновалась и пошла к калитке.

— Роза! — крикнула хозяйка. Корова стала как вкопанная. Старик подумал, что немец сейчас рассердится и начнет избивать корову, и, чтобы не видеть этого, зажмурил глаза… Раздались выстрелы.

— …Разве мог я подумать, что этот выродок Анну мою застрелит. Убил. А еще говорят, что глаза — зеркало души. Видел я эти спокойные глаза — до смерти теперь не забуду… И вот остался я один в пустой хате. Одно названье, что человек. На птичьих правах живу. Видел — как цапля за рыбой гоняюсь. Все забрали — и лодки и сети. Пацана с удочкой увидят — тащат в комендатуру. Скоро полгода так живем — на все запрет.

Он говорил глуховатым, бесцветным голосом и, как мне показалось, с каким-то непонятным равнодушием произносил самые страшные слова, не жалуясь, не возмущаясь и даже не удивляясь, что такое может произойти на белом свете.

Наверное, большое горе кричать не умеет.

— Слушай, дед, а может, пойдешь со мной? Хочешь, к твоему побратиму в Грузию отправим. А? Немцы здесь крепко засели, похоже — зимовать собираются. Как же ты зимой будешь?

— А так, — сказал старик. — Сон и без подушки возьмет, а голод и камень откусит. Верная пословица — от Ушанги слышал… А насчет немцев я тебе вот что скажу, товарищ. Правда, далеко они зашли… Но я-то здесь — и немец здесь. Мы тут и поспорим.

Он сказал это без всякого бахвальства, не повышая голоса, будто ему было безразлично, поверю я его словам или не поверю.

— В партизаны пойдешь? — прямо спросил я.

— В лес меня не возьмут.

— Что же ты собираешься делать?

— А я тебя, сынок, не спрашиваю, что ты тут делаешь. Ведь так?

— А ты спроси, — может, я скажу.

— Мне твои тайны не нужны.

— Наоборот, дед. Ты меня выслушай. Дело серьезное. Помоги, если можешь.

Меня не раз предупреждали, что разведчик не должен доверять первому встречному человеку, но я видел: передо мной хороший человек.

Я рассказал ему, что трое суток искал озеро, на котором прячутся два немецких гидроплана. Осточертели они нам. Стоит только выйти в море нашим самоходным баржам — они тут как тут. Налетят и сразу куда-то исчезают. По всем расчетам, они где-то в ваших озерах скрываются. А где? Сверху не разглядишь, в этих камышах что хочешь спрятать можно.

— Да, камыш у нас такой, — сказал старик. — Что ж, это я могу. Поищем. Если надо — до самого моря дойду.

— Тогда давай условимся. Сегодня у нас понедельник. Значит, в воскресенье утром встретимся на этом месте. Ладно?

Старик кивнул головой.

Я связал сапоги и перекинул их через плечо.

— А ты, видно, большой артист, — сказал старик. — Нарядился по-нашему, от станичника никак не отличишь. А вот поясок твой не годится. У нас такие не носят. Смотри, подведет тебя поясок.

— Спасибо, Василий Андреевич, переменю.

Старик заулыбался, видимо, ему доставило немалое удовольствие, что он поймал меня на этой погрешности.

— Ну, иди с богом, не задерживайся, — сказал он.

2

Переправляясь через реки и плавни, я, видно, простудился. Ничего у меня не болело, но кашлял так, словно из старой пушки стрелял. С таким кашлем разведчик недалеко уйдет. Воскресная встреча могла не состояться. Пришлось обменять всю недельную порцию водки на два литра молока. Не люблю я эту жидкость, наверное, не пил ее с того дня, как оторвали меня от материнской груди, но что поделаешь, раз надо, так надо! Закутался в бурку, обмотал шею шерстяной фуфайкой и принялся глотать теплое молоко. Представь себе, помогло.

В субботу ночью, переодевшись в крестьянскую одежду и сменив пояс, я предстал перед комбатом Геловани. Как и в прошлый раз, комбат проводил меня до катера и, пожимая руку, сказал:

— Привет твоему старику. Ну, до скорой встречи, купец.

Мы благополучно обогнули немецкий сторожевой пост у Бочарного мыса и по извилистым протокам прошли еще километров тридцать. Дальше на катере идти было опасно — нас могли услышать. В глухом заливчике меня высадили. Я договорился с Алешей Голиковым, который был на катере за старшего, что они придут за мной в понедельник вечером.

Мне предстояло пройти еще около двадцати километров через болота и плавни, и больше всего я боялся, что промочу листовой табак. Пять килограммов этого табака и справку немецкой фельдкомендатуры мне, смеясь, вручил капитан Геловани. А в справке, с подлинной печатью и подписью, было сказано, что адыгейцу Тагиру Баташеву разрешено менять на хуторах и в станицах табак на картошку и рыбу. Вот почему капитан Геловани назвал меня купцом.

В предрассветных сумерках я вышел на условленное место. Было тихо, безветренно, безмолвно стоял пересохший камыш; в темно-синей воде отчетливо, как в зеркале, отражались пушистые облака.

Все вокруг было таким мирным, спокойным, простым… Такими бывают только деревенские рассветы, пахнущие увядшими травами, остывшей за ночь рекой и, как ни странно, — это у меня с детства осталось, — пустыми винными бочками.

Я ждал старика довольно долго и уже собрался было уходить. Видимо, что-то помешало ему прийти.

Я посмотрел на часы — было без четверти восемь. Подожду еще с полчаса. Я отошел немного в сторону и залег за кустом дикого орешника. Ты знаешь, какой у меня слух — сова позавидует, но, как пришел старик, я не расслышал. Учили меня бесшумному шагу, но куда мне до него…

— Ты здесь, грузин? — спросил он своим глуховатым голосом. Вот тогда я и увидел его. Он стоял спиной ко мне, и может, потому, что был одет по-зимнему — в стеганый ватник и в суконные брюки, заправленные в высокие рыбачьи сапоги, — он уже не казался таким хилым и беспомощным, как в первую встречу. Это почему-то меня обрадовало.

— Здравствуйте, Василий Андреевич, — сказал я.

Он быстро обернулся и стиснул мне руку обеими руками— так у нас в селах приветствуют только самых близких друзей. Пальцы у него были сухие, сучковатые, как отростки старой лозы.

— Заждался? Не мог я раньше. Да и обрадовать тебя нечем. Ходил я на озера — нет там никаких гидропланов. И людей расспрашивал — никто ничего не знает.

— Ну что ж, — сказал я, — спасибо за службу, Василий Андреевич. Доложу начальству, будем в другом месте искать.

— Доложи, — сказал старик. — Дело военное… Но я, товарищ мой, должен тебя еще огорчить! Знаешь, почему я задержался! Незваный гость у меня в доме. И думаешь кто? Грузин.

— Кто он, откуда взялся?

— Да он не один. Вся станица полна грузинами.

— Пленных пригнали?

Старик посмотрел на меня как-то очень внимательно и подавленно вздохнул.

— Я же сказал, что огорчу тебя. Не пленные они! Пленными они раньше были. Сейчас они ходят при оружии, в полной немецкой форме, все на них новенькое, с иголочки…

— А вы не ошибаетесь, Василий Андреевич?

— Грузины. Так и называются — Грузинский легион. Вчера утром пришли они на баржах, человек двести в нашей станице разместились, остальные по хуторам. Ко мне староста троих на постой прислал. Посмотрели они на мой дворец, не понравилось, и ушли. А вечером один из них вернулся, бросил на тахту вещевой мешок и сказал:

— Не возражаешь, отец?

А что я мог возразить. Сказал только, что дом у меня без хозяйки, неприбранный, сам я старый, ухаживать за господином солдатом некому. А он только рукой махнул.

— Не беспокойтесь, отец, ничего мне не нужно.

И завалился спать.

Встал я сегодня, слышу — на кухне чайник кипит. Выложил мой постоялец на стол все свои припасы — консервы, сало, хлеб и пригласил меня позавтракать. Вот и засиделся.

Рассказ старика ошеломил меня. Что это за Грузинский легион? Откуда он взялся здесь, в предгорьях Кавказа, и с какой целью немцы поставили его перед самым фронтом нашей Грузинской дивизии? Все это было совершенно неожиданным для меня, и, пожалуй, не только для меня. Честно говоря, некоторое время я даже не знал, что предпринять. Довольствоваться тем, что я слышал от старика, и немедленно вернуться к своим? Или…

— А где он сейчас? — спросил я.

— Дома. Сказал, что по воскресеньям они отдыхают.

— Василий Андреевич… Поймите мое положение… Я должен поговорить с этим человеком.

— Понимаю! — сказал старик. — Я тоже не слепой. Вижу, поганое дело затеяли немцы.

3

Курчанка — большая рыбачья станица, зажатая с трех сторон озерами, и потому, не в пример другим кубанским станицам, которые обычно состоят из одной длиннющей, широкой улицы, в ней множество узких, кривых улочек и проулков. Почти все они выходят к воде, к лодочным причалам или мосткам для стирки белья. Здешние рыбаки, видно, не очень-то любят возиться с фруктовыми садами и потому выращивают главным образом неприхотливые жердели и вишни.

Домик Василия Андреевича Жиги стоял неподалеку от станичного майдана, рядом с продовольственным магазином, и средь бела дня увести с собою легионера было невозможно. Мы договорились, что до вечера я отсижусь в камышах, а когда совсем стемнеет, старик придет за мной.

Я знал, на что иду, но другого решения не могло быть. Если старик не ошибается, немцы готовят гнусную провокацию. Такой «язык» стоит любого риска. Я должен во что бы то ни стало взять этого человека живым и переправить к нашим.

Ночь выдалась темная. Старик без особых хлопот провел меня к себе во двор и велел подождать. Он скоро вернулся:

— Спит мой постоялец. А вот где его автомат, не знаю. Может, под подушкой у него лежит… но я побоялся, что разбужу.

— Ничего, — сказал я, — веди.

Мы быстро прошли сени, затем темную маленькую кухню и остановились у открытой двери в слабо освещенную горницу.

На тахте, лицом к двери, спал человек. Он спал, как спит младенец в утробе матери — поджав ноги и стиснув обе руки сомкнутыми коленями. И, несмотря на это, едва умещался на тахте. Это был здоровенный парень, и я невольно подумал: «Оборвешь, Ладо, все свои внутренности, если придется этакую тушу на себе тащить».

Серая рубашка на нем была распахнута, на голых ступнях виднелись штрипки темно-синих брюк. Один сапог валялся посреди горницы, другой стоял у тахты, рядом со стулом, на котором висел немецкий мундир, только петлицы на нем были незнакомые мне — розовые треугольники на воротнике и левом рукаве.

Отсюда мне трудно было разглядеть лицо спящего, мундир затенял его — я видел только обросший щетиной подбородок и влажную от пота белую шею.

Два небольших окна были завешаны черной маскировочной бумагой, и на узком простенке между ними висела на гвоздике жестяная лампа без стекла. Под лампой стоял сундук, а чуть подальше небольшой стол, покрытый старой клеенкой.

Пока я с порога оглядывал горницу, старик молча стоял за моей спиной. Но вот настала пора действовать. Я достал пистолет.

— Вы тут немного подождите, — шепнул я старику и хотел прикрыть за собой дверь.

— Здесь я хозяин, — сердито буркнул Жига. Он придержал дверь плечом и вошел в комнату вместе со мной.

И ты знаешь, я тогда, дурная башка, не понял, почему он не остался за дверью. Думал, просто храбрится старый человек, характер свой показывает.

Я подошел к спящему и тронул его за плечо. Он не шелохнулся. Тогда я встряхнул его, как следует — одна рука его соскользнула по колену и бессильно свесилась с тахты. Но он все-таки не проснулся. И тут я сообразил — человек этот мертвецки пьян. Конечно, пьян — от него так и разит сивухой. До меня не сразу дошел этот запах, потому что нервы мои, видимо, были на пределе.

Я засунул руку под подушку и вытащил автомат. Еще там лежала какая-то потрепанная книга с заложенными между страницами фотокарточками и письмами. Пока я рылся под подушкой, голова спящего беспомощно перекатывалась из стороны в сторону, да и весь он был словно неживой. Мешок, набитый мокрым тряпьем.

— Принесите воды, — сказал я старику. Он принес из кухни полную кружку. Я вылил воду на голову спящего. Он что-то промычал, скрежетнул зубами и медленно перевалился на другой бок.

— Набрался, — громко сказал я старику. — Что же теперь делать? Я думал, что своим ходом его погоню… Придется тащить. Веревка у вас найдется, Василий Андреевич?

Старик принес веревку, и мы не торопясь связали спящему руки и ноги. Потом старик вышел на улицу. Я попросил его выяснить обстановку, прежде чем мы двинемся в путь.

Проснулся он внезапно. Я разбирал его вещи, и то, что мне казалось нужным, — документы, письма, какие-то значки, — рассовывал по карманам, как вдруг почувствовал, что он смотрит на меня. Я обернулся. Он смотрел на меня молча, совершенно тупым, бессмысленным взглядом, и, что больше всего удивило меня, — в его широко открытых глазах не было ни удивления, ни страха.

Я понял тогда, что в сущности парень этот еще спит, и то, что он не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, и то, что у его изголовья стоит незнакомый человек, — все это кажется ему жутким сном.

Он закрыл глаза, но тотчас же ресницы его дрогнули, и он снова посмотрел на меня. Теперь его глаза глядели испуганно и были полны беспокойства.

— Тихо! Ни звука, — сказал я ему по-грузински.

— Кто ты? — спросил он.

Я видел, что он уже окончательно пришел в себя, и прямо сказал:

— Я сержант Красной Армии Ладо Вашаломидзе. Пойдешь со мной. И без фокусов, понимаешь?

— А ты сперва развяжи мне ноги, потом приглашай на прогулку, — сказал он.

Меня удивило, как он отнесся к моим словам — как будто бы успокоился и даже пробует шутить. «Что такое?» — подумал я.

Мне не раз приходилось брать «языков». Обычно человек в таком положении, вот так связанный по рукам и ногам, либо угрюмо молчит, либо задыхается от бессильной ярости, а чаще смотрит на тебя жалкими, затравленными глазами. А этот…

Я развязал ему ноги.

— Садись, — сказал я. — Будем одеваться.

Он послушно сунул ногу в сапог, который я ему подставил, и вдруг спросил:

— Ты вправду сержант?

— А тебе не все равно? Давай другую ногу и заткнись.

Вошел старик.

— Проснулся? — сказал он. — Вот и хорошо. Мешок с воза — кобыле легче. Давайте побыстрее!

— Подожди, сержант, выслушай меня! — сказал пленный.

— Говорить будешь там.

— Мне лично все равно, где говорить, но тут дело серьезное.

— Разберутся.

— И все-таки выслушай, сержант. Потом убей меня, если хочешь, — не думай, что я за шкуру свою дрожу.

— Видели мы таких храбрых. Вставай!

— Торопишься, сержант… Ну, что ж! Власть твоя, пошли.

И опять меня озадачило то, с каким невозмутимым спокойствием он шагнул навстречу своей неизвестной судьбе. Хитрит? Играет? Нет, не похоже. Я слишком много видел, как люди лгут и изворачиваются, чтобы ошибиться на этот раз. И, поверив своему опыту и чутью, я сел на табуретку.

— Я тебя слушаю, — сказал я пленному.

4

Весной сорок второго года, прижатые к морю у крепости Еникале остатки грузинского полка трое суток без хлеба и воды, считая каждый патрон, отбивали атаки немцев. Многие погибли в неравном бою, и двадцатого мая сто сорок три человека немцы захватили в плен. Среди них был рядовой Мераб Какабадзе. Некоторое время он находился в перевалочном лагере возле Джанкоя, а оттуда пленных грузин отправили под Варшаву в деревню Веселое. Здесь немцы начали подбираться к сердцам измученных, подавленных пленом людей. Какабадзе, например, они устроили как будто бы случайную встречу с неким студентом Тбилисского медицинского института Ревазом Гавашели. Этот молодой человек рассказал Какабадзе, что две недели тому назад ему удалось бежать из Грузии и перейти турецкую границу. Иначе ему грозила тюрьма, Сибирь, словом, верная гибель, хотя вся его вина заключалась в том, что его несчастный отец попал в плен в самом начале войны.

Реваз показал даже газету «Комунисти» за 16 июля сорок второго года, в которой был напечатан указ о том, что все военнослужащие, попавшие в плен к немцам, считаются изменниками Родины, а их семьи подлежат ссылке в дальние лагеря.

Гавашели сказал, что разыскивает своего отца, — немцы разрешили ему посетить все лагеря, где содержатся пленные грузины.

Только в эшелоне, по дороге в Россию, Мераб Какабадзе узнал от товарищей, что газета с тем страшным указом была немецкой фальшивкой, а человек, выдавший себя за тбилисского студента, оказывается, родился в Париже, в семье эмигранта и никогда не бывал в Грузии. Но тогда, в лагере под Варшавой, молодой, не шибко грамотный кровельщик из Самтредиа лишился сна. В Самтредиа у Мераба остались молодая жена с ребенком, старик отец и две сестры. Что с ними, где они сейчас?

Газета с указом пошла по рукам, и пленные стали оплакивать не свою горькую участь, а родных и близких, попавших в беду только потому, что военное счастье изменило солдату.

После этого в лагерь под Варшавой зачастили какие-то грузины в штатском, они говорили с пленными, показывали письма, фотографии, документы, подтверждающие, что тот указ неумолимо приводится в исполнение.

И все же, когда в начале августа немцы начали формировать из пленных грузин «Георгише легион», в него записалось всего несколько человек. Мераб и его товарищи по грузинскому полку отвергли предложение немцев, за что были переведены в зону строгого режима.

Прошло еще полмесяца, и вдруг пленные грузины один за другим стали записываться в «Георгише легион». Немцы обрадовались, уверенные, что выиграли бой за души этих людей, не подозревая, что пленные действуют сейчас по решению своего подпольного комитета. Комитет, во главе которого стоял старший лейтенант Красной Армии Автандил Мурманидзе, предложил пленным грузинам вступить в легион, получить оружие и при первом же соприкосновении с частями Красной Армии всем соединением перейти на сторону своих. Но у немцев, видимо, были другие планы в отношении легиона. Его долгое время держали в глубоком тылу, и только когда начались бои в предгорьях Кавказа, «Георгише легион» был ускоренным маршем переброшен в эту кубанскую станицу. Не сегодня-завтра его выдвинут на передовую.

— Слава богу, что ты меня сонного не прихлопнул, — усмехаясь, сказал Мераб. — Мы у себя в комитете головы ломали, как связаться с вашим командованием. Ты как раз вовремя появился, сержант.

— Вовремя! — сказал старик.

Я видел, что рассказ Какабадзе глубоко взволновал старого рыбака. То, что Василий Андреевич без колебаний поверил ему, почти рассеяло мои сомнения. И когда старик посмотрел на меня, я молча кивнул головой.

Василий Андреевич подошел к легионеру, развязал ему руки. Мераб потер затекшие запястья, достал из кармана брюк пакетик с какими-то таблетками и, заметив мой настороженный взгляд, быстро проговорил:

— Немецкая сода. Замучила меня изжога, не привык я к здешней самогонке.

— Да, пить ты не умеешь, — сказал я.

Он слабо улыбнулся.

— Давно не пил… И вот с одного стакана свалился. На улице прогрохотала телега.

— Светает, — сказал старик. — Из пекарни хлеб повезли.

Он потушил лампу и свернул шторки на окнах. Но в комнате от этого не стало светлей. Начиналось серое осеннее утро.

— Может, чаек поставить? — предложил старик.

— Там на полке еще консервы лежат, — сказал Мераб.

Старик вышел на кухню. Мы с Мерабом присели на тахту и стали обсуждать, что нам делать дальше. Мераб сказал, что гораздо проще было бы ему или другому члену комитета пойти со мной и лично переговорить с генералом Леселидзе. Но это, пожалуй, не самое лучшее решение. Немцы все время держат легион на прицеле: может, что-то пронюхали или просто мало доверяют. Внезапное исчезновение легионера всполошит немцев — начнется следствие, пойдут допросы, и, возможно, где-то нитка порвется… А там, гляди, угонят легион в другое место.

Я согласился с Мерабом, и он тут же сообщил мне все сведения о вооружении и численности легиона, а главное, где и когда немцы намерены выдвинуть легион на линию огня. Подпольный комитет просил советское командование без боя пропустить легион через свой передний край и, в случае надобности, поддержать его огнем.

Мы условились, что в самое ближайшее время я вернусь сюда с ответом нашего штаба.

— Кончили разговор? — спросил старик, заглянув в горницу.

— Да, Василий Андреевич. Хорошо, что мы с тобой встретились… А вот прогоним немцев с нашей земли, пригласим тебя в Грузию и всем народом спасибо скажем… Крепко ты нам помог.

Старик сидел на сундуке, положив руки на колени, и как будто не слушал меня. Может, ему что не понравилось в моих словах?

Он поднял голову и неожиданно сказал:

— Я тогда мальчонкой был. Самый младший в семье, как говорят, мизинец. Баловали меня поэтому. Отец мой объездчиком на кордоне служил, так он, бывало, из леса никогда с пустыми руками не возвращался. То белку мне принесет, то птаху какую, а то и просто сучок фигуристый. А однажды волчонка принес, сосунка еще, незрячего.

Я схватил волчонка и в сарай. Там у нас овчарка только недавно ощенилась. Четырех принесла, а я пятого подсунул. А волчонок, видать, сильно голодный был, сразу вцепился в сосок и, когда овчарка вскочила, то он, подлец, так и повис на ней… Отряхнула его овчарка, обнюхала, покачала головой, похоже, что рассердилась, и отошла к плетню. А щенки, те сразу приняли волчонка в свою компанию и давай его катать по соломе. Им что — он маленький, и они маленькие. Им бы только играть.

Отец позвал меня и говорит: «Ты им не мешай сейчас. У них само собой все сладится».

И верно: через час какой, гляжу — лежит овчарка на соломе и все пятеро присосались к ее брюху. Сопят, возятся, трудятся вовсю.

Когда щенки подросли и перешли на самостоятельное питание, отец трех отдал соседям, а самого лучшего кобелька Шайтана и моего волчонка оставил у нас на усадьбе. Так и росли они вместе и на чужой глаз казались родными братьями, хотя один был рожден волчицей, а другой — собакой. Но я-то замечал: волчонок быстрей как-то наливался силой и с каждым днем превращался во все большего неслуха — як нему с лаской, он огрызнется и в сторону. Очень мне хотелось его приручить, да вот не вышло. Однажды вечером ушел он со двора и не вернулся. Погоревал я, подосадовал, и Шайтан наш тоже в первое время места себе не находил, а потом, как водится, все позабылось.

Прошло года два. Как-то утром отец взял меня с собой в лес. Ну и, конечно, Шайтан за нами увязался.

Оставили мы на отцовском кордоне коня и пешком направились к лесной поляне, где стояли наши ульи. Только углубились в чащу, как тропу нам перебежал огромный волк. Шайтан с лаем бросился за ним. Мы тоже побежали. Шайтан был смелой собакой, но ему еще ни разу не приходилось брать волка. И мы боялись за него.

Вдруг лай оборвался.

— Пропал твой Шайтан! — кричит мне отец, — Задушит его, проклятый.

Я побежал еще быстрее. Задыхаюсь, падаю, но бегу. Все лицо себе ободрал.

Выскочил я на прогалину и вижу: бегут они рядышком, морда к морде, хвост к хвосту — мой Шайтан и огромный волк. Пробегут немного, остановятся и давай играть. И на траве поваляют друг дружку, и зубами один другого ласково куснет. По всем своим правилам играют. Потом вскочат и снова трусят рядком.

Я опустил ружье. Это же мой волчонок! Это молочные братья встретились, одной грудью, одним молоком вскормленные.

Вот как оно в жизни бывает, сержант. А немцы, видать, до лесного зверя не доросли… Они хотят, чтобы мир рухнул. Единокровных братьев друг на друга натравливают, мерзавцы.

Мы наскоро позавтракали, Мераб побежал на утреннюю перекличку, а я решил поспать часок перед дальней дорогой.

Не раздеваясь, я прилег на тахту, но заснуть мне не удалось — за дверью послышались голоса.

— Кто там? — спросил я.

— Господин квартальный староста на сходку созывает, — сказал Василий Андреевич, открывая дверь. — Входите, входите, Леонтий Сидорович.

В горницу вошел квартальный, рослый мужчина с желтым нездоровым лицом. За его широкими плечами я увидел двух немецких солдат.

— Непорядок, Жига, — сказал квартальный, окинув меня беглым взглядом. — У тебя человек живет, а на дверях не прописан.

— Так он же не живет у меня! Переночевал и дальше… Это адыгей — торговый человек, мой давний знакомец.

— Чем торгуешь? — спросил квартальный.

Я протянул ему свою бумажку. Он внимательно ее прочитал, вернул мне и сказал:

— Покажи твой табак.

Квартальный обнюхал пачку листового табака, по-заячьи дергая носом.

— Табачок у тебя неважнецкий. Значит, на рыбу меняешь?

— Да, на рыбу.

— После сходки зайдешь ко мне. У меня тарань золотая— насквозь просвечивается. А теперь — марш на майдан.

— Мне зачем идти? — удивился я.

— Приказано собрать всех, кого в домах застанем.

— А для чего собирают, не знаешь? — спросил Василий Андреевич.

— Я человек маленький, мне не докладывают. Наверное, опять какой-нибудь налог, — ответил квартальный.

Когда нас привели на майдан, там уже собрались станичники. В ожидании начальства люди спокойно переговаривались, ребятишки гоняли тряпичный мяч, невдалеке старушка, присев на камень, быстро вязала не то рукавичку, не то теплый носок. А какой-то станичник, не доспав свое, развалился на пустом базарном прилавке и задал такого храпака, что вокруг начали посмеиваться. По всему видать, станичники уже привыкли к подобным сборищам. Но меня неприятно удивило, что по краям майдана стояло много немецких солдат, — я быстро прикинул, — их было не меньше роты.

Собирался дождь. Полнеба уже затянуло серыми облаками. Они спускались все ниже, и все ниже кружили над землей охваченные беспокойством галки и воробьи.

Послышалась команда, топот ног — солдаты мгновенно перестроились и наглухо закрыли майдан. Толпа притихла. Я не заметил, откуда появился офицер, но он вдруг вырос перед нами и что-то сказал по-немецки.

Рыжеволосая женщина в очках перевела его слова. Оказывается, вчера в озере выловили труп немецкого лейтенанта с тремя ножевыми ранами. Господин комендант убежден, что жители станицы знают убийцу, и требует немедленной его выдачи.

Мне стало не по себе. Дело принимало плохой оборот.

Станичники молчали. Комендант немного подождал, потом что-то сказал переводчице.

— Григорий Найда, выходи! — крикнула переводчица.

Из толпы вышел пожилой, небольшого роста худощавый человек в суконной армейской гимнастерке с пустым левым рукавом. Найда сделал несколько шагов и остановился.

— Komm näher, — сказал комендант.

— Подойди поближе, — велела переводчица.

Однорукий подошел.

— Что скажешь? — спросил комендант.

— Я ничего не знаю, господин комендант, — негромко ответил Найда.

Комендант размахнулся и ударил его кулаком в лицо.

Однорукий упал, но тотчас же поднялся и, словно ничего не случилось, принялся заправлять пустой рукав за широкий рыбацкий пояс. Комендант нахмурился — должно быть, не понравилось ему, что Найда так быстро встал на ноги.

На этот раз офицер свалил Найду ударом в подбородок. Теперь однорукому было труднее подняться — он перевалился на правый бок, оперся на локоть и, передохнув секунду, поднялся на ноги.

— Ты будешь говорить?

— Ничего я не знаю, господин комендант.

Немец опять повалил однорукого.

Я видел, как своей единственной рукой судорожно цеплялся Найда за булыжники мостовой, за растущую между ними пожухлую траву, чтобы как-нибудь поднять свое немощное тело.

Затаив дыхание, я следил за этим необычным поединком. «Какой гордый человек», — подумал я.

— Не вставай, Григорий, убьют, — крикнула какая-то женщина из толпы, но однорукий медленно, очень медленно, словно по частям сбрасывая с себя непосильную ношу, разогнул спину, выпрямился и шумно вздохнул.

Я не сомневался, что комендант сейчас застрелит непокорного, не пожелавшего валяться в его ногах станичника. Но немец только рассмеялся и, козырнув переводчице, ушел с площади.

А затем произошло то, чего я никак не мог ожидать. Нас быстро, подгоняя прикладами, построили в одну шеренгу и уже не комендант, а другой офицер в черном гестаповском мундире объявил: в наказание за укрытие убийцы немецкого офицера будет расстрелян каждый пятый житель станицы.

Каждый пятый…

Мой сосед слева быстро повернул голову, чтобы высчитать свое место в шеренге, и вдруг я почувствовал, что он отодвинулся от меня, и между нами образовалась пустота. Значит, я — пятый.

Справа от меня стоял Василий Жига. Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но передумал, видимо, опасаясь, что слова выдадут его волнение. Он только слегка коснулся моего локтя.

Подошли солдаты и начали выводить из шеренги каждого пятого. Первым вывели паренька лет семнадцати, он заупрямился было, но ему скрутили руки и оттащили в сторону. Следующей оказалась молодая смуглая женщина, кормившая грудью ребенка. Не отрывая ребенка от груди, она сразу стала бледнеть, и скоро в ее лице не было ни кровинки. Мне показалось, что она сейчас упадет. Но женщина не упала, и я понял, почему; она все время помнила, что держит на руках ребенка.

Ребенок перестал сосать и заплакал. Мать торопливо дала ему другую грудь. Малыш жадно прильнул к ней, но тут же откинулся назад и заплакал еще громче: у матери пропало молоко.

Она передала кому-то ребенка и молча пошла за солдатами. Никогда не забыть мне глаза этой женщины. Насмотрелся я за войну, как умирают люди, но такого еще не видел… Ни страха, ни горя, ни сожаления — ничего не выражали ее глаза. В них не было уже земного тепла. Ни одним вздохом, ни одним стоном она не пожалела себя.

Женщина была уже мертва и если все же прошла эти несколько шагов, то только потому, что ею двигала та незримая тайная сила, которую смерть поражает последней.

Настал и мой черед. Мне сейчас ничего не стоило перестрелять десяток немецких солдат. Но тогда они перебьют всю деревню…

Вдруг стоявший рядом Василий Жига оттолкнул меня плечом, и не успел я опомниться, как он занял мое место.

Место пятого.

— Молчи, — не глядя на меня, шепнул старик. — Видишь…

Он не договорил. Солдаты схватили его за руки.

Так умер старый рыбак, если такая смерть смертью зовется.

Через несколько дней я вернулся в станицу Курчанку и передал подпольному комитету «Георгише легиона» ответ Военного совета армии. Связь была налажена, и наши штабные офицеры засели за составление подробного плана этой операции.

Нальчик — Тбилиси, 1942–1969

Из цикла «Волшебный камень»

Перевод Э. Фейгина

Калотубанская невеста

1

Поделом мне! — с досадой проговорил Захарий Надибаидзе, когда огромный черный буйвол скрылся в густом мелколесье.

Опять он промазал. Опять увернулся от аркана хитрющий дьявол…

Концом башлыка Захарий вытер вспотевшее лицо и повернул жеребца в сторону Алазани. Впереди все еще слышался хруст валежника, раскачивались, пригибались к земле молодые деревца, трещал ольшаник. Захарий достал кисет, пальцы у него дрожали, табак сыпался на седло. Он кое-как свернул цигарку и жадно затянулся. Горьковатый дым самосада приятно обжег горло, расслабил напряженные мышцы, и старик впервые за всю эту бешеную скачку расправил занывшую спину.

— Поделом.

В позапрошлом году, когда в Шираки начала работать четвертая по счету МТС, калотубанцы сдали заготовителям все излишнее поголовье рабочего скота. Но этого красивого, белолобого буйвола по кличке Ворон Захарий не захотел отдавать под нож и оставил на ферме.

Два года прошло с тех пор, как Ворон в последний раз ходил под ярмом. Одичал красавец буйвол, разбаловался от безделья, день и ночь бродил, где хотел и сколько хотел, а завидев человека, сердито мотал головой и убегал в кустарник.

Натертая до крови ярмом могучая шея буйвола снова заросла шерстью, бока округлились, складка кожи на груди отвисла чуть ли не до самых копыт. В последнее время Ворон сторонился даже стада молочных буйволиц — разгуливал в полном одиночестве по прибрежным зарослям и топтал кукурузные посевы. Со всех сторон сыпались жалобы на Ворона, но Захарий угрюмо отмалчивался.

Накануне вечером по деревне прошел слух, будто Ворон погнался возле Соколиного оврага за ребятишками и чуть было не натворил беды. Нельзя было больше медлить. Еще до зари Захарий разбудил сына и молодого пастуха Мито и отправился вместе с ними ловить отбившегося от рук буйвола. И вот скоро полдень, а они все гоняются по долине Алазани за проклятым буйволом и никак не заарканят его.

— Э-ге-ге-гей!..

— Я здесь, Леван! — отозвался Захарий.

— Отрезай его от берега, отец! Не пускай в воду!

Захарий привстал в стременах. Он увидел, как Леван сошел с коня и, пробираясь сквозь заросли, по пятам преследовал буйвола, пока не выгнал его в чистое поле.

«Теперь уже не уйдешь!» — подумал старик и пришпорил жеребца. Но Ворон вдруг круто повернул назад и понесся навстречу Левану. Шерсть на боках у буйвола взмокла и сбилась в комья. Из раздутых ноздрей со свистом и храпом вырывался воздух. Захарий испугался, он знал, как опасна ярость затравленного животного.

Осадив коня, он крикнул сыну:

— Осторожно! Уйди с дороги!

Но Леван не сдвинулся с места. Может, не слышал отца. Он только быстро огляделся и намотал на руку конец аркана.

— Уйди! Затопчет! — снова закричал Захарий.

Низко опустив голову, почти касаясь рогами земли, по луговине мчался разъяренный буйвол. Из-под копыт его градом разлетались камешки и подсеченная под корень трава.

«Вот и не верь дурным снам», — подумал Захарий. Черт знает, что привидилось ему сегодня ночью: будто ел он сырое мясо и будто…

«Ворону уже осталось до Левана пять скачков… Три… Два…» — с замирающим сердцем считал старик, но в то самое мгновение, когда Захарий в страхе зажмурил глаза, Леван отскочил в сторону и метнул аркан. Веревка тотчас же натянулась, как стальная струна, и юноша сорвался с места, словно подхваченный вихрем…

Позднее Леван сам не мог вспомнить, как он тогда удержался на ногах. Ему удалось на бегу размотать и ослабить веревку, и не успел буйвол снова натянуть ее, как Леван откинулся назад и что было силы дернул аркан. Ворона чуть подбросило вверх, и он, как подкошенный, рухнул на землю.

— Ну и смелый парень! — послышался за спиной Захария звонкий девичий голос.

Старик оглянулся. По ту сторону заросшей дренажной канавы он увидел Гоголу Угрехелидзе — младшего зоотехника буйволиной фермы. Правой рукой она сдерживала разгоряченного коня, а левой торопливо застегивала распахнувшийся ворот клетчатой блузки.

— А, здравствуй, доченька. Видела? — спросил старик, еще не придя в себя после пережитого волнения.

— Да, видела, — задумчиво ответила девушка, слегка щурясь от яркого полуденного солнца.

— То-то же! — засмеялся старик, очень довольный, что самая красивая девушка в деревне была свидетельницей того, как Леван свалил, точно чурку, огромного буйвола.

— Откуда этот парень? Новый пастух?

— Это мой старший сын, Леван. Вернулся из армии. Бедовый парень.

— Вот и пришел конец нашему Ворону, — вдруг вздохнула Гогола, и на мгновение улыбка сбежала с ее лица.

Многим парням в Ширакской степи мешали спокойно спать это лицо чудесного цвета белой магнолии и эти обвивающие голову, туго заплетенные иссиня-черные косы.

Хороша была Гогола! Даже то, что она, как и все горские девушки, сидела по-мужски в седле и была одета, как мальчишка — в пеструю блузку и вылинявшие спортивные брюки, — не портило ее удивительно юной женственности.

Беспощадное солнце Шираки не тронуло загаром ее лица — только на щеках слегка розовела чистая кожа, словно к молоку примешали две капли красного вина.

Захарий подъехал к девушке и, как всегда, за руку поздоровался с ней. Не многим сверстникам Гоголы оказывал старик такое уважение.

Тем временем Ворона уже привязали к кизиловому дереву, и Леван ушел в заросли искать своего коня. Плененного буйвола все еще била мелкая дрожь, и пастух, что-то ласково приговаривая, пытался его успокоить.

— Здравствуй, Мито! — приветствовала его Гогола. — Как жизнь?

— Какая у нас жизнь, красавица? На горе нам тебя мать родила! — воскликнул парень, стараясь придать своему лицу скорбное выражение.

— Что ты все бранишь меня, Мито? Что я тебе сделала? — рассмеялась девушка.

— Ты еще спрашиваешь! За целый год в деревне ни одной свадьбы не сыграли… все из-за тебя! Женихи по тебе сохнут, а бедные невесты в девках старятся. Правильно я говорю, дядя Захарий?

— Да ты скажешь! — отмахнулся старик.

А девушку, видимо, смешил и радовал этот разговор. Яркие, чуть припухлые губы ее улыбались дружелюбно и безмятежно, и Мито, самодовольно ухмыляясь, соображал, чем бы еще позабавить Гоголу. Но вдруг она нахмурила брови и густо покраснела. Мито удивленно оглянулся. Позади него стоял Леван и с таким жадным восхищением смотрел на девушку, что она опустила голову и в смущении стала выбирать колючки репейника из спутанной гривы коня. Никто из знакомых парней не смотрел еще так на Гоголу. Она растерялась. Рассердиться! Сказать: не смейте так смотреть!..

Выручил девушку Ворон. Он с такой силой дернул головой, что веревка затрещала, красные ягоды кизила посыпались на землю.

— Давай, отец, твою веревку! — крикнул Леван.

Мужчины принялись усмирять буйвола.

— Ну, я поехала. Прощайте, — негромко сказала Гогола и повернула коня.

Девушка медленно ехала по проселку, щеки у нее все еще горели, ей было душно, и она снова расстегнула ворот блузки.

Отец Гоголы, имеретинский крестьянин Манучар Угрехелидзе, в предвоенные годы покинул свою деревню в горах Молити и переселился в Ширакскую степь. Родичей его тянуло к Черноморскому побережью, они строились поближе к морю, в Колхидской долине. Что и говорить — по душе были Манучару приморские селения, зеленеющие летом и зимой чайные плантации и апельсиновые рощи, цветущие на склонах невысоких холмов, придающие земле неувядаемую, вечную молодость. Здесь и люди, казалось, не так быстро старели — столько радости и красоты вносили в их жизнь эти чудо-сады с никогда не опадающими листьями.

Полвека прожил Манучар среди угрюмых молитских скал, и сейчас, осмотрев отведенные переселенцам места, он так был очарован природой Черноморья, что, вернувшись домой, поспешно стал готовиться к переезду. И как раз в эти дни навестил Молити свояк Манучара — Адуа Гецадзе, работавший каменщиком в Ширакской степи.

Когда гость и хозяин сели за стол и выпили немного, Адуа вытащил из кармана целую пачку фотоснимков и похвалился:

— Вот гляди, какие дома я понаставил. Богатая сторона этот Шираки, — продолжал он. — Скачи хоть весь день на коне, не встретишь ни межи, ни изгороди. Простор! Земли — непочатый край; засевай, сколько сумеешь засеять, — тебе только спасибо скажут.

В этот вечер и решилась судьба Манучара. Он распрощался с родичами, державшими путь к морю, и отправился вместе со свояком в Шираки.

Впервые увидел Манучар бескрайние просторы Ширакской степи в конце лета, после уборки урожая, и сердце у него упало.

«Куда ты меня завез!» — упрекнул он свояка и целый день ходил мрачнее тучи, угрюмо оглядывая бурые, выжженные зноем поля.

Год выдался тяжелый, засушливый, во всей степи нельзя было найти травинки длиной в два пальца, чтобы прочистить забитую табаком трубку. Голая степь нагоняла на Манучара тоску — нигде ни леса, ни реки, даже кустика не встретишь, чтобы укрыть голову от палящего солнца. Только пыль и зной. Зной и пыль.

«Через шелковое сито просеяли, что ли, эту землю — ну и тонко же ее перемололо!» — ворчал подавленный горец и со страхом глядел, как даже в безветрие сама собой поднималась в воздух распавшаяся на мельчайшие частицы почва. Был полдень, а казалось, что уже наступили сумерки — так мало солнечного света пробивалось сквозь серую завесу пыли.

Ни Алазанская долина, ни поля Ташискари, ни заливные луга в нижнем течении Риони — словом, ни один из уголков Грузии, когда-либо виденных Манучаром, не был похож на Шираки. Это была почти пустыня — безлесная, безводная, сливавшаяся где-то в туманной дали с бледно-голубым небом.

Однажды Манучар и Николай Дубов перевозили жилой вагон трактористов в Зиличи. Поля Зиличи — самое жаркое и сухое место во всей Грузии.

Манучара мучила жажда. Ему все мерещились роднички, бьющие в скалах Молити. Какая там студеная вода! Наполнишь стакан, и стекло будто инеем покрывается…

В полдень они добрались до бочки с водой. Дубов наполнил котелок и протянул его Манучару. Вода была теплая, солоноватая, с крепким привкусом гнилого дерева. Хуже лекарства! Манучар страдальчески поморщился.

— Эх, попить бы теперь из нашего молитского источника, — вздохнул он, возвращая котелок.

— А из источника бессмертия не хочешь? — рассмеялся Дубов. — Пей, нечего привередничать!

— Умру от жажды, а эту воду пить не буду. Не могу.

Дубов напился из котелка, вытер мокрые усы и прилег в тени вагона.

— Давно ты в Шираки? — спросил он.

— Два месяца.

— Поживи еще два, и, верь мне, наша вода покажется тебе вкуснее ключевой.

— Не то что два месяца, — две жизни проживу, а все равно и к воде этой не привыкну, и к вашей пустыне!

— Не спеши, друг! Ты еще увидишь, какой она бывает, наша красавица степь… Привораживает она человека. Я ее и на райские сады не променяю. Только обжить ее нужно.

Тракторист Николай Дубов родился и вырос в Шираки. Человек, который положил здесь начало его роду, служил в русских войсках, защищавших Грузию в начале девятнадцатого века от вражеских набегов. Многие из ветеранов кавказских войн, отслужив свой долгий солдатский срок, навсегда остались в Грузии. Одни выписали жен и детей из России, другие обзавелись семьями здесь. Так появились на восточных окраинах Грузии поселения отставных русских солдат: Свеченовка, Михайловка, Дубовка и другие. Сынам Дона и Волги Шираки пришелся по душе, он чем-то напоминал им родные просторы.

Дубов свободно говорил по-грузински, чуть заметный русский выговор придавал его речи какую-то своеобразную мягкость и певучесть. Манучару сразу понравился этот немолодой, рассудительный человек. И говорит он неторопливо, и походка у него степенная — идет по деревне таким медленным шагом, словно вспахал уже все поля на свете и больше некуда ему спешить.

Дубов хорошо понимал состояние Манучара. Нелегко горцу привыкнуть к степной жизни. Но он знал и другое: слова тут не помогут. Земля сама сделает свое дело. Он не раз бывал в горах и видел, как, с трудом удерживаясь на крутых склонах, крестьянин возделывал крохотное поле шириной в две бурки.

— Подожди немного, Манучар, — сказал он. — Прирастет твоя крестьянская душа к нашей степи…

Так оно и случилось.

Манучар глазам своим не поверил, когда весной с полей сошел снег и миру открылось ярко-зеленое море хлебов. Широко и привольно раскинулось оно, ничем не стесненное в своем разливе — ни горами, ни ущельями, ни межевыми канавами. Эти необозримые возделанные поля радовали сердце Манучара, рождая в нем ощущение великого порядка, преобразившего всю при-роду.

Первое время Манучар работал прицепщиком. С утра до вечера ходил он за агрегатом Дубова. Смотрел на отполированный землей лемех и пел:

О лемех моего плуга,

Ты зеркало весны…

— Что, горец, душа на место стала? — сказал ему как-то за обедом Николай Дубов.

Манучар ничего не ответил, только скупо улыбнулся в свои густые, прокуренные усы.

Прошло два года. Теперь и вспоминать не хотелось Манучару, как жили они там, в горах, в старой деревянной лачуге. Зимой в ней было холодно — и девочки перед сном кидали жребий, кому лечь первой, чтобы согреть постель.

У Манучара были три дочери. Две старшие вышли замуж вскоре после переезда в Шираки, а младшая — Гогола — неожиданно для отца стала зоотехником. Не этого желал Манучар для своей любимой дочери. Но разве поймешь сейчас детей! Они выбирают такие пути, что просто диву даешься. Золотая медаль открывала Гоголе двери Тбилисского университета, а она — эта хрупкая, красивая девочка — пошла работать на далекую приалазанскую буйволиную ферму.

«Белый ангел среди черных дьяволов», — говорили про нее в деревне.

2

Разбудило Гоголу громкое щелканье соловья. Девушка удивленно открыла глаза и посмотрела на клетку. Много месяцев упорно молчал маленький певец и вот неожиданно запел с такой чарующей силой, что Гогола счастливо улыбнулась.

«Хорошая примета», — подумала она.

Девушка умылась, надела свою пеструю блузку и стала укладывать косы. Обычно она тратила на утренний туалет немного времени, но сегодня она не могла расстаться с зеркалом, задумчиво улыбаясь своему отражению. Потом достала из шкафа свое праздничное винного цвета платье и в одно мгновение переоделась.

— Лошадь я уже вывела, — сказала Магдана, заглядывая в комнату дочери. — Ты что так вырядилась?

— Гостей на ферму ждем из Тбилиси, — ответила Гогола. — Ты расседлай коня, я поеду на попутной машине.

— Нино не подождешь? Она тоже хотела на ферму.

— Я спешу, мама. Надо еще кое-что приготовить для гостей. — Гогола отвернулась, чтобы скрыть свои не умеющие лгать глаза. Никаких гостей сегодня на ферме не ждали. Но пусть мама простит ей эту маленькую неправду. Зато всю дорогу она будет одна и одна, без спутницы, пройдет мимо двора Надибаидзе.

Обидно, ей-богу, как иногда не владеешь собой. А ведь уже не школьница, двадцатый год пошел. Как будто ничего особенного и не произошло тогда на берегу Алазани, а вот никуда не денешься от тех горячих, смелых глаз. Они неотступно следуют за тобой и неодолимо тянут к себе.

Настроение Гоголы изменилось, как только она вышла на улицу. Нелепо, что она идет на работу разряженная, точно на гулянье. Девушка наклонила голову и быстро зашагала вдоль запыленных изгородей.

У дома Надибаидзе стоял грузовой автомобиль, но во дворе никого не было. Только возле правления сидели на скамье какие-то люди и смотрели на дорогу. «Что с тобой, глупая», — сказала она самой себе и немного постояла за тутовым деревом, чтобы переждать, пока краска сбежит с пылающих щек. Потом она почти пробежала мимо правления, но Левана не было и здесь. Девушка облегченно вздохнула, словно избавилась от какой-то опасности.

За околицей она остановила попутную машину.

За рулем сидел незнакомый парень с почти черным от загара лицом и с такими ослепительно белыми зубами, что, кажется, только они и видны были в сумраке кабины…

— Мне до озера.

— Хоть до Каспийского моря, — сказал парень, с трудом открывая неподатливую дверцу кабины.

Взметая клубы красноватой пыли, машина помчалась мимо опустевших садов. Собрав урожай, люди недавно ушли отсюда, и только птицы смело кружились над растрепанными деревьями, под которыми желтели вдавленные в землю листья. Легкой грустью повеяло на Гоголу от этих сразу потускневших садов.

Вдруг парень резко затормозил; облако пыли мгновенно накрыло всю машину.

— Я сейчас, — сказал парень.

Гогола подождала, пока пыль немного осела, потом выглянула в окошко и увидела разбросанные по стерне невысокие свинцово-пепельные холмики минеральных удобрений, а за ними женщин с ведрами в руках.

Пройдя несколько шагов, парень нагнулся и что-то подобрал с земли, затем подошел к одной из женщин. Лица ее нельзя было разглядеть: оно было закрыто платком. Парень о чем-то горячо заспорил с женщиной; та вдруг бросила ведро, решительно вытерла руки о подол платья и направилась к стоящей на краю дороги арбе.

Шофер возвратился мрачный. Некоторое время он молча вел машину, и только две глубокие сердитые складки сходились и расходились на его переносице, придавая юному лицу такое строгое выражение, что Гогола невольно улыбнулась. Но, видно, он был не из молчаливых. Нагнув голову, парень отер о плечо свое потное не столько от жары, сколько от волнения лицо, правой рукой достал из кармана крупные, с грецкий орех, серые камешки и возмущенно сказал:

— Вот, смотрите! Этими булыжниками улицы мостить, а они… поля удобряют. Я им говорю: просейте, а они руки мне свои показывают. Жалуются: от солей кожа на них потрескалась. Рукавицы требуют. В прошлом году женщины из седьмой бригады так кусками и разбросали удобрения по полю: дожди, мол, пройдут — они сами рассыплются. А дождя не дождались. Вот и сожгли землю, снизили урожай. И сейчас то же самое делают. Разве это работа?!

В кабине было душно, пахло горячим железом и бензином. У Гоголы слегка кружилась голова, и, признаться, не очень хотелось разговаривать. Но парень, казался таким огорченным, что молчать уже было как-то неудобно.

— А ваш председатель куда смотрит? — спросила она.

— Что председатель! Он смеется. «В перчатках, говорит, только в театр ходят, а не в поле работают», — сказал парень, и две сердитые складки снова сошлись и разошлись на его переносице.

— А ты Дубова знаешь?

— Как же! Это наш бригадир.

— Так вот, Дубову все и расскажи, — посоветовала она.

— Скажешь!.. — Парень быстро повернул голову, его строгие, умные глаза на мгновение задержались на ее лице, и он, видимо, решил: «С ней можно поговорить». — У нас сейчас такие порядочки завелись… не все скажешь. Попробуй скажи — так тебя враз в склочники произведут. Ой, простите! — увлекшись разговором, он не заметил заросшую травой выбоину, и машину сильно тряхнуло. — Недавно, — продолжал он, — одного нашего тракториста за нехорошим делом поймали: ночью директорскому родичу приусадебный участок вспахал. Товарищ мой в стенгазету написал. Так его каким только именем не окрестили: и склочник, и доносчик, и что хочешь. А все из-за того, что наша МТС в районе передовой считается. Вот и берегут доброе имя, — с неожиданной обидой в голосе закончил он.

Гогола уже с нескрываемым любопытством разглядывала парня. Когда он молчал, его твердые, обветренные губы были крепко сжаты, на сухощавом лице выдавались скулы, обтянутые до черноты смуглой кожей, нос с горбинкой шелушился, и кое-где на нем проступали красные пятна.

«Кого он мне напоминает?» — молча подумала Гогола, но, так и не вспомнив, прямо спросила:

— Ты чей будешь?

— Я сын Мгелики Надибаидзе.

Конечно, Надибаидзе! Как она сама не догадалась. Стоит только посмотреть на этот нос с горбинкой, на этот каменный подбородок, чтобы сразу узнать мужчину из рода Надибаидзе.

Она хорошо помнила Мгелику Надибаидзе — двоюродного брата Захария.

— Посмотри, — сказал ей однажды заведующий буйволиной фермой. — Вот Аптека ведет свое стадо.

Посреди улицы шел невысокий, грузный человек в островерхой барашковой шапке, в лохматой бурке и в таких легких, изящных каламани и пестрых чулках, какие носят только пастухи-горцы. А за ними, тесно прижавшись боками друг к другу, шли буйволы, такие же черные, грузные, сильные, как и сам Мгелика.

Вскоре Гогола узнала, почему Мгелике дали такое странное прозвище. Как-то она вместе с ним зашла посмотреть только что законченную маслодельню на буйволиной ферме. Маленькое помещение маслодельни сверкало белизной и чистотой. И красивый сепаратор, и посуда для молока и масла, и весы с гирями, отливающие серебром, — все вызвало у пастуха неописуемое восхищение. А когда вошли девушки-доярки в белых халатах и косынках, он одобрительно прищелкнул языком.

— Эх, хорошо! Прямо аптека! — сказал он.

Девушки заулыбались.

Всякое место, где было чисто, светло и опрятно, Мгелика обычно сравнивал с аптекой. Должно быть, это сохранилось еще с того далекого времени, когда во всей Ширакской степи только аптека и могла порадовать глаз своей чистотой.

Год спустя Мгелику Надибаидзе убили бандиты, пытаясь отбить у него лучших буйволов. Раненый Мгелика до последнего дыхания защищал свое стадо и умер на руках подоспевших товарищей…

— А тебя как звать? — спросила Гогола парня.

— Зурико.

— Отец твой был храбрый человек, Зури. А ты… видать, из пугливых.

Даже сквозь его смуглую кожу пробился жаркий румянец.

— Я пугливый?!

Он еще что-то хотел сказать, но, видимо, решил, что тут словами ничего не докажешь.

— Сойдете? — уже спокойно спросил он.

Гогола повернула голову. Слева от дороги лежало небольшое, полувысохшее Соленое озеро.

— Не сердись на меня, парень, — сказала она, прикрывая дверцу кабины. — Я немного знала твоего отца и хочу, чтобы ты был похож на него. До свидания.

По краям загонов стояли золотисто-желтые, еще не потемневшие от дождей скирды соломы. Где-то за озером глухо рокотал трактор.

«А парень, видно, неплохой. Нужно мне самой все рассказать Захарию», — думала она, погружая по щиколотку ноги в пылающий жаром песок.

— Тетя, тетя! — какой-то мальчуган в красной майке бежал ей навстречу, отчаянно размахивая длинным гибким прутом. — Стойте, сюда нельзя!

Гогола не сразу поняла, почему нельзя, но все же остановилась.

И вдруг откуда-то сверху послышалось тихое позвякивание бубенчиков. Она тотчас же догадалась: мальчишки травят ястребом перепела. Вскинув голову, она увидела хищника. В знойном, выгоревшем небе он казался почти черным. Он то парил широкими кругами, то так неподвижно повисал над степью, что даже бубенчики, подвязанные к его ногам, переставали звенеть.

Однажды, когда Гогола была еще маленькой, ее дедушка где-то поймал красного ястреба. Как только стемнело, старик заперся в своей комнатушке и до самого рассвета гукал и кричал в уши хищнику.

Четыре ночи подряд дедушка не спал и не давал спать птице. Не спали и дети. Прильнув к дверным щелям, прислушивались к необычному дедушкиному концерту.

— Когда ты прекратишь свое колдовство, старый крикун? Дай детям спать, — сердилась бабушка, разгоняя детей по постелям.

Но Гогола все же ухитрилась подсмотреть, как дедушка будил задремавшую птицу пронзительным свистом и улюлюканьем, не давая ей заснуть ни на одно мгновение, изнуряя хищника до крайнего предела, чтобы сломить его волю и приучить к человеческому голосу.

А через три недели, когда обучение ястреба было закончено, дед вышел в поле, прихватив с собой Гоголу и старшего внука. Они волокли по траве длинную веревку. И когда вспугнутый перепел подымался на крыло, ястреб срывался с руки деда. Перепел в страхе падал на землю и неподвижно замирал. И тут его накрывали сеткой — хелбаде, а то и просто брали руками.

…Чтобы не мешать мальчикам, Гогола отошла в сторону.

Все произошло в одно мгновение: тяжелый залитый жиром перепел неохотно поднялся в воздух, стремительно налетел ястреб, и не успели мальчишки опомниться, как ни того, ни другого уже не было в небе.

— Унес, разбойник! — сказала Гогола незадачливым охотникам.

— Видно, унес, — огорченно согласился мальчик в красной майке.

— Шапку надо было подбросить, — сказала она. — Испугать разбойника. Вот и успели бы взять перепелку.

Обогнув озеро, Гогола вышла на старую аробную дорогу. Из-под ее ног, словно искры от горящего полена, брызнул целый рой каких-то пестрых жучков и букашек. Вдали показалась силосная башня буйволиной фермы. До нее не больше двух километров. А если пойти напрямик, стерней, — то еще ближе. Но Гогола боялась порвать чулки и некоторое время шла по дороге. Вдруг она присела на траву, оглядевшись по сторонам, бережно сняла чулки, снова надела туфли и быстро зашагала по жнивью.

Жесткие, сухие стебли царапали ей ноги.

Ночная пахота — дело нелегкое, к тому же не ладилось с освещением: на рассвете обнаружились огрехи, и до прихода сменщика Левану пришлось немало повозиться.

Вернулся он домой усталый и только сел завтракать, как прибежали соседские ребята и рассказали, что видели у Соколиного оврага выводок фазанов. Ребята захлебывались от волнения, и Леван не утерпел, снял со стены ружье, сунул в карман десяток патронов и вышел из дому.

Время близилось к полудню, было жарко, на улице ни души, лишь кое-где старухи под тенью деревьев вязали пестрые шерстяные носки. У водоразборной колонки Леван наполнил флягу и двинулся дальше. Проходя мимо узкого переулка, обсаженного гранатовыми деревьями, он услышал женский голос:

Барс, убитый в стычке барсом,

Над волнами Бусни-чала…

Белую твою рубаху

Кровью кто окрасил алой?

Чья безжалостная пуля

В сердце чабана попала?

Я б оплакала героя —

Да замужней не пристало!

Видно, певица была одна, потому что пела она свободно, смело, как поют лишь в лесу или в безлюдном поле, изливая в песне свои сокровенные думы. Песня доносилась из-за высокой изгороди, и Леван никак не мог вспомнить, чей это двор.

— «Хорошо поет», — подумал он и прислушался.

Подоспели побратимы,

Без тебя им скучно стало,

Поснимайте-ка оружье,

В дом входите без кинжала!

Давно не слышал Леван эту старинную горскую песню. В детстве, когда ему случалось заболеть, его не радовали ни леденцы, ни живой барашек с накрашенным лбом; одного только просил он у матери — спеть эту песню. Она была для него самым лучшим лекарством. Грезами его детства владел храбрый витязь — сраженный врагом, он метался на берегу Бусни-чала, просил напиться и брал с Левана клятву отомстить за него. Затаив дыхание вслушивался Леван в печальный напев своей матери:

Поснимайте-ка оружье,

В дом входите без кинжала!

То ли от волнения, то ли от жара лицо его пылало, и он шепотом спрашивал у матери, почему побратимы должны снять оружие…

— Таково предание, сынок. Однажды, говорят, кистины убили нашего чабана, а он был единственным сыном у матери. И вот пришел в дом побратим убитого, чтобы посочувствовать горю. Несчастная женщина выхватила у него кинжал из ножен и пронзила себе сердце. С тех пор и повелось, сынок: входя в дом, где горе, мужчины снимают оружие и оставляют его за дверью.

Поснимайте-ка оружье,

В дом входите без кинжала! —

пела женщина за изгородью, и, как когда-то в детстве, сердце Левана тревожно забилось. «Кто ж это поет его любимую песню?» И он пошел на голос, таясь за деревьями, чтобы не вспугнуть певицу.

Над изгородью показалась Гогола. По-видимому, она еще раньше приметила идущего по переулку молодого Надибаидзе.

— Чего ты там прячешься, укротитель буйволов? — спросила девушка, и в ее голубых глазах вспыхнул насмешливый огонек.

— Тебя слушал, Гогола, — сразу признался Леван.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Птичка сказала…

— А больше она тебе ничего не сообщила?

— Нет. Остальное, говорит, Гогола сама тебе скажет.

— Вот как! Умная птичка, — одобрила Гогола и смело ответила Левану улыбкой на его улыбку.

3

Двух сыновей имел Захарий Надибаидзе. Непохожи были братья друг на друга — с первого взгляда никто не признал бы в них детей одного отца и одной матери.

Черноволосый и темноглазый Леван, одинаково сдержанный в горе и в радости, был точным слепком со своего отца.

Нелегко было найти ключ к его сердцу, но уж если он назвал тебя братом или другом, то, как говорится, будь ты соринкой у него в глазу, он даже не моргнул бы глазом.

Человек большой души, он отличался постоянством и терпимостью в дружбе. Зато, когда он обнажал меч, ни хлеб-соль, ни слезы, ни мольбы не могли заставить его вложить клинок обратно в ножны.

Белокурый и голубоглазый Георгий походил скорее на мать. Только нрав у него был более горячий и терпения Ануки не хватало.

Раз десять на дню менялось у него настроение. Любая безделица могла его обидеть, и такого же пустяка бывало достаточно, чтобы он вдруг разошелся вовсю. И не было тогда удержу его молодому веселью.

Быстро он находил друзей и так же быстро терял их.

В одном лишь братья Надибаидзе походили друг на друга: оба горячо любили мать и вечно заглядывали ей в глаза — как бы чем-нибудь не огорчить.

С отцом они были на товарищеской ноге. Бывало, набедокурят где-нибудь — тотчас же бегут к Захарию, рассказывают обо всем и подсылают к матери, чтобы выпросил для них прощение — в самый последний раз…

С отцом они могли и шуткой перекинуться, и поспорить, но посмели бы они матери сказать слово наперекор! Стоило Ануке повести бровью, как саженные молодцы вытягивались перед ней в струнку.

Иногда отец и сыновья втроем удирали из дому, чтобы выпить в духане у парома, а вернувшись домой, долго спорили, кому первому войти.

Старший брат работал трактористом в Калотубани. Он был еще в третьем классе, когда дядя его, Ниния Надибаидзе, привел в деревню первый трактор.

Увидев эту машину, маленький Леван забыл все на свете. Сверстники его после школы играли в мяч во дворе старой церкви или гурьбой шли на Алазани купаться, а Леван, захватив кусок хлеба с сыром, убегал в степь, чтобы разыскать трактор своего дяди, или простаивал до сумерек на пригорке Милари, глядя вдаль, на пыльную дорогу…

Мальчишка этот напомнил мне времена моего детства.

Когда мне было лет десять-двенадцать, я не знал большей радости, чем приезд моего дяди.

Едва его каурая лошадь появлялась в конце нашего тенистого проулка, как у меня замирало сердце. Время, которое нужно было дяде, чтобы подъехать к нашему дому, сойти с лошади и расцеловать меня, казалось мне вечностью. Но вот дядя подхватывал меня и сажал в седло.

— Поезжай потихоньку, пусть лошадь остынет, — говорил он, укорачивая стремена по моим ногам.

А если дядя был немного навеселе, то давал мне и плетку.

— Не езди далеко, сорванец! — наказывала мне мать.

— Можно до парикмахерской, дядя Нико?

— Можно.

Медленно, едва сдерживая себя, я поворачивал лошадь и шагом доезжал до конца нашего проулка. Зато потом, когда наш дом скрывался за деревьями, я нахлестывал дядину кобылу что было силы и мчался как бешеный по селу, размахивая плеткой.

На полном скаку проносился я перед самыми дверьми парикмахерской, где работал Гиго — так звали ученика парикмахера, моего удачливого соперника во всех наших играх и затеях.

Мы с ним были сверстниками. В карманах у этого мальчишки водилось все, что душе угодно. Рано утром он появлялся возле нашего двора; вытаскивал из кармана то перочинный нож, то футляр от часов, то рогатку, давал мне полюбоваться издали своими сокровищами и уходил не иначе, как убедившись, что я готов лопнуть от зависти.

Зато у Гиго не было дяди с верховой лошадью.

Когда, вздымая тучи пыли, я пускал своего коня галопом перед парикмахерской, мой соперник глядел на меня с разинутым ртом. Эти минуты были самыми лучшими в моей жизни, и если даже мать потом запирала меня на весь день дома, то я не печалился: на сегодня счеты мои с Гиго были сведены.

Как похоже и в то же время не похоже было мое детство на детство Левана!

…С балкона Надибаидзе видна была усадьба ширакской МТС с приземистыми, беленными известкой строениями мастерских и потемневшими от дождей палатками, разбросанными по просторному лугу.

Возвращаясь с полей, тракторы проходили вереницей мимо дома Надибаидзе.

Сначала издалека доносился глухой гул, и стекла галереи отвечали на него тонким дребезжанием. Гул постепенно усиливался. Теперь уже дрожал и сотрясался весь дом. Лишь после того как тракторы въезжали во двор МТС, снова можно было расслышать жужжание пилы на лесопилке и рокот движка маленькой электростанции.

Леван встречал трактор своего дяди у ворот и, пока Ниния обедал, возился с машиной: обтирал ее ветошью, соскребывал присохшую к крыльям грязь… Потом усаживался в кабину, брался за рулевое колесо, передвигал рычаги…

Соседские мальчишки глазели на Левана с разинутыми ртами — точно так же, как глазел на меня когда-то ученик парикмахера.

Как-то случилось, что Ниния уехал на все лето работать в Цнорис-Цкали. Мальчик огорчился, но в его возрасте, как известно, огорчения не вечны. Вскоре он подружился с трактористами колхоза «Гамарджвеба» и все свое свободное время вертелся около них.

Сначала Леван был на побегушках: его то и дело посылали в столовую за пивом и папиросами. Мальчишка безотказно выполнял любое поручение — лишь бы завоевать расположение трактористов.

Вано Чохели первым заметил страстную любовь мальчика к машинам. Время от времени он подзывал Левана и поручал ему какое-нибудь несложное дело. И как же сияли глаза у паренька, когда он заливал воду в радиатор или набивал смазкой какую-нибудь пресс-масленку.

Постепенно, шутя и играя, Леван научился водить трактор. После этого он стал ходить по пятам за своей матерью, упрашивая ее поговорить с Дубовым, чтобы тот принял его в свою бригаду.

Очень уж хотелось сынишке Захария Надибаидзе работать в бригаде калотубанского тракториста! Ранним утром, в тот час, когда рослый, кряжистый Дубов показывался возле развалин старой башни, Леван поджидал его у калитки.

Затаив дыхание глядел он во все глаза на прославленного бригадира.

Слыхал Леван, что Николай Дубов двенадцать лет проработал на одном и том же тракторе. Ребята говорили, что если вытянуть в одну линию все борозды, проложенные дубовским плугом в Ширакской степи, то она, пожалуй, дважды опояшет нашу Землю.

Леван знал, что Николай Дубов — человек горячий и строгий. Родители предупреждали его, что с Дубовым шутки плохи: не сумеешь управиться с машиной — жизнь тебе станет немила. Но Леван и слушать ничего не хотел. Он упорно настаивал на своем. Пареньку было всего пятнадцать лет, но ему и столько нельзя было дать из-за маленького роста.

— Куда мальчишке на трактор! Лучше пошли его в поле колосья подбирать! — шутили соседки, когда Анука рассказывала о своем сыне.

В тот день мать с сыном встали ни свет ни заря, запрягли Корису в двуколку и отправились в Милари, чтобы переговорить с Дубовым.

По Шираки я шагаю,

В грудь меня толкает ветер… —

радостно распевал в рассветных сумерках Леван и изо всех сил погонял лошадь. А у Ануки сердце замирало от страха, что они вот-вот перевернутся.

Когда взошло солнце, они уже были у Соколиного оврага. Туман на горах Кавказского хребта постепенно рассеялся — сначала показались снежные вершины, а потом и леса на склонах сорвали с себя темное покрывало и сбросили его в Алазанскую долину.

— Благодатная наша страна! Гляди, на горах еще снег, а здесь, внизу, цветут персики и ребята бегают в одних рубахах, — проговорила Анука.

Леван окинул взглядом деревья, бегущие по обочинам дороги. Персики были в цвету — они стояли словно окутанные розовым дымом.

— Отчего же Шираки наш так обделен — ни одного деревца, хоть шаром покати!

— Наш ширакский крестьянин, сынок, в поле дерева не оставит. Думает, стану в тени полеживать и обленюсь, — пошутила Анука.

Когда до Милари оставалось уже немного, Леван вдруг приуныл: «Что скажет Дубов? Доверит мне трактор или усмехнется в усы и…»

Анука тотчас же заметила перемену в настроении сына.

— Что ты приумолк, дружок? Может, вернемся назад? — спросила она с улыбкой.

— Нет, мама, — покачал головой Леван, но через несколько минут остановил лошадь и растерянно посмотрел на мать.

— Эх ты, трусишка! Нет, не сравниться тебе с Георгием! — пристыдила сына Анука и хлестнула лошадь концами вожжей…

Дубова они нашли на берегу Алазани. У одного из трактористов машина остановилась посреди поля.

— Знамя из-за тебя потеряем! — кричал разъяренный Дубов, стаскивая с себя рубаху.

Тракторист, черномазый, худощавый парень, кряхтя и пыхтя, крутил заводную ручку. Шея у него взмокла, волосы блестели от пота. По-видимому, он уже давно возился с машиной.

— Коля! — позвала Дубова Анука.

Бригадир оглянулся. Увидев жену Надибаидзе, он снова надел рубаху и встретил ее у края вспаханного поля.

— Здравствуй, Коля!

— Доброго здоровья, Анука!

— Вот, привела моего парня… Помнишь, говорила с тобой о нем?

— А-а… Так вот он каков.

Дубов оглядел Левана с головы до ног. Под его строгим взглядом паренек весь сжался, стал еще меньше ростом.

— Мальчишка толковый и машины очень любит.

— У меня не детский сад, Анука, а тракторная бригада.

— Что ж ты сердишься, Николай? Отказать хочешь — откажи, только говори спокойно.

— Да нет, Анука, милая, — сразу пошел на попятную Дубов, — разве я на тебя досадую? Начальники наши меня раздражают. Не понимаю я этих умников, право! Отобрали у меня самого лучшего тракториста, Луку Берикашвили, и прислали взамен вот этого желторотого птенца.

— Как это — отобрали? Кто отобрал? — удивилась Анука. Она знала, что у Дубова не так-то просто кого-нибудь отобрать.

— Выдвинули на руководящую работу! — ядовито усмехнулся Дубов. — Был простой тракторист, а сделали, видите ли, его большим человеком. Вызвали в район и назначили директором лимонадного завода. А всего рабочих на этом заводе двое парнишек — крутят какое-то чертово колесо и разливают по бутылкам цветную водичку… Золотую профессию у человека отняли, сбили его с пути.

Дубов искоса глянул на чернявого тракториста и продолжал с досадой:

— Целый час мучается и ничего не может поделать! Даже опытным людям, моя Анука, трудно управляться с этими старыми тракторами да содержать их в исправности — куда уж ребятишкам! Нет, Анука, не проси понапрасну: чего не могу — того не могу.

Дубов хотел еще что-то сказать, но тут с пашни донесся гул работающего двигателя. Оба обернулись. Леван стоял с сияющим лицом около трактора и вытирал руки соломой.

Пока Дубов делился с Анукой своими горестями, Леван улучил момент и залез в двигатель с головой. Счастье у парня было такое или он взял умением, но только ему недолго пришлось повозиться.

Дубов и Анука подошли к трактору.

— Что, утерли тебе нос? — сказал бригадир чернявому парню.

— Утерли, — неохотно согласился тот.

Дубов прислушался к двигателю, потом снова окинул Левана внимательным взглядом.

— В чем было дело?

— Обгорели контакты магнето, — громко, скороговоркой, словно на уроке в школе, ответил Леван.

— В каком случае еще может отказать магнето?

— Если оно смазано чересчур густо и загрязнилось.

— Да ты, я вижу, настоящий профессор, — усмехнулся Дубов. — А ну-ка, садись на трактор, покажи свою борозду!..

Не успел он договорить, как Леван птицей взлетел на сиденье, и машина плавно тронулась. Дубов и Анука пошли следом.

У Ануки душа была не на месте — вдруг Леван заторопится, поведет борозду вкось? Но у мальчика оказалась твердая рука — даже Дубов не мог найти хотя бы маленького огреха.

Бригадир повел рукой по своим соломенно-желтым усам.

— Поди теперь откажи этакому чертенку! Пришли его завтра утром пораньше. Прикреплю обоих к этому самому трактору. Только одень мальчишку потеплей и дай ему шерстяное одеяло — ночи стоят холодные.

И вот Леван начал работать в бригаде Дубова. Он проявил такие способности, такую сноровку, что вскоре Дубов полностью доверил ему машину.

Этим летом, вернувшись из армии, Леван заставил весь Шираки заговорить о себе. Он приладил к комбайну похожее на грабли приспособление для уборки полегших хлебов и во время испытания так чисто убрал три гектара пшеницы, что нигде не осталось ни одного колоска.

Частые гости Шираки — западные и восточные ветры порой так пригибают хлеба к земле, так сплетают и свивают колосья, что после уборки комбайном половина урожая остается на поле. Поэтому изобретение Левана привлекло к себе внимание министерства.

4

Палящий зной стоял над Ширакской степью.

У Соленого озера Захарий Надибаидзе обкашивал края поля, подготовляя полосу для комбайна. Жара настолько высушила хлеба, что колосья звенели под серпом.

— Здравствуй, Закро!

Надибаидзе сразу узнал этот спокойный, с густой хрипотцой голос и радостно отозвался, подрезая охапку колосьев:

— Доброго здоровья, Климентий!

Потом положил сжатый сноп на землю и разогнул спину.

Он увидел зеленый вездеход, остановившийся поодаль, и секретаря райкома, шагавшего по краю поля своей обычной размашистой походкой.

Ширакское солнце дочерна обожгло лицо и руки Климентия Гогуа. Он походил на крестьянина в горячую пору молотьбы.

— Приходили учетчики?

— На что мне, Климентий, их подсчеты и оценки? Лишь взгляну на колос, как он стоит под ветром, и уже знаю, сколько он даст зерна.

— Вижу, рассердили тебя, Закро.

— Еще бы! С самой весны стоит засуха, изголодалось зерно, так и не смогло налиться. — Захарий сорвал колос, растер его на ладони. — Видишь, иные зерна так легки, что улетят вместе с мякиной, когда будем веять. Дай бог снять по четыре центнера с гектара. А учетчик, будь он неладен, написал на семь!

Гогуа нагнулся, раздвинул руками колосья.

— Погляди-ка, Закро, кое-где и тут попадаются камни. Скажи женщинам, чтобы расчистили поле перед комбайном, а то у нас ни одной целой деки не останется!

— Ладно, скажу, Климентий.

Они поднялись на пригорок у Соленого озера. Оглушительный стрекот кузнечиков стоял вокруг. Порой слышалось клохтанье перепелок. Из-за долгой засухи в Шираки в этом году было мало перепелов, и мальчишки-пожарники ходили за комбайном с разочарованным видом.

— Это ведь здесь Габидаури бросил серп, когда ты одолел его, Закро? — спросил Гогуа.

— Ты-то как можешь помнить об этом? Небось пешком под стол ходил в ту пору, — быстро ответил Надибаидзе.

Верно, мальчишкой я был, а все же очень хорошо помню, как Габидаури зацепился за куст ежевики и растянулся посреди поля…

Надибаидзе тепло улыбнулся.

«Хороший человек наш Климентий! — подумал он. — Всегда-то припомнит, кто чем в молодости отличился».

Гогуа уехал. Захарий присел в тени, и воспоминания — полусон, полуявь — окутали его.

До сих пор помнили в деревне состязание Надибаидзе со знаменитым жнецом — мачхаанцем Вано Габидаури. Да и как не помнить?

Прославил себя Захарий молодецкой работой. Что в сравнении с этим любое удальство на охоте, в джигитовке, на пиру?

В старину в Шираки лучшие жнецы славились наравне с непобедимыми борцами. Только слава жнецов была долговечнее потому, что дело их считалось более трудным.

Вано Габидаури мог сжать в день шестнадцать копей, и после такой работы у него еще оставалось достаточно силы, чтобы навалить снопы на арбу и отвезти на гумно.

В тот год немало искусных жнецов вызывали на состязание Габидаури, но все они были посрамлены мачхаанцем.

Габидаури сообщили, что молодой Надибаидзе петушится и равняет себя с ним. Мачхаанец в ответ улыбнулся: «Что ж, и муха жужжит, а меду от нее не дождешься!»

И тот и другой были рослыми, крепкими молодцами, только у более молодого Надибаидзе опыта в работе было меньше.

В то утро Захарий взял с собой из дому только вымоченный в крепком уксусе чеснок, чтобы на весь день приглушить жажду.

Габидаури дожидался его у края поля.

— Начнем? — спросил Надибаидзе.

— Начнем, — ответил Габидаури, снял с плеча маленький пестрый хурджин, с силой размахнулся и швырнул его в поле.

На том месте, где упал хурджин, жнецу разрешалось сделать первую передышку. Расчет Габидаури был прост: закинуть хурджин подальше, чтобы с первого же захода утомить соперника и оставить его позади. После этого Захарию не оставалось бы ни минуты времени для отдыха. Это был испытанный прием Габидаури.

Но вот размахнулся Надибаидзе. Пестрой птицей взлетел хурджин и упал на десять — двенадцать взмахов серпа дальше отметки Габидаури.

Понял тогда мачхаанец, что борьба предстоит нешуточная.

Он искоса глянул на соперника и скинул чоху.

Сначала, пока не разошлись руки, оба шли вровень, плечо к плечу, словно каждый пробовал силу соперника.

Солнце поднялось уже высоко. Жнецы все еще не отставали друг от друга, но вот Габидаури как-то по-особенному повел плечами и напустился на ниву, как огонь во время полевого пожара. В мгновение ока срезал он пучок, обвивал его свяслом, отбрасывал, и серп снова сверкал среди колосьев.

Любо было поглядеть, как легко, без всякой натуги, валит густую ниву этот жнец-богатырь.

Через полчаса он уже настолько опередил соперника, что крестьяне, пришедшие поглядеть на состязание, разошлись по своим делам. Разве теперь кто-нибудь в состоянии побить Габидаури?

Только они ошиблись…

Когда все уже считали мачхаанца победителем, Захарий Надибаидзе пошел своим главным козырем. Прежде чем захватить колосья левой рукой, он широко подгребал их левой ногой и каждым взмахом серпа срезал вдвое больше хлеба, чем его соперник.

Крестьяне удивились — не думали они, что молодому Надибаидзе известен этот давний секрет ширакских жнецов.

Габидаури заработал еще яростнее. Он повязал лоб ватным потничком и рванулся вперед — да как рванулся! Точно молния, сверкал среди нивы и немолчно звенел его серп.

Зато Надибаидзе забирал при каждом взмахе столько, сколько могли взять два жнеца. Он приседал, подтягивал левой ногой к своему серпу такую охапку колосьев, что иной вязальщик затруднился бы скрепить ее свяслом.

Габидаури шел пока еще впереди, но видно было, что при всей своей удивительной быстроте он ничего не сможет поделать против хитрого приема Надибаидзе. И в самом деле, к полудню мачхаанец настолько устал, что временами уже не жал, а стоял и попусту размахивал серпом — ошалелый, ослепший от пота, заливавшего его глаза…

Под конец бедняга зацепился за ежевичный куст и упал. Затем с трудом поднялся он на ноги, глянул на соперника, уже дошедшего до конца поля, отбросил серп и принялся вязать снопы — такой у них был уговор…

«Эх, то было давно… А теперь по всей бескрайней Ширакской степи серп пускают в дело, если нужно обкосить поле по краю…» — подумал Захарий, достал из кармана продолговатый камень и стал точить лезвие серпа. Смех разбирал его: «Хороший человек Гогуа! Здорово он расправился с Рыжим Дата». Долго деревня будет помнить эту историю: кладовщика колхоза «Надежда крестьянина» Дата Канчашвили односельчане прозвали Рыжим Дата. И не зря — борода и усы его были жаркого цвета хорошо начищенной меди. А кроме того, в Калотубани был и другой Дата Канчашвили — Черный Дата, старший пастух буйволиного стада.

Ни одна морщинка не пролегала на холеных щеках Рыжего Дата, хотя возраст был у него немалый. Глаза его постоянно лучились приветливой улыбкой, голоса он никогда ни на кого не повышал, поговоришь с ним — ягненок, и только.

Двенадцать лет человек в колхозе и ни разу за все это время не ходил за плугом, не держал в руках мотыги. Лишь изредка, и то больше для собственного развлечения, возился он на приусадебном своем винограднике, но так, чтобы, боже упаси, не перетрудиться. Подвяжет, бывало, к проволоке упавшую лозу, обрызгает листья медным купоросом и, отдуваясь и покряхтывая, ложится на коврик, заранее постеленный его заботливой женой в тени под старой шелковицей. Засыпал он мгновенно, и кроткая улыбка застывала на его пухлых полуоткрытых губах.

— Смотри не простудись, — кричала жена с балкона, и на плечо Рыжего Дата мягко падал сложенный вдвое пуховый полушалок.

Жизнь он себе устроил спокойную, сытую. Чем он только не заведовал за эти двенадцать лет: и продовольственным складом, и винным погребом, и колхозной гостиницей. к высоким должностям он никогда не тянулся. Как-то хотели избрать его председателем сельсовета, но Рыжий Дата решительно отказался: «Куда мне, я человек малограмотный, темный, оставьте меня в покое».

Рыжий Дата знал, какой иконе молиться. Умирай он с голоду, все равно зернышка из колхозного амбара не возьмет. Сколько раз неожиданная ревизия подымала его с постели. И ничего. Все в ажуре: и зерно, и овечий сыр, и мед, и масло. И вина в марани было всегда столько, сколько должно быть: ни литра лишнего, ни капли недостачи. Перед колхозом Рыжий Дата был всегда чист как стеклышко, зато не считал за грех, если при раздаче зерна колхозникам весы его нет-нет да и приврут немножко. Берет человек вино — можно его немного разбавить водой или примешать к меду для веса кукурузную муку.

Рыжий Дата не любил попусту тратить время. Его редко видели на дружеских пирушках, ему всегда было недосуг поговорить с соседом, а в нарды он играл либо на деньги, либо если с ним желал сразиться кто-нибудь из начальства.

Однажды в гостях у заведующего сберкассой Рыжий Дата сел играть в нарды с председателем райисполкома. Хозяин дома, разумеется, держал сторону почетного гостя— стоял у него за спиной и старательно подсказывал ему ходы. Рыжий Дата некоторое время терпел, а потом отозвал хозяина в сторону и сказал с раздражением:

— Ради бога, оставь нас в покое. Мне выигрыш не нужен, я хочу доставить человеку удовольствие, а ты такие дурацкие ходы подсказываешь, что я уж не знаю, как ему проиграть.

И все-таки этот осмотрительный и по-своему неглупый человек как-то сорвался и надолго нарушил спокойное течение своей жизни.

Года два назад приглянулась Рыжему Дата незавидная как будто должность директора районной бойни. Он знал, что прямой дорожкой ему к этому месту не добраться, поэтому решил любой ценой втереться в доверие к секретарю райкома Климентию Гогуа, чтобы заручиться его поддержкой.

Но с какой стороны к нему подступиться? Какой ключик к нему подобрать?

Как раз в эту пору жена Рыжего Дата родила четвертого сына. Пожалуй, в другое время событие это не было бы отмечено в семье Канчашвили таким торжеством. Но чертов ключик! Он нужен Канчашвили до зарезу. И вот вечером, за ужином, когда муж и жена подбирали имя новорожденному, Рыжего Дата вдруг осенило. Он хлопнул в ладоши и вскочил с места, сияя от радости.

— Такое имя дам мальчишке, что сразу счастье к нам в дом привалит, — сказал Рыжий Дата и, ничего не объясняя жене, тотчас же принялся за приготовления к пиршеству.

Таких пышных крестин Рыжий Дата не справлял, даже когда у него появился первенец. Не было у него в тот раз и таких важных гостей.

В самый разгар пира к гостям вынесли новорожденного. Дата взял малыша на руки и подошел к секретарю райкома Климентию Гогуа.

— Вот думают, что я уже сдал, товарищ Климентий. А я, смотрите, какого богатыря родине по-дарил.

— Молодец, Дата, право, молодец, — сказал Гогуа.

Тамада сорвал со стены большой рог и крикнул счастливому отцу:

— Как зовут твоего сынка, Дата? Выпьем за его будущее.

— Климго! — торжественно провозгласил хозяин.

— Что, что! Как ты сказал?

— Климго, — повторил Дата и своими добрыми невинными глазами посмотрел на секретаря райкома.

— Что за имя? Откуда ты его взял? — удивился Гогуа.

— Не догадались, товарищ Климентий? В святцах его, конечно, нет, — сказал Дата, понизив голос.

— Первый раз слышу, честное слово.

— Я хочу, чтобы любовь и уважение к вам, товарищ Климентий, всегда жили в моей семье. И вот я составил имя своего сына… — Дата еще больше понизил голос, и глаза его стали еще более невинными. — Из начальных букв вашего имени и вашей фамилии, дорогой Климентий. Слышите, как красиво получилось: Клим-го! Климентий Гогуа.

Секретарь райкома ничего не сказал, но только внимательно посмотрел на хозяина дома и как-то странно улыбнулся.

Пир продолжался.

А на следующий день Дата Канчашвили попросили зайти в райком. Рыжему Дата этот вызов показался хорошим предзнаменованием: «Бойня у меня в кармане», — подумал он и так смело вошел в кабинет Гогуа, как будто входил в дом к своему куму.

— Садитесь, — пригласил секретарь райкома. Он положил перед ним чистую бумагу, придвинул чернила и жестко сказал: — Пишите объяснение, почему вы назвали своего сына Климго.

— Разве это имя дурного человека?

— Напрасно смеетесь, товарищ Канчашвили. Пишите…

Канчашвили пал духом. Он понял, что ошибся дверью. Не туда постучался.

— Разрешите мне, товарищ Климентий, — сказал он, запинаясь, — я лучше дома напишу и вечером представлю.

— Ладно, — разрешил Гогуа.

Но Рыжий Дата не пришел в райком ни вечером, ни утром. Он в тот же день исчез из нашего села, и целых полтора года о нем ничего не слышно было. А четвертого сынка его зовут теперь простым человеческим именем — Вано.

Над тихими иорскими заводями поднимался легкий туман, и в прибрежных зарослях уже кричали фазаны, когда Захарий подошел к новой, еще не обжитой кошаре.

Георгий только что открыл овчарню, и навстречу маткам белым пенистым потоком хлынули голодные ягнята. Вот круглый, пушистый, как цветок одуванчика, двухнедельный сосунок ткнулся мордочкой в разбухшее вымя, но овца резко оттолкнула его.

Чужой.

Не допустила его и вторая овца, и третья.

Матки нетерпеливо и тревожно блеют. Ищут и никак не могут найти своих детей, потому что две тысячи маток и ягнят закружились сейчас в тесном загоне, словно в бешеном морском водовороте… А после дождей и вовсе трудно найти матке своего ягненка — умытый дождевой водой сосунок теряет родной запах, и матери почти невозможно его узнать. А чужого ягненка она к своим сосцам не подпустит.

И не будь среди пастухов мцнобари, надежного защитника и покровителя сосунков, немало бы их погибло от голода, да и само стадо в этой круговерти может насмерть затоптать ослабевшего ягненка.

Засучив рукава, Георгий, не мешкая, принялся за свое дело, и еще до наступления сумерек он полностью успокоил отару — каждому ягненку нашел родную мать.

— Пей на здоровье, малыш! Расти большой!

Какой же удивительно верный глаз, какая память должна быть у мцнобари, чтобы так легко и безошибочно найти тысячу матерей тысяче ягнят.

Недаром говорят в Шираки, что мцнобари нужно родиться. И правда! Так же как певец должен иметь врожденный слух, так и мцнобари должен обладать особенным даром, таким чутьем, чтобы какое-то незаметное родимое пятнышко на мордочке ягненка, или едва уловимый оттенок его глаз, или какая-нибудь непохожая шерстинка, или призвук в голосе помогли мцнобари разгадывать тайну кровного родства.

— Молодец Георгий, в меня пошел! — хвастливо сказал Захарий Надибаидзе, хотя пастухи все до одного могли поклясться, что отец Георгия никогда не держал в руках ярлыгу и ни разу не ходил за отарой.

Но, видимо, у старого Надибаидзе, когда он расхваливал сына, совсем другое было на уме.

5

Леван и Гогола виделись теперь ежедневно — начался сбор винограда, и вся молодежь Калотубани помогала виноградарям собирать небывалый урожай. Но в саду Гогола бывала не одна, и Леван лишь украдкой улыбался ей. В этой улыбке было столько ласки и любви, что девушка смущалась, и даже произнести свое обычное «здравствуй!» стоило ей большого труда.

— Что а тобой, дурочка? — шепнула чересчур догадливая Нино своей подруге, когда они вдруг столкнулись с Леваном у арбы, доверху наполненной виноградом.

— А что? — встревожилась Гогола.

— А то, что горишь ты, девочка. Увидела его и…

— Отстань! — сердито оборвала ее Гогола и, подхватив порожнюю корзину, быстро отошла от арбы.

— Постой, Гогола, от этого не убежишь, — догнав подругу, сказала Нино. — Только нельзя так краснеть при всем честном народе. Признайся, любишь его?

— Замолчи! И не стыдно тебе! Услышат…

Но разве толстушку Нино заставишь замолчать.

— Эх, вот, оказывается, как оно приходит… А я, несчастная, сохну без любви, — вздохнула Нино, но в этом вздохе было столько невинного притворства, что поверить в ее несчастье было просто невозможно.

— Погоди, еще полюбишь. Сердце ведь позволения не спрашивает, — с неожиданной грустью сказала Гогола.

— Ой ли, — развела руками Нино. — Такие парни за мной ухаживают… но я что-то не краснею и не бледнею при встрече с ними. Прохожу мимо и все… Видно, не суждено мне полюбить.

— Что-то не похожа ты на старую деву, — усмехнулась Гогола. И немного погодя, когда уже послышались голоса сборщиц, взяла Нино за руки и, волнуясь, попросила: — Смотри, никому ни слова. Как сестру родную прошу. Я сама еще не знаю, что со мной делается. Кажется мне, что я сейчас во сне живу.

Кончается сбор винограда — начинаются свадьбы. И многие калотубанцы были уверены, что этой осенью они погуляют и на свадьбе Левана и Гоголы. Но тут, как назло, нежданно-негаданно отец Гоголы Манучар обидел семью Надибаидзе. Дружные соседи рассорились.

Накануне Октябрьского праздника в Калотубани приехали украинские колхозники. Председатель сельсовета Тедо Хелашвили и по сей день без содрогания не может вспомнить, что творилось в нашей тихой Калотубани, когда решался простой как будто вопрос — в чьих домах будут размещены гости. Каждый калотубанец хотел принять у себя гостя и горячо оспаривал свое право на это.

— Поймите, люди добрые, я же не волшебник, чтобы семнадцать гостей разделить на двести хозяев. Из одного человека ведь десять не сделаешь. При всем желании. В другой раз у тебя погостят, — успокаивал Хелашвили своих односельчан. Но кто его слушал! Жалобам и оби дам конца не было. Больше всех горячились хозяйка дома Надибаидзе — Анука и отец Гоголы — Манучар. Ануке не могли отказать — в числе гостей был тракторист, с которым соревновался ее старший сын Леван. А Манучару хотелось привести в дом гостя, потому что, «когда гость отворяет калитку, даже колья в плетне и те зацветают».

— Бессовестный ты человек, Тедо, — укорял Манучар председателя. — Как какой фотографщик из газеты приезжает, ты его ведешь ко мне на ночлег. А таким дорогим гостям в других домах постели стелешь. Что, по-твоему, в моем доме крыша протекает? Или в очаге огонь потух? Обижаешь ты меня, Тедо, кровно обижаешь.

Охрипший от долгих пререканий и объяснений, Тедо устало проворчал:

— Ну что им стоило побольше людей к нам послать. А так — одни неприятности.

Манучар ушел из сельсовета обиженный, хмурый, и даже Гогола, несмотря на все старания, не могла его успокоить.

В тот день семья Надибаидзе поднялась с первыми петухами. Захарий оседлал коня и поехал в Циплис-Цкаро встречать гостей. Георгий зарезал барана-двухлетку, подвесил его на крюк и принялся свежевать. Анука раздула огонь в тонэ, и вскоре во дворе к терпкому запаху дыма и отсыревшего за ночь сена примешался чудесный запах шоти-пури.

Когда немного рассвело, Георгий обстругал вертела из прутьев орешника, потом умылся, приоделся и сказал матери:

— Иду певцов приглашать.

— Так рано? — удивилась Анука.

— Сегодня певцы нарасхват будут. Видишь, — ответил Георгий, указывая на соседние дворы. То тут, то там пузатые тонэ выбрасывали в серое небо жаркое пламя.

В полдень у развалин старой крепости показалась машина. Анука оправила платье, обтерла концом головного платка губы и распахнула калитку. Большой запыленный автомобиль стремительно промчался по узкой тенистой улице, между живыми изгородями и, миновав усадьбу Ануки, остановился у дома Угрехелидзе.

Манучар в черкеске с белыми газырями проворно соскочил с машины и велел выбежавшей навстречу жене:

— Собаку привяжи, Магдана!

Из машины вышли гости: молодой человек, одетый по-городскому — в шляпе и светлом пальто, и грузный усатый мужчина в новеньких, начищенных до блеска хромовых сапогах.

— Прошу в дом, дорогие гости, — громко сказал Манучар.

На его голос выглянули соседи, и Ануке стало не по себе оттого, что она так поспешно открыла калитку — и вот осталась ни с чем.

— Где же мой Захарий? Вечно он опаздывает, — пробормотала она и поднялась на бугор у крепости, откуда были видны почти все калотубанские улицы и проулки. Собаки с лаем выскакивали навстречу машинам, что-то весело кричали детишки, но больше ни одна машина не завернула в сторону старой крепости.

Анука постояла немного, вздохнула и, не дождавшись мужа, вернулась в дом.

А через полчаса Захарий, осадив у калитки взмокшего жеребца, весело крикнул:

— Ну как, хозяйка, гостей голодом не уморила?

— Каких гостей? Где гости? — всполошилась Анука.

— Ты что, Анука, шутишь? Разве Манучар не привез моих гостей?

— Манучар? — изменилась в лице Анука.

— Ну да! Я просил его проводить гостей до моего дома, сам усадил их в машину.

— Значит, это были наши гости?

— Что ты говоришь, Анука? Ничего не понимаю!

— А что тут понимать! Вот где твои гости, — показала она на дом Манучара. — Заманил их к себе этот негодник. Ты что же, своих гостей сам не мог привезти?

— Мы в правлении новый социалистический договор составляли. Завтра подписывать будем. Задержал меня Гогуа, на беду мою. И-эх! — огорченно хлопнул себя по лбу Захарий и сошел с коня. Минуты две он стоял задумавшись и теребил бороду. И вдруг тихо рассмеялся. Анука вспыхнула.

— Смеешься?

— Над собственной глупостью смеюсь, женщина. Разве умный человек доверит гостя имеретину? Золотых людей ему в руки отдал. А что ему оставалось делать? Повел к себе. Так мне, старому дураку, и надо!

Анука молча повернулась, схватила ведро с водой и плеснула на раскаленные угли. На них должны были жарить шашлык. Захарий только крякнул, и, пожалуй, семейная ссора закончилась бы на этом, да лукавый еще раз попутал Захария. Ничего не сказав жене, он послал Манучару большой кувшин лучшего своего вина.

Анука узнала об этом наутро, когда Гогола вернула пустую посуду.

— Отец вам очень благодарен, тетя Анука. Наши гости сказали, что в жизни не пили такого вина.

Как видно, Захарий через край хватил. Терпению Ануки пришел конец. Она подождала, пока Гогола ушла, и набросилась на мужа:

— Ты что же, окончательно спятил? Как ты мог послать вино похитителю моих гостей!

— Да пойми же, — оправдывался захваченный врасплох Захарий, — в такое время не смотрят, что мое, что твое. Они ведь гости всего нашего колхоза, а не мои только или Манучара. Сама знаешь — Манучар у нас новый поселенец, виноградник у него молодой, где ему взять хорошего вина. Ты что, хочешь, чтобы он перед нашими гостями осрамился? Нет, милая, его позор — позор всей нашей деревни.

Долго еще убеждал и успокаивал Захарий жену, но она только хмурилась, а когда с усадьбы Угрехелидзе донеслась застольная песня, Анука набросила на голову полушалок и ушла к своей двоюродной сестре Кетеван, живущей на другом конце Калотубани.

Не в характере Ануки Надибаидзе было прощать обиды. Она не могла и не хотела помириться с семьей Манучара, перестала отвечать на приветствия Магданы и при случае поминала всех Угрехелидзе недобрым словом. Магдана обычно отмалчивалась, не хотела ссориться с соседкой, но, как говорят калотубанцы, «дырявый бурдюк вина не держит».

…Ранней весной Анука начала работать поварихой в бригаде Дубова. Жена Надибаидзе умела хорошо стряпать — варила ли она хинкали или готовила чабанскую каурму — пальцы, бывало, оближешь. Поэтому трактористы и прицепщики с нетерпением ожидали появления знакомой двуколки. Однажды старая лошаденка забрела куда-то, и Анука долго искала ее. Лишь к вечеру повариха сумела накормить людей. Возвращалась она домой в полной темноте. Подъезжая к Соленому озеру, Анука услышала рокот трактора. Где-то поблизости пахали. Но сколько повариха ни всматривалась в темноту, она ни» чего не увидела. Анука удивилась, что тракторист работает с выключенными фарами. Насколько она знала, у Соленого озера никто из бригады Дубова не должен был сегодня работать. А может, после полудня что-нибудь изменилось в бригадном графике и не успели предупредить повариху.

«Надо накормить парня», — подумала Анука и свернула с дороги. Усталая лошадь с трудом брела по распаханному полю. Анука соскочила с двуколки и стала искать аробную тропу. В безоблачную ночь Ширакская степь хуже леса — коли сбился с дороги, так лучше сиди на месте и жди рассвета, не то заедешь к черту на кулички. На десятки километров вокруг ни деревца, ни межевого столба, ни речушки. Не за что глазу зацепиться — ничто не подскажет, где ты находишься.

Анука долго плутала по черной, мягкой, как бурка, пахоте, пока не выехала на дорогу, которая вскоре привела Ануку на заброшенное буйволиное пастбище, где недавно отвели новым поселенцам приусадебные участки. Вот здесь и работал трактор с потушенным светом. Анука сразу почуяла что-то неладное и хотела повернуть лошадь, но тракторист остановил машину и окликнул;

— Эй, кто там?

Анука, пожалуй, не отозвалась бы — не любила она вмешиваться в чужие дела, но, как на грех, признала тракториста по голосу и не стерпела.

— Благодари бога, Алекси, что я не твой бригадир, негодник ты этакий!

— Тетя Анука, — паренек подбежал к двуколке, — не сердись на меня.

— Кому пашешь? — строго спросила Анука.

— Дата Канчашвили.

— Да-а! Хорошего батрака нашел себе Дата.

— А что мне делать, тетя Анука? — пожаловался тракторист. — Начальство приказало.

— А где твоя совесть? Потерял? И не стыдно тебе!

Как вор в темноте копошишься, свет потушил, от людей прячешься. А ну, говори, кто тебя сюда послал?

Парень замялся, помолчал, но утаить правду от Ануки Надибаидзе не решился.

— Лекашвили приказал.

— Гоча? Зять Манучара?

— Да, — шумно вздохнул парень.

Анука не раз слышала о том, что заместитель директора МТС Гоча Лекашвили, пользуясь служебным положением, посылает трактористов обрабатывать приусадебные участки своих многочисленных родичей.

Анука попрощалась с трактористом в самом хорошем настроении. Еще бы! Зять Манучара попался с поличным. Хороши они оба: один гостей ворует у соседей, другой государство обманывает. Ничего, выведу вас на чистую воду!

Анука взмахнула хворостиной, и старая лошаденка, недовольно фыркнув, затрусила нешибкой рысью по заросшей бурьяном дороге. В двуколке задребезжали бидоны. У Соколиного оврага дорогу перебежал шакал. Лошадь шарахнулась в сторону, Анука едва удержалась на сиденье и очень больно ушибла колено.

«Вот и наказание за мои грешные мысли, — усмехнулась Анука. — Конечно, жулика надо наказать. Тут спора нет. Но не от меня это должно исходить… Люди сейчас моей правде не поверят, скажут: наговаривает Анука, обиделась на семью Манучара, вот и мстит».

Анука решила молчать. Она и дома ничего не сказала — ни мужу, ни сыновьям. Но не зря говорят: волк ли тебя задерет либо похожая на волка собака — все одно.

Так оно и вышло.

Другие люди, без помощи поварихи, вскоре уличили Гочу Лекашвили в нечестных делах. И все же не убереглась Анука от неприятностей. Кто-то шепнул на ухо жене Манучара: «Это она, ваша соседка… Напугала бедного Алексия, и он все выболтал».

Магдана не стала разбираться, что и как, только всплеснула руками и заголосила на всю деревню:

— Доносчица проклятая! Чтоб тебе света божьего не видеть!

— Успокойся, мама, разве так можно, — умоляла Гогола.

— Ты не учи меня! — обрушилась на нее Магдана. — Знаю, что у тебя на уме. Запомни: увижу тебя с Леваном — из дому выгоню! Не пожалею.

Гогола ничего не сказала. Девушке хотелось верить, что мать немного погорячится, поворчит и все забудет. Но вечером, когда Гогола собралась на репетицию в драмкружок, Магдана вдруг преградила дочери дорогу и сорвала с нее платок.

— Не пущу!

— Что ты, мама, я же подведу товарищей, завтра спектакль.

— С Леваном играть в одной пьесе не будешь! Слышала?

Что ж, слово матери в семье Угрехелидзе — закон.

За всю зиму девушка всего несколько раз виделась с Леваном, да и то на людях. И после каждой такой встречи Гоголе все труднее было покоряться воле матери.

А Леван совсем потерял покой. Не зная, что произошло в семье Угрехелидзе, он уверял себя, будто Гогола только играла с ним и потому так легко забыла о его существовании. Даже перестала ходить в те места, где они обычно встречались.

Было от чего прийти в отчаяние.

В середине июня Леван поехал в Тбилиси на совещание молодых передовиков сельского хозяйства. В вагоне было душно, ночной кахетинский поезд медленно, с одышкой взбирался на Бадиаурское плоскогорье, в открытое окно степная непроглядная ночь швыряла больших зеленых стрекоз, они грузно шлепались на столик, на постель, и Леван, несмотря на духоту, решил закрыть окно.

— Стрекоз испугался! — сказал кто-то за его спиной.

Леван обернулся и увидел смеющуюся Гоголу. Она стояла между опущенными полками и обмахивала лицо смятым влажным платочком.

— Гогола! Ты что здесь делаешь?

— Ищу тебя по всем вагонам, — сразу призналась девушка.

— А может, не меня? — хмуро спросил Леван.

Нет, не это он хотел сказать. Но горькая обида опередила радость, и вот с языка сорвались слова, которых уже не вернешь.

— Может быть, — неожиданно подтвердила Гогола.

«Только бы не расплакаться сейчас! Какой он жестокий!» — подумала она, до боли прикусив губу.

— Садись… Чем тебя угостить? Холодного лимонада хочешь? — окончательно смутившись, предложил Леван.

— Спасибо, не хочу. Спокойной ночи, Леван! — сказала Гогола и быстро пошла по длинному, слабо освещенному коридору.

Леван бросился за ней.

— Прости меня, Гогола. Я камень неотесанный…

Левану еще многое надо было сказать, но в тамбур из соседнего вагона шумной гурьбой ввалились подвыпившие парни с гармоникой и доли.

— Я пойду, — сказала Гогола. — Если хочешь… приходи завтра пораньше на совещание.

— А ты там будешь?

— А как же. Кто же моих бедных буйволов защищать будет? — отшутилась Гогола и, слегка коснувшись горячими пальцами его руки, ушла в свой вагон.

6

Совещание закончилось вечером того же дня, и ширакские комсомольцы ночным поездом уехали домой. Леван и Гогола остались в Тбилиси. Еще два дня провели они в этом большом городе, где Гоголу никто не знал, кроме старенькой тети, у которой она остановилась, и нечего было опасаться, что кто-нибудь скажет Магдане: «Твою дочь видели с Леваном Надибаидзе».

С утра до позднего вечера Гогола и Леван без всякой опаски ходили по шумным, нарядным улицам столицы, словно они и вправду были обручены.

Когда надоедало бродить по улицам, они заходили в магазины, рассматривали красивые вещи, приценивались, примеряли. Денег у них на такие покупки, конечно, не было. Но разве для счастья влюбленных нужна большая казна? Разве они не самые богатые люди на свете? Они только обменивались понимающими взглядами и, едва сдерживая смех, отходили от прилавка.

Но радость девушки все время омрачал какой-то смутный страх. Что, если Леван еще до отъезда в Калотубани сделает ей предложение? Она не хотела, чтобы самое важное в ее жизни решалось здесь, в незнакомом городе, среди чужих людей.

Сейчас более чем когда-либо жаждала она, чтобы где-то рядом были мать, сестры, Нино, чтобы хоть издали можно было видеть кровлю родного дома. Тогда не казалась бы она самой себе такой беззащитной.

В субботу днем они побывали на выставке грузинских художников, а к вечеру поднялись на гору святого Давида и долго стояли в пантеоне перед скорбящей бронзовой женщиной на могиле Чавчавадзе.

В парке на плато было многолюдно, и они с трудом нашли у самого обрыва незанятую скамью.

Пройдет немало времени, а Леван все будет помнить ночь на горе святого Давида, несказанное счастье первого поцелуя и робкий голос Гоголы:

— Пусти… Увидят!..

Отталкивала и не могла оттолкнуть губы Левана, уклонялась и не могла уклониться от его объятий.

Леван так ждал этого часа, сколько нежных и ласковых слов хранил для нее, а вот пришла пора — и все до единого забыл, кроме одного.

— Гогола, Гогола, — шептал он испуганной его бурным порывом девушке, прижимаясь щекой к ее внезапно похолодевшей щеке.

А далеко внизу сверкал бесчисленными огнями ночной Тбилиси, над трамвайными путями за Верийским мостом вспыхивали быстрые зарницы, где-то у Навтлуги протяжно перекликались паровозы.

Давно уже потушили огни в ресторане на фуникулере, замолкла музыка, а Леван и Гогола все еще не могли наговориться. И самое удивительное, что они почти не слушали друг друга, говорили оба разом, и если умолкал Леван, то умолкала и Гогола — и тогда они слышали, как гулко билась в их сплетенных руках беспокойная кровь.

— Белый ангел среди черных дьяволов, — вдруг вспомнил Леван, как ласково называли Гоголу калотубанцы.

Гогола рассмеялась:

— Хорош ангел! Написанное не могла прочитать. Знаешь, как я волновалась… Я думала, что упаду с трибуны.

— Ты прекрасно говорила. Я даже позавидовал твоим буйволам. Подумал: все ласковые слова она потратит на них, что мне, бедному, останется?

— Смотри, Леван, поезд идет. Как он красив ночью…

— Это же наш, кахетинский!

— Правда? Ой, боже, как поздно! — воскликнула Гогола. — Скорей идем, Леван, — не оборачиваясь, крикнула девушка и стремительно побежала по тропе.

Они успели к последнему вагону фуникулера. Леван протянул деньги пожилой кассирше с посеревшим от усталости лицом.

— Два билета!

— С сегодняшнего дня влюбленных возим бесплатно, — с серьезным видом заявила кассирша и захлопнула окошко. Недоумевая и немного стесняясь, Леван и Гогола сели на свободную скамью и только на нижней станции узнали, что ехали служебным рейсом.

Вот и знакомые ворота на улице Восьмого марта. Гогола заглянула во двор и покачала головой:

— Тетя не спит. Не пустит меня в дом.

— Вот и хорошо, если прогонит, — сорвалось у Левана.

Гогола быстро повернулась, горделиво вскинула голову, выпрямилась и насмешливо сказала:

— А ты погляди на меня, парень! Разве таких выгоняют из дому?

Леван рванулся было, чтобы еще раз обнять эту удивительную девушку. Но она увернулась и бесшумно закрыла за собой калитку.

Идти к себе в гостиницу Левану не хотелось. Он долго бродил по спящему городу и даже заблудился в узких, кривых переулках старого Тбилиси, но это ничуть не обеспокоило его. Теперь он никуда не спешил. На сердце у него было легко и спокойно.

Он не знал, который час. Но когда по булыжной мостовой торопливо застучали копыта осликов и первые мацонщики в мохнатых шапках вынырнули из темноты, Леван понял, что скоро рассвет.

«Пойду к себе, посплю часок», — решил наконец Леван и, чтобы не сбиться с дороги, пошел по берегу Куры.

Он мог поклясться, что не искал сейчас этого дома! Но как бесконечно он обрадовался, когда увидел знакомую калитку. Леван присел на каменную ступеньку лестницы и закурил. К нему подошел ночной сторож, охранявший пивной ларек.

— Пора домой, гражданин. Все гуляки уже пошли спать.

— Немного отдохну и пойду, — сказал Леван.

— Смотри не засни, а то без сапог останешься.

«Заснуть? Перед этим домом не то, что сон, даже смерть не закроет мне глаза», — подумал Леван. И минуту спустя он так крепко и безмятежно спал, как не спал, наверное, с самого раннего детства.

Так, спящим, и застало его первое утро войны.

Во вторник двадцать четвертого июня Левана вызвали в военкомат и предложили немедленно выехать к месту формирования Грузинской дивизии.

В тот же день он передал трактор своему молодому напарнику и получил расчет.

Потом попрощался с товарищами по бригаде и пошел домой.

Выдался необыкновенно тихий вечер: всегда беспокойные тополя застыли у плетня, уныло свесив уши, и даже сухие листья лежат на крыше не шелохнувшись.

В Шираки редко бывают такие безветренные, глухие вечера. И от этого еще тяжелее на сердце у Левана — хоть бы гроза разразилась.

…Тишина на улице, еще тише в доме. Кажется, что даже ходики перестали тикать. Георгий не приехал с триалетских пастбищ. Он бы выжил из дому эту гнетущую тишину.

Трудно сейчас Левану. Да и старики, как назло, не хмелеют, будто они не вино пьют, а воду. Все молчат. Хоть бы заговорили наконец, запели… Тогда Левану легче будет попрощаться с матерью. Пришла пора разлуки, и сыну легче закрыть за собой дверь, когда в доме шумят, ходят, разговаривают.

А сейчас в этой жуткой тишине откуда взять столько смелости, чтобы подойти к матери и сказать: я ухожу.

Рано утром Захарий откупорил квеври, из которого брали вино только в особых случаях, и пригнал из стада двухлетнего барана. Он решил созвать близких родственников на проводы сына: пусть Леван немного повеселится, уходя на войну. Анука сперва согласилась, мигом замесила тесто, поставила на огонь котел с каурмой, но вдруг на нее вроде нашло что-то: Анука попросила Захария, чтобы он не звал гостей.

— Дай мне сегодня побыть одной с моим мальчиком, — сказала она.

Захарий рассердился, но попробуй отказать этой женщине. Только Тедо Хелашвили пригласили к обеду. Тедо был старым солдатом, он воевал еще в ту германскую войну, и Захария потянуло сейчас именно к нему. Хотелось с ним посидеть за столом, побеседовать. И вот сидят они, два старика, за накрытым столом, потихоньку потягивают охлажденное в родниковой воде белое вино. Анука хлопочет в соседней комнате, собирает сына в дорогу: она до края набила переметную сумку снедью, теплым бельем, табаком… Казалось, ничего не забыла. Она поставила сумку на балкон, но вдруг спохватилась, развязала и запихала какой-то крохотный сверток, да так торопливо, с оглядкой, что мужчины ничего не заметили.

К полудню Анука устала. Набегалась она сегодня и по двору и по соседям. То черных катушечных ниток в запасе не оказалось — пришлось одалживать, то вдруг она решила узнать, что из теплого белья берет с собой муж Вардико, потом всплеснула руками — пока бегала туда-сюда, в духовке када в черный уголь превратилась. Пришлось заново месить сладкое тесто и толочь орехи. И так час за часом, а когда присела немного передохнуть старая женщина, она как-то сразу надломилась и уже не могла подняться. Так и осталась она сидеть на краешке тахты в комнате Левана. Сидит она, положив усталые руки на колени и плотно сжав губы, чтобы не заплакать. А старики болтают о том и о сем и, конечно, нарочито громко, чтобы все слышала Анука.

— Ну и гады, подкрались темной ночью, думали спящих перебить. А наши не спали… Встретили как полагается. Говорят, пленных германцев не сосчитать, — сказал Захарий.

— Да, если так пойдет, недолго эта война протянется, — подыгрывает ему чуточку захмелевший Тедо.

— И я так думаю, дорогой Тедо. Пожалуй, наших мальчиков могут с полдороги вернуть. Скажут: не нужны, мол, опоздали, и без вас с врагом справились. Господи, сделай, чтобы так было!

Старики помолчали немного, закурили, налили друг другу вина, и Захарий сказал:

— Ты, Тедо, с кайзером воевал… Как ни говори, военный ты человек и должен знать, кто сильней — Гитлер или Наполеон.

— Ты еще спрашиваешь?! Конечно Наполеон.

— Я тоже так думаю и потому спокоен: что же нам бояться! Русские Наполеону шею свернули, а этому и подавно не поздоровится.

И тут Анука не выдержала — она громко хлопнула дверью и вышла на крыльцо.

— Куда же ты, Анука, — всполошился Захарий, — посиди с нами.

— Эх, вы, представление устроили, дурой меня считаете… Будто я радио не слушаю, — сказала Анука и вдруг разрыдалась.

— Мама, — бросился к ней Леван.

— Сказками меня успокаивают.

— Не надо, мама, на него сердиться, — вступился за отца Леван. — Мы все тебя очень любим. И знаем, какая ты сильная. А сейчас я пойду, мама.

— Постой, Леван, — окликнул его Захарий. — Мы тут поспорили с Тедо. А ты у нас грамотный, так вот будь судьей…

— Я спешу, отец.

— Постой, тебе говорю, тут дело недолгое. Я тебе всего один вопрос задам.

— Спрашивай, отец!

— Чем, по-твоему, человек отличается от животного?

Леван улыбнулся. «Чудит отец, что-то хочет на прощанье сказать, но, как всегда, начинает издалека».

— А ты не смейся, — хмуро сказал Захарий и посмотрел сыну прямо в глаза. Старик привык к тому, что сыновья понимают его с полуслова. — Я тебя серьезно спрашиваю.

— Это каждый школьник знает, отец. Помнишь, как у Чавчавадзе сказано:

Тебя, мой вол,

бог создал бессловесным,

Меня же даром

речи наделил…

Захарий кивнул головой.

— Хорошо сказал наш поэт, но не все. Далеко не все.

Леван. Животное стыда не имеет. А человек… Нет стыда и совести — нет человека. Так я понимаю.

Леван увидел, как дрогнул рог в руке старика и несколько капель красного вина упало на скатерть. Леван подошел к отцу. Они были почти одного роста, черноволосые, черноглазые, с одинаковым размахом плеч и лицом были поразительно похожи. Это сходство доставляло старику огромную, правда, никогда не выказанную радость.

— Не бойся, отец, — тихо сказал Леван, — я все понял.

Гогола поджидала Левана у старой крепости. В Калотубани давно не было дождей, речка пересохла, и они, не замочив ног, перешли на другой берег. Земля была в трещинах, выгоревшая трава с хрустом ломалась под ногами, она остро пахла зноем, и только виноградные лозы, обрызганные медным купоросом, радовались этому жаркому солнцу.

— Постой, Гогола, куда ты спешишь, — сказал Леван.

Девушка остановилась и с грустью посмотрела на Левана.

«В самом деле, куда я спешу!»

Она несмело прижалась к его плечу.

— Ты не забудешь меня, Гогола?

Она ничего не ответила, только всхлипнула и отвернула лицо.

Леван не думал, что Гогола может плакать, как и всякая другая девушка. Он взял ее руку и стал перебирать тонкие, холодные пальцы, все время думая о том, что через несколько часов они должны будут расстаться. И никакая сила не может помешать этой разлуке.

— Ты будешь ждать меня, Гогола?

Гогола повернулась к нему.

— Кого же мне еще ждать?

— Легко сказать… Кто знает, когда кончится война! Может, год пройдет, может, два.

— Хоть двадцать! Разве могу я тебя забыть, любимый!

— Эх, Гогола! — Леван покачал головой. — Твоя мать моего имени слышать не хочет. Все делает, чтобы разлучить нас. А когда я буду там, на фронте, она тебя быстро выдаст замуж.

— За кого? — скупо улыбнулась Гогола. — Все хорошие парни уходят на войну, а за плохого… пожалеют меня.

— Тебя, может, пожалеют, а меня… Я знаю Магдану. Уеду — она все по-своему решит.

Он сказал это с такой грустью, что девушка снова заплакала. Почему он не верит ей? Она будет ждать, ждать, ждать… Она бросится в Алазани, если мать станет между нею и Леваном.

Но Леван не верит, что Магдана, упрямая и своевольная женщина, отступится от своего.

Леван выглядел сейчас таким расстроенным и беспомощным, что Гоголе стало нестерпимо жаль его. Но жалость плохое утешение. И бедная девушка не знает, чем успокоить любимого человека, как заставить его поверить ей, ее словам, ее клятвам, слезам ее. Как отпустить его туда, с такой раной в сердце?

Она вдруг торопливо высвободила свою руку из руки Левана.

— Что с тобой, Гогола?

— Ничего, — ответила Гогола. Но Леван видел, что с девушкой что-то происходит.

— Подожди меня здесь, — сказала Гогола.

— Куда ты?

— Я сбегаю домой, принесу паспорт.

— Паспорт?

— Тедо повенчает нас… Надо только застать его в сельсовете.

— Ты с ума сошла! — Он растерянно посмотрел на нее…

— Не сердись, милый. Все будет хорошо. Я буду ждать тебя как жена… Как твоя жена.

Леван едва не заплакал, услышав эти слова. Вот она какая, Гогола Угрехелидзе! Сколько в ней мужества, бесстрашия. Сколько ей пришлось пережить и передумать за эти короткие мгновения, прежде чем она решилась пойти наперекор своей матери, против своей семьи, сколько цепей она должна была порвать!

Ему стало стыдно за все недавние сомнения, и он порывисто обнял девушку.

— Моя любимая, моя храбрая Гогола!

Гогола безмолвно прижалась к груди юноши. Они стояли посреди поля, тесно обнявшись, и Гогола больше не боялась, что их кто-нибудь увидит. Потрясенный неожиданным решением девушки, Леван не находил слов и только целовал ее мокрые от слез глаза.

— Пусти меня, Леван! Я скоро вернусь и приведу Нино, а ты подожди нас в сельсовете.

— Погоди, Гогола, дай мне немного подумать.

— Я уже все обдумала. Пусть мама теперь что хочет делает. Выгонит из дому — пускай выгоняет, я к вашим пойду. Думаешь, они не примут меня? Я хочу, чтобы ты уехал туда счастливым и спокойным. Пойми, что я твоя жена…. Твоя…

Сердце Левана разрывалось. Многое отдал бы он, услышав эти слова раньше, хотя бы неделю назад. Но сейчас Леван уходит на войну — не на гулянку. Кто знает, пощадит ли его вражья пуля. Имеет ли он право связать судьбу Гоголы со своей неверной солдатской судьбой? И, может быть, обречь ее на горькие вдовьи слезы! Только для того, чтобы успокоить свое растревоженное сердце? Нет, недостойно это мужчины из рода Надибаидзе. Милая Гогола, твои слова больше, чем бумажка из загса. Теперь я девять войн готов пройти!

Но девушке он ничего не сказал.

Они повернули обратно и пошли по вытоптанной отарами узкой тропе. Клочья овечьей шерсти висели на запыленных кустах дикого шиповника.

— Ты не передумала, Гогола? — спросил Леван, когда подошли к речке.

— Я дважды не клянусь, Леван.

Она быстро перешла по камням на другой берег, обернулась, что-то крикнула Левану, но он не расслышал.

…Гогола даже не переоделась, она только переменила туфли, которые запачкала, переходя речку, взяла паспорт, потом забежала к Нино и, не дав опомниться подруге, увлекла ее за собой.

Левана в сельсовете не было. Не было его и на площади в духане, где он обычно любил посидеть с братом и с отцом.

— А он уже уехал. Как раз автобус проходил, — сказал девушкам старый буфетчик Вано.

Возвращались домой молча. Зажав в руке паспорт, Гогола медленно шла рядом с подругой. Она казалась сейчас такой строгой и неприступной, что Нино ни о чем не посмела ее спросить. Добрая толстушка была совершенно сбита с толку. «Хоть бы слезу уронила! А то молчит и молчит», — сокрушалась она.

Так прошли они всю деревню, и только у старой крепости, где они должны были попрощаться, Нино не удержалась и сказала:

— Ничего не понимаю.

— Зато я понимаю.

Гогола остановилась и, приблизив к подруге бледное, усталое лицо, горячо зашептала:

— Ты не знаешь, как он меня любит… Сто лет буду его ждать… Веришь, Нино, — сто лет…

Они еще немного постояли на холме. Ни одно окно не светилось в Калотубани, на улицах не горели фонари, непроглядная темень поглотила степные деревни. Девушки испуганно прижались друг к другу.

Это была первая в их жизни ночь войны.

Когда человек один

В ранние зимние сумерки хрустнуло тонкое кружево прибрежного льда и крутая темная волна подхватила и понесла вниз по течению легкие десантные лодки. За ними двинулись наскоро связанные тяжелые плоты, груженные пушками и тягачами. Плоты сильно кренило и заливало водой, колеса орудий сбивали колодки, скользили по бревнам, увлекая за собой насквозь промокших людей, а вода была холодная, и металл обжигал руки, словно огнем, и горная река мчалась со скоростью три-четыре метра в секунду, и немцы были почти рядом.

Саперы сделали все, чтобы войска могли скрытно переправиться на другой берег и внезапно атаковать врага.

Среди десантников находился бывший тракторист из Калотубани сапер Леван Надибаидзе.

Первая линия немецких окопов проходила в предгорье, по невысоким песчаным курганам, и роте капитана Глебова, раньше других достигшей берега, нужно было совершить фланговый обход — пробиться через плавни и болотные заросли.

Под ногами тяжело вооруженных солдат ломался молодой лед, и люди по пояс проваливались в болотную воду.

Казалось, плавням не будет конца. Но вот выбрались на сушу. Зазвенела скованная морозом земля. В пустынном небе зябли одинокие звезды. И пока люди, отжимая мокрые шинели, спускались в занесенную снегом ложбину, капитан Глебов вызвал сапера Надибаидзе.

Разговор между ними происходил в неглубоком окопчике, прикрытом рваным брезентом. Ординарец капитана электрическим фонариком освещал планшетку с картой.

— Обсушился? — спросил капитан.

— Да где тут, товарищ капитан, холод собачий, — ответил сапер.

— Ничего, сейчас жарко станет, — дружески улыбаясь, пообещал капитан, отмечая что-то на карте.

— Спасибо, товарищ капитан, а то я думал, что скоро в сосульку превращусь, — отшутился Надибаидзе, понимая, конечно, что вызвали его не для этого разговора.

— Вот смотри, — сказал капитан, указывая острием карандаша на синий кружок. — Где-то тут, на высотке, у немцев броневой колпак. Боюсь, что он нам много крови будет стоить. Надо найти его.

— Сколько времени даете?

Капитан посмотрел на часы:

— До начала атаки. Мы начнем ровно в шесть. Кого с собой возьмешь?

— Если разрешите, Дато Раинаули.

Капитан кивнул головой:

— Ну что ж, ни пуха ни пера!

Медленно отступала долгая зимняя ночь. В предрассветной полумгле уже всплывали зубцы невысоких заснеженных холмов. Опаздывал Надибаидзе, и капитан Глебов перестал верить своим часам.

— Сколько на твоих? — то и дело спрашивал он телефониста.

Все правильно, часы не врут, скоро в атаку, а Надибаидзе все нет. Кто-то отдернул край брезента и хриплым простуженным голосом доложил:

— Тут Раинаули принесли, товарищ капитан.

Глебов быстро вышел из окопа:

— Принесли? Он ранен?

— Ранен. Его в лощине нашли.

Раинаули лежал на окровавленной шинели, а фельдшер, который делал ему перевязку, сказал:

— Плохо парню.

— Говорить может? — спросил капитан.

— Нет. Все время без сознания.

— Кто его нашел?

— Я, товарищ капитан, — поднялся с земли мокрый от пота молодой сержант. Он еще не отдышался, видно, нелегко было ему тащить грузного Раинаули.

— Он успел вам что-нибудь сказать?

— Что-то говорил… но я не понял.

— А все-таки?

— Про какую-то будку… Потом какое-то женское имя назвал, нерусское, — устало докладывал сержант, но капитан уже его не слушал. Он прыгнул в окоп и выхватил у телефониста трубку.

— Я — «Терек». Прошу огня. Ориентир двенадцать-три. Железнодорожная будка.

У подножия одного из холмов действительно стояла полуразрушенная железнодорожная будка. Капитан Глебов знал об этом; и сейчас он не сомневался, что разведчики именно там обнаружили броневой колпак. Иначе зачем бы Раинаули в предсмертный свой час вспомнил о какой-то будке?

— Ориентир двенадцать-три! — крикнул в трубку капитан Глебов и, накинув бурку, сказал старшине:

«Надо найти Надибаидзе. Живым или мертвым.

Немцы самым тщательным образом маскировали свои броневые колпаки и пользовались ими обычно только в решающие моменты боя. Поэтому заранее обнаружить броневой колпак было очень трудно.

Три часа подряд ползли разведчики по обледенелым склонам холмов, продираясь сквозь колючий кустарник, до смерти устали, продрогли, но в конце концов добились своего. У подножия одного из курганов они внезапно подверглись пулеметному обстрелу.

Леван и Дато укрылись в канаве и стали наблюдать. По глуховатому звуку выстрелов они догадались, что немцы стреляли не с открытого места. Значит, недалеко опасное огневое гнездо. Случайно они оказались так близко от него, что гарнизон броневого колпака, не разобравшись что и как, открыл стрельбу и тем самым обнаружил себя.

Теперь разведчики точно знали, где находится броневой колпак: немцы хитро упрятали его под развалинами железнодорожной будки. Запасливый Раинаули достал флягу, друзья отпили по глотку крепкой, как огонь, кахетинской водки и поспешили к своим.

Впереди шел Надибаидзе. Вдруг под ногами у него раздался короткий приглушенный щелчок, и, раньше чем разум успел определить, что случилось, Леван плотью своей почувствовал — это мина. «Я наступил на прыгающую мину. Сейчас она выскочит из земли и взорвется».

Надибаидзе отпрянул в сторону, крикнул Раинаули: «Ложись!» И, падая на землю, успел увидеть, как что-то стремительно вырвалось из-под снега. Раздался взрыв.

Надибаидзе сильно тряхнуло. Но и только. Даже не оцарапало. Придя в себя, он услышал глубокий вздох, похожий на стон.

— Ты что, Дато, ранен? — спросил он, подползая к товарищу.

— Кажется, плечо задело.

— Сейчас перевяжу.

— Вовремя ты меня предупредил, Леван. С ней шутки плохи, с этой прыгающей смертью. Человека в решето превращает. И пляшет, проклятая, словно лягушка перед дождем. Терпеть не могу.

Он еще пытался шутить, Раинаули, но пока Леван перевязывал ему плечо, парень в кровь искусал губы. Было очень больно.

— Полежи немного, отдохни, а я посмотрю, что тут делается, — сказал Леван и, поправив наушники миноискателя, стал осторожно спускаться по склону.

Тихо скрипел недавно выпавший снежок. На холмах у немцев было спокойно. Только время от времени в небо взлетали ослепительные ракеты, и, чтобы немного развлечь себя и подбодрить, часовые постреливали из автоматов.

Миноискатель молчал, и у Левана несколько отлегло от сердца. «Похоже, что случайная мина. Бывает, начнут минировать и бросят», — подумал Леван, но все же спокойствие не пришло к нему.

Он спустился к подножию холма, и тут неожиданно в мерное гудение, которое все время слышалось в наушниках, ворвался знакомый визг. И слева. И справа. И спереди… Повсюду мины… Очевидно, наши саперы не до глядели это препятствие, не все проходы очистили… А может, свежая «посадка» немцев. Но как бы там ни было, надо отсюда немедленно убрать мины. Пока не началась атака. Леван вернулся к товарищу. Раинаули сдержанно стонал и жадно ел снег.

— Пить хочешь? — спросил Леван, протягивая ему свою флягу с водой.

— Умираю, как хочу. Но, говорят, раненым нельзя давать воду.

— А ты пей сколько хочешь, — рассмеялся Леван, — тебе не опасно. Вот когда в живот ранят — тогда нельзя.

Он подождал, пока Раинаули напился.

— Внизу этих «лягушек» полным-полно, — сообщил он невеселую новость.

— Я так и думал.

— У них эти «лягушки» в одиночку не скачут.

— Ну что ж! Идем за людьми, — сказал Раинаули.

Надибаидзе посмотрел на часы: «Не успеем».

— Плечо очень болит, Дато?

— Обо мне не беспокойся. Как-нибудь доберемся.

Леван вздохнул и покачал головой:

— Нет, Дато. Пойдешь ты один. И ты должен во что бы то ни стало дойти. Скажешь капитану, колпак в развалинах будки.

Расстаться? Сейчас?.. Раинаули вдруг испугался и за себя и за Левана.

— Другого выхода нет? — спросил он.

— Думаю, что нет. Иди, Дато. Не будем терять времени.

Надибаидзе понимал, насколько ответственно его решение. Но он верил своему земляку Раинаули, да и надеялся на себя, на свой опыт, сноровку, на все то, что дали ему двадцать месяцев войны. Правда, обстановка сейчас сложная, но зато немец разбросал здесь мины наспех, не по очень хитрому плану. Он вывел Раинаули за минное поле.

— Давай поменяемся флягами, — неожиданно предложил на прощание Дато.

— Эх, жалеешь ты меня, братец, — с укоризной проговорил Надибаидзе.

— Да нет… Я в ходьбе и так согреюсь, а тебе тут до рассвета копаться в этом «дьявольском огороде». Озябнешь, и моя водочка пригодится.

Они обменялись флягами и расстались, чтобы уже никогда больше не встретиться.

Первую мину Леван нашел сразу. Он осторожно разгреб снег и землю и, когда обнаружились все три усика «лягушки», извлек запал.

Нелегко это делать ночью, на ощупь, одеревеневшими от холода пальцами. Но точность каждого движения Левана была доведена до предела.

Около часа он работал без всяких помех, только замерзли ноги. Хорошо бы поверх портянок навернуть бумагу, да где ее сейчас достанешь.

Ровно в шесть ударили наши орудия. Два снаряда, один за другим, разорвались возле железнодорожной будки. «Молодец Дато», — подумал Леван.

Небо на востоке побелело. Что это? Светает? А может, это отражение снега? Хотя бы на полчаса еще продлилась ночь.

Канонада то утихала, то усиливалась, и, когда били по ближним холмам, Леван чувствовал, как дрожит под ним промерзшая земля. Доверяя своим батарейцам, он спокойно продолжал работать.

Со стороны реки подул пронзительный ветер. У Левана перехватило дыхание. Ледяной воздух буквально буравил легкие.

Наступило мгновение, когда пальцы Левана настолько закоченели, что потеряли всякую гибкость и перестали его слушаться. Он понял, что может сорваться. И как Леван ни дорожил временем, он все же спустился в старый полузасыпанный окопчик и принялся растирать пальцы, щеки и уши.

Но вот прогремели последние, самые оглушительные залпы, и затем разрывы стали уходить за холмы, в глубину немецкой обороны.

Из лощины выкатили орудие прямой наводки.

«Значит, скоро наши пойдут», — подумал Леван. Он заторопился. Осталось еще обезвредить десять — двенадцать мин. Он выбрался из окопа и только включил миноискатель, как осколок снаряда просвистел у самого уха. Леван припал к земле. Над его головой, шурша, как листва в осеннем лесу, летели потерявшие силу осколки.

«Да-а, сейчас я попался, — коротко вздохнул он. — Того и гляди свои же накроют».

Леван повернулся и быстро пополз в укрытие, которое только покинул.

А что ему еще оставалось?

Видит бог, он сделал все, что было под силу одному человеку. Сейчас надо уходить из этого смертельного круга. Дико и нелепо погибнуть от снаряда, отлитого на Урале.

«Нужно уходить! Любой человек на моем месте поступил бы так же. И Раинаули, и Алексеев, и даже капитан Глебов не задержались бы здесь. Кому нужна слепая игра со смертью?» — убеждал себя Надибаидзе.

Он почти уже вышел из-под обстрела, и до желанного убежища было рукой подать, когда вдруг с незлобивой усмешкой подумал:

«Если ты прав, парень, то почему же так рьяно споришь с самим собой? Через полчаса здесь будет твоя рота. И сколько напрасной крови прольется, коли не убрать оставшиеся мины».

Перед этой простой мыслью сразу отступили все другие, и Левану стало не по себе, словно он уже совершил что-то постыдное.

Однажды в первые месяцы войны, в Донбассе, с ним случилось нечто подобное. Саперы тогда возвращались с работы и, проходя по деревенской улице, попросили у женщин холодной воды. Гостеприимные степнячки вынесли солдатам воды и яблок. Кто-то принес в макитре холодную простоквашу. Разговорились, саперы угостили ребятишек сахаром и собрались было идти дальше, как вдруг налетели на деревушку немецкие самолеты. Все, кто был в это время на улице — женщины, и дети, и солдаты, — бросились в укрытие.

Побежал и Леван. Он чуть было не расшиб себе лоб о притолоку низкой двери, и когда огляделся, то увидел, что в землянке никого нет. Люди еще бежали по улице — Леван слышал топот многих ног, — а он уже был в безопасности, под тремя мощными накатами, и, прислонившись к сырой, прохладной стене, никак не мог понять, каким образом он опередил всех и первым оказался в убежище.

Ему стало очень стыдно. «Быстро ты бегаешь, парень. Откуда такая заячья прыть?» — подумал Леван и тотчас вышел из землянки. На деревню уже падали бомбы, но он переждал, пока все, кто бежал по улице вместе с ним, не укрылись в землянке.

На людях и смерть красна. Поэтому он сравнительно легко преодолел тогда недостойную мужчины слабость.

А сейчас ты один, затерянный в непроглядной ночи. И ни одна живая душа не увидит, как ты вел себя на этом недобром поле, никто не узнает, сделал ты или не сделал все, что положено было сделать. Никто никогда не узнает, никто ни в чем не упрекнет тебя.

Но эта мысль не принесла ему облегчения.

«Да, конечно, никто не увидит. Но ты сам, твоя совесть — что она тебе скажет?»

Отец Левана, Захарий Надибаидзе, многое прощал людям, даже с отпетым пьяницей и лентяем, бывало, постоит на улице и поговорит по-человечески. Но вот лжецу на самый низкий поклон не ответит. Ни за что!

«Лжецы на все способны, — говорил он своим детям. — Ложью свет пройдешь, да назад не вернешься».

— Не бойся, отец! Я не забыл твоих слов, — вдруг громко сказал Леван, будто старый Надибаидзе и впрямь мог его услышать.

Кончен спор!

Леван включил миноискатель и, затянув потуже ремешок каски, медленно пополз к минному полю.

Повалил густой мокрый снег, и немного потеплело. Снаряды стали падать все ближе и ближе, и в лицо сапера подул горячий удушливый ветер — взрывная волна докатилась до него.

Но Леван действовал сейчас так, словно был не один, а жил и думал на виду у всего мира.

Он расчистил почти весь дьявольский огород, оставалось разрядить одну мину, последнюю.

Но в жизни так бывает — именно последняя ступенька вдруг рушится под тобой.

Сразу два осколка вонзились ему в спину.

А снег все падал, он уже полностью покрыл поле недавнего боя. Этот большой мягкий снег приносил с собой такую тишину и покой, словно ничего на этой земле не произошло. И даже санитарки в белых халатах казались всего-навсего снежными бабами. Левану было десять лет, когда он вылепил свою первую снежную бабу, стараясь, чтобы она походила длинным носом и маленькими злыми глазами на тетку Дэспине — жадная это была женщина, на пушечный выстрел она не подпускала мальчишек к своим черешням.

И все-таки это санитарки. Леван отчетливо услышал девичьи голоса… И вдруг его охватило отчаяние — пройдут, не заметят. Может, его уже занесло снегом — он никогда еще не испытывал такого страха. И вот впервые после ранения он застонал. Громко, протяжно, чтобы услышали и помогли. Но прошло очень много времени — может, час, может, день, а может, и годы, — и никто его не услышал. Теперь Леван вспомнил о своем главном решении — он хотел это сделать раньше, прежде чем уйдут последние силы, но все еще надеялся на какое-то чудо.

Напрасно.

Он с трудом достал из нагрудного кармана смертный медальон. В этом крохотном черном, несгораемом футляре хранилась свернутая трубочкой бумажка с его фамилией и домашним адресом.

Леван выбросил медальон в снег и затих: он завершил все свои земные дела.

Уже смеркалось, когда одна из санитарок набрела на Левана.

Девушка расстегнула ему гимнастерку и прильнула к груди. Она не услышала биения сердца. Тогда она обыскала карманы солдата — в них ни документов, ни смертного медальона — ничего, кроме кисета с табаком и трофейной зажигалки.

«Потерял», — вдруг внятно сказал Леван. Девушка встрепенулась, смочила ему губы спиртом, быстро перевязала раны.

— Кто ты, откуда? — спросила она.

— Не хочу, — сказал Леван. — Не надо… Зачем маме это знать…

Сказал или подумал?

Девушка не слышала этих слов.

А Леван все говорил: «Пока живет она — пусть надеется, что вернется сын. Человек надеждой живет».

Санитарка и этого не услышала.

Мысль нельзя услышать.

Высокий потолок

Как всегда в страдную пору, рано уснуло степное село. Молодая луна только что выбралась из черных ущелий Лекской горы, а на главной улице ни души. Не слышно даже обычного покашливания сторожа магазина, а человек этот всегда простужен — и летом и зимой. И только маленькая электростанция за оврагом стучит и стучит, подбадривая запоздалых прохожих. Время от времени стук замирает, и сразу тускнеют уличные фонари, но вот снова мотор стучит во всю силу, лампочки вспыхивают ярче, выхватывая из темноты черепичные крыши домов.

И вдруг со стороны Соленого озера хлынул на спящее село гул и скрежет.

— Уходят! — сказал Манучар Угрехелидзе и растворил окно.

Сегодня Манучар — дежурный член правления, а это для него почти наказание — сидеть до утра в пустой конторе и браниться по телефону с сердитым начальством и с вечно недовольными бригадирами ночной смены.

Главная улица еще была пустынна, но где-то уже тоненько зазвенели стекла в окнах, во дворах проснулись собаки. А из Мельничного переулка выполз первый комбайн. Он был ярко освещен — комбайнер включил все огни, какие только имелись на машине.

«Чему радуется, дурень», — подумал Манучар. Это празднично сверкающая машина вконец расстроила старика. Он знал, что никакими клятвами и заклинаниями не повернуть назад эти тракторы и комбайны. Еще в полдень их собрали у полевого стана за Соленым озером и стали готовить для дальнего перехода. Манучар все это знал, и все же ему невыносимо больно было смотреть на ночной прощальный парад.

«Запоздали с озимым севом, вот и расплачиваемся. Худые хлеба стравили скоту, а механизаторам велели идти своим ходом за сорок километров в село Нариани, где вырастили богатый урожай. Говорят, там у них такие густые хлеба, что комбайны косят на полхедера…». Как только ни просил Манучар Угрехелидзе представителя райкома Русико Камараули оставить им хотя бы один самоходный комбайн: «У нас душа радуется, когда видим в поле этого джейрана», — но нет, не оставила. Сказала, что такому джейрану нечего делать на тощих хлебах. А Кривой Мито слушал и молчал, будто это не его касается.

С тоской глядит Манучар Угрехелидзе на идущие по улице машины. Вот прошла под окном его любимая самоходка, ее полосатый тент, еще не успевший выгореть на солнце, уже скрылся за углом, и следом загрохотал по брусчатке тяжелый дизельный трактор.

«Уходят! Ничего не поделаешь. Придется, видимо, до дна испить эту горькую чашу. Угнали, Манучар, твои любимые машины, а ты поищи на чердаке заржавленный серп и выходи с ним на свою жалкую ниву. Нечего попусту дорогие машины гонять. Кто мне это сказал? Кажется, Русико Камараули. Она в своем докладе райкому не поскупилась на черную краску. Ничего, дорогая Русико, черная краска недорого стоит. А помочь людям вовремя, видно, не каждый умеет».

Манучар, не глядя, нашарил на стене выключатель, погасил свет и подавленно вздохнул: «Эх, товарищ дежурный член правления, до чего ты дожил — от людей, прячешься, не хочешь, чтобы в такой час тебя видели».

И вдруг ему вспомнилось… Как давно это было. Он тогда еще только-только обосновался в Шираки.

Манучар возвращался из соседней деревни, где жила его замужняя дочь. Близилась полночь — самое глухое время в Ширакской степи. Черное, непроглядное небо прижалось к земле. Не звенят сожженные зноем колосья, не шуршат придорожные травы, лишь изредка в жнивье бормочет спросонья перепел да тяжко вздыхают уставшие буйволы.

В овражке у небольшого костра сидят молодые плугари и слушают сказку.

…А живет та змея в темном лесу и только по ночам, когда люди крепко спят, она, проклятая, выносит из своего гнезда волшебный камень. Он маленький, с голубиное яйцо. Почти до рассвета играет с камнем — то подбросит его выше самого высокого дуба и молнией взовьется за ним, то часами катает по лужайке, а камень сияет под луной, словно сам только что откололся от нее. Змея так увлекается игрой, что в это время смелый человек может подкрасться к ней и завладеть камнем. А тогда что ни пожелаешь — все сбудется, все свершится…

Давно умолк рассказчик, но плугари все еще молча глядят на огонь. Жаль им расстаться с такой сказкой.

— Эх, мне бы тот волшебный камень, — сказал молодой парень, доставая из горячей золы печеную тыкву.

— А что бы ты пожелал тогда? — посмеиваясь, спросил рассказчик.

— А что еще нашему брату желать? Нам бы столько буйволов и плугов, чтобы распахать и засеять всю Ширакскую степь от края до края…

Вспомнил Манучар ночной разговор у костра, покачал головой — тысячи железных буйволов бороздят нашу степь. Добыли мы тот волшебный камень, вот он, в наших руках. Да руки подчас не то делают. С такими машинами только паши и коси. Все наши амбары можно пшеницей засыпать.

На улице стало тихо. Не зажигая света, Манучар подошел к телефону и крутанул ручку.

— Тамрико, дай-ка мне нашего председателя.

Вскоре в трубке послышался бодрый голос Кривого Мито:

— Я тебя слушаю, Манучар. — Видимо, Тамрико успела сказать председателю, что его вызывает дежурный из конторы.

— Я тебя не разбудил?

— Что ты, Манучар, разве время сейчас спать!

— Тогда скажи мне, Мито, для чего живет на свете человек?

В трубке послышался сдержанный смешок.

— Так сразу, среди ночи, мне, пожалуй, нелегко ответить на этот вечный вопрос, — как всегда быстро, без промедления сказал Кривой Мито.

Зная характер Манучара, он не удивился этому довольно странному и к тому же в неурочный час заданному вопросу. Старый Манучар Угрехелидзе и не такое иногда загибает. Недавно взял слово на правлении и, не моргнув глазом, пустил в Мито отравленную стрелу. Предлагаю, говорит, добавить в устав артели новый пункт. Прошу записать в протокол: «Председатель, снятый за развал работы в одной артели, не может быть избранным в другой». Все посмотрели на Мито и рассмеялись. «Ничего, дорогой Манучар, за мной не пропадет, сочтемся».

— А все-таки! — сказал Манучар.

— Ну что ж… Если тебе так не терпится, дай вспомнить. Кажется, об этом хорошо сказал Илья Чавчавадзе: «Человек живет на земле для того, чтобы взрастить два зерна там, где прежде всходило только одно зерно».

— Как ты сказал? Я не расслышал, — схитрил Манучар, которому почему-то захотелось, чтобы председатель повторил мудрые слова великого поэта.

— Взрастит два зерна там, где прежде всходило только одно зерно, — отчеканил Кривой Мито.

— Господи, какой страшный приговор.

— Приговор? Кому приговор? — растерялся председатель.

— Нам с тобой, дорогой. Получается, что мы зря живем на свете, только небо коптим. Если по правде сказать, мы с тобой, товарищ председатель, и за одним зерном как следует не присмотрели. А ты говоришь — два.

— Правильно, правильно, Манучар. Плохо работаем. Но можешь мне верить — жизни не пожалею, чтобы вернуть нашему колхозу доброе имя.

— Жизни, — усмехнулся Манучар, — ну что ж! Это немалая цена.

— Да, да, жизни, — решительно подтвердил Кривой Мито. Он думал, что Манучара можно успокоить сейчас такими вот громкими словами, заверениями, клятвами.

— Посмотрим, — сказал Манучар и повесил трубку. Кривой Мито все еще стоял у стола с посеревшим лицом, сжимая затекшей рукой телефонную трубку. Нелегко дался ему этот неожиданный экзамен. Для чего живет на свете человек? Смотри, какие задачки задает мне Манучар Угрехелидзе!

Мито положил трубку, снял рубаху, вытер вспотевшую шею и пошел в спальню. В постели лежала женщина. Она была до пояса прикрыта скомканной простыней. Заслышав шаги, женщина натянула простыню до подбородка и закрыла глаза.

— Спишь? — спросил Мито.

— Какое там сплю. Чуть со страха не умерла. Я, дура, почему-то решила, что это он позвонил, — сказала женщина и посмотрела на Мито такими покорными, жалкими глазами, что тот поморщился и сразу отвернулся, чтобы не видеть того, чего не хотел видеть. Эта беззаветная покорность придавала отношениям мужчины и женщины оттенок настоящей любви, а такая любовь никак не входила в расчеты Кривого Мито.

Он присел на кровать и некоторое время молча курил. Потом лег рядом с женщиной. Она хотела прикрыть его простыней, но Мито удержал ее руку и рассмеялся:

— Глупая, чего ради он ко мне позвонит.

— Мне кажется, что он нас уже подозревает. Только почему-то молчит, чего-то ждет, — сказала женщина, а про себя подумала: «Если опять скажет, — ну тогда давай на время прервем наши встречи, — значит, плохи мои дела».

— Думаешь, подозревает? Ну тогда давай на время прервем наши встречи, — сказал Кривой Мито.

Женщина побледнела.

— Ты не любишь меня больше, Мито!

— Жарко, не обнимай.

— И это твой ответ…

— Устал я ежедневно объясняться тебе в любви. Дай мне поспать немного. У меня миллион всяких дел. Ты же слышала.

Женщина ничего не сказала. Только всхлипнула и уткнулась лицом в подушку, но Мито даже не шелохнулся.

Неужели уснул?

Молодая буйволица Назиброла принесла буйволенка. Первенец дался ей нелегко. Гогола с утра до поздней ночи возилась с Назибролой.

На ферме уже кричали петухи, когда Гогола сбегала к источнику, умылась, переоделась и пошла домой. Ночь была безлунная. Девушка пробежала темный проулок единым духом. С триалетских пастбищ шли отары, а Гогола до смерти боялась ширакских волкодавов. Вдруг попадется навстречу, куда денешься? Такая овчарка человека с коня стаскивает.

Добежав до своих ворот, Гогола услышала стук топора. Девушка обрадовалась: верно, дома гости и отец рубит дрова. Прямо удивительно, как в семье Угрехелидзе любят принимать гостей. Даже в самое трудное время в доме Манучара не переводилось вино и белая мука для хачапури.

Гогола отворила калитку и испуганно остановилась. Ни одно окно в доме не светилось. И только топор все так же неистово боролся во тьме с чем-то невидимым — чах-чах-чах. Гогола хлопнула калиткой. Топор тотчас же умолк, и кто-то в глубине двора устало вздохнул.

«Отец», — по вздоху узнала Гогола. Она почему-то на цыпочках подошла к марани и увидела: старик рубил свою любимую липу. В темноте белела глубокая зарубка на стволе дерева.

…Двадцать лет назад, когда переселенцам из Имеретии отводили участки под застройку, эта многолетняя липа оказалась на усадьбе Манучара Угрехелидзе. От радости он дважды поцеловал землемера, потом обхватил руками дерево, прижался щекой к шершавой коре и сказал:

— Хорошее дерево нашло хорошего человека.

Все обретало особый вкус под этой липой: и собранный на скорую руку ужин с друзьями, и немногословный разговор с женой, и послеобеденный сон, и даже такое не мужское дело, как перематывание запутанных клубков пряжи в наказание за грехи.

Под этой липой Манучару и думалось как-то лучше. На вечерней заре усаживался он, бывало, на горбатый вылезший из-под земли корень, смыкал усталые руки на затылке и начинал распутывать своим умом пути-дорожки этого радостного и горестного мира. Отсюда, с этого горбатого корня, земля казалась более красивой, сработанной на славу, добротно и прочно.

Так что же вложило в его руки топор в эту темную ночь, чтобы сгубить цветущее, полное жизненных соков дерево?

— Зачем ты это делаешь? — спросила Гогола.

— Она затеняет полдвора. Под ней ничего не вырастет, — тихо ответил Манучар.

— А что должно здесь расти? Трава растет, и слава богу.

— Кукурузу хочу посеять.

— Здесь, перед домом?

— А что мне делать? Сложить руки и ждать манны небесной?

— Что ты, отец… Чохели знает, что у нас в этом году недород. Помогут…

— Послушай, Гогола, — Манучар подошел к дочери. Девушка почувствовала запах вина. — Пока нашим председателем Кривой Мито, не видать нам сдобного теста.

— Что скажут соседи, отец?

— Соседи… — Манучар вздохнул, и снова неприятный винный запах заставил девушку поморщиться. — Разве не знают соседи, что нынче весной Манучар Угрехелидзе выменял в заречном селе новую лезгинскую бурку на мешок кукурузы? Пять лет, как война кончилась, а в нашем колхозе не собрали ни одного доброго урожая. Пшеницу распределяют по зернышку.

— А я думала, что мой отец ничего на свете не боится, что он с любой бедой справится.

— Иди в дом, доченька, поспи немного, скоро рассвет, — сказал Манучар.

Гогола слышала, как он поплевал на ладони и взялся за топор.

«Меня стыдится, потому и отсылает. И перед соседями ему стыдно. Вот и выбрал безлунную ночь, чтобы срубить липу», — подумала Гогола и молча пошла к дому.

Но заснуть Гогола так и не смогла.

Бывали и раньше худые времена в доме Манучара Угрехелидзе, но отец никогда не падал духом, не опускал рук. Так неужели послевоенные годы надломили его силы? Трудно в это поверить. «Разве подобает моему отцу в такую страду прятаться на своем огородике? — думала Гогола. — Я уже не помню, когда это мы сеяли на нашем дворе кукурузу».

Были годы, когда в колхозе выдавали по двенадцать килограммов зерна на трудодень и не было никакой нужды сеять собственную кукурузу. Да и некогда было отцу — он забегал домой только для того, чтобы переменить рубашку и поглядеть на внуков. Даже мать не могла усидеть дома. Несмотря на свои хвори, ушла в бригаду Лешкашвили, и тут отец буквально завопил: «Надоело мне грызть этот булыжник! (Булыжником Манучар называл испеченный на всю неделю черствеющий в рундуке хлеб.) Умираю, Магдана! Съезди, ради бога, в деревню и свари мне гоми. Я уже забыл, как оно пахнет». Но матери было не до гоми — она хотела заработать в то урожайное лето на швейную машину. И всем на удивление осенью привезла из Тбилиси чудо-машину, а потом целый месяц только тем и занималась, что переставляла ее из угла в угол, подыскивая самое видное место.

Так и жили, пока не приехал в деревню Кривой Мито и в его нечистых руках земля отказалась быть землей, а люди разбрелись по своим дворам.

«Чах-чах-чах» — стучит за окном топор. Дворовые собаки громким лаем провожают идущие по улице отары. Не смыкая бессонных глаз, Гогола лежит на тахте и все думает, думает об одном и том же: что это случилось с отцом? Потерял веру в то, что за долгие годы создавал своими руками? Или… Но об этом даже подумать страшно. Гогола поморщилась, словно от головной боли. Без следа исчезло то радостное волнение, которое овладело ею, когда Назиброла принесла чудесного крепыша буйволенка.

Хорошо бы сейчас заснуть и ни о чем не думать. Но куда уйдешь от этого недоброго стука? Словно на сердце Гоголы делает зарубку топор Манучара.

Так что же все-таки с отцом? Веру потерял, или одолел его тот старый бес, который полжизни не выпускал Манучара за плетень маленького собственного двора? Не такую горькую старость желала Гогола своему отцу. Неужели отец повернул к трижды проклятому прошлому? Но как поверить в это!

Гогола вспомнила, как однажды отца вызвал председатель сельсовета Федор Хелашвили и прямо заявил ему:

— Запустил ты свой приусадебный участок, Манучар. Возьми в бригаде пару буйволов и перепаши его, пожалуйста. А то у тебя на дворе один бурьян растет.

Манучар только усмехнулся.

— Чего ты смеешься? — вспылил Хелашвили.

— Ты считать умеешь, товарищ Федор? Овчина выделки не стоит. И времени у меня на такую ерунду не хватает…

Гогола немного успокоилась, вспомнив, как отец тогда держался за бригаду. Работал ли он прицепщиком или полол подсолнухи, скирдовал солому или сажал виноградную лозу — все у него ладилось, и со стороны приятно было смотреть на его работу, она казалась легкой и неутомительной, как песня.

«Все будет хорошо. Реки вспять не текут», — подумала Гогола, уже больше не сопротивляясь сну. Она не слышала, как дрогнул дом и долго-долго звенели оконные стекла, когда огромная липа, срубленная под корень, рухнула на землю.

В еще сырой борозде, над которой стоит легкий сиреневый дымок, хлопотливо роются куры. Вот одна прихватила клювом толстого коричневого червяка, с трудом выбралась наверх и, вытянув шею, побежала к плетню. За ней, сердито кудахтая, бросились товарки, и завязалась такая потасовка, что добыча, переходя из клюва в клюв, так и не досталась никому: червяк был разорван на мельчайшие кусочки. Дремавшая неподалеку овчарка приподняла голову и усмехнулась про себя: «Вот дуры! Смотри, какой переполох подняли из-за одного поганого червяка».

Манучар, соскоблив налипшие на лемех комья, начал новую борозду.

Магдана вывела из-под навеса уже оседланного коня и позвала Гоголу.

— Поторопись, дочка, опоздаешь.

Гогола обычно чуть свет уезжала на ферму, но сегодня, к удивлению матери, ее никак нельзя было вытащить из дому. То ампулы с сывороткой куда-то запропастились, то на блузке пуговица оторвалась, то вдруг она пожаловалась, что разболелась голова. И вот сидит Гогола у окна, сжав ладонями голову, и все смотрит на отца. Пашет отец, гонит борозду за бороздой, а вот не поет свою любимую песню:

О, лемех моего плуга,

Ты зеркало весны.

Брови Манучара насуплены, губы сжаты — видать, невесело ему сейчас, хотя лемеха с хрустом разрывают корни трав и отваливают в сторону такие жирные пласты земли, что даже немой запел бы от радости. А отец не поет. Не мила ему, знать, эта пахота. Ну и слава богу. Подойти бы сейчас к отцу, заглянуть в его глаза и сказать: «Ничего не бойся, отец, я тебя очень люблю».

«А старой липы очень не хватает нашему двору», — вдруг с тоской подумала Гогола.

И все же какая-то тяжесть свалилась с ее сердца. Она схватила соломенную шляпу, сбежала по лестнице и отвязала лошадь.

— Милая Хазара, — сказала она лошади и торопливо чмокнула ее в черную шершавую морду. Перекинув поводья, Гогола вскочила в седло и, не дожидаясь, пока мать отворит ворота, подняла Хазару на дыбы и разом перемахнула через плетень.

— Сумасшедшая девчонка! — всплеснула руками Магдана.

— Замуж ее выдай, тогда притихнет, — посоветовал идущий по проулку почтальон Шакро.

— Ее выдашь! Посмотри, как скачет, — пожаловалась Магдана почтальону, хотя в душе гордилась, что Гогола у нее йот такая… Попробуй такую усмирить.

— Стой, — сказал Чохели. Неприятно взвизгнули тормоза, машина резко остановилась. Задремавшего было Тадиа подбросило, и он чуть не разбил головой боковое стекло.

— Что там? — испуганно спросил Тадиа.

Чохели приоткрыл дверцу и мрачно оглядел усадьбу какого-то крестьянина.

— Видишь!

За невысоким плетнем из прутьев лозы Манучар Угрехелидзе распахивал свой приусадебный участок. Недавно прошли большие дожди, земля была мокрая, набухшая от влаги, но пара молодых буйволов легко тащила за собой двухлемешный плуг.

Чохели горько было смотреть на это. Вот уж не думал он, что Манучар Угрехелидзе в такую страду покажет своей бригаде спину и будет ковыряться на жалком клочке земли. И тут вспомнил Чохели, что всего две недели назад партийная конференция признала его работу удовлетворительной.

— Удо-вле-тво-рительно, — раздраженно по слогам пробормотал он и вышел из машины.

Буйволы дошли до конца гона, развернулись, лемеха выскочили из борозды, и Манучар, кряхтя, налег на рукоятки плуга, чтобы успеть вовремя срезать угол пашни.

Нелегко было старику гнать борозду.

— Нет, мой Тадиа, — сказал Чохели окутанному табачным дымом инженеру. — Вот она, подлинная оценка моей работы. Колхозник Манучар Угрехелидзе распахивает свой двор. И разве он один? А меня даже похвалили. Удовлетворительно.

— Значит, мы ошиблись, — пожал плечами Тадиа.

— Пошли по старому следу, — сказал Чохели. — Сам знаешь, как мы хватаемся за средний уровень… Как за спасательный круг. И пока у тележки все четыре колеса не отвалятся, все будут считать мою работу удовлетворительной.

— Не пойму я тебя. Чего ты ждал от конференции? Чтобы тебя ругали и чернили? Или без выговора тебе скучно?

— Что ж, может, и скучно, — усмехнулся Чохели. — Затоскуешь, когда дело не идет. А у меня за него сердце болит, еще как болит. Да что толку! Может, я чужое место занимаю… Ты же знаешь, как это получилось.

Еще бы! Инженеру Раинаули никогда не забыть, как буквально в один час изменилась судьба Симона Чохели, друга его детства и юности.

В тот вечер они сидели рядом в полукруглом конференц-зале ИМЭЛ’а, и, когда председатель назвал фамилию Чохели, Тадиа даже подтолкнул к трибуне оробев шего друга. Чохели только-только вернулся из Берлина, донашивал военную форму, успевшую выгореть под жарким ширакским солнцем, и чувствовал себя как-то неуверенно среди ученых мужей — он отвык от добродушно-насмешливых взглядов, седеющих, аккуратно подстриженных бородок, старомодных пенсне и спокойных, удивительно спокойных речей. Но Раинаули глазам своим не поверил — сейчас на трибуне стоял какой-то другой человек, не застенчивый искатель научной степени, а опытный оратор, сумевший с первого слова овладеть вниманием всего зала.

Выступление Чохели очень понравилось работнику ЦК Ираклию Кипиани. В перерыве он подошел к Симону и спросил, не тот ли он Чохели, который до войны был аспирантом академика Ахвледиани.

«Да, тот самый, — ответил Чохели, — а как вы меня запомнили?» — «Мы тогда хотели вас в ЦК забрать, в отдел пропаганды. Да только академик не уступил». — «Вот как! — рассмеялся Чохели. — А я ночи не спал, терзался, думал, что он в меня не верит». «Что вы теперь собираетесь делать?» — «Хочу защитить диссертацию. Я ее перед самой войной начал». — «О чем она?» — спросил Кипиани. Чохели почему-то не сразу ответил. «Так о чем же она?» — быстро переспросил Кипиани. Чохели вздохнул и смущенно улыбнулся. — «Язык сломаешь, пока выговоришь. Длиннющее название у моей диссертации, товарищ Кипиани: «К некоторым принципиальным вопросам замены звука «дз» звуком «з» в алиабатурском поднаречии ингилойского наречия». — «Да, работенка, скажу тебе, мудреная, — без улыбки сказал Кипиани. — Семь лет, говоришь, дожидалась она тебя? Ничего, еще трижды семь подождет, и, будь уверен, никто не украдет твое алиабатурское поднаречие. А вот твой родной Шираки ждать не может, милый мой диссертант. Сколько там земли еще не вспахано и не засеяно! Наука не погибнет, если ты на время отложишь свою диссертацию и поможешь землякам. Ты сам хорошо знаешь: ваши лучшие хлеборобы остались лежать там, за морем, в керченской земле».

Чохели настороженно молчал, понимая, что сейчас в его жизни произойдет что-то необыкновенно важное. «Ну как, товарищ офицер? Будем работать?»

— Что же я мог ему ответить, дорогой Тадиа? Да он и не хотел меня слушать. Ты сам помнишь, какое тогда было время: раз ты фронтовик, грамотный человек — становись к рулю. Все равно, как в бою — разговор короткий. Не прошло и двух недель, как меня избрали первым секретарем.

— А я всегда мечтал, Симон, увидеть тебя хозяином нашего района, — признался Раинаули.

— Мечтал… Но что из этого получилось? «Работу считать удовлетворительной». Так это же неправда. Не тяну я, дорогой Тадиа. Не по силам мне этот плуг. Лучше по-честному, по-хорошему уйти из райкома и вернуться к своей диссертации. Но… — Чохели с досадой махнул рукой и подошел к плетню, за которым Манучар, устало покрикивая на буйволов, начинал новую борозду.

— Знаменитую свою липу срубил, видишь, — огорчился Чохели, — теперь и не узнать его двора. Какое дерево на десять початков кукурузы поменял!

— Ты не уходи в сторону, договаривай, — сказал Раинаули.

— А что тут еще говорить. Недавно я намекнул Кипиани, что хочу вернуться в институт. Ты себе представить не можешь, как этот человек, всегда такой приветливый, чуткий, заботливый, сразу преобразился, холодно и отчужденно посмотрел он на меня. И куда делся его мягкий, сердечный голос. Знаешь, что он мне сказал? «Что, товарищ секретарь райкома, шкуру свою спасаешь? Бежать задумал? Не выйдет. Думаешь, мы тебе на пленуме как эстрадному артисту аплодировали? Ладони чуть не отбили! Мы слову твоему поверили, что ты за два-три года Шираки на ноги поставишь. Ну так вот: сначала выполни свое обещание, а потом уж решай, пожалуйста, сколько душе угодно, проблему звука «дз». Ну, а если район провалишь… смотри, Чохели! Тогда мы сами без тебя решим, куда ты уйдешь и как уйдешь».

Тадиа угрюмо слушал исповедь Симона Чохели, «Устал или уже не верит в себя? А может, и то, и другое», — подумал Тадиа. Давно так горько не жаловался на свою судьбу Симон Чохели.

— Рано тебе гасить костер, Симон. Нельзя бросать Шираки. Как бы то ни было, тебе здесь каждая травинка знакома. Ты, как эти буйволы, в своей борозде. А новый человек пока оглядится, поймет и разберется… Да что тут говорить, мы и вовсе пропадем.

Чохели молчал. Он еще надеялся вначале, что все-таки сможет, хотя бы изредка, работать над диссертацией. «Время я как-нибудь найду», — обещал он жене. Но за два года он и строки не добавил к своей научной работе. Какая тут лингвистика! Времени не хватало даже на то, чтобы отвезти больного сына в Абастумани. Веки у Чохели всегда были припухшие от недосыпания. Вставал он с петухами, ложился за полночь, но, как говорится в мудрой сказке, бессонницей землю не пашут. Хлеба в Шираки собирали мало. И все-таки, странное дело, крестьяне любили Симона Чохели. Может, за то, что он вырос на их глазах и с малых лет ходил за плугом и за стадом, как и они. А скорее всего за бескорыстие и честность. Кроме того, народу нравилось, как он остроумно, по-крестьянски решал некоторые житейские дела.

На другой день после выборов новый секретарь райкома Симон Чохели собрал руководящих работников в Доме культуры, чтобы поближе познакомиться с ними и узнать, как идут дела в районе. Едва только начали беседу, как за окнами сверкнула молния и хлынул ливень. Через некоторое время в зале зашумели, началась какая-то возня. Чохели поднял голову — с потолка в нескольких местах текла вода. Люди стали перетаскивать стулья на сухие места, а председатель исполкома Арсен Деисадзе и управляющий банком Резо Варамашвили поспешно подставляли тазы и ведра под струи дождевой воды. Некоторое время Чохели молча наблюдал за всей этой суматохой, потом позвонил в колокольчик и сказал: «Товарищи, я уже узнал все, что хотел узнать. Разговаривать нам сейчас не о чем. Теперь ступайте и займитесь своими делами». Стало совсем тихо, зато громче забарабанили увесистые капли по жестяному тазу. Чохели надел кепку, попрощался и ушел.

…Однажды Чохели вышел из дому чуть свет, не успел позавтракать. Весь день он мотался по полям, а к вечеру от голода и усталости едва держался на ногах. Он зашел в ближайшую ферму и попросил у заведующего хлеба и мацони. Заведующий фермой Малхаз Беручев пулей вылетел из комнаты. Минуты не прошло, как на заднем дворе завизжал поросенок. Чохели поморщился и, не сказав никому ни слова, ушел с фермы. Ничего не понимая, Беручев побежал следом. Поросенка он уже зарезал и все еще держал в руках длинный узкий нож с черной рукояткой. «Напрасно ты за мной гонишься, — сказал Чохели, — пока я не дошел до райкома, внеси в кассу стоимость поросенка, а то поздно будет…»

— Нет, Тадиа, я не дезертир и не собираюсь бежать с поля боя, — сказал Чохели. — Помнишь наши комсомольские походы в горы. Как мы уговаривали хевсуров переселиться в Шираки. Какими только словами не рисовали перед ними будущее нашей степи. Как приведем сюда воды Алазани, как построим новые деревни. Я этой мечтой живу и сейчас, потому и взвалил на себя такую ношу. Думаешь, мне легко было бросить свою научную работу и сразу с головой окунуться в секретарские дела? Да вот ошибся я… Горько в этом признаваться, но ошибся. Какой из меня секретарь! Но как теперь исправить ошибку? Хочу уйти, да разве Кипиани отпустит.

— Поговори с ним еще раз, объясни!

— С ним поговоришь! Только вхожу к нему в кабинет, а он идет мне навстречу, улыбается и спрашивает: «Ну, чем порадуешь, Чохели? Когда будем вручать тебе переходящее знамя?» Как услышу эти слова, душа на все замки закрывается. И, конечно, ни слова о своих сомнениях. Волей-неволей поддаюсь его настроению, и уже как-то неудобно огорчать человека своими тревогами и неудачами. Так и ухожу ни с чем.

— Вот как! Боишься начальству праздник испортить, — с неожиданной грустью сказал Тадиа Раинаули.

— Думаешь, он один такой? Все мы любим праздники. На днях в Земо-Кеди один пастух меня прямо до слез рассмешил. Заведующий фермой наградил его, уже не помню за что, новыми кирзовыми сапогами. Распишись и носи на здоровье. Так нет — сапоги не взял и скандал поднял. Разве так, мол, награды вручают? А я спрашиваю: «Как по-твоему, вручают, парень?» — «Наградили, соберите народ, речь скажите, и чтобы президиум был. Все, как полагается». Я сначала смеялся, а потом, поверишь, Тадиа, не до смеха мне стало: даже кирзовые сапоги нельзя без шумихи и парада подарить человеку.

Тадиа вдруг рассмеялся и обнял Симона за плечи:

— Ну, слава богу. Раз ты все видишь, значит, еще не сдался. Не горюй. Ты еще выпрямишь свою борозду.

— Давай пройдемся немного пешком. Ноги у меня что-то затекли, — сказал Чохели и, не ожидая согласия Раинаули, свернул в тесный проулок между двумя плетнями.

Чохели шагал быстро, опустив голову, казалось, он полностью погружен в свои невеселые думы, но Раинаули знал, что секретарь сейчас исподлобья поглядывает на крестьянские дворы: не пашет ли еще кто-нибудь приусадебный участок. Да и, пожалуй, он всю эту разминку только для того и придумал, чтобы пройтись по деревне. И Раинаули, молча следуя за другом, в душе молил господа бога, чтобы ни один «огородник» не попался на глаза секретарю. Сегодня они должны провернуть большое дело, а настроение у Чохели и без того испорчено.

К счастью, в приусадебных садах и огородах никого в этот час не было, и Чохели постепенно замедлил шаг. Он даже обернулся и помахал шоферу рукой. «Успокаивается», — подумал Раинаули.

Они дошли до конца проулка и уже собирались повернуть обратно, как перед ними открылась калитка и со двора выбежала рыжеволосая девочка-подросток, одетая, как и все молодые хевсурки, в нарядное, обшитое яркой тесьмой домотканое платье. Она, видимо, не ожидала, что увидит здесь незнакомых людей, и, смущенно улыбнувшись, попятилась к калитке.

— Ты чего? — спросил Чохели.

— Простите… обозналась, — сказала девочка.

— А ты уже на свидания бегаешь? — рассмеялся Чохели.

Девочка густо покраснела.

— Что вы, дяденька, — поспешно ответила она. — Я думала, наши соседи идут. Отец в поле, а мы лампу не можем повесить. Мама говорит, позови мальчишек.

— А мы что, не мальчишки? — Чохели озорно подмигнул товарищу. — Ты как думаешь, Тадиа, сумеем мы лампу повесить?

— Попробуем, — сказал Тадиа.

— Тогда веди нас, барышня, — сказал Чохели и, пригнув голову, вошел в калитку.

Посреди маленького чистого двора стоял красивый, еще пахнущий только что оструганным лесом домик. Он сверкал своей застекленной галереей и дождевыми трубами из белого цинка, как новенький серебряный гривенник. Такие дома по всему Шираки строили для переселенцев хевсуров.

— Мама, мама! — закричала девочка и стремглав взбежала по невысокой каменной лестнице.

Они вошли в просторную комнату. На овальном столе с откинутой скатертью стояла табуретка.

— Извините, — сказала женщина. Она держала в руках тяжелую лампу с большим матовым шаром и растерянно улыбалась незнакомым людям.

— А мы к вам на помощь пришли, — сказал Чохели.

— Господи, ну и дуреха девчонка, зачем она вас побеспокоила!..

— Ничего, ничего, — сказал Чохели. — Давайте сюда ваш светильный агрегат.

— Мой хозяин в поле, уже неделю домой не заглядывает, а сегодня старший сын приезжает из Тбилиси, студент. Вот хочу успеть повесить лампу, — сказала женщина.

— А ну-ка, Тадиа, подержи табуретку, — Чохели легко, немного рисуясь этой своей легкостью, вскочил на стол.

Не прошло и десяти минут, как лампа тяжело покачивалась над столом, поскрипывая всеми своими старыми железными суставами.

— Красота! — сказал Чохели. — Приданое?

— Приданое, — счастливо улыбнулась женщина. — Два дня чистили и скребли ее кирпичом и мелом. Видите, как блестит. А ведь двадцать три года пролежала в кладовке.

И женщина торопливо рассказала историю старомодной лампы.

Она была, пожалуй, самой ценной вещью в небогатом приданом, которое женщина принесла в дом своего мужа почти четверть века тому назад. Но зажечь лампу ни тогда, ни позже им не довелось. Жили они в полуземлянке — четыре неровные стены сухой кладки и низкий потолок. Не то что лампу подвесить, а спину боишься разогнуть.

— И вот дожили… Новый дом… Нашла наконец наша семейная лампа свой высокий потолок, — сказала женщина.

Она расстелила скатерть, достала из стенного шкафа зеленоватые стопки и графин с водкой, но Чохели прикрыл дверцу шкафа и взял женщину за руку.

— Мы торопимся, хозяйка.

— Хоть рюмку выпейте, благословите наш дом, — сказала женщина.

— Одной рюмочкой думаешь отделаться от нас, хозяюшка? Мы вечером зайдем, когда ваш студент приедет.

— Зачем ты обманул женщину, — сказал Раинаули, когда они вышли на улицу. — Ты же не придешь.

— Непременно приду. И знаешь, Тадиа, никуда я из Шираки не уеду! Гнать будут, не уеду!

Он немного помолчал и вдруг рассмеялся так молодо и радостно, как давно уже не смеялся.

— Нашла все-таки лампа свой высокий потолок. Нашла!

Симон Чохели попросил второго секретаря Гурама Глонти продолжать заседание бюро — на повестке дня стоял еще один нерешенный вопрос, — а сам поехал в Нариани. Там сегодня новые комбайны выйдут на ночную уборку хлеба.

В машине Симон достал из кармана пыльника холодные котлеты и хлеб, завернутые в пергаментную бумагу. Поставив машину у обочины, Симон и шофер Нодар наскоро перекусили и помчались дальше.

Солнце садилось, когда вездеходик проскочил под деревянной ярко раскрашенной аркой. Ее поставили тут, у въезда в Калотубани, в прошлом году, когда встречали колхозников из Подмосковья.

Чохели и на этот раз не изменил своей привычке. За аркой он остановил машину и пошел по калотубанским улицам пешком. Он любил эту степную деревню, и даже самое дурное настроение сразу покидало его, когда он приезжал в Калотубани.

Улица привела Симона на небольшую площадь. Он обвел взглядом новое здание правления колхоза, клуб, среднюю школу. За школьным садом виднелся белый домик лаборатории по проверке семян.

Не только каждому новому дому и каждому метру асфальта на улице радовался Чохели — он целый день чувствовал себя счастливым, увидев у калотубанской почты большую застекленную витрину со столичными газетами. А как Симон смеялся, когда ему рассказали, какой подвиг совершил почти столетний дед Мамука Варамашвили. В Калотубани никогда не было питьевой воды, ее возили на вьючных осликах и арбах за четыре километра с реки Алазани. Летом вода была мутная, теплая, нездоровая. Недавно в деревню провели водопровод с далекого горного источника. На площади поставили первую водоразборную колонку. В минувшую субботу дети испортили кран — вода потекла на землю. Увидев это, старый Мамука поспешил к колонке и зажал кран ладонью. Говорили ему: «Дедушка, не трудись понапрасну, воды у нас теперь много, пусть освежит землю». А он даже рассердился: «Это все равно, говорит, что видеть, как льется кровь у раненого человека, и не помочь ему».

Так и удерживал воду более часа, пока не нашли слесаря.

Чохели вышел на западную околицу Калотубани, где его, как всегда, поджидала машина.

Неслышно подкрался темный душный ширакский вечер. На какое-то время степь притихла, даже неугомонные кузнечики дали отдых своим трещоткам. Сильнее запахло остывающей землей — так всегда бывает здесь после захода солнца, когда день сразу, без сумерек, сменяется ночью.

На пригорке у самой дороги светился всеми окнами новый дом. В него, видимо, только-только вселились. Во дворе еще стоял старый пузатый комод, около него хлопотали двое молодых парней в армейских гимнастерках, но что-то у них не ладилось, из комода вываливались ящики, и один из парней сердито крикнул:

— Где ты, Ламара, давай помоги!

В окне показалась молодая женщина. Чохели не слышал, что она ответила парням, но женщина махнула рукой, откинула голову назад и вдруг залилась таким смехом, что даже дремавший райкомовский шофер проснулся и выглянул из машины.

«Что может быть красивее в жизни, чем обрадованный человек», — подумал Чохели.

— Куда теперь? — спросил Нодар.

— Заедем на часок в Калотубани. Мы у них сегодня комбайны забрали. Наверно, злы на нас, как черти.

— Огонь на себя, значит, товарищ майор! — усмехнулся Нодар.

— Приходится иногда… Должность такая, — сказал Чохели, усаживаясь в машину.

— Здравствуй, Манучар! Ты что сегодня, за хозяина? — сказал Чохели, пожимая Угрехелидзе руку.

— Какие мы хозяева, Симон, — сразу набросился на секретаря райкома Манучар Угрехелидзе. — Хозяева! — повторил он и показал рукой на темный угол позади большого, похожего на бильярд письменного стола председателя. — Видишь, угол паутиной зарос. А когда-то здесь два переходящих знамени стояли… Теперь посмотри на Доску почета — половину карточек поснимали. Один не угодил Кривому Мито, другой на заработки в «Грузнефть» подался, третий вениками на базаре торгует. И я тоже хорош — слышал, наверное, бригаду бросил, липу свою срубил. Для чего, думаешь, я с такой красотой расстался? Моей липой вся деревня любовалась. Кривой Мито довел, вот что! Поверишь, когда я свой дворик начал пахать, муторно мне стало. Показалось, что я к дедовской сохе вернулся. А я уже без колхоза не могу, Симон…

— Да кто тебя гонит?

— Гнилая доска гвоздя не удержит. Ничего у нас с этим председателем не выйдет. Писали мы тебе, просили разобраться. А ты наш колхоз за десятки километров объезжаешь. Понимаю, не мил он твоему сердцу. Но разве имеет право секретарь райкома делить колхозы на любимые и нелюбимые?

— Сдаюсь, — сказал Симон, — есть за мной такой грешок. Ну что ж, давай будем разбираться.

— Я уже разобрался, Симон! Помоги мне, будь человеком!

— Говори, — сказал Чохели. Он вдруг увидел, как изменился за последнее время этот крепкий, прямо-таки двужильный человек. И лицо у него осунулось, и плечи опустились. Что с ним? Так можно прозевать хорошего человека.

— Задумал я перейти к нарианцам. Тебе первому говорю об этом.

— И больше никому не говори, — быстро сказал Чохели. — Осудят тебя люди. Скажут, сбежал Манучар Угрехелидзе, бросил товарищей в трудный час.

— Я от трудностей не бегу, товарищ секретарь.

— И не убежишь, — вдруг рассмеялся Чохели.

Манучар угрюмо посмотрел на секретаря. Этот смех ему очень не понравился.

— С чего ты так развеселился, Симон? — резко спросил Манучар.

— Виноват. Да вот сам посуди. Ты бежать задумал, а у твоих товарищей другая задумка. Приходили они в райком, секретничали со мной. А я, так и быть, открою тебе этот секрет. «Манучара Угрехелидзе председателем хотим», — заявили они.

— Меня? Председателем? — растерялся Манучар.

— Тебя. И, по-моему, они не ошибаются. Я так им и сказал: если позовете меня на ваше собрание, я без колебания поддержу кандидатуру Манучара Угрехелидзе.

— А что я липу срубил, они забыли? — вырвалось у Манучара.

— Эх, милый человек… Мы в своей жизни чего только не рубили — лес гудел и щепки летели…

Мимо распахнутого окна промчались тяжело груженные автомашины — в комнату проник запах зерна, еще напоенного жаром степного солнца.

— Пойду, — сказал Чохели. — Везут зерно ночной смены.

Мцхета,

1958–1960

Девушка из Заречья

Перевод А. Беставашвили

Дождь идет?

— Идет, сударь.

Гоча вздохнул, вынул из серебряного портсигара папиросу, стал разминать ее и тут же вспомнил давешний зарок не курить натощак. Он положил папиросу обратно и уставился на девушку — она растапливала кафельную печку.

За окном занималось дождливое утро, и в комнате еще не рассеялся ночной сумрак, но Гаянэ сразу почувствовала: затихший в постели хозяин не сводит с нее глаз.

Она смутилась. С трудом открыла дверцу, чтобы забросить в печь уголь. Каждое движение было неуклюжим и скованным, словно руки и ноги у нее онемели. Такое случалось с Гаянэ всякий раз, когда на нее смотрел хозяин. Гоча замечал это, и было похоже, что смущение девушки развлекало его. В душе он посмеивался, когда вконец растерянная Гаянэ не могла найти двери или едва не роняла из рук стакан с чаем.

— Гости давно разошлись?

— Генерал и ваш помощник только сейчас ушли.

— А я что-то быстро опьянел! Скажи мадам Оленьке, чтобы сварила мне кофе.

Гаянэ подхватила таз с золой и мгновенно исчезла. Попробуй пойми: спешила она избавиться от назойливого взгляда Гочи или торопилась выполнить его поручение. «Из-за этой девчонки я совсем рассудка лишился. Перед самим собой стыдно, такая чушь иной раз в голову лезет!» — неожиданно признался себе Гоча.

Он сунул ноги в шлепанцы и подошел к окну. Протер ладонью запотевшее стекло. Бедно одетые женщины, которые, зябко кутаясь в шали, переходили грязную мостовую, напомнили Гоче Калмахелидзе холодный мрачный коридор его министерства. Это порядком испортило ему настроение. Несмотря на то что из приемной товарища министра вынесли все стулья, жалобщиков и просителей не становилось меньше. Женщины-татарки с самого утра располагались прямо на полу. Они пытались унять своих младенцев, всовывая им в орущие рты высохшую грудь, и не двигались с места вплоть до окончания рабочего дня. Хмурые мужчины слонялись по коридору, время от времени приваливаясь к стене и глядя остекленелым от долгого ожидания взором на обитую кожей дверь. Эта картина отбивала у Гочи Калмахелидзе всякое желание идти на службу. И зима, как назло, выдалась — хуже не придумаешь. Хоть бы потеплело немного, чтобы эти несчастные бедняки согрелись наконец и перестали осаждать кабинет товарища министра снабжения.

Лукавый март вильнул хвостом: бесконечный снег с дождем пополам замучил тифлисцев. В городе не купишь ни угля, ни вязанки дров. Казалось, в колхидских лесах бук и ольха вовек не переведутся, но железнодорожное начальство умудрилось где-то в Шамхоре затерять набитые топливом товарные вагоны, и в результате ни дров, ни ткибульского угля. С утра до вечера в на-сквозь промерзшем министерстве только и слышно чихание да кашель.

Бутылка керосина стоила полмиллиона рублей. Раньше в пекарне можно было купить хотя бы кукурузную лепешку — чади, обжаренную в постном масле. Но теперь и этого не стало. До нового хлеба было еще, ох, как далеко, а закрома Грузии были выскоблены начисто. Министерство снабжения закупило в Румынии большую партию кукурузы. Когда зерно привезли в Батуми, выяснилось, что оно червивое. Мука для выпечки не годилась. Говорили, что на этом деле кое-кто нагрел руки… Так или иначе, в тот год неслыханно поднялись в цене дикая груша — панта, крапива, портулак и еще всякая зелень, которую собирали мальчишки и девчонки в нагорных лесах. Министерству снабжения покоя не стало от рабочих делегаций. Шли представители от железнодорожных мастерских, от табачной фабрики, от ортачальских кожевников, печатников… Товарищу министра Гоче Калмахелидзе приходилось соловьем разливаться, чтобы как-нибудь успокоить терзаемых нуждой людей.

Гоча Калмахелидзе был сыном кутаисского лесопромышленника. С детства он привык к роскоши и любил, когда его окружали сытые, обеспеченные люди, любезная беседа, крахмальные воротнички, шарканье шевровых сапог по зеркальному паркету. Поэтому Гоче Калмахелидзе тягостно было общение с этим всегда недовольным народом. Да еще в дождливую погоду.

Что ни говори, но эти бедные люди выглядели особенно жалкими в ненастные дни. Они приносили с собой запах сырости и грязной одежды, и стоило им войти, как тотчас пропадало ощущение покоя и уюта в кабинете товарища министра. Каким непрочным и зыбким казалось тогда Гоче его благополучие.

Он отошел от окна и остановился посреди комнаты, сосредоточенно потирая лоб, словно пытаясь что-то вспомнить. Из гостиной доносился звон посуды. Накануне у Гочи был званый ужин. «Большую честь мне оказали, ничего не скажешь…» Кого пригласил, все пришли: члены Учредительного собрания Бидзина Чхеидзе и Ражден Гомартели, командир особого отряда Меки Кедия, редактор газеты «Эртоба» Силия Лашхи, начальник метехской тюрьмы Дудэ Кванталиани, министр снабжения Леван Беридзе — «мой министр», как любовно величал его Гоча. Весьма почтенная публика собралась вчера в розовой гостиной.

Гоча подошел к печке и, ощутив под рукой еще не согревшийся кафель, недовольно поежился. Он улегся снова в постель и сразу вспомнил вчерашнюю пирушку. «Восхитительные голоса у сестер Церетели! А как кстати явились ортачальские рыбаки! Молодцы! Бросили на стол живую рыбу в тот момент, когда тамада провозгласил тост в честь моего министра. Одна рыба скользнула в подол Бабули Абхазава… То-то смеху было и шуток!»

Гаянэ принесла кофе. Вошла мягко, бесшумно. Пока не поставила чашку возле кровати, Гоча и не заметил, что она в комнате. Горячий кофе подбодрил его.

— Дай бог тебе здоровья, моя Гаянэ! — воскликнул он.

Гаянэ щипцами поворошила в печке уголь и собралась уже выйти из кабинета, как хозяин остановил ее:

— Постой, Гаянэ! У меня папиросы кончились. Набей гильзы.

— Я вчера целую коробку спрятала, — Гаянэ кивнула в сторону книжного шкафа, где Гоча устроил тайник для «запретных плодов».

— Пусто там! Гости ничего не оставили! — соврал Гоча, желая подольше задержать Гаянэ в комнате.

Ему было приятно присутствие этой красивой девушки. Он вполне невинно, как ему казалось, любовался ее юной прелестью. Правда, руки у Гаянэ от постоянных стирок красные, и кожа на них всегда сморщенная, будто ошпаренная, и, случалось, она приносила с собой из кухни запах перегорелого масла, но все-таки…

Это «все-таки» было границей, которую Гоча не преступал даже мысленно. Не к лицу это мужчине его возраста, отцу двух дочерей на выданье…

В последнее время Гоча стал жаловаться на сердце. «Пока поднимусь на третий этаж, три раза останавливаюсь, чтобы дух перевести!» — говорил он. Именно поэтому мадам Оленька резко ограничила дозу табака и спиртного в дневном рационе товарища министра: пять папирос и рюмка коньяку. Разумеется, Гоча этим не удовлетворялся. Он доверился Гаянэ и устроил в книжном шкафу маленький склад «запретных плодов». Потихоньку потягивал коньяк и жадно курил.

Самая незначительная тайна очень быстро сближает людей. Гаянэ гордилась оказанным ей доверием — приняла на себя роль хозяйки подпольного склада, хотя многозначительные взгляды и намеки Гочи порой пугали ее и настораживали.

Поведение Гочи не осталось незамеченным и мадам Оленькой. Один или два раза она перехватила взгляд, которым ее супруг следил за хлопотавшей в кабинете Гаянэ. «Что-то глазки у вас подозрительно блестят, мой друг», — подумала мадам Оленька. В самом деле, если бы не этот блеск в глазах мужа, она бы и не заметила, как худенькая девчушка за каких-то два года преврати-лась в девушку на выданье и так налилась, что платье на крутых бедрах вот-вот треснет по швам.

«Ишь как разнесло ее, негодницу», — обозлилась мадам Оленька, и с того дня сама потеряла покой и Гаянэ донимала придирками. Она словом не обмолвилась о своей ревности, но избавиться от нее уже не смогла. С той поры как Гоча Калмахелидзе стал большим человеком, у Оленьки объявилась тысяча забот. Супругу товарища министра часто приглашали на благотворительные спектакли, просили быть хозяйкой на лотереях-аллегри, ей иногда приходилось целыми днями разъезжать по городу. Мадам Оленька с большим удовольствием занималась всеми этими делами. Министерский экипаж в последнее время целиком был к услугам мадам Оленьки. Ведь светская женщина, к тому же занятая общественной деятельностью, должна поспеть всюду, чтобы создать впечатление, что без нее ни в каком деле обойтись невозможно.

Вот, к примеру, один листок записной книжки мадам Оленьки: «14 апреля. В понедельник, в одиннадцать часов, заседание комитета помощи семьям погибших воинов. Вечером — попросить фабриканта Адельханова пожертвовать какую-нибудь безделушку для аукциона.

Вторник. Раздача подарков инвалидам войны в госпитале, прием в германском посольстве.

Среда. Выборы председательницы женского благотворительного общества в грузинском клубе. После обеда — осмотр бараков для беженцев на Мадатовском острове.

В четверг утром — драматический кружок. Пятница — раздать ученикам старших классов кружки для сбора пожертвований (проследить, чтоб Кетино сидела дома)…»

По субботам и воскресеньям Оленька принимала у себя близких друзей, общественных деятелей, сотрудников министерства… Приемы эти проходили по раз и навсегда заведенному порядку: преферанс, ужин и бесконечные споры и дискуссии о внешней политике «независимой» Грузии, о последнем меморандуме Гегечкори в Лиге наций, о гражданской войне в России, о наглых турецких генералах, которые самым бесстыдным образом перекраивали по своему усмотрению границы Грузии.

«Ангел-хранитель наш идет!» — говорили инвалиды, когда в затхлой, госпитальной палате появлялась стройная, красивая, нарядно одетая мадам Оленька с волосами, чуть посеребренными сединой. Она скользила по тесному проходу, шелестя юбками, не глядя, раздавала тощие пакеты и исчезала так же быстро, как и появлялась.

О, как любила мадам Оленька вручать подарки и пожертвования! Правда, зачастую она сама не знала, что лежит в пакетах. Однажды второпях перепутала и раздала инвалидам женские поношенные кофты и чулки. Но это, конечно, мелочь. Мадам Оленька преследовала одну-единственную цель: чтобы при раздаче подарков присутствовало как можно больше народу и чтобы слава о ней пошла по всему городу — ну что за беззаветная общественная деятельница наша мадам Калмахелидзе!

Оленька знала и умела все понемногу: играла на рояле, пела, болтала по-французски, вязала, вышивала гладью. Во время мировой войны, когда Гоча сидел в метехской тюрьме, она окончила бухгалтерские курсы и служила в акцизном управлении. Однако свое истинное призвание мадам Оленька обрела в грузинском клубе, когда ее в первый раз попросили быть хозяйкой лотереи-аллегри. В тот вечер она так дорого продала самую простую стеклянную вазу, что члены комиссии не уставали целовать ей ручки и на другой же день ввели в состав правления клуба. Никто не мог быстрее мадам Оленьки распространить дорогие билеты или собрать пожертвования.

— Боже мой, как я устала! Экипаж пришлось одолжить председателю, а самой пешком обойти все Сололаки! — пожаловалась однажды мужу мадам Оленька, бросаясь в кресло и бессильно раскинув руки.

— Зачем ты надрывалась? Могла бы подождать до завтра.

— До завтра? — воскликнула Оленька. — А как же мои сироты? Мои инвалиды?

Она всегда говорила «мои сироты, мои инвалиды», хотя не знала, кто в конце концов излечился, а кто отправился к праотцам.

На заседаниях мадам Оленька любила повторять: мы затем и совершили революцию, чтобы женщина могла вырваться из кухни и занять достойное место в жизни. Сама-то она освободилась от кухни и развернула крылья, зато все домашние заботы взвалила на двух служанок.

Кто сосчитает, в каких только обществах и комитетах не состояла супруга Гочи Калмахелидзе? Она с ног сбивалась, чтобы прослыть неутомимой общественницей. Но теперь положение изменилось. Под предлогом плохого самочувствия мадам Оленька все чаще оставалась дома. А когда Гоча не ходил в министерство, ее и палкой на улицу. не выгонишь. Ей казалось: останься Гоча наедине с Гаянэ, произойдет что-то ужасное. Воображение ревнивой женщины не имело пределов. Она с такой ясностью представляла себе, как Гоча обнимает служанку, что бедной мадам Оленьке приходилось успокаивать себя сердечными каплями. Она явственно слышала любовные слова, которые нашептывал ее муж этой бесстыжей девке, те самые слова, которые он когда-то говорил ей.

Бывало, взглянет утром мадам Оленька на свежую, розовую после сна Гаянэ, и на весь день у нее портится настроение.

— Чего выставила свои груди напоказ! Видишь же, не умещаешься в этом платье — разнесло тебя, как корову. Переоденься сейчас же! — Мадам Оленька бросила Гаянэ свой старый халат.

На пасху старшая дочь Оленьки подарила прислуге старое платье. Гаянэ хотела его перешить, потому что оно было ей велико, но мадам Оленька не разрешила: хочешь — надевай такое, нет — совсем не получишь. Ревнивица-хозяйка все силы прилагала, чтобы скрыть чары этой девушки под неуклюжей одеждой с чужого плеча.

Жарким летом, когда скопившийся зной, кажется, так и кипит в каменном котле Тифлиса, Гаянэ не снимает закрытой кофты с длинными рукавами, она даже воротника расстегнуть не смеет, чтобы не заглядывался хозяин на ее белую шею и плечи.

«Выгоню — и дело с концом!» — решает мадам Оленька, хотя прекрасно знает, что не сделает этого. В позапрошлом году, до того, как в доме появилась Гаянэ, мадам Оленьке пришлось переменить пять служанок. Одна не умела готовить, вторая готовила, но была такая неряха, что все брезговали ее стряпней, третья оказалась на редкость неуклюжей, все у нее из рук валилось. Мадам Оленька дрожала от страха — того и гляди, эта растяпа наткнется на что-нибудь и разобьет. Четвертая была нечиста на руку: «Я уже не говорю о сахаре и орехах, она даже кислого ткемали в доме не оставила!»

Тихая, безответная и понятливая Гаянэ прямо с неба свалилась. Чего только не умела она в свои семнадцать лет! Когда она появилась в семье Калмахелидзе, мадам Оленька наконец свободно вздохнула. Ни замечаний, ни объяснений этой девушке не приходилось повторять дважды. А как держит себя, просто диву даешься. За любой стол сажай — не осрамит. Обедает — никогда не поймешь, что у нее во рту, кусок мяса или просто воздух, ни малейшего звука не услышишь. А с ножом и вилкой управляется словно барышня из Сололаки. Никогда не скажешь, что она дочь простого грузчика из Заречья.

Неужели выгнать такую хорошую прислугу только из-за того, что выживший из ума хозяин пялит на нее глаза?

С первого же дня Гаянэ Майсурадзе всем пришлась по душе в доме Гочи Калмахелидзе. Особенно отцу Гочи. Она сразу завоевала сердце тоскующего по своему милому Кутаиси старика, и он привык к внимательной, заботливой девушке, словно к родной дочери. Только Цицино, старшая дочь Оленьки, засидевшаяся в девках, невзлюбила красивую служанку, рядом с которой она, Цицино, казалась засохшим в вазе цветком, — бывает, поставят гвоздику в хрустальную вазу, а воду налить забудут. От Цицино Гаянэ покоя не было: одно принеси, другое унеси! То и дело раздавался ее пронзительный голос. Хорошо еще, после нового года по городу разнесся слух, что Гоча Калмахелидзе получит портфель министра торговли. На другой же день об увядшей гвоздике вспомнили свахи.

И без того несладко жилось Гаянэ, а теперь еще мадам Оленька стала к ней придираться.

«За что? Чем я ей не угодила?» — терялась в догадках бесхитростная девушка. Стараясь смягчить сердце хозяйки, Гаянэ работала не покладая рук. Всем в глаза заглядывала, только бы уважить. Но ее старательность лишь усиливала подозрения мадам Оленьки. В испуганных глазах Гаянэ ей виделось совсем другое, и она не давала несчастной вздохнуть. Когда Гоча был дома, она заставляла девушку гладить или шить на кухне, чтобы бессовестный муж не глазел на служанку. Более ничем не выказывала пока своей ревности мадам Оленька. И при муже словом не обмолвилась, и от других скрывала. Боже упаси, чтобы кто-нибудь узнал, что она, урожденная Микеладзе, ревнует мужа к дочери безвестного грузчика.

В ночь перед новым годом произошло событие, после которого мадам Оленька окончательно и бесповоротно возненавидела свою служанку. Каждую субботу к дому Гочи Калмахелидзе подъезжала министерская коляска и увозила супругу товарища министра с прислугой в серную баню Гогило. Гаянэ купала хозяйку, расчесывала ей волосы, подстригала ногти на ногах.

Пока мадам Оленька одевалась и мазала губы в предбаннике, Гаянэ успевала наскоро вымыться. В бане, наполненной густым паром, мадам Оленька ни разу не видела Гаянэ голой. Стыдливая девушка всегда оставалась в короткой рубашке. В тот вечер Оленька заставила Гаянэ снять рубашку и, увидев ее ослепительно белое, молодое тело, пожелтела от злости.

«Не только дурака Гочу, но и самого господа бога эта девка совратит!» На какое-то мгновение ею овладела дикая мысль, от которой она вся задрожала:

«Возьму ведро и размозжу ей голову! Убью! Задушу!» Гаянэ показалось, что хозяйка ее окликнула, и она поспешила отозваться: не нужна ли, дескать, вам вода?

— Смерть мне нужна. Смерть! — простонала мадам Оленька и, не подпустив к себе Гаянэ, торопливо оделась и выскочила на воздух, чтобы немного успокоиться. Но страшная мысль, возникшая однажды, больше не покидала Оленьку.

«Из-за нее охладел ко мне Гоча», — решила она и мгновенно вспомнила все те ночи, когда муж молча отказывал ей в ласках и, повернувшись спиной, безмятежно засыпал.

Гаянэ села за ломберный столик, достала из ящика ларец с табаком и выложила бумажные гильзы.

— Убьет меня хозяйка, если увидит, что я делаю, — сказала она.

— Тогда пусть обоих убивает и вместе хоронит! — засмеялся Гоча.

— Вчера она рассердилась на меня: как войдешь, говорит, в кабинет, выйти оттуда забываешь. А я не успеваю вам папиросы набивать, столько вы курите!

— Эх, Гаянэ, с горя это все!

Гаянэ тихонько рассмеялась: ее хозяин и горе?

— Не веришь? — притворился обиженным Гоча.

— Я-то верю, а вот оно не верит.

— Что это за оно?

— Оно, — Гаянэ указала рукой на зеркало, и Гоча увидел в нем свое отражение — цветущее с румянцем во всю щеку лицо. Он не мог удержать улыбки.

— Много ли ума у зеркала! Ты что, никогда красивого покойника не видела, девочка?

— Ой, мамочка! Что вы такое говорите! Разве вам время о смерти думать?

— А что поделаешь, пока что и есть, и пить мне запретили… Недавно врач сказал, что все это из-за лестницы, надо, говорит, квартиру менять…

— Такой человек, как вы, должен жить долго. Все вас любят и о вас заботятся.

— Ты одна меня не жалеешь, Гаянэ!

— Я-а-а? — Гаянэ так растерялась, что не могла ничего больше сказать.

— Да-да, ты. Кто еще дает мне столько отравы?

— Если так, с сегодняшнего дня я закрываю этот склад.

— Не губи меня, Гаянэ! Тогда я и в самом деле богу душу отдам!

Гоча Калмахелидзе любил таким невинным образом поболтать с Гаянэ. Он отдыхал во время этой легкомысленной беседы и не замечал, что невольно старается понравиться хорошенькой служанке.

— Скажи Вахо, чтобы вызвал экипаж.

Гаянэ сложила папиросы в серебряный портсигар, убрала со стола и ушла. Гоча надел домашнюю бархатную куртку: он уже решил, что в министерство сегодня не поедет, пригласит Силию Лашхи и Бидзину Чхеидзе на остатки вчерашнего пиршества и скоротает с ними хмурый, дождливый день.

Гоча Калмахелидзе жил в Сололаках на улице Петра Великого в квартире бывшего царского генерала. Напуганный Февральской революцией, генерал спешно бежал из Тифлиса. Семикомнатная квартира, набитая вещами, досталась Гоче Калмахелидзе. Огромный кабинет, об-ставленный английской мебелью, гостиная, увешанная французскими гобеленами, устланная персидскими коврами, буфеты и горки, полные старинного серебра и саксонского фарфора, хрустальные графины, высокогорлые китайские вазы, зеркала в золоченых рамах… Видно, хозяин дома второпях не успел почти ничего взять с собой, и все это богатство судьба, явившаяся в облике революции, преподнесла в дар мадам Оленьке. Она не преминула отпраздновать такую удачу и на другой же день после переселения в новую квартиру устроила званый вечер, о котором говорил весь Тифлис.

— Хватит, поторчала я у тюремных ворот, набегалась с передачами! Теперь хочу жить по-человечески! — объявила мадам Оленька мужу, и с тех пор по субботам и воскресеньям в доме Калмахелидзе не переводилось веселье.

— Ты допрыгаешься, что меня из партии исключат, — выговаривал Гоча разгулявшейся жене.

— Сначала пусть тех господ исключат, кто даже денег Грузинской республики не признает! Если не поднесешь им бриллиантовое кольцо или николаевскую золотую десятку, они тебя и близко не подпустят!

Убедившись, что с женой ему не справиться, Гоча попросил отца, чтобы тот вразумил Ольгу.

— Умная женщина сейчас не стала бы вазы и кресла напоказ выставлять, заперлась бы себе и сидела тихонько. А эта полгорода созвала: идите, мол, смотрите, какое богатство нам оставили кровососы-буржуи!

Гоча со стыда сгорал, когда его супруга подводила гостя к буфету и принималась объяснять: это чашка, если не ошибаюсь, в стиле барокко, а это позолоченное блюдо — настоящее рококо. При этом у нее на губах играла такая довольная улыбка, словно все это богатство она принесла в приданое.

Огромная квартира, дубовый паркет, мебель требовали ухода. Хорошо еще, мадам Оленька избавила прислугу от большой стирки — белье уносит жена дворника — и хождения на склад министерства. Посыльным у нее служит Вахо Цуладзе, близкий родственник, сын самтредского кондуктора. Вахо приносит со склада продукты, дрова и уголь.

Кому не известно, сколько хлопот и беготни связано с благотворительными аукционами и лотереями. Вахо и здесь незаменимый помощник. Проводит, встретит, наймет фаэтон, закажет цветы — в этих делах нет ему равного. И еще одно любимое занятие есть у Вахо Цуладзе — нарды.

Пока этот родственник Оленьки жил в Самтредиа, он ничем, кроме игры в нарды, не занимался. С утра обходил цирюльни и винные духаны, лавки сапожников, где обычно собирались его дружки. Завидев Вахо, они тотчас выносили три табурета: два для игроков, третий для доски. И до вечера только и слышны были стук красных и черных шашек да щелканье костей — каматели. Ставка всегда была неизменной: две кварты вина со своей закуской.

До революции каждый житель Самтредиа мечтал устроиться на железную дорогу. Не только такой недоучка, как Вахо, окончивший четыре класса, но и сами обедневшие князья Микеладзе не брезговали местом кондуктора на поезде Поти — Тифлис. Служба на железной дороге была выгодной: хорошее жалованье, казенное обмундирование, бесплатное топливо, и, что самое главное, железнодорожников не брали в армию.

Сплоховал Вахо Цуладзе: двух недель не продержался в железнодорожном училище.

— Не в тех я годах, чтобы книжки читать да уроки зубрить, — огрызался Вахо на сетования отца.

— Отца бы пожалел. И когда только за ум возьмешься?

— Скоро, папочка, совсем скоро, после дождичка в четверг, — обещал Вахо.

Родители подумали, посоветовались и женили Вахо: может, гулять перестанет и делом займется.

Тем временем в Сараеве убили наследника австрийского престола Франца-Фердинанда, и началась мировая война. Вахо Цуладзе вытянул жребий и должен был первым же эшелоном отправиться в Баку. Но недаром говорят, взятка к любому замку ключи подбирает. Вахо был оставлен в Самтредиа санитаром дезинфекционного вагона. Он в этом вагоне и одной ночи не ночевал, смены белья в котел не бросил. Только каждую субботу старшему санитару приносил вино, табак, вареную курицу. Больше от него ничего не требовалось. Потом произошла Февральская революция.

Муж двоюродной сестры Вахо пошел в гору — Вахо увидел в газете снимок: рабочие-железнодорожники на руках выносят Гочу Калмахелидзе из метехской тюрьмы. Не долго думая, Вахо отправился в столицу на поиски счастья.

На вид Вахо парень хоть куда. И собой хорош, и вести себя умеет. Такой предупредительный — даже младшему и тому не даст опередить себя в приветствии, вежливые и любезные слова с языка у него не сходят: простите, извините, прошу вас… Ко всем этим достоинствам прибавилась просьба мадам Оленьки, и Вахо Цуладзе прошлой весной зачислили в особый отряд Кедия, облачили его в мышиного цвета бушлат, повесили через плечо маузер в деревянной кобуре и послали усмирять народ, недовольный правительством. Но вот что однажды случилось: гвардейцы производили обыск на квартире какого-то купца, и хозяйка заявила, что у нее из шкатулки пропали золотые часы. Товарищи заподозрили Вахо, вывели его в другую комнату, вывернули карманы и нашли пропажу. Ради Гочи Калмахелидзе Вахо не стали предавать суду, в тот же день отобрали у него оружие и вытолкали взашей.

— Что случилось, Вахо? — спросила Оленька своего обескураженного родственника.

— Эх, сестрица, чтобы у них служить, каменное сердце надо иметь. Не все могут каждую ночь обыски проводить и людей арестовывать. Я даже курицу зарезать не могу. Понимаю, что глупо, но потом куска в рот не положу. Такой я нескладный человек, что поделаешь! Если устроишь меня в другое место, век благодарить буду, а на нет и суда нет. Бесплатный билет у меня в кармане, и Самтредиа на месте стоит, авось не пропадем.

— Не знаю, что и сказать тебе. За день тысяча посетителей приходит: замолви-де словечко перед Кедия…

— Мне спокойная служба нужна. Не люблю я эти штыки и бомбы.

— Может, ты приглядел себе место?

— Хочу в казино устроиться…

— В казино?!

— Работа как раз по мне, Оленька! На днях я зашел туда, уходить не хотелось, так увлекся, за игрой наблюдая. Знаешь ведь, как я люблю такие вещи! Меня хлебом не корми, только дай там побыть, среди тех людей потереться! Хо-хо-хо! Какими там деньгами ворочают, от нищеты до богатства — один шаг. Ладно, пусть не возьмут меня крупье, я и швейцаром согласен… Буду жалованье получать, и место прибыльное… Проигравший человек на все готов: только поддержи его в трудную минуту, он ничего не пожалеет, все отдаст — часы, перстень, портсигар серебряный, и кто его знает, что еще у богатых людей в карманах водится. Как стану там своим человеком, целый день буду свободен, тебе помочь смогу, а вечером делом займусь.

— Хорошо, я постараюсь. Хотя родственнику Гочи Калмахелидзе следовало бы заняться более чистой работой! — сказала Оленька, в душе, однако, одобрила выбор Вахо: «У этого дармоеда и в самом деле будет уйма свободного времени, и он мне немного поможет!»

В ожидании желанного местечка Вахо Цуладзе превратился в верного слугу мадам Оленьки.

Едва наступает утро, как будущий крупье уже появляется на улице Петра Великого. Хозяйка еще спит, когда Вахо проникает на кухню, садится, закинув ногу на ногу, и, поигрывая бляхой серебряного грузинского пояса, не сводит с Гаянэ глаз.

— Что ты так смотришь на меня, дядюшка Вахо? — спрашивает Гаянэ, засыпая в самовар угли.

— Неужели ты ничего не замечаешь?

— А что я должна заметить?

— Совсем ничего не замечаешь?

— Ну, может, выпил ты немного.

— Ладно, коли так, оставим это. В другой раз скажу, — вздыхает Вахо и выносит самовар на балкон.

Намеки Вахо не вызывали у Гаянэ ничего, кроме смеха. Она принимала все за шутку, только однажды, когда осталась с Вахо одна, почувствовала некоторое беспокойство. Ей вдруг показалось, что у Вахо и голос изменился, и глаза стали какие-то странные. Гаянэ долго не могла подавить непонятную тревогу.

В передней зазвонил звонок. Входная дверь отворилась и впустила струю холодного воздуха, раздались кашель и шарканье ног.

— Кто там?

— Это я, Гоча, можно?

— Бидзина, дорогой, ты как будто в сердце у меня сидел! — Обрадованный Гоча кинулся к гостю, выхватил у него из рук мокрый зонт и повесил на вешалку. — Я только к тебе собирался. Раздевайся, чего стоишь? Ольга, дорогая, накрой нам маленький стол возле камина. Гаянэ, сбегай вниз и скажи кучеру, чтобы ехал к Силии Лашхи. Пусть привезет его сюда, скажет, что мне нездоровится и я хочу его видеть… Давай наконец пальто!

Гость все еще стоял в дверях и не отдавал хлопочущему хозяину своего пальто.

— Я не останусь, Гоча, спешу.

— Что с тобой, не понимаю, зайди хотя бы в комнату. — Он втолкнул гостя в столовую и подмигнул жене, чтобы она не тратила времени даром. — Ты знаешь, почему я люблю дождь? — игриво спросил Гоча.

— Знаю, все знаю, дорогой Гоча, только вот одного понять не могу: кто сунул мне в карман эту бумажку?! На, читай и наслаждайся! — Бидзина достал из кармана пальто сложенный вчетверо желтоватый листок и протянул Гоче.

«Лакеи мировой буржуазии — меньшевики совершили еще одну позорную сделку: продали южно-русскому правительству двести тысяч пудов каменного угля, двадцать тысяч пудов керосина и мазута, три тысячи пудов бензина, две тысячи пудов машинного масла. Как нам достоверно известно, в Тифлис прибыл представитель белогвардейских вооруженных сил; в ближайшие дни начнутся переговоры с министром снабжения, который должен дать разрешение «правительству» Деникина скупать и вывозить из Грузии отборные лесоматериалы на нужды белой армии…

Товарищи! Пора сорвать снабжение белой армии военными материалами. Рабочие-железнодорожники, портовые грузчики Батуми и Поти, саботируйте погрузку вагонов и пароходов…»

Закончив читать прокламацию, Гоча не мог оторвать глаз от последней строчки: «Союз молодых коммунистов Грузии «Спартак».

— Молокососы! Пусть печатают свои бумажонки и сами их читают хоть до второго пришествия! Ради бога, не порть мне настроение. И без того эта погода действует мне на нервы. Неужели ты не голоден?

Гоча вынес ломберный стол из кабинета и поставил его поближе к камину.

— Да, но каким образом листовка оказалась у тебя в кармане?

— За этим я к тебе и явился. Вчера я направился отсюда прямо домой. По дороге никого не встречал, так что подозревать некого! Утром Софико стала чистить мое пальто и обнаружила прокламацию.

— Должно быть, ты ее на улице подобрал и не помнишь. На этих днях всю Эриванскую площадь такими листовками засыпали…

— Нет, Гоча, не такой я был пьяный.

— По-твоему, она сама к тебе в карман залетела? Ты просто забыл. Сейчас проверим: помнишь ли ты, как вчера ухаживал за одной из сестер Церетели?

— Как ты любишь все преувеличивать, Гоча! — смущенно отмахнулся Бидзина Чхеидзе.

— Твое счастье, что Софико не было! Она бы тебе показала!

Оленька принесла тарелки. Чтобы переменить предмет разговора, Бидзина сказал:

— Между нами, они довольно справедливо заметили, что не к лицу демократической республике исполнять роль интенданта при Деникине.

— Замолчи, ради бога. И больше никогда этого не повторяй! — Товарищ министра не любил, когда его друзья осуждали политику правительства.

— Разве я не прав?

— Знаешь, дорогой Бидзина, такой наивный человек, как ты, долго не разберет, где в политике ложь, а где правда. Это во-первых. А во-вторых, подойди сюда.

Гоча подвел гостя к окну и указал на очередь возле хлебной лавки.

— В чем эти люди виноваты? Им приходится день и ночь выстаивать в очереди ради фунта черного хлеба. Деникин дает нам хлеб, а за хлеб не то что уголь, душу продашь дьяволу! Недавно довелось мне побывать в Хони. Умереть захотелось, только бы не видеть детей с раздутыми от голода животами. Вчера вечером в Поти прибыл пароход с пшеницей от Деникина. Знаешь, какая сила — хлеб? Он может в ножны вложить занесенный над нами меч. Голодный народ — что порох, достаточно искры, чтобы произошел взрыв. Большевики только и знают, что кричат — правительство Жордания погубило Грузию! Вот что такое политика, дорогой Бидзина.

— Допустим. Значит, по-твоему, все остальное надо забыть? Партию, идеи?.. Столько клятв и обещаний и все только для того, чтобы пробраться к власти?

— Послушай меня, Бидзина! Я вижу, тебе не жаль расстаться с государственным банком. Учти, что такого места ты больше не получишь. Я ничего, при мне можешь говорить что угодно, но при посторонних держи язык за зубами, мой тебе совет.

— Мне все осточертело! Не видишь разве, места себе не нахожу.

Из кабинета донесся телефонный звонок.

— Оленька, сними пальто с этого негодника! — крикнул Гоча, направляясь в кабинет.

Через несколько минут оттуда вышел не Гоча Калмахелидзе, а его бледная тень. Во всяком случае, так показалось Бидзине, когда изменившийся в лице, сгорбленный хозяин вернулся в гостиную.

— Что случилось, Гоча? Кто звонил?

— Кедия. Он тоже нашел в кармане листовку.

— Не может быть! — воскликнул Бидзина. — Ну, ладно, меня не побоялись, кто я такой, в конце концов, председатель несчастного банка! Но Кедия?! Это просто удивительно.

Гоча в полной растерянности смотрел на весело полыхающий в камине огонь. В ушах все еще звучал голос командира особого отряда Меки Кедия: «Товарищу министра следовало бы знать, что происходит у него в доме…» А Гоча родного брата не позвал на вечер, чтобы не было посторонних. Великие мира сего не любят, когда за их столом присутствуют простые смертные…

Снова зазвонил телефон. На сей раз это был Дудэ Кванталиани, начальник метехской тюрьмы.

— Ты меня слышишь, Гоча! — хрипел в трубке его пропитой бас. — Мне только что звонил Кедия, спрашивал, не нашел ли я чего в кармане шинели… Я не стал ему лгать. Не пойму только, откуда в твоем доме появилось столько прокламаций!

— Я сам не пойму, Дудэ, дорогой, ума не приложу. — Гоча повесил трубку. — Откуда только они взялись, эти листовки! Кедия, как видно, всех обзвонил. И почему у меня язык не отсох, когда я его на ужин приглашал.

Вскоре пришел Силия Лашхи. Он тоже принес желтоватую бумажонку.

«Ни одного пальто не пропустил, мерзавец. Всем рассовал подарочки!» — подумал Гоча.

Когда хилый тщедушный редактор газеты «Эртоба» Силия Лашхи взбирался на трибуну Учредительного собрания, даже его плеч не было видно, одна голова с седым хохолком. Поэтому в прошлом году ему сшили на заказ туфли на высоком каблуке. Зато голос у редактора был прямо-таки громовой. Все удивлялись, когда горло такого худосочного человека исторгало мощные звуки.

— Это же предел наглости, господа! — Силия Лашхи всегда говорил с таким пылом, словно стоял на трибуне. — Сегодня мне подложили в карман прокламацию, а завтра — бомбу под подушку! Куда только смотрит особый отряд?!

— «Куда смотрит?» — Гоча вздохнул и дал взглядом понять Бидзине Чхеидзе, чтобы тот молчал. Гоче было известно, что Силия Лашхи — ставленник всемогущего Кедия, и при нем не стоило нелестно отзываться о начальнике.

«Куда смотрит… Растрезвонил по всему городу, что в доме Гочи Калмахелидзе обнаружил большевистское гнездо. Знаю, куда целит господин Кедия. Подумаешь, уступили нам, федералистам, в правительстве каких-нибудь два-три портфеля и то зубами скрежещут, все норовят из рук вырвать. Да, но все-таки кто же меня погубил? Кто этот змееныш?»

Внезапно вспомнив о чем-то, Гоча выбежал в коридор и кинулся к вешалке. Стал шарить по карманам своего коричневого пальто. В одном кармане — перчатки, в другом— газета и ключи. «И меня не забыли!» — горько усмехнулся Гоча, обнаружив во внутреннем кармане желтый листок. Он вытащил его брезгливо, двумя пальцами, словно не бумагу держал, а покрытого паршой котенка.

— Оленька!

— Сию минуту! Разогрею хачапури и приглашу всех к столу!

— К черту твое хачапури!

— Успокойся, Гоча, все выяснится! — посочувствовал Бидзина.

— Что ты кричишь, Гоча? Кетино разбудишь, она, бедняжка, всю ночь не спала.

— Сколько хлопот мы вам доставили, мадам Оленька! — заметил Силия Лашхи.

— Что вы, что вы! Такие приятные гости. А ты, Бидзина, смотри у меня! Я все расскажу Софико. Настоящий Дон-Жуан! А я и не знала!

— Послушай, Оленька, к нам вчера никто не приходил?

— Опомнись, Гоча. За столом шестнадцать, человек сидело.

— Нет, я спрашиваю о посторонних. В день тысяча просителей является, всякие бродяги и проходимцы.

— Я никого не видела. А в чем дело?

— Потом скажу. Позови сюда Гаянэ, — велел Гоча и, не дожидаясь, пока Гаянэ придет, сам кинулся на кухню.

— Как не помнить, сударь, конечно, помню, — сказала Гаянэ. — Сначала пришел почтальон, принес депешу, я расписалась в дверях, он даже в переднюю не заходил. Потом пришел кучер, забрал бутылки от боржома. Ноги у него были грязные, я его в коридор не пустила. А после рыбаки явились. Я не успела дверь открыть, как они сбросили мокрые куртки и прямо в залу! Вроде больше никто не приходил!

«Значит, это рыбаки сыграли со мной такую шутку?! Похоже, что так. Ортачальские кинто, они на все способны! Спартаковцы подкупили этих мерзавцев и подослали ко мне! Но они еще пожалеют об этом!»

— Ты точно помнишь, что их было двое?

— Двое, сударь.

— Узнаешь, если встретишь где-нибудь?

— Один был рыжий, конопатый. Его непременно узнаю, живого или мертвого, а ко второму не приглядывалась, только заметила, что зубы у него спереди золотые. Я больше на ихние ноги смотрела, боялась, как бы они паркет не испачкали.

Идет дождь. Гаянэ стоит у поворота к бане Гогило, прислонясь к ставням какой-то лавчонки, и вглядывается в прохожих. Она очень устала. Голова у нее кружится. Люди, лошади, тумба с афишами, лестница, приставленная к фонарному столбу, теряют свои очертания, сливаются. Что с ней происходит? Засыпает она, что ли? Сейчас она в таком состоянии, что, пройди мимо сосед, и того не узнает, что уж говорить о рыбаке, однажды увиденном. Но что делать? Пока вечерние сумерки не спустятся на город, Гаянэ не покинет своего наблюдательного поста.

Еще хорошо, вчера, когда припустит дождь, дядя Васико пожалел девушку и позволил стать под навес немного передохнуть. Сам Васико примостился в крытом фаэтоне и болтал с кучером. Когда проходит дождь, он с Гаянэ снова бродит по ортачальским и харпухским улицам. Они ищут тех самых рыбаков. Впереди идет Гаянэ; вся съежившись, она испуганно поглядывает по сторонам, боясь встретиться глазами с прохожими, словно стыдится того недоброго поручения, которое эти глаза должны выполнить. Хотя ей и хозяина жалко. Кто бы мог подумать, что появление ортачальских рыбаков наделает столько шуму. Говорят, если их не поймают, Гоче Калмахелидзе не видать министерского портфеля.

Пожилой сыщик Васико Начкепия следует за Гаянэ по пятам. Она то и дело слышит его сдавленный кашель. Похоже, что спутник Гаянэ серьезно болен — кожа да кости. Восковые запавшие щеки в сетке лиловых прожилок, а глаза странно блестят. И почему такого больного человека приставили к Гаянэ?.. Больной-то он больной, а с утра до вечера высунув язык бегает от татарской мечети к месту сборища ортачальских рыбаков. Только изредка присядет, как усталый пес, передохнет и снова гонит вперед Гаянэ, а сам следит за ней своими странно блестящими глазами.

А желанная минута все не наступает. Та самая минута, когда Гаянэ быстро обернется и шепнет дяде Васико: вот тот рыжий, это он и есть!

Гаянэ уже ног под собой не чувствует. По вечерам ей кажется, что все суставы у нее деревянные. Пятый день они ищут этих проклятых рыбаков. И в духаны заглядывали, и на базар, берега Куры все обошли… Об улицах и говорить нечего, в Ортачалах и возле Нарикалы не оста-лось ни одного переулка и закоулка, которого бы они несколько раз не облазили. Вчера дядя Васико о чем-то говорил с дворником, потом пошел с каким-то рыбаком на Авлабар, но тех ребят не было нигде.

Не идти же ему к начальству с пустыми руками. И Гаянэ могут заподозрить. Дядя Васико в первый же день сказал ей об этом. Только они вышли из высокого здания, торчащего на Верийском подъеме, дядя Васико закашлял и, прикрыв рот рукавом, спросил:

— Ты давно у них живешь?

— Больше года.

— Хорошие люди?

— Хорошие, даже очень.

— Чего-нибудь тебе не хватает?

— Чего мне может не хватать? — растерялась Гаянэ.

— Ну, скажем, еды или одежды, тепла, света… Много чего людям в этой жизни не достает.

— У меня все есть.

— Я вижу, у тебя даже калоши есть.

— Да. И калоши.

— Ну? — Дядя Васико вдруг повысил голос и прищурил глаза.

— Что?

— Попрощайся со своими калош-малошами, если не поможешь мне найти этих ребят! Поняла?

— Ты мне только дай на них взглянуть, а я сразу узнаю! — уверенно пообещала Гаянэ.

— Смотри в оба! Твоя судьба сейчас в твоих руках. Если даже хозяин тебя простит, мой начальник, запомни это, ни за что не простит.

— А чего меня прощать? — обиделась Гаянэ. — Откуда я могла знать, что эти нехристи задумали!

— Никто не будет твои грехи на аптекарских весах взвешивать, схватят — и дело с концом! Слушай внимательно: на улице со мной не разговаривай и внимания на меня не обращай, как будто мы не знакомы. Ясно?

— Ясно, — покорно отозвалась Гаянэ.

И вот пятый день ходят они взад-вперед по улицам и площадям. Дядя Васико не думает ни о еде, ни об отдыхе. Посмотришь на него, кажется, пальцем толкни, и упадет. А в него будто дьявол вселился. Как припустит — не догонишь… Словно выпущенная из ружья пуля, в сторону не свернет.

К вечеру ноги больше не подчиняются Гаянэ. Вымокшая под дождем, она, добравшись до дому, валится на кровать и сама не знает — спит или бодрствует. Голова кружится, перед глазами мелькают грязные улицы, съежившиеся от холода прохожие…

Безрадостному мартовскому дождю, кажется, не будет конца. С неба словно иголки сыплются, холодные, острые. Один или два дня еще кое-как можно перетерпеть, но ведь они даже на след рыбаков не напали. Ищи ветра в поле!

Начкепия сегодня сказал Гаянэ: ты не знаешь, что за человек Кедия. Над его головой и муха не пролетит, такой он гордец, а в вашем доме его одурачили, большевистскую листовку в карман положили!

— Что плохого было в той бумажке? — спросила Гаянэ.

— Ничего, кроме брани в адрес нашего правительства. Ты что, большевиков не знаешь!

Знает, как не знать, Гоча Калмахелидзе часто говорил: людоеды-большевики потому и борются с ними, что хотят Грузию России запродать.

— Ой, мамочка! В тот вечер все начальство у нас было, как они только посмели в дом явиться!

— Поэтому я и говорю тебе: если мы не стреножим этих ребят, не видать твоему хозяину министерского портфеля! — сказал Начкепия.

Голодная, закутанная в ветхую шаль, девушка целыми днями бродит по городу, чтобы найти врагов своего доброго хозяина. У Гаянэ сердце в пятки уходит, как представит, что у Гочи могут быть неприятности на службе. Но выше головы не прыгнешь. Когда обессилевшая Гаянэ вечером приходила домой, ее встречали обычные дела и обязанности. Прежде чем лечь спать, она должна все убрать, перемыть посуду, вычистить столовое серебро, до блеска натереть котлы и кастрюли. И еще ей надлежит безропотно слушать ворчание хозяйки: ты-де целыми днями гуляешь, а я тут на части рвусь.

«Чтоб ты так гуляла, как я гуляю», — думает Гаянэ, но что поделаешь: язык, как известно, без костей и слово пошлиной не обложишь.

Несправедливость рождает самую горькую обиду. Гаянэ молча глотает слезы. Только бы хозяину было хорошо. Она много добра от него видела. Много ласковых слов. Подарков. Вот, к примеру, эти калоши.

— Если на чувяки не налезут, надень на шерстяные носки, ноги будут в тепле, — сказал Гоча.

Мадам Оленька чуть с ума не сошла, когда увидела у Гаянэ новенькие блестящие калоши, точно такие, какие недавно купили дочери.

Она бросилась к мужу и разом излила всю накопившуюся желчь.

— Завтра одень ее в шелковое белье и ложись с ней в постель!

— Одумайся, Оленька, что ты говоришь! Совсем стыд потеряла! — возмутился Гоча.

— Стыд ты сам потерял. Не знаешь, как подластиться к этой сопливой девке! Запомни, Гоча… — Здесь мадам Оленька остановилась: поняла, что сболтнула лишнее. Она махнула рукой, быстро оделась и ушла — домашние не должны видеть ее слез.

…Весы судьбы. У каждого человека они свои. Одна чаша этих весов всегда полна нашими лишениями, страхами, болью, и мы, выбиваясь из последних сил, ищем, чем бы наполнить другую чашу, чтобы она перетянула меру наших тревог и бедствий.

Плохо придется человеку, если он не справится со своими весами.

«Ноги будут в тепле!»

Нет, сударь, вы не калоши подарили бедной служанке, а крылья!.. И витает она теперь в мечтах своих — ни стены ей не помеха, ни потолок, голубое бездонное небо засияло над ней. Она совсем потеряла голову от радости, от никогда еще не испытанного чувства равенства: ей, дочери нищего грузчика, подарили такие же калоши, как и маленькой госпоже Кетино!

Точно такие же. Никакой разницы. Когда Гоча немного подвыпьет, обеих девушек — Кетино и Гаянэ — называет ласково: малышка.

«Малышка, принеси боржом!» Это могло относиться в равной степени как к Гаянэ, так и к Кетино.

«Малышка, принеси домашние туфли!» — и это относилось к той, которая отзовется. Ах, какой радостью наполняло душу Гаянэ это равенство…

Зато мадам Оленька из себя выходила.

— Конечно, конечно, приравнивай родную дочь ко всякой безродной сироте! — негодовала она, сама не зная, что удерживает ее от того, чтобы выгнать эту змею из дому.

Впрочем, она знала. Как не знать?! Одной мыслью только и жила мадам Оленька — хоть раз застать мужа с этой негодницей на месте преступления, чтобы сорвать с Гочи лживую маску святоши. А пока пусть Гаянэ прислуживает ей…

Сколько ловушек ставила Оленька мужу, чтобы вывести его на чистую воду.

Однажды она подстроила так, что дочери ушли в театр, свекор отправился к брату, сама она нарядилась, якобы собираясь в гости… одним словом, так распорядилась, что в доме остались Гоча и Гаянэ.

Мадам Оленька вернулась очень быстро. Входную дверь открыла своим ключом, чтобы не звонить, и по лестнице поднялась на цыпочках. Сердце вот-вот из груди выскочит. Ей было стыдно за себя, но в то же время чудился любовный шепот, словно она уже видела руку Гочи, обвивающую белую шею Гаянэ…

Гоча не заметил, как жена возникла перед ним бледным призраком. Он и не мог заметить. Потому что товарищ министра снабжения сладко спал в кресле, прикрыв руками разложенную на коленях газету. Он мирно посапывал во сне. А Гаянэ гладила на кухне простыни. Эта невинная картина не только не успокоила мадам Оленьку, но разъярила ее пуще прежнего: «Ах вот вы как! Перехитрить меня вздумали?! Ничего, все равно попадетесь рано или поздно!»

О, какую бодрость придает Гаянэ отношение хозяина! Как примятая ногой трава, она выпрямляется и порой такое себе позволяет, о чем думать вчера еще не смела. Вот недавно она убирала комнату барышни. Дома никого не было. Гаянэ застелила постель и подошла к шкафу, где висели платья Кетино. Выбрала самое красивое и надела. Покачивая бедрами, она прошла взад и вперед, глядя в зеркало, и, обратившись к своему отражению, сказала с поклоном:

— Здравствуйте, моя прекрасная Гаянэ! Тебе очень к лицу быть барышней.

Гаянэ и сама удивилась тому, какой гордой и красивой казалась она в голубом платье из парчи. «Как на меня сшито», — подумала бесконечно довольная девушка. Она еще немного повертелась перед зеркалом и уже расстегнула ворот, собираясь снять платье, как заметила вошедшего в комнату Вахо. Двоюродный брат хозяйки стоял в дверях и молча улыбался.

Гаянэ не понравилось, что он так бесшумно сумел войти в запертый дом. Не позвонил, не окликнул ее. Небось с черного хода проник, как делал это часто, избегая встреч с отцом, Гочи.

Долговязый Вахо так неслышно ходил и так внезапно появлялся за спиной, что от неожиданности у человека сердце могло разорваться. И никогда он не споткнется, ничего не заденет, из рук не выронит, дверей за собой открытыми не оставит. Под ним ни одна половица не скрипнет. Как будто он все время кого-то выслеживает.

Гаянэ в полной растерянности отошла от зеркала. Ей почему-то не хотелось, чтобы перед Вахо стояли две нарядные красивые Гаянэ.

— Дядя Вахо, не выдавай меня, — взмолилась она, — я сейчас переоденусь.

— Постой, красавица, дай полюбоваться тобой. О-о, как тебе идет это платье, если бы ты только знала! — воскликнул Вахо.

— Такое платье не только мне, а половой щетке и то пойдет, — смутилась Гаянэ, невольно любуясь своим отражением.

— Уф, уф, что ты такое говоришь! — Вахо, потирая руки, обошел вокруг Гаянэ. — А ну, повернись! Нет, не так, ко мне лицом… Клянусь матерью, ты настоящая принцесса! — Видимо, восхищение Вахо было вполне искренним.

Страх Гаянэ быстро прошел, она легко поверила болтовне Вахо.

— Гаянэ принцесса! Принцесса Гаянэ! — расхохоталась она и снова зарделась от счастливого смущения.

— Правда, оно мне идет?

— Мало сказать — идет! Если прикажешь, сейчас фаэтон найму и прямо в церковь!

— Что ты, дядя Вахо! — вскричала Гаянэ.

— Ради бога, не называй меня дядей!

— А как же тебя называть?

— Просто Вахо, как все зовут. Подумаешь, я немного старше тебя! Если хочешь знать, мужчина обязательно должен быть постарше. Так полагается, моя дорогая!

— Дядя Вахо, а у тебя ведь жена есть!

— Ты мне только дай слово, я с ней завтра же разведусь, — с этими словами Вахо обнял Гаянэ за плечи, но так по-дружески, по-родственному, что увлеченная Гаянэ не почувствовала никакой опасности. Она, правда, попыталась высвободиться, повела плечом, но поздно; одной руке пришла на помощь вторая, и, пока Гаянэ успела собраться с мыслями, она очутилась в таком кольце, что дух перевести не могла и беспомощно затрепыхалась в крепких объятиях.

— Отпусти! Платье порвется! — рассердилась Гаянэ, стараясь кулаком угодить Вахо в лицо.

— Не дерись со мной, и ничего не порвется, — уговаривал девушку Вахо.

— Да пропади ты пропадом!

— Ну ладно, дерись, бей, сколько захочешь. Мне даже больше нравится, когда ты сердишься.

Но страх порвать платье Кетино все-таки удерживал Вахо. Он был осторожен и пока не переступал границ, а лишь шептал в самое ухо дрожащей Гаянэ:

— Ты же видишь, я от любви совсем рассудок потерял! Чего ты боишься? Тебя ведь не убудет, если я тебя один раз поцелую.

— Нет, нет, не смей! Иначе я тебя кипятком ошпарю, так и знай!

— Не своди меня с ума, дай я тебя поцелую.

Вахо прижал девушку к груди и стал ее целовать, обдавая лицо мерзким запахом чеснока, водочного перегара и гнилых зубов. Гаянэ чуть сознание не потеряла. Отвращение придало ей силы.

— Отпусти меня, зверь! — Она высвободила руки и схватила Вахо за горло. Рукав платья с треском разорвался. — Горе мне, я пропала! — таким голосом вскричала Гаянэ, как будто это платье было дороже ее невинности и чести. — Бессовестный! Что я теперь буду делать! — она отпустила шею Вахо и провела пальцами по лопнувшему рукаву.

Вахо испугался. Он тотчас отпустил Гаянэ и, поглядев на рукав, сказал:

— Не бойся, можно так зашить, что ничего видно не будет.

— Чтоб тебе самому смерть рот зашила! — со слезами воскликнула Гаянэ и, схватив свое старое платье, выбежала из комнаты.

И страх, и унижение пришлось испытать Гаянэ в доме Гочи Калмахелидзе. Не только Вахо, всякий пьяный дурак лез к ней с поцелуями, но она никогда не жаловалась хозяевам. Боялась, что выгонят. Мыслимое ли дело — в такое тяжелое, голодное время потерять место? Зато от Гочи она грубого слова не слышала.

«Малышка, принеси боржом!» Малышкой могла быть и Гаянэ и младшая барышня. О-о, как много значило для Гаянэ это равноправие.

«Поэтому какая может быть усталость! Да я голову положу на плаху ради хозяина. Такому доброму человеку жизнь отравили! Я его просто не узнаю, так он изменился после того вечера. Со мной почти совсем не разговаривает. Только тогда обо мне вспоминает, когда тайком от жены захочет выпить. Часто попивать стал. Вчера перед сном две рюмки коньяку опрокинул. Такого с ним прежде не случалось. Спускается и поднимается по лестнице, всегда задумавшись. Не пошутит, не улыбнется, а то и вовсе на меня не взглянет. Только повернется молча и стоит, ссутулясь, пока я снимаю с него пальто. По всему видно, большая забота лежит у него на сердце. Ничего, ничего, сударь! Правда, Гаянэ не кончала училища святой Нины, не читала нарядно разрисованных книг, но одно она знает твердо: добра забывать не следует.

Подумаешь — дождь и грязь, да пусть хоть небо на землю обрушится, Гаянэ все равно не подведет своего доброго хозяина. Если только эти рыбаки — будь они неладны! — не провалились в преисподнюю, она их непременно найдет.

Да, вот еще, надо сказать дяде Васико, что у того рыжего парня одна бровь наполовину белая, как будто снегом ее припорошило…»

…Дождь перестал. Вышедшая из бани дама сложила зонтик и осторожно засеменила по краю мостовой. Прятавшиеся под навесом гимназисты шумно высыпали на улицу. Теперь они не обходили с опаской водосточные трубы. Оттуда лишь изредка срывались последние дождевые капли.

Мальчишка-газетчик снова извлек из-за пазухи оставшиеся экземпляры «Эртобы» и с криком побежал к набережной. Только кучер фаэтона — знакомый дяди Васико — не спешит опустить верх коляски. Туча поредела и распалась на завитки и колечки, там и сям проглядывает лазурь, но разве можно доверять здешнему марту! Только-только прояснится небо и выманит тебя на улицу, а через минуту таким дождем окатит, что берегись. Незаметно подкрадется отяжелевшая, как мокрая бурка, туча и такую каверзу подстроит, сухой нитки на тебе не останется. Если не верите, пожалуйста, поглядите на дядю Васико! Он сошел с фаэтона и собрался закурить, достал кисет с табаком и только начал папиросу сворачивать, как прямо на бумагу такая увесистая капля угодила, что весь табак промок.

Начкепия сердито сплюнул, бросил бумагу с табаком и сказал, обернувшись к Гаянэ:

— Ты видишь, что делается! Последний табак пропал!

— Очень хорошо. Вы и без табака кашляете.

— Помру, никто, кроме ворон, в черное не оденется, — ответил Начкепия, вытряхивая пустой кисет.

— Жена у вас есть, дядя Васико? — участливо спросила Гаянэ.

— Дочку наместника я забраковал, а из других все никак не выберу, — горько усмехнувшись, ответил Начкепия.

— Вы все шутите.

— Какая там жена! Лучше сюда посмотри, — он топнул сапогом, и отставшая подметка смачно чавкнула.

Гаянэ пожалела дядюшку Васико. Ему тоже не сладко придется, если он не выполнит поручения начальства. Сначала Васико показался ей злым и бессердечным, а он, оказывается, одинок и несчастлив…

— Ты устала, девушка?

— Который час?

— Сейчас?

Гаянэ засмеялась. Начкепия всегда так: непременно должен спросить: «Сейчас?» Потом он расстегивает пальто и достает из нагрудного кармана сатиновой рубахи огромные серебряные часы.

— Четыре часа.

— Оказывается, совсем рано.

— И меня эти тучи обманули. Давай еще разок пройдемся по Мадатовскому острову, и домой. Ладно?

Кто не видел старого Тифлиса, тот теперь вряд ли поверит, что этот остров находился между Верийским мостом и нынешним мостом Бараташвили. С одной стороны Мадатовский остров омывала Кура, с другой — ее узкий рукав, который местные мастеровые называли пасынком Куры. Минуя мельницы, оба рукава реки вновь соединялись и, окрепшие, яростно бились о Метехскую скалу.

Изборожденный канавами обрывистый остров был густо заселен. Грязные узкие улочки, лепящиеся друг к другу лавчонки, мастерские, лачуги… Кто только не жил на Мадатовском острове! Беспутные бродяги искали здесь приюта, сюда бежали все бездомные и «беспашпортные», «бывшие» и любители приключений. Остров кормил всех: здесь нужны были люди любых профессий, от грузчика до скупщика краденого.

В правой части острова в основном жил мастеровой люд: портные, бочары, кожевники. Здесь находились постоялый двор для возниц, биржа легковых извозчиков, кукольный балаган, карусели и толкучка.

Больше всего народу было на толкучке. Когда распался кавказский фронт, огромное количество вещей и продуктов было расхищено с военных складов. Тащили все, у кого только руки доходили. На черном рынке можно было увидеть то, что давно исчезло из тифлисских лавочек и магазинов. Сахар, крупу, мыло, соль, сухари, табак, тарань, ремни, веревки, одежду, казачьи седла. Половина Тифлиса носила сапоги и туфли, сшитые из желтой кожи этих седел. Здесь были разбитные кинто со своими лотками. Татары — погонщики верблюдов, которые сидели, скрестив ноги, возле лавочек и, обжигая рты, пили горячий чай,

персы — торговцы фруктами,

цавкисские зеленщики,

ахатские угольщики,

молокане — молочники,

крцанисские рыбаки,

бежавшие из Турции армяне,

пьяные дезертиры, готовые в мгновение ока скинуть и продать свои сапоги, чтобы угостить проституток водкой и шиша-кебабом с пылу с жару.

Пестрая толпа заполняет Мадатовский остров, ищет легкого заработка, чтобы вечером погулять у причала с мамзелями. Какой-то грек переселил сюда из Одессы целый публичный дом. Потом расширил дело и открыл игорное заведение. Вонь на острове стояла, как в гнезде удода. Объедки, отбросы, грязь. Собаки грызли в мусорных ямах кости и обрезки гнилого мяса.

Гаянэ не любила ходить сюда, но Начкепия говорил: если эти парни в самом деле рыбаки, не миновать им Мадатовского острова. И девушка каждое утро и каждый вечер маячила возле корзин с живой рыбой, разглядывала каждого встречного-поперечного. Рыжего парня нигде не было.

Когда они проходили мимо дворца Орбелиани, снова начал моросить дождь. Сначала вперемежку со снегом, а потом припустил такой ливень, что прохожим ничего другого не оставалось, как, шлепая по лужам, кинуться в подъезды или укрыться под навесами.

— Потоп, да и только, — проворчал Начкепия, но лишь прибавил шагу.

Гаянэ послушно следовала за ним. Возле узкого моста они сбежали по грязному спуску и спрятались под навес невысокого здания. Надпись на жестяной вывеске гласила. «Электрическая типография «Сорапань». Народу здесь было немало. Застигнутые ливнем пешеходы отряхивали одежду, опускали поднятые воротники. Какой-то старик бранился с мальчишкой — продавцом папирос. Тот будто бы разбил его бутылку с керосином. Гаянэ не могла удержаться от смеха, заметив бутылочное горлышко, болтающееся на бечевке, привязанной к пальцу старика.

Гаянэ любит это место. Утром, возвращаясь с базара, а иногда и вечером, когда Вахо нет дома и ее посылают за горячим лаваши, Гаянэ подолгу стоит у окна и наблюдает за работой печатных станков. Как нравится ей седой, пожилой мужчина, который стоит на ступеньке и заправляет бумагу в машину. Чудо, да и только! Чистый белый лист исчезает в машине, и в одно мгновение на нем появляется что угодно — рассказ Казбеги или портреты солдат, погибших на войне. Счастливчик, кто здесь работает! Небось все книги перечитал. «А у меня минуты свободной нет, чтоб за книгу взяться. Скоро два месяца, как лежит под подушкой «Рассказ нищего»![5] Никак не кончу. Днем некогда, а вечером, как только лягу, мадам Оленька свет гасит — нечего, говорит, электричество зря жечь».

«Можно, я керосиновую лампу зажгу?» — попросила раз Гаянэ и услышала в ответ: «Ты когда выспишься, и то никуда не годишься, а если читать по ночам начнешь, совсем помощи от тебя не будет!»

Три окна типографии выходили на улицу. Гаянэ уже знает, что через два ничего не увидишь: одно пыльное, второе загорожено столбом. Печатную машину лучше всего видно из углового окна… Гаянэ пробралась к нему и услышала знакомый гул. Но теперь на ступеньке стоял не тот седой человек, а… у Гаянэ даже сердце остановилось.

— Господи помилуй! Чудится мне, что ли? — прошептала она, не сводя глаз с печатника.

Сомнений быть не могло — у машины стоял рыжий парень. Тот самый. Ортачальский рыбак.

«Слыханное ли дело, чтобы два человека так были похожи? Рыжие волосы, одна бровь белая… Нет, конечно, это он и есть!» От волнения у Гаянэ раскраснелись щеки, капельки пота покрыли лоб и шею.

«Вот обрадуется хозяин, когда узнает, что пойман его погубитель!»

Гаянэ едва не расплакалась, она с трудом удержала подступившие к горлу слезы. Она всегда считала, что неприятности хозяина никого в доме не волнуют.

Мадам Оленька обычно с утра начинала ворчать на мужа: «Пусть девчонка остается дома, хватит ей по улицам шляться…»

Кетино в последнее время только и знает, что к портнихе бегать. Отец мрачный, ножом зубов не разожмешь, а ей хоть бы что — наряды себе шьет. И Вахо тоже не особенно переживает, слезами не исходит. На днях напился, хлеб принес с опозданием. И Гоча ушел на службу не евши… Во всем доме одна Гаянэ, не жалея себя, поспешила на помощь хозяину, она одна, и только она поможет ему в трудный час. Эта неожиданная мысль безмерно обрадовала девушку. Конечно, она была сейчас неправа, но разве могла Гаянэ признаться себе в этом?! Неприятности Гочи переживала, разумеется, вся семья, переживал каждый по-своему. Но Гаянэ закрыла на это глаза и вынесла несправедливый приговор всей семье. На самом же деле и на службе и дома Гочу окружали вниманием и заботой, но она не хотела этого видеть, не хотела об этом думать, потому что такое заблуждение доставляло ей огромную радость. Оно наполняло ее сердце непонятной нежностью, и Гоча теперь казался ей таким близким, как родной по крови человек.

«Скорей, дядя Васико! Где ты? Вот он, этот негодник!»— беззвучно кричало сердце Гаянэ, но удивительно, — она не двинулась с места, чтобы найти в толпе Начкепия и шепнуть ему долгожданные два слова.

Гаянэ почему-то не спешила. Она как завороженная стояла у окна и смотрела на печатника.

Этот рыжий парень казался ей волшебником из сказочной страны. У всех на виду среди бела дня он совершал чудо. Гаянэ раньше считала этого парня беспутным бродягой, а он, оказывается, книжки печатает!

Однажды в доме Калмахелидзе произошел такой случай. Было уже за полночь. Все давно разошлись по своим комнатам… Только мадам Оленька сидела перед зеркалом и расчесывала волосы. Вдруг из кухни донесся плач.

«Никак Гаянэ? — насторожилась мадам Оленька. — Что это с ней?» Когда звуки рыданий повторились, хозяйка взволновалась. Гаянэ не была плаксой и без причины реветь не станет. «Наверное, эта негодница вазу разбила. Или Вахо к ней полез!»

…Гаянэ сидела у погасшей плиты. В руке она держала книгу в черном переплете и навзрыд плакала.

— Что с тобой?

— Ничего, — всхлипнула Гаянэ.

— Чего ты плачешь?

Гаянэ подняла глаза, полные слез.

— Элгуджу убили![6] — проговорила она и снова зарыдала.

— Кто такой Элгуджа? И почему ты о нем вдруг среди ночи вспомнила? Напугала меня до смерти! — рассердилась мадам Оленька. Пробежав глазами заглавие книги, она еще пуще взбеленилась — Дай сюда! Если не можешь спокойно читать, лучше совсем не читай. Этого только недоставало, чтобы ты на весь дом ревела! Ступай, ложись спать!

Пройдут года, жизнь не раз еще заставит плакать Гаянэ Майсурадзе, но эту ночь в доме Гочи Калмахелидзе она будет помнить до самой смерти. Элгуджа был первым мужчиной, заставившим горько рыдать молодую девушку. Это было ее первое горе, первые слезы над павшим в бою любимым человеком.

…Так как же можно поднять руку на того, кто печатает такие книги? Одумайся, Гаянэ! Как бы тебя в грех не ввели. Здесь что-то не так. Этот парень не может быть злодеем. Это невозможно!

— Гаянэ… Гаянэ! — словно откуда-то издалека донесся до нее голос дяди Васико.

Гаянэ оглянулась и, увидев приближающегося к ней Начкепия, поспешила отойти от окна. Она испугалась, как бы дядя Васико не заглянул в типографию.

Дождь уже прошел. Люди выходили из-под навеса и спешили разойтись по своим делам.

— Ты что дрожишь? Простыла?

— Это я долго на одном месте стояла и замерзла. По пути разогреюсь.

Потрясенная, растерянная Гаянэ молча шла вдоль портняжного ряда. Время от времени Начкепия оборачивался к ней и спрашивал о чем-то, но Гаянэ была как во сне — слышала его голос, но слов не понимала.

Гаянэ старалась взять себя в руки, собрать все силы, чтобы не вызвать, не дай бог, подозрений. А ведь у этого больного человека такой глаз, ничего от него не скроешь.

Сколько времени простояла Гаянэ у типографского окна? Всего несколько минут. За эти минуты у Гаянэ все внутри перевернулось. Все что угодно могла она себе представить, кроме того, что станет укрывать обидчика Гочи Калмахелидзе. Быстро же отступилась она от своего хозяина! Что же случилось за эти несколько минут?

Кто печатает книги, не может быть злодеем — этой наивной верой была проникнута душа Гаянэ Майсурадзе.

Но я, пишущий эту повесть, я-то знаю, что одна эта вера не могла побороть преданности хозяину.

И жалость бы не помогла (рыжего в тюрьме сгноят), и врожденная душевная чистота (доносчик — не человек), и даже страх (грех не останется безнаказанным).

Гаянэ сама не знала, как называется то чувство, которое помогло ей, простой, необразованной девушке, удержаться на волоске. Она слепо, без оглядки доверилась своему чутью, как новорожденный доверяется материнской груди.

Более того: знаете, что подумала служанка Гочи Калмахелидзе: «Хорошо еще, я не сказала дяде Васико, что у того парня одна бровь белая!»

— Ты что, оглохла? — погруженная в свои мысли, Гаянэ не слышала, о чем ей говорит Начкепия.

— Вы что-нибудь сказали, дядя Васико?

— Что-то у тебя глаза блестят. Наверно, жар. Ступай домой, на ночь закутайся да пропотей хорошенько. А завтра я за гобой зайду.

«Все-таки он добрый», — мелькнуло в голове у девушки.

Должно быть, сам бог внушил Начкепия отправить Гаянэ домой, иначе еще немного, и она закричит, заплачет, бросится бежать без оглядки.

…Дверь открыла младшая барышня. Щеки у нее разрумянились, она с трудом переводила дыхание.

— У нас гости! Один иностранец… Все время танцевал со мной, и знаешь, что сказал? Я, говорит, весь мир объездил, а такой воздушной девушки, как вы, не встречал. А я знаешь, что ему сказала?..

Кетино не закончила, расправила подол розового шифонового платья и убежала.

«Что радость с людьми делает!» — устало подумала Гаянэ. Маленькая барышня была довольно невзрачная собой. Глаза какие-то тусклые, погасшие, словно незрячие. Зато, когда она чему-нибудь радовалась, глаза ее вспыхивали, сияние разливалось по лицу и бесцветная девушка так хорошела — не налюбуешься. К сожалению, Кетино унаследовала сварливый характер матери. Ничем ей не угодишь, все не по ней.

Гаянэ развязала мокрую шаль, сняла калоши и прошла на кухню, чтоб не столкнуться с гостями.

Из гостиной доносились звуки рояля и смех Кетино. В кухне распаренный Вахо нанизывал куски мяса на вертел.

— Ничего нового? — спросил он.

— Ничего.

— Даром время теряете!

— Что делать! Мне приказано, я выполняю. Кто у нас?

— Посмотри сюда! — Вахо указал на золоченое блюдо кизилового цвета.

— А-а! — догадалась Гаянэ.

У мадам Оленьки три столовых сервиза. Один самый простой и дешевый, им пользовались ежедневно, второй — для гостей, расписанный большими синими цветами, с серебряной каймой. Высокие хрустальные бокалы украшали белоснежную крахмальную скатерть и создавали в гостиной праздничную атмосферу.

Один только Вахо не любил дорогую посуду и, случалось, просил Гаянэ: «Не в службу, а в дружбу, принеси мне стакан попроще, не могу я пить из этого хрусталя, не дай бог разобью, Оленька тогда со свету сживет…»

Самый дорогой сервиз, фарфор, оставленный русским генералом, из буфета доставали только в особых случаях, когда розовую гостиную мадам Оленьки посещали «самые большие люди»: министры, иностранцы, выдающиеся общественные деятели.

Эта золоченая посуда цвета спелого кизила и впрямь была большой редкостью. Каждое блюдо, каждую тарелку украшал свой, неповторимый рисунок. Один узор не походил на другой, хотя все картинки изображали принцесс и принцев в шелках и бархате. Они играли на лютне на берегу реки, плясали на зеленой лужайке, кормили плавающих в озере лебедей, собирали цветы, сидели под раскидистой липой и плели венки. Гаянэ однажды долго разглядывала рисунки, пытаясь найти два одинаковых, но так и не нашла. «Именно поэтому сервизу цены нет!» — любила повторять мадам Оленька.

— Ой, горе мне! — вырвалось у Гаянэ, когда она увидела на кухонном столе кизиловое блюдо.

Она знала привычки «великих мира сего». Сначала преферанс, потом ужин, после ужина снова преферанс. Часто четыре ненасытных картежника оставались за ломберным столиком до самого утра. Гаянэ глаз не удается сомкнуть, пока гости не уберутся. То подавай им горячий кофе, то сельтерскую, каждые полчаса выноси пепельницы. Гости мадам Оленьки куда лучше — члены благотворительного общества за полчаса напьются, наедятся и по домам!

Гаянэ только затем и спешила домой, чтобы спрятаться в своей тесной боковушке, хоть немного прийти в себя и собраться с мыслями. Посмотрите, на что решилась дочка куртанщика: скрыла бунтовщика! За волосы ее оттаскают, если только узнают об этом. Ей надо побыть одной…

На людях она может невольно себя выдать. Поэтому она и убежала от дяди Васико, от уличных прохожих, от дневного света — ото всех и всего. Страх совсем подорвал ее силы.

Послеобеденные часы в доме Калмахелидзе — самые тихие и спокойные. Гоча обычно просматривает газеты или дремлет в кресле. Кетино уходит на уроки музыки. Вахо сопровождает хозяйку к портнихе, парикмахеру или еще куда-нибудь — у мадам Оленьки дела не переводятся. На час или два Гаянэ все оставляют в покое. В надежде на это и спешила домой растревоженная девушка.

Нежданные гости разрушили ее надежды, но она и виду не подала; сидела возле очага, сложив руки на коленях, только изредка вздрагивала, словно от холода, вспоминая окно типографии. Оно так и стояло у нее перед глазами, куда ни взглянешь — оно тут как тут. Повсюду ее взгляд натыкался на него, словно не было на свете ничего, кроме этого пыльного окошка…

И все же она рада, очень рада, что скрыла от дяди Васико тайну этого окна. Сейчас именно эта радость пугает ее.

Вахо все возится со своими шашлыками и негромко напевает.

— Еще не сели за стол? — спросила Гаянэ.

— Сулаквелидзе ждут. Отчего у тебя вид такой растерянный? Не объяснился ли тебе твой сыщик в любви?

— Он мне в отцы годится, дядя Вахо! — ответила Гаянэ, сама удивляясь тому, что поддержала болтовню с Вахо. Может, это и к лучшему. Поможет ей скрыть волнение.

— Почему ты всех мужчин стариками называешь? Младенцу в люльке жена не нужна! — Вахо вытер сальные руки и налил себе вина из початой бутылки. — За чистую любовь! — провозгласил он, опрокидывая стакан.

— Устала я, дядя Вахо, сил нет, так устала.

— Об усталости ты после сегодняшнего вечера запоешь!

— Время ли приемы устраивать! Разве хозяину сейчас до этого? — Гаянэ прикусила язык: этого не следовало говорить. После того, что произошло возле типографского окна, сочувствовать Гоче было просто лицемерием. Гаянэ даже пот прошиб.

— Когда правительство в гостях, тут не до настроения. Гегечкори позвонил Оленьке и говорит: везу к тебе иностранцев, надеюсь на твое гостеприимство. Ясно? Я двух поросят отнес в пекарню, чтоб там зажарили как следует. Оленька пригласила повара из клуба. Погляди, какое он сациви приготовил, а потроха! Прямо с ума меня свел. Сейчас он во дворе барашка свежует; отведаешь, говорит, моего чакапули — пальчики оближешь.

Вахо снова наполнил стакан и выпил.

— Отчего ты ничего не ешь, дядя Вахо, а все пьешь и пьешь?

— Это я в армии привык. Там знаешь как: хлеб есть — вина нет, вино раздобыл — хлеб весь вышел… Вот так и вся жизнь устроена. Знаешь, девочка, как я обрадовался, что ты пришла?

— Я сейчас, дядя Вахо, немного обогреюсь и помогу.

— Нет, я не о том. Я так обрадовался… сам не знаю… В последнее время во мне что-то происходит, ты не замечаешь?

Гаянэ кивнула. Эта пустая болтовня отвлекала ее от черных мыслей, давала возможность забыть о том окне, успокоиться.

Вахо присел возле очага, поворошил угли под вертелом.

— Гаянэ, дорогая, я хочу кое о чем тебя спросить. Можно?

— Спрашивай.

— Заклинаю тебя именем твоего отца, хорошенько подумай, а потом только отвечай!

— Не пугай меня, дядя Вахо, что такое случилось?

— Мои глаза тебе ни о чем не говорят?

— У меня сейчас голова кружится, дядя Вахо, я говорить не могу. Знаешь, сколько я сегодня ходила!

— Ладно, ладно, в другой раз ответишь, — неожиданно согласился Вахо и снова взялся за бутылку. — Убьешь ты меня своим «дядя да дядя»! — добавил он.

Из галереи донесся стук каблучков мадам Оленьки. Гаянэ поспешно встала: хозяйка рассердится, если увидит, что она сидит без дела.

Вахо поставил бутылку на место и вернулся к очагу. Едва войдя в дверь, Оленька успела обежать глазами всю кухню, не произошло ли здесь изменений в ее отсутствие? От ее глаз ничего не укроется: если на сковородке одного цыплячьего пупочка не достанет среди потрохов, она и то заметит!

— Нагулялась? Слава богу! Переоденься и замеси тесто, — распорядилась хозяйка, доставая из шкафа сыр. — Если тебе не трудно, — обернулась она к Вахо, — сбегай вниз и попроси у Гиго нарды. Наши нарды Силия Лашхи прибрал к рукам. Что за привычка у него: если проиграет хоть раз, потом его со стула не поднимешь!

Как только Вахо и Гаянэ вышли, в кухню вкатился кругленький, как яичко, румяный мужчина. Лысая голова его лоснилась и розовела, на жирном мясистом носу, как стрекоза, сидело маленькое золотое пенсне. Он обнял хозяйку и, не переводя дыхания, выпалил:

— Оленька, милая, идем на одну минутку. Помоги мне выиграть этот спор, и я твой раб навеки!

— Что случилось, Леварсан? Что тебе понадобилось? — Оленька осторожно высвободилась из его объятий и сняла со стены сито.

— Ради бога, скажи, в который раз вышла замуж в прошлом году Бабуля Абхазава? В третий?

— Совершенно верно, в третий, — подтвердила Оленька.

— Ты моя радость! А Леван затвердил, что генерал Вардишвили — второй муж Бабули Абхазава. Я ему говорю: послушай, второй муж у нее был русский, начальник Шорапанского уезда, а он мне: нет, русский был первым мужем, и в самом начале войны его убил Лабадзе на платформе в Свири… Хорошо, говорю, а куда ты денешь ее первого мужа, угольного промышленника Никушу Церетели? А он в ответ: Никуша Церетели в позапрошлом году похитил у Вачнадзе дочку. Вот чудак! Я ему растолковываю, что Бабуля была женой Никуши задолго до того, как он похитил эту самую Вачнадзе. Да разве убедишь этого упрямца! Оленька, я тебя умоляю, помоги восторжествовать истине, подтверди мою правоту, больше я ничего не требую.

— Сейчас, только сыр замочу.

Оленька нарезала несколько кругов сыра, положила в кастрюлю и залила водой. Вымыла руки, и они пошли в гостиную.

В передней они столкнулись с Гаянэ. Девушка успела переодеться и причесаться… Согрелась, порозовела и стала прежней Гаянэ. Она скромно поздоровалась с гостем и прошла на кухню.

Леварсан проводил ее долгим взглядом и вопросительно посмотрел на хозяйку: дескать, кто это такая?

— Видишь, как давно ты у нас не был! Как сделался большим человеком, совсем забыл к нам дорогу, — с улыбкой пожурила его Оленька.

— Не смейся надо мной! Я с грустью вспоминаю о тех временах, когда только и мог мечтать о чади и тобой приготовленном лобио! Тогда я действительно был большим человеком, не боялся правду говорить. А сейчас — сколько дураков ни войдет в кабинет, каждому под ноги стелись да лебези!

— Не прибедняйся, Леварсан, не прибедняйся, я все равно тебя не пожалею.

— Нет, в самом деле, кто эта красотка?

— Наша новая служанка. Когда Вардико вышла замуж, мы взяли эту.

— Служанка? — удивился Леварсан. — И ты не боишься?

— А чего мне бояться? — Оленька подозрительно покосилась на гостя.

— Такую клубничку опасно держать в доме, — ухмыльнулся Леварсан. — Или… так постарел твой неугомонный муж, что ты за него спокойна?

Леварсан снова захихикал и обнял Оленьку за плечи. Мог ли подумать председатель Хонской управы Леварсан Мебуке, что его безобидная шутка угодит в самое сердце хозяйки и отравит ей вечер. Снова проснулась затихшая было ревность, опять пробудились мучительные мысли. От противной, знакомой боли сердце заныло.

Одного мгновения хватило на то, чтобы Оленька мысленным взором окинула свое прошлое. Боль эта оказалась так сильна, что память не принесла никакого утешения ослепленной ревностью женщине. Оленька не могла вспомнить ни одного светлого дня, ни одной счастливой минуты на всем жизненном пути, пройденном вместе с Гочей. Все представлялось ей теперь в мрачном свете. «Хоть бы мне не дожить до завтрашнего утра! Нет на свете женщины несчастнее меня!» Она почему-то поглядела в зеркало, увидела увядшую кожу на шее, и такая горечь подступила к сердцу, что дышать стало трудно. Как испортили ей сегодняшний вечер! А он, ее блудливый муж, развалился в кресле и рассказывает гостям свеженькие анекдоты! Вы только посмотрите, как он хохочет, этот лжец и бездельник! Нет, Оленька больше не сможет этого вынести, она оденется и уйдет куда-нибудь, а он пусть сам за своими гостями ухаживает!.. Но это были только мысли — Оленька никуда не ушла. Супругу Гочи Калмахелидзе нельзя было упрекнуть в недостатке благоразумия.

Даже Гоча не заметил, что она не в настроении. Оленька вошла вместе с Леварсаном Мебуке в гостиную, помогла ему выиграть пари, а позже за столом, когда он запел, любезно подхватила песню. Смеялась, шутила… Только один раз не справилась с собой. Это случилось, когда Гаянэ подала к столу хачапури. У мадам Оленьки губы затряслись при виде белых рук и гладкой шеи Гаянэ. Чего бы ни дала мадам Оленька, только бы унизить сейчас Гаянэ. И как все идет этой противной девчонке. Простенькое платье, ситцевый фартук, а кажется, одета в атлас и парчу.

Когда Гаянэ вышла, Оленька не стерпела, выскочила вслед за ней, загнала в угол коридора и прошипела:

— Убирайся отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели! Спустись во двор, помоги повару!

— Слушаюсь, — пробормотала вконец растерявшаяся Гаянэ. Совсем недавно хозяйка велела ей замесить тесто, а теперь гонит с глаз долой.

Обычно гостей всегда обслуживала Гаянэ. Она меняла тарелки, ножи и вилки, подавала блюда, разливала кофе, разносила пирожное. Все это она умела делать удивительно проворно и ловко.

Гаянэ молча проглотила слезы и пошла к себе. В маленькую боковушку без окон свет проникал сквозь отверстие в потолке. Кроме кровати и круглого столика, ничего в этой комнате не умещалось. Зато все четыре стены были заклеены пестрыми картинками. Гаянэ не отдаст своей келейки за все богатства мира. Когда Гоча и Кетино выбрасывают журналы и поздравительные открытки, Гаянэ отбирает все, что ей нравится, аккуратно вырезает и наклеивает на стенку. Только Гаянэ знает, сколько мыслей и надежд будит в ней жизнь людей, изображенных на этих картинках. Печально глядит она на отрубленную голову Пааты, на похищенную лезгинами девушку Кето из Вашловани, на объятую пламенем Жанну Д’Арк. И радуется, глядя, как рядом с Жанной сиротка Конкия, посрамив свою злую мачеху, выходит замуж за принца…

Гаянэ скинула туфли и надела калоши. Стала снимать передник, но никак не могла развязать пояс. Надевая его, она очень спешила и, видимо, слишком туго стянула завязки. «Потом пришью», — подумала Гаянэ, доставая ножницы, и разрезала непослушный узел…

Она оделась и спустилась во двор…

В это же время из типографии, расположенной на Мадатовском острове, вышли два молодых человека.

— Береженого и бог бережет, Алекси, я тебе советую недельку-другую не показываться в типографии, — сказал один.

— Не говори! Как поставили новую машину, народ от окон не отлипает! Когда я увидел эту девушку, меня прямо в жар бросило, думаю, вдруг узнает. Должно быть, не узнала, иначе меня бы уже десять раз успели зацапать.

— Эх, всыпать бы тебе за такое озорство, еще раз сотворишь что-либо подобное, взгреем на комитете. Запомни это. А с девушкой тебе и впрямь повезло. Может, она и узнала тебя, да не выдала.

— Еще лучше! В таком случае, даю тебе слово, очень скоро в доме Калмахелидзе у нас будет свой человек!

— Не смейся, Алекси. Вчера типографию обыскали, сегодня эта девушка пожаловала… Не нравится мне это. Прошу тебя, как брата, хотя бы завтра не являйся на работу.

— Не знал я, что ты такой строгий. Даже комитетом грозишь.

— Думай как хочешь, только просьбу мою выполни.

— Воля твоя, цезарь!

На этом они распрощались. Тот, которого звали Алекси, сбежал по короткому спуску и слился с темнотой. Второй вернулся в типографию.

Читатель, разумеется, понял, что молодой человек по имени Алекси был тот самый ортачальский рыбак с белой бровью. Всем известен обычай ортачальских рыбаков: с утра до вечера они ловят сетью рыбу в Куре, а по ночам с полным ведром обходят город. Повсюду, где кутежи, они желанные гости: украсят стол живой рыбой, порадуют гостей и хозяев — и продолжают свой путь.

Именно этот обычай использовал Алекси Тотиаури, когда ему сообщили, что в доме Гочи Калмахелидзе собираются члены правительства. Ребята, закончив печатать прокламации, отправились в Ортачала, раздобыли там все необходимое и после полуночи пожаловали в дом товарища министра. Пока Володя Орагвелидзе отвлекал в передней Гаянэ разговором, Тотиаури рассовывал «сувениры» по карманам пальто.

У мадам Оленьки чуткий, тревожный сон. Если проснется среди ночи, больше не заснет, и никакое снотворное не поможет, да еще жуткая головная боль начинается. Поэтому, когда Гоча возвращается домой подвыпившим, постель ему стелят в кабинете. Пьяный Гоча невыносим! Его храп не то что человека, пень дубовый с ума способен свести. Еще беспокоит Оленьку кашель свекра. Отец Гочи, одноглазый старик Александр, на рассвете непременно отправляется по нужде. Его бухающий кашель ружейным залпом отдается в ушах Оленьки. Недавно свекру в комнату поставили ночной горшок, но старик пренебрегает новшеством и, проснувшись, обычно бредет в уборную, кряхтя и кашляя.

В ту ночь утомленная хлопотами Оленька не приняла брома, решила, что заснет и без него. Прежде чем лечь, она заглянула в кабинет. Гоча лежал навзничь на диване и храпел, как будто его душили. «Сколько просила — не пей, все равно напился…» Оленька перевернула мужа на бок и вышла в гостиную. Здесь спал Бидзина Чхеидзе, он так опьянел, что заснул на диване, и будить его не стали. Оленька укрыла его пледом и погасила свет.

Все домашние спали. Только Вахо с поваром сидели возле очага и пили вино.

— Вахо! — позвала мадам Оленька. В переднюю, пошатываясь, ввалился пьяный Вахо. — На кого ты похож! Ради бога, больше не пей. Поскорей отправь повара и запри хорошенько дверь. Постели себе в комнате Александра. Ну, сам знаешь…

Вахо выпрямился, стукнул каблуком о каблук, козырнул по-военному:

— Слушаюсь, королева!

Теперь стало еще заметнее, как он пьян. Оленька не выносила пьяного Вахо, но от замечаний воздержалась: если бы не он, как бы она управилась с таким домом?

Она налила в грелку горячую воду и пошла в спальню.

Было два часа ночи, когда мадам Оленька, проветрив комнату, закрыла окно и улеглась в постель.

Проснулась она внезапно, прислушалась — в доме все тихо. Оленька оттолкнула ногой остывшую грелку и сбросила ее на пол. Только завернулась в одеяло поуютнее, как вдруг в галерее загремел стул… И тут она сообразила, что именно этот грохот и нарушил ее сон. Вечером после ужина Вахо и Гаянэ вынесли из гостиной в галерею лишние стулья и приставной стол. Сейчас там кто-то бродил, натыкаясь на мебель…

«Гоча, наверно, ищет боржом… Как это я забыла ему поставить!» — забеспокоилась Оленька.

Гоча, подвыпив, страдал от изжоги, поэтому возле его постели всегда ставили боржом или содовую воду.

«Но почему он ищет боржом в галерее? Так напился, что до кухни добраться не может! — Оленька приподнялась, чтобы окликнуть мужа. Но не успела она слова произнести, как ужасная догадка свалила ее обратно в постель. — Нет… Он к Гаянэ пробирается. Пьяный, не сумел совладать с похотью…»

Закричать бы, разбудить всех гостей и домочадцев, чтобы опозорить, осрамить своего миленького супруга. Что скажет Бидзина, увидев товарища министра в постели прислуги! Оленька наконец рассчитается с ним за все обиды и унижения! А что последует за этим скандалом — это уж забота Гочи Калмахелидзе, пусть пеняет на себя.

Безрассудное мщение приносит недолгую радость. Завтра мадам Оленька, наверно, пожалеет, что не держала весы в руках, но сейчас она ни о чем не могла думать, ни о весах, ни о завтрашнем дне.

Никуда ты не денешься, Гоча! Пусть увидят тебя во всей красе твои дочери, твой косоглазый папенька, который все уши прожужжал гостям, бахвалясь: мне-де памятник должны поставить за то, что я такого сына воспитал для родины. Вот, сударь, сейчас вы увидите, какого сынка вырастили! Только потерпите минутку… Пусть он сначала войдет в комнату к этой потаскухе!

Она не стала искать в темноте домашние туфли. Ступив босыми ногами на паркет, поежилась и подошла к окну. Отдернула бархатную портьеру. Свет фонаря, проникавший с улицы, достаточно хорошо освещал галерею. Надо быть мертвецки пьяным, чтобы натыкаться на стулья, когда так светло.

Мужчина в самом деле подкрадывался к комнате Гаянэ.

Он подошел к боковушке, немного постоял, видимо, не сразу нашел ручку двери. Но, боже мой, это же не Гоча, не ее муж! Она увидела, как пьяный Вахо открыл дверь и скользнул в боковушку.

«Господи, прости мне этот грех! Не видеть счастья той, которая меня лишила счастья и покоя!» — прошептала мадам Оленька. Она не стала кричать, не стала никого будить, бесшумно отошла от окна и вернулась к своей кровати. Зажгла ночник, дрожащей рукой налила в стакан двойную порцию брома. Потом легла и закуталась в одеяло.

А буквально через несколько минут ночной извозчик увозил раненного ножницами Вахо в больницу. Рядом с ним сидела бледная, кое-как одетая Оленька и думала о том, что на обратном пути придется заехать к редактору «Эртоба» Лашхи. Надо приложить все старания, чтобы ночное происшествие в доме товарища министра Калмахелидзе не попало в газету.

А тем временем Гаянэ, едва живая от страха, бежала по темному переулку в сторону знакомой типографии.

Мцхета,

1969

Цоги

Перевод Э. Фейгина

Глава первая

Почему стоим, что там случилось? — спросил я.

— Какой-то пьяница не покормил в дорогу лошадь. И вот, видишь… — сказал Захарий.

Я привстал на стременах и поглядел туда, куда Захарий указал плеткой, но за высокими вьюками ничего не увидел. Зато сразу услышал звуки, в происхождении которых ни один крестьянский сын не ошибется. Где-то впереди, почти в середине каравана, чья-то голодная лошадь рвет пожухлую сухую траву, растущую пучками в расщелинах на бурых, почти отвесных склонах горы, притом рвет с корнями, отряхивая с них землю и мелкие камушки.

Жует она эту невкусную, мертвую траву с таким жадным хрустом, словно это молодой клевер Алазанской долины.

Вытянув шею, она срывает траву с самой, казалось бы, недоступной для нее высоты и не сделает шага, пока не достанет ее. Этим она задерживает идущий позади нее караван лошадей и осликов, груженных солью, вяленой рыбой, мукой и прочим запасом на долгую горную зиму. Каменистая тропа взвивается круто по горе, местами она такая узкая, что двум вьючным лошадям не разъехаться, не обогнать друг друга. А стоять и толкаться здесь, над бездонными пропастями Мелехского перевала, по меньшей мере не умно. Над самой тропой навис огромный снежный козырек. Ночью на привале говорили, что наверху выпал снег, он еще рыхлый, не скованный морозом. И стоит даже птице задеть его крылом, а не то что здешнему буйному ветру, и он рухнет вниз. А что это значит, тут можно увидеть на каждом шагу — черные следы обвалов избороздили склоны гор от самых вершин до дна ущелий. Жалко смотреть на поваленные леса, иное столетнее дерево до того скручено лавиной, что в нем, как говорится, и жилки живой не осталось.

Недаром Тушетию называют краем обвалов.

Бывает, что в течение всего лета обвалы следуют один за другим и надолго отрезают горные деревни от всего мира.

Да и сами эти заоблачные деревни разделены глубокими пропастями и ущельями. Смотришь на соседнюю деревушку, и кажется, до нее рукой подать, а голос твой услышит вон та сидящая у прялки женщина. Но попробуй доберись туда, к своим соседям.

Трудней всего приходится влюбленным, когда они из разных деревень. Если назначил свидание девушке на вечер, то сам выходи на это свидание до утренних петухов. Иначе не дождется тебя любимая.

С утра до вечера будет тебя водить и водить узкая каменистая тропа, вниз и вверх, вниз и вверх по отвесным склонам, петляя и извиваясь так, словно богу нечего было делать, кроме того, как вконец запутать здешние пути-дорожки.

Иногда тропа ныряет на дно ущелья, и путник некоторое время идет бок о бок с бешеной, будто сорвавшейся с цепи рекой. И если тут встретишь кого-нибудь, даже близкого приятеля, не пытайся заговорить с ним, все равно вы друг друга не услышите, такой грохот от воды стоит в ущелье. Кивни приятелю головой и иди своим путем. Это место не для душевной беседы.

Захарий спешился и пошел искать нерадивого хозяина.

Пригнувшись, он пробирается под вьюками, под шеями уставших лошадей, и можно позавидовать тому, как легко и словно небрежно идет он у самого края обрыва.

— Чья это дохлая лошадь? — кричат позади меня.

— Давайте сбросим ее в пропасть! Потом найдется хозяин, — отвечает ему кто-то молодым, озорным голосом.

— А это дело, — раздраженно соглашается Захарий. Погонщики громко смеются, перебрасываются шутками и как будто на самом деле не прочь освободить таким манером дорогу.

Наверху возникает какой-то шорох.

Захарий нагибается и прячет голову под брюхом лошади. И вовремя. Едва-едва не задев за луку седла, над тропой проносится камушек.

— Чья лошадь? — окончательно потеряв терпение, кричит Захарий.

Хозяин не откликнулся, но Захарий все же нашел его в этой тесноте и сутолоке. Нечесаный, небритый, откинув набок голову и упираясь носками в землю, он сидел на ослике и непробудно спал. В зубах он держал длинную тонкоствольную трубку. Он дышал с таким шумом, словно в груди у него не легкие, а кузнечные мехи, и при каждом вздохе и выдохе его трубка стремительно взлетала вверх и так же стремительно опускалась.

Но самым удивительным было то, что ослик тоже спал. Низко опустив голову, он только время от времени переступал во сне с ноги на ногу. Как-никак, на его спине восседал спящий мужчина-великан, а спящий человек вдвое тяжелее неспящего.

Захарий крепко стукнул погонщика по спине. Тот перестал сопеть, затем открыл заплывшие глаза. Трубка сразу выпала изо рта. Не оглянувшись на Захария и не слезая с ослика, он прежде всего поднял трубку, заткнул ее за пояс, потом не спеша провел ладонью по лицу. Лицо у него было опухшее, цвета спелой моркови, с темно-синими набухшими прожилками на щеках и висках.

Захарий все это переждал, потом сказал:

— Ты что, парень, у тебя жены нет?

— Нет, — безучастно ответил погонщик.

— Потому и не бережешь свою дурацкую башку. Некого вдовой оставлять, — не повышая голоса, сказал Захарий. И вдруг на глаза ему попались каламани погонщика, Кожаные шнурки на них были перекручены, со множеством узлов, из каламани торчали клочки сена. А ведь тушинцы славятся изяществом своей самодельной обуви.

Душа старого горца не выдержала.

— Сейчас же возьми свою дохлую лошадь под уздцы. Не то…

— Иду, чего кричишь, — сказал погонщик. Он не слез с ослика, как это обычно делают люди, а хлопнул его по крупу, пропустил между своих ног.

Захарий рассмеялся.

— Ну и клоун! Пока не женился, поступай в цирк, парень.

У старой башни святого Георгия начинается самый трудный подъем, и Алазани надолго скрывается с глаз.

Невидимая река лишь у крутых перепадов оглушает тебя гулом воды — кажется, будто где-то рядом из туннеля вырвался скорый поезд.

— Сойду-ка я лучше с лошади, — натянув поводья, сказал я Захарию.

— Чего это ты?

Я показал ему на левое стремя — тропа стала такой узкой, что оно повисло над обрывом.

Захарий покачал головой.

— Сиди. Когда в седле человек, наша лошадь не споткнется. Она тогда тверже ступает.

Мой спутник — ширакский колхозник Захарий Надибаидзе, невысокий плотный человек, коричневый от загара, без единого седого волоса, несмотря на свои шестьдесят лет, с глазами, воспаленными от горячих степных ветров.

С первого взгляда Захарий казался человеком грузным, медлительным. Но достаточно было увидеть, как он легко садился на коня, чтобы сразу изменить о нем представление.

Прошлую ночь Захарий не спал, и сейчас его клонило ко сну. В седле он сидел нетвердо, и лошадь чувствовала это. Когда всадника кидало в сторону, она сразу останавливалась. Захарий вздрагивал и, очнувшись, ласково похлопывал лошадь по шее.

Скоро полдень, стало как будто теплее, но липкий туман увязался за нами с утра и никак теперь не отвяжется. В редких просветах, только успей повернуть голову, увидишь в расщелинах многолетний, затвердевший, как камень, снег и следы недавних обвалов на лесистых склонах. Туман скользит неслышно, закрывая просветы, и снова вокруг ничего не видно, кроме нашей узкой тропы, но вот и она исчезла в этой насквозь мокрой вате, и тогда мы сошли с лошадей. Я закурил и сказал Захарию:

— Захарий, друг мой, скажи, ну что я потерял здесь… Шутка ли, пять дней и ночей обдираю шкуру свою об эти камни.

— А ты, оказывается, смотреть не умеешь.

— Как не умею?!

— А вот так, — уклонился Захарий от прямого ответа.

— Раз начал, давай говори, — обиделся я.

— Помнишь человека у водопада? В белой бурке? Он тебя, кажется, удивил, ты его даже бездельником назвал. Помнишь?

Я вспомнил: меня и вправду удивил тот человек. Пока мы умывались, завтракали, седлали коней, он все стоял на одном месте и, задрав голову, смотрел в небо. Что он там высматривал? Может, орла увидел на скале или тура, а может, еще что-нибудь. Я достал из чехла бинокль, но сколько ни вертел головой, ровным счетом ничего не увидел, кроме голых скал и снежных вершин.

— Ну и что ж, конечно, бездельник, — сказал я. — Не понимаю, что он там нашел.

Захарий усмехнулся.

— Вот такие бездельники и умеют смотреть. И красоту находят там, где другие ничего не видят.

— Ему некуда спешить, тому человеку, — огрызнулся я. — Наше время не для созерцателей, дорогой Захарий.

Захарий вздохнул.

— Жалко мне тебя, парень.

Я тоже вздохнул. Жалей не жалей, а я ничего не могу с собой поделать. Эта дикая, не тронутая рукой человека природа, эти гигантские камни, рассыпанные как попало, все эти неприступные скалистые вершины и темные пропасти на каждом шагу не доставляли мне сейчас никакой радости. Я не мог ими любоваться потому, что все вокруг было беспорядочно, мрачно, безжалостно и вносило в мою душу какую-то ненужную тревогу и сумятицу. Честно говоря, километр хорошо укатанной гудронированной дороги с шуршащими на ней автомобильными шинами доставил бы мне теперь больше удовольствия.

…Я понял, что Захарий не хочет продолжать разговор. Прислонившись спиной к мокрому камню, он, казалось, дремал, но я знал, что Захарий сейчас напряженно прислушивается к тому, что делается наверху, в тумане. Там, наверное, уже начался дождь. Вода может подмыть и сдвинуть с места какой-нибудь маленький камень, он покатится по склону… и сколько раз уже видел Захарий, как страшный камнепад начинался вот с такого, величиной с куриное яйцо, камушка. А тропа узкая, податься тут некуда, и нередко бывало, что целую отару овец сбрасывало в пропасть.

Долго задерживаться здесь на одном месте не следует, но что поделаешь — мы в плену у тумана. Он пахнет почками клена, весна поздняя, они только начали распускаться. Тут на покатых склонах растет кавказский клен. Это настоящий великан. Верхушки деревьев так высоко поднялись в небо, что, если смотреть снизу, кажется, будто они выше гор. Опушки лесов густо заросли рододендроном.

Туман осел в ущелье, из-за облаков показалось солнце, и снова обнажились зубчатые угрюмые скалы.

На склонах стоят высокие башни. Они очень древние, но будут стоять еще долго, потому что строили их великие умельцы.

Эти башни сухой кладки, никаких следов известкового раствора или глины тут не обнаружишь, огромные плиты пригнаны друг к другу с таким удивительным расчетом, что время ничего не может с ними поделать. Стены башен густо поросли мхом, они обвиты темно-зеленым плющом, из бойниц свешиваются ветви дикого кизила.

Мы сели на отдохнувших коней и быстро поехали к перевалу. Тропа расширилась. Проехав немного, мы услышали один за другим несколько взрывов. Из-за горы к небу взметнулась черная туча дыма и пыли. Не говоря ни слова, Захарий пришпорил коня, и скоро мы оказались на большом каменистом плато. То, что мы здесь увидели, настолько поразило моего спутника, что он, соскочив с лошади, не сумел сразу выпростать носок из стремени и смешно запрыгал на одной ноге.

А я тогда не понял, чему он так удивился. Происходило самое обычное дело: крестьяне прокладывали дорогу. Они взорвали большую скалу и сейчас расчищали завалы. Странно только, что они вели дорогу не снизу, с долины, как это положено по инженерным правилам, а сверху, с перевала. Наверное, поэтому они были вооружены только тем, что нашлось у них в хозяйстве: ломами, кирками, топорами, да и еще динамитными шашками, доставить которые снизу, конечно, легче, чем громоздкие дорожные машины.

Осторожно объезжая поваленные деревья и огромные каменные глыбы, загромоздившие дорогу, мы пробрались к журчавшему под скалой источнику. Дали напиться лошадям, напились сами, и тут моего спутника кто-то окликнул по имени.

Захарий обернулся.

У обрыва, с топором в руках, над большим только что сваленным деревом стоял высокий, слегка сутуловатый, седоусый горец.

Видимо, Захарий не сразу узнал его, потому что тот смущенно сказал:

— Это я, Закро.

— Цоги? — неуверенно спросил Захарий.

Они очень сдержанно, молча пожали друг другу руки, хотя по всему было видно, что оба рады встрече.

Пожав руки, они чуть-чуть отступили назад и молча начали свертывать цигарки.

— Давно мы не виделись, Цоги, — сказал Захарий.

— Давно.

— Ну, как ты?

— Да так.

— Что вы тут затеяли?

— Да вот, дорогу прокладываем.

— И ты?

— И я.

— Никак не думал, что тебя здесь встречу.

— А я не один… Все наши здесь, они там, за перевалом, туннель пробивают.

— Чудеса, — пробормотал Захарий. — Значит, Алазани в гору потекла.

— В гору, — подтвердил Цоги.

Меня поразили глаза Цоги. Видимо, вдоволь всего хлебнул человек на своем веку. Глаза у него были уж очень какие-то спокойные, но не тем естественным спокойствием, что приходит от удавшейся жизни, а какие-то перегоревшие, что ли. В них было спокойствие пепла.

Они отошли в сторону и о чем-то тихо беседовали. Но тут подбежал паренек с красным флажком и велел нам поскорее ехать, пока там, наверху, подрывники не перекрыли дорогу.

Захарий и Цоги похлопали друг друга по плечу, и мы сели на лошадей.

Проехали мы немного. Лошади теперь с трудом карабкались по круче, и, как мы ни подтягивали подпруги, седла все время сползали назад. Мы спешились и повели лошадей на поводу к закрытому облаками перевалу. И тут я впервые в своей жизни увидел, как из-под синего, слежавшегося прошлогоднего снега бесшумно выбегают прозрачные, новорожденные ручьи.

Мы встретили еще одного паренька с красным флажком.

— Ну вот и вышли из-под обстрела, — сказал Захарий. — Теперь можно пообедать.

Мы развели костер из веток рододендрона. Этот стелющийся по земле кустарник — незаменимое топливо для альпийских пастухов. Не к чести других деревьев, даже сырой рододендрон быстро разгорается, и пастух в любую погоду может приготовить себе горячую пищу.

Вскоре в нашем котелке забулькала вода, и Захарий стал ворожить над ним, обещая сварить такие хинкали, какие тбилисцам и не приснятся.

— Послушай, Захарий, кто этот Цоги? — спросил я.

— Мой родич, из дальних.

— А почему тебя так удивило, что они дорогу строят?

— Эх, это долго рассказывать… Да и ни к чему старое ворошить.

— А я не могу забыть глаз Цоги, — сказал я.

— Да, повидали они, — вздохнул Захарий и снова надолго умолк.

— Не очень разговорчивый у меня проводник, — не вытерпел я.

— А я в рассказчики не нанимался, — сказал Захарий. — Но, пожалуй, тебе нужно это знать. Ты к этим людям с добром идешь.

Захарий принял самое горячее участие в моей поездке в горы. И вовсе я его не нанимал, он добровольно вызвался быть моим проводником, узнав, что мне поручено проложить телефонную линию в далекую Тушетию.

Печальная повесть о гибели маленькой горной деревни Орбели глубоко запала в мою душу»

Глава вторая

— Ради бога, выйдем скорей на воздух… я сейчас упаду, — шепнула Шуко своей подруге и еще раз попыталась застегнуть большой серебряный браслет на правой руке. Замок его раскрылся, когда они с Майей пробирались к хорам. Шуко боялась потерять браслет, подарок покойной матери, и крепко прижимала руку к груди — в такой тесноте да еще с таким хитрым замком никак не сладишь.

— А ты продвинься немного и падай вон тому парню на руки. Посмотри, какой красавец, — сказала Майя, показывая глазами на молодого чеченца в белой черкеске. Но Шуко даже бровью не повела, хотя знала, что Майя не ошибется. Это она умеет — на любой гулянке, в любой толпе мигом найдет самого красивого парня.

— А ты посмотри, посмотри на него, Шуко, тебе сразу легче станет, — прошептала Майя и больно ущипнула подругу за ягодицу.

Шуко локтем оттолкнула Майю:

— Ты с ума сошла!

Они стояли на ступенях каменной лестницы, ведущей на хоры. В битком набитой церкви нечем было дышать. И не только потому, что этот сентябрьский день был не по-осеннему жаркий; но и оттого, что церковные старосты сегодня утром продали пятьдесят семь пудов свечей, и сотни больших и малых свечей сейчас, тихонько потрескивая, горели в тяжелых бронзовых подсвечниках, на каменных выступах перед иконами и на высоких колоннах; и оттого, что горцы и горянки из далеких деревень были по своему обыкновению одеты в тяжелые шерстяные домотканые платья, а на некоторых женщинах были платья из тонкой овчины, и запах пропотевшей шерсти, смешиваясь с густым, пряным запахом ладана, неподвижно повис под сводами храма.

У Шуко кружилась голова. Она устала от этой непривычной людской тесноты. Она впервые попала в церковь жителей долины и никогда не подумала бы, что это так скучно и непонятно. Вопреки ее ожиданию, здесь ничего интересного не происходило.

Плотно прижавшись друг к другу, вот даже браслет невозможно застегнуть, люди молча стоят и слушают раскатистый голос дьякона. Он что-то очень долго не то пел, не то говорил, но сколько Шуко ни вслушивалась, она так ни слова и не поняла. «То ли дело наш деканоз… Когда он выносит из маленькой часовни хоругвь из белого миткаля и обращается к нам, я все понимаю. Мы стоим под открытым небом на склоне горы и слушаем деканоза, а он просит нас, чтобы мы вели себя достойно. «Люди, — говорит деканоз, — я знаю, что не все вы братья друг другу, что между вами много раздоров и обид, но сегодня, прошу вас, не вспоминайте старые раны; ищите своих кровников и обидчиков в другом месте и в другое время. Мы пришли сюда, к часовне святого Георгия, молиться, а не драться, поэтому, прошу вас, успокойте свои сердца, веселитесь, пойте песни, танцуйте. Табор женщин будет устроен на левой стороне, мужчины останутся здесь, и смотрите у меня, чтобы ночью никто не вздумал лазить к женщинам. А сейчас, мужчины, нарубите дров, будем жарить баранов и варить пиво». Так начинает молебствие наш деканоз. А этот… не понимаю, чего он хочет. Даже засмеяться нельзя».

А временами Шуко просто не в силах удержаться от смеха. Когда они входили в церковь, на пороге лежали две женщины в белых холщовых платьях, с распущенными волосами. Они лежали ничком, и все, кто хотел войти в церковь, волей-неволей наступали на них ногами. Некоторые делали это осторожно, чтобы не причинить женщинам боль, но в давке это не всегда удавалось. И Шуко видела, как несчастные полураздавленные женщины корчились под ногами богомольцев. Но они дали обет и молча переносили пытку в надежде, что если выдержат до конца, то исполнится самое сокровенное их желание.

Вдруг какой-то мужчина в короткой чохе силой пробился к дверям и распластался на пороге рядом с женщинами. Он был очень возбужден. Его мутные с безуминкой глаза могли испугать кого угодно, но Шуко только брезгливо отпрянула назад, чтобы не наступить на него.

— Топчи меня, топчи! — закричал он и буйно заколотил кулаками по каменной плите.

Шуко никогда не видела, чтобы мужчина так не по-мужски вел себя, чтобы человек становился таким до смешного жалким, — и юная язычница не удержалась от смеха.

Майя испуганно зашикала на нее.

— Перестань! Тебя разорвут на куски.

Шуко приподняла подол длинного платья и попыталась как-то обойти лежавших на пороге людей, но толпа нажала на нее, и девушку, словно пушинку, внесли в церковь.

А сейчас ей было не до смеха. Все больше кружилась голова, к горлу подкатывала тошнота, но она, пересилив себя, поднялась еще на несколько ступенек и только отсюда увидела своих односельчан. Они стояли тесной кучкой у большой колонны. Все молодые стригали из артели Джао были здесь, только Цоги почему-то отсутствовал. И это очень огорчило девушку.

— Уйдем отсюда. — Шуко потянула подругу за рукав. Она уже не могла слышать мычания дьякона, ей казалось, будто из его широко открытого зева извергается раскаленный смрадный воздух.

— Ты, ей-богу, влюблена. Скажешь, нет? Не поверю. Столько красавцев вокруг, а ты ни на кого не смотришь. Ладно, ладно, пойдем.

Выйти из церкви оказалось еще трудней. Но сильная, крепко сбитая Майя не слишком церемонилась — боком, выставив вперед локоть, она пошла напролом, прокладывая Шуко дорогу. Майя была всего на год старше Шуко, но она в прошлом году уже побывала на Алавердском храмовом празднике и потому взяла на себя все заботы о подруге. Рядом с тонкой и стройной, как веретено, Шуко Майя казалась совсем уже взрослой, самостоятельной женщиной.

Легче всего им было протиснуться через ряды богатых татарок. Одетые в разноцветные атласные шальвары, с поясами из серебряных и золотых монет, они потеснились, насколько это было возможно, уступая дорогу двум молодым красивым горянкам.

Майю не удивляло присутствие в христианской церкви татарок — в Алавердском храме сегодня можно было увидеть рядом с православными грузинами людей самых разных племен и вероисповеданий: магометан, католиков, григорианцев, штундистов, молокан, духоборов, лютеран, и все они мирно молились в этом храме, каждый своему богу.

— Я думала, что умру! Боже, что там делается, — сказала Шуко, когда они, наконец, выбрались из церкви. Она застегнула браслет, пригладила рукой смятое платье.

Шуко была в новой параге, с нагрудниками из зеленого бархата, отороченного золотой тесьмой. На зеленом бархате тускло поблескивало тяжелое ожерелье из старинного серебра и большая «варшавская» бабочка. Поверх параги девушка надела нарядную накидку — катиби, расшитую вдоль и поперек цветными шелковыми нитками.

Только по серебряным украшениям можно было узнать, что Шуко — девушка из зажиточной семьи, в остальном тушинские женщины одеваются одинаково — по всей горной Тушетии одежду шили из домотканой шерсти, на один и тот же образец.

— Тут мы не пройдем, — сказала Майя, — видишь, как сбились у ворот. Иди за мной, я знаю другой ход.

Девушки прошли мимо каких-то старых женщин с изможденными желтыми лицами, они с самого утра на коленях ползали вокруг храма и опоясывали его цветными нитками.

В глухом закоулке церковного двора Майя быстро нашла старую, полуобрушенную потайную лестницу, по которой девушки поднялись на высокую стену. Отсюда, как на ладони, была видна вся эта шумная, пестрая, разлившаяся, как Алазани в половодье, праздничная ярмарка.

— Господи, со всего мира, что ли, съехались! — воскликнула Майя. — В прошлом году дальше той речушки не ставили шалаши, а сейчас, смотри, до самых гор добрались.

— А где здесь лошадей продают? — спросила Шуко.

— Вот видишь, над полем пыль стоит? Это наши тушины скачут… А ты почему спрашиваешь? — вдруг удивилась Майя. — Что ты сегодня какая-то другая?

— Никакая ни другая, — смущенно улыбнулась Шуко.

Они шли по узкому гребню стены, местами под ногами девушек колебалась расшатанная кирпичная кладка, и Майя взяла Шуко за руку. А внизу, наполняя сердце Шуко смутной тревогой, клокотало и бурлило необозримое Алавердское поле.

Глава третья

Майю неспроста удивило многолюдье нынешней Алавердской ярмарки. В этом году она действительно была несколько необычной: впервые после событий девятьсот пятого года власти разрешили такое большое скопление людей. К тому же год выдался урожайный, да и погода стояла солнечная, дороги и тропы не были размыты дождями, и свыше тридцати тысяч человек со всех концов Закавказья съехались на Алавердскую ярмарку.

Мне не довелось бывать до революции на этом храмовом празднике. Но в сундуке Захария Надибаидзе хранятся пожелтевшие, местами бережно склеенные газеты того времени, которыми я воспользовался, когда записывал его рассказ.

Вот как обрисовал сотрудник тифлисской газеты «Дроэба» ярмарку, на которой побывала юная Шуко Райнаули:

«Алавердский собор в Телавском уезде, расположенный в живописной Алазанской долине, ежегодно, 14 сентября, в день воздвижения креста господня справляет свой храмовый праздник. Тогда же начинается большая ярмарка, продолжающаяся десять дней.

Накануне праздника даже на самых заброшенных дорогах Кахетии можно было видеть множество конных и пеших, арбы, крытые паласами, караваны вьючных животных, разные фаэтоны, повозки, княжеские кареты, дилижансы — и все они спешат к алавердскому собору.

Богомольцы располагаются за оградой собора. Женщины устраиваются в арбах с ковровыми навесами, мужчины внизу под арбами жарят шашлыки, пьют молодое вино. Многие строят шалаши, ставят палатки, а иные располагаются под открытым небом.

Сюда приезжают торговцы из Тифлиса, Телава, Сигнаха, Гори, они строят временные лавки и духаны и торгуют всяким товаром — скобяным, бакалейным, фабричным ситцем, солью, рыбой, кожевенными изделиями, а горцы сбывают свои кустарные изделия, кистины — бурки, сафьян и сукно, лезгины — сбрую, кованую посуду, даргинцы из аула Кубани — кинжалы и шашки с золотой насечкой по серебру, тушины — войлочные шапки, орбельские умельцы — изделия из дерева, украшенные резьбой, пшавы — паласы и ковры.

Тут можно купить у татар племенной рогатый скот, овец, лошадей, у тушинцев — знаменитый сыр, масло и шерсть.

Словом, идет бойкая торговля оптом и в розницу, меновая и на деньги. За чеснок и лук грузин получал от кистина шерсть, сыр, масло, арбуз менялся на глиняный кувшин, и глиняная чашка на груши, на местный шелк продавалась чайная посуда, ситец, рыба, соль.

Невозможно окинуть глазом широкую картину алавердского праздника. Для этого надо было бы подняться на воздушном шаре.

Хаотическая пестрота — характерная черта Алавердской ярмарки. Беспорядочно разбросанные группы людей в разноцветных восточных костюмах, задранные кверху оглобли арб и повозок, шалаши из дубовых веток… Вот множество баранов, не подозревающих, что они сегодня же будут превращены в шашлык. Беспрерывно попадаются лужи бараньей крови, с зарезанных животных тут же сдирают шкуру и вместе с четвертью мяса, по обычаю, отдают местному духовенству.

В грязной, почти пересохшей речушке благодушествуют буйволы. Этим солидным животным пришлось ночью галопировать, чтобы скорее привезти из города разодетых барынь и барышень.

Каждую ночь жгут костры, звенит зурна, вопит шарманка, много пляшут и поют, а еще больше пьют.

В этом году на ярмарке было множество развлечений и различных состязаний. В праздничной толпе можно было видеть густо намазанные лица клоунов, китайских фокусников, дагестанских канатоходцев. А вот между арбами разостлан грязный ковер, и на нем дети-акробаты (две девочки и очень худой мальчик) под звуки шарманки показывают чудеса гибкости и ловкости.

Из привозных развлечений были еще карусели, кривые зеркала, петрушки, балаган с манекенами. Понаехало множество гадалок и хиромантов. Но особенное удовольствие публике доставили проведенные по здешнему обычаю скачки и борьба. Много было горцев, фехтовальщиков на саблях, им выделили арену у церковной ограды, но, как только разгорались страсти и на лицах борцов показывалась кровь, вмешивалась полиция и тут же прекращала поединки.

Но главным козырем ярмарки все же была грузинская борьба. Она происходила на довольно большой круглой арене импровизированного цирка. Стены его были живые — тесно сомкнувшиеся люди, а купол — синее жаркое небо. Для богатых горожан и купцов были устроены навесы из дубовых веток, для местных аристократов — палатка, убранная коврами. В этой, так сказать, ложе бельэтажа грузинские княгини и княжны в ожидании зрелища пили чай и кушали печенье.

Арену пробовали было огораживать веревкой, но при первом же напоре зрителей веревка разрывалась. С публики собирали деньги на черкеску для победителя. По кругу ходили молодые люди в красных архалуках, у одних в руках были нагайки, у других гибкие кизиловые палки, время от времени они заставляли толпу отступать, потрясая своим оружием. Деньги на черкеску собраны. Ударили в барабан, на арену выскочили борцы в коротких холщовых безрукавках — тушин среднего роста, с волосатой грудью, с худощавым лицом, да и весь он был худой, как дранка, но такой гибкий, что, когда, присев на корточки, потер руки песком, а затем выпрямился, то показалось, будто это сжалась и выпрямилась пружина. Другой борец — татарин, был такого же роста, только более плотный, и его коричневое тело удивительно блестело. Оказалось, что он намазался курдючным жиром. Это было против правил, и к нему тотчас же подошел молодой человек с полотенцем и начисто вытер его туловище.

Распорядитель поднял руку, и борцы, низко пригнувшись к земле, немного покружились по арене. Вдруг тушин бросился на соперника, и прежде чем мы успели разглядеть, что происходит, знойный полдневный воздух, насквозь пропитанный запахом молодого вина, жареного мяса, маринованного чеснока и конского навоза, огласился диким воплем публики. Повергнутый на землю татарин быстро исчез в шалаше, а победитель, дрожа как в лихорадке от страшного возбуждения, начал плясать лезгинку. Ему хлопали в ладоши, поднесли рог с вином, подарили пояс, украшенный серебром, и кричали: «Молодец! Браво!», а женщины бросали персики и яблоки. Тем временем к схватке готовилась вторая пара борцов.

Буфеты городских ресторанов были полупусты, потому что горожан радушно приглашали крестьяне, приехавшие на праздник со своими припасами и вином.

В центре ярмарки в большой казенной палатке помещался пристав со своей канцелярией. Почти каждые полчаса стражники приводили сюда мелких воришек. Если пристава почему-либо не было в палатке, стражники тут же без промедления избивали для острастки воришек и отпускали на свободу. Никто из стражников не хотел их караулить и терять золотое время — тут на каждом шагу для них были даровая выпивка и закуска.

Впечатлений было много, но одно особенно запомнилось нам.

На поле, где происходили скачки, один тушин встретил своего кровника и тут же решил убить его. На всем скаку он выстрелил в него из ружья, но промахнулся. Вечером тушину сказали, что кровник его сидит в духане и смеется над ним. А тушин на это сказал:

— Я же стрелял в него. Он уже мертв для меня! Л мертвый пусть себе смеется сколько хочет.

Андрей Фиалковский.

1907 г.»

Глава четвертая

Церковная ограда осталась позади. Девушки подошли к неглубокой канаве, наполненной грязной застоявшейся водой. За канавой стояло несколько шалашей, но возле них никого не было видно. Не долго раздумывая, Майя подобрала выше колен длинную узкую юбку, разбежалась и, взвизгнув, перепрыгнула через канаву. Шуко хотела сделать то же самое, но не добежала до канавы. Из шалаша вышел какой-то рыжий парень с заспанным лицом.

— Кого тут режут? — спросил он и уставился на Шуко нагловатыми глазами.

Шуко поспешно опустила платье и смущенно потупилась.

— Прыгай, девушка, прыгай, — сказал рыжий, протягивая ей руку.

— Ты сначала уйди, тогда она прыгнет, — сказала Майя.

— Нет, красавицы мои, куда я от вас уйду.

— Тогда стой, пока в землю не врастешь, — рассердилась Майя.

— А зачем мне стоять? Я лучше сяду, мне спешить некуда, — сказал рыжий и уселся на узкую доску, которая, видимо, заменяла владельцу шалаша скамью. Доску покрывал потертый кусок паласа, под нее были подставлены камни.

— А мы спешим, — сказала Майя, и не успел парень опомниться, как она выдернула из-под него доску. Рыжий хлопнулся на землю, а Майя, заливаясь смехом, мигом перекинула доску через канаву и провела по шаткому мостику свою оробевшую подругу.

— Да, таких не зарежут, — сказал парень, подымаясь с земли и провожая восхищенным взглядом убегающих девушек.

Они остановились, чтобы перевести дыхание. Шуко сняла башмак, вытряхнула из него песок.

— Ох, Майя, разве можно так с парнями шутить. Вдруг он за нами погонится.

— Он рыжий… Они все добрые, — сказала Майя.

— Смотри, встретишь не рыжего, оторвет тебе голову.

Где-то недалеко от них ударили в колокол. Майя оживилась.

— Пойдем скорее, я тебе что-то покажу.

— Опять в церковь?

— Да нет, какая это церковь… Посмотришь, с ума сойдешь.

Они быстро пробежали притихшие к полудню торговые ряды и очутились перед большой четырехугольной палаткой из потемневшего, во многих местах залатанного и заштопанного корабельного брезента.

У входа в палатку женщина звонила в колокол, подвешенный на старой ободранной ольхе. Женщина была немолодая, вся какая-то черная, словно обугленная, кожа на лице у нее была тонкая, пересохшая, как осенний лист, а глаза очень усталые и печальные. Она была одета в длинное черное платье, украшенное блестками, гребень на ее голове тоже сверкал множеством поддельных камней. Тут же за маленьким столиком сидел толстый обрюзгший мужчина с красной феской на плешивой голове и надорванным голосом зазывал в балаган привлеченных колокольным звоном горцев.

— Почтенная публика! Дамы и господа! Спешите посмотреть музеум восковых фигур магистра изящных искусств Мишеля Карамяна, основанный в Париже в конце прошлого века. Наш паноптикум блестяще демонстрировался во всех европейских столицах. Его с удовольствием смотрели коронованные особы, принцы и принцессы… входите, входите, барышни, сеанс только начался, — вдруг обратился он к Майе и Шуко, раскланиваясь перед ними с удивительной для его комплекции легкостью.

Майя положила на стол два медных пятака и получила билеты.

Подруги вошли в просторную палатку и остановились у толстого каната, который отделял публику от невысоких подмостков. Зрителей было немного, человек тридцать — сорок, но стоящий на подмостках высокий мужчина в черном фраке и с серебряной звездой на груди говорил так громко и с таким воодушевлением, будто перед ним была тысячная толпа.

— …А сейчас, господа, я покажу вам императора французов Наполеона Бонапарта. — Магистр Мишель Карамян раздвинул ситцевую занавеску, и Шуко увидела невысокого полного человека, в старинной шляпе, со скрещенными на груди руками. В первое мгновение Шуко показалось, что он живой и сейчас покажет какой-нибудь фокус. Потом она увидела, как большая оса, покружившись над головой. Наполеона, села ему на щеку, но император рукой не двинул, не шелохнулся. «Кукла», — подумала Шуко и как-то сразу потеряла всякий интерес к императору французов.

«Наверное, хозяин его не отпустил, — вернулась она к своей тревоге. — Но Цоги так рвался на ярмарку. Спросить Майю… может, она знает. — Шуко посмотрела на подругу и вдруг решила: — Ни за что не спрошу. Стыд-то какой, совсем гордость свою потеряла, за парнем бегаю».

— Правда, интересно? — спросила Майя.

— Да-а, — рассеянно ответила Шуко.

А тем временем магистр Карамян продолжал свой рассказ:

— …Очень англичане не любили Наполеона, но боялись его. И вот однажды сказал ему король английский: «Зачем нам понапрасну проливать кровь своих подданных. Давай мы с тобой по-хорошему поделим мир». — «Согласен, — отвечает Наполеон, — поделим». Тогда английский король повертел глобус и говорит: «Тебе вся суша, мне вся вода». — «Ах, ты, коварный англичанин, — рассердился Наполеон, — обмануть меня вздумал, будто я не знаю, что воды на земле в три раза больше, чем суши…»

Шуко фыркнула в ладошку.

— Что тут смешного? — удивилась Майя.

— Да разве на свете воды больше, чем земли?

— А ты думаешь, на нашей Алазани мир кончается?

Потом Мишель Карамян показал публике восковую фигуру Шамиля, но на подружек манекен дагестанского имама не произвел большого впечатления. Они посмотрели на него, как на знакомого старичка из соседней деревни. Они с детства слышали про Шамиля, видели раскрашенные картинки с его изображением и сами могли немало рассказать о нем ученому магистру Карамяну. Но когда хозяин балагана отдернул третью занавеску и показал молодую полуобнаженную женщину с длинными распущенными волосами, которая, откинув назад голову, прижимала к своей груди маленькую пеструю змею, Шуко едва не вскрикнула от изумления. Женщина лежала на зеленом бархате и спокойно улыбалась ярко накрашенными губами, хотя Шуко видела, что гадюка уже вонзила свои зубы в темно-вишневый сосок.

— Посмотрите, перед вами египетская царица Клеопатра, — сказал Карамян. — Она жила еще до рождества Христова, была сказочно богата, красива, ее называли звездой Востока, но когда любимый человек бросил ее, она сделала то, что делают многие брошенные женщины во всем мире, во все времена… Несчастная любовь свела красавицу царицу в могилу… — Карамян посмотрел на девушек, сочувственно покачал головой и вдруг, выкинув вперед руку с белым накрахмаленным манжетом, произнес рыдающим голосом:

Теперь я только женщина,

не более,

И тем же жалким

я страстям покорна,

Что скотница простая… —

так говорила царица Клеопатра, прощаясь с жизнью и прикладывая ядовитую змею к своему божественному телу.

Шуко всхлипнула, Майя оглянулась. Опустив голову и закрыв лицо руками, Шуко плакала навзрыд.

— Перестань, глупая. Люди смотрят. Кто она тебе? Сестра? Подруга?

— Сейчас… я сейчас, — сказала Шуко, но не смогла удержать слезы. Не сестра. Не подруга. Шуко плакала от нестерпимой жалости к той красивой египтянке, которая жила еще до рождества Христова. Значит, ничего не изменилось в судьбе женщины за многие века. Те же слезы, те же муки и страдания.

На них уже начали обращать внимание, какой-то мужчина в городской одежде сердито зашипел на девушек. Майя ласково обняла подругу за плечи, вывела из балагана.

— Успокойся. И зря ты от меня секреты держишь. Вот одна и не справилась, — сказала Майя. — Идем, идем, я знаю, где его найти.

Шуко подняла на нее полные слез глаза.

— А ты никому не скажешь?

— Глупая, думаешь, я слепая, ничего не вижу! Я давно все заметила, но молчу, как каменная. А ты ведь знаешь, как мне трудно хранить такие секреты.

Подруги рассмеялись и, взявшись за руки, пошли по пыльной ярмарочной улице.

Это была не самая лучшая лошадь на конской ярмарке. Тут были неказистые с виду, но крепкие, как лесной орех, тушинские иноходцы, светло-золотистые стройные карабахи, одинаково хорошие и под седлом, и под вьюком, много было мегрельских скакунов, но Цоги, увидев этого белого жеребца, уже ни на какую другую лошадь не хотел смотреть.

Жеребцу было всего три года, и барышник на все лады расхваливал его, но из-за большой горбоносой головы, короткой шеи и несколько отвисшего крестца покупатели не очень-то зарились на него.

Родственник Цоги, старый Антай, вообще прошел мимо белого жеребца — старик считал себя заядлым лошадником и обещал Цоги выбрать для него самого лучшего коня на ярмарке.

— Лишь бы казны твоей хватило, — сказал он.

А Цоги, как увидел сухие мускулистые ноги жеребца, так и подумал: «Кажется, нашел».

Жеребец был весь подобранный, сухого сложения, с копытами такими твердыми, что можно и без подков пуститься в самую дальнюю дорогу. Кремень, а не копыта!

Цоги отошел немного, чтобы со стороны поглядеть на лошадь. Жеребец, видимо, чувствовал, что на него смотрят, и нервно прядал ушами. «Умница», — подумал Цоги. Ему все больше и больше нравился белый жеребец, но Цоги не хотел, чтобы барышник это видел, он даже принялся торговать другого коня. Да разве барышника обманешь! Он сразу понял, что это настоящий покупатель, хотя на конских ярмарках такие вот молодые, бедно одетые парни обычно больше глазеют на коней, чем покупают. А за это денег с них не возьмешь.

Барышник, немолодой татарин в потертом бешмете, улыбаясь, подошел к Цоги:

— Нравится?

— Дорого просишь? — спросил Цоги.

— Сперва сядь на коня, прогуляйся немного, о цене потом поговорим.

Цоги кинул свой хурджин на руки Антаю, которого явно огорчила торопливость молодого родича, и взял неоседланного жеребца под уздцы. Зло всхрапнув, жеребец как-то по-собачьи дерзко хотел укусить Цоги за руку, но не успел — Цоги вскочил ему на спину.

Жеребец растерялся, на одно мгновение замер на месте, а затем всеми четырьмя ногами оторвался от земли и прыгнул далеко в сторону. Цоги удержался. Тогда жеребец взвился на дыбы. Цоги ни одним движением не препятствовал ему ни в чем, он даже отдал поводья и только слегка стиснул коленями его подрагивающие бока.

Жеребец снова попытался укусить Цоги. Повернув голову, он щелкнул зубами у самого колена седока. Цоги чуть дернул правый повод, жеребец тотчас послушался и выпрямил шею. «Как он тонко чувствует повод», — обрадованно подумал Цоги. Но жеребец, видимо, не хотел мириться с незнакомым седоком, он опять потянулся к его ноге. И снова легкое движение повода — жеребец мгновенно повиновался. Цоги понял, что жеребец чуток к поводьям не потому, что у него сломлена воля, не от слабости духа у него эта покорность. «Хорошо воспитан, потому и горд, — подумал Цоги. — Такой не позволит хлестать себя плетью. А что он укусить хотел, так это не от злости, я же обидел его, слова ласкового не сказал и — хлоп на спину».

Жеребец сердито переминался с ноги на ногу, требуя поводьев. Под его тонкой кожей торопливыми волнами пробегала мелкая дрожь.

Жеребец не сделал еще и двух шагов, но Цоги мог поклясться, что никогда на такой горячей и резвой лошади он не сидел. Парень чуть подался вперед, и вдруг эта некрасивая, невидная лошадь пошла с места такой бодрой, ровной иноходью, будто знала, чем может полонить сердце молодого горца. Так же легко и непринужденно жеребец перешел на галоп, когда Цоги тихонько тронул его коленом.

Проехав с полверсты, Цоги подобрал левый повод, и жеребец на всем скаку повернул налево. «Смело повернул. Теперь посмотрим, как он перемахнет через этот плетень», — подумал Цоги.

Старый Антай долго и тщательно рылся в карманах, даже за пазухой пошарил, словно не знал, что кроме этой смятой, пропотевшей трехрублевки у него ни гроша нет. Ни в карманах, ни за пазухой. Но сразу признаться в этом совершенно убитому Цоги добрый Антай не мог и с таким видом обыскивал свои карманы, будто забыл, в каком из них спрятал капитал.

А всего не хватало восемь рублей.

Деньги немалые для наемного пастуха — хозяин давал Цоги в год девять рублей серебром, одну пару каламани и двух годовалых баранов. Чтобы собрать на коня, матери пришлось продать большой палас, дойную козу и медный котел для варки пива. Цоги добавил к этому свой двухгодичный заработок, но всего набралось сорок семь рублей. А барышник, сколько ни торговались с ним и как ни хулил Антай белого жеребца — и уши у него большие, как у ишака, и масти он неподходящей, не для свадьбы ведь покупаем, — не уступил ни копейки.

— А ну его, — сказал Антай, — на наши деньги мы и получше найдем.

Цоги промолчал. Конечно, и на другой лошади, подешевле этой, можно пуститься в дальнюю дорогу. А Цоги предстоит ехать очень далеко. Вот кончится алавердский праздник, и он отправится с партией стригалей по ту сторону хребта, на зимние прикаспийские пастбища. Но Цоги искал не просто выносливую рабочую лошадь — будущей весной он собирался принять, наконец, участие в чатари, а в этой горячей игре худой конь тебе не товарищ. Обида какая — дожил парень до двадцати трех лет и ни разу еще не участвовал в чатари. Не было у него своей лошади, а кто же в горах на чужом, одолженном скакуне красуется и джигитует перед любимой девушкой.

Цоги было двенадцать лет, когда во время ссоры из-за горного пастбища кистины убили его отца Бакури Цискарашвили. Они угнали отцовскую лошадь и отару в двести голов. От всей отары остался только маленький колокольчик — его носил вожак стада козел Багатур. Видимо, кистины немало повозились с упрямым вожаком, пока заставили его повернуть стадо, — вот тогда и сорвался с его шеи этот колокольчик. Его нашел в траве маленький Бердиа в тот день, когда семья Цискарашвили приехала на пастбище за телом убитого.

Семья была разорена в один час. То ли потому, что община считала Бакури Цискарашвили зачинщиком кровавой стычки с кистинами, а может, оттого, что зима была снежной и от бескормицы пало много овец, — деревня не устроила сиротам обычного очхари. Сабедо — вдова Цискарашвили — вынуждена была отдать своих малолетних сыновей в чужие руки — старшего, Цоги, в подпаски, а Бердиа — учеником в мастерскую Тома Джапаридзе. Бердиа родился здоровым ребенком, и никто не ожидал, что его постигнет такая беда: в возрасте, когда все дети начинают говорить, он только лопотал что-то невнятное. Родители еще надеялись, и знахари обещали, что ребенок может заговорить и в четыре года. Но Бердиа так и не заговорил. А немого мальчика Сабедо не могла отдать в пастухи — боялась, что его, безъязыкого, робкого, все будут обижать. И потому она очень обрадовалась, когда близкий сосед — резчик по дереву Тома Джапаридзе согласился обучить Бердиа своему трудному делу. Тихий и сообразительный мальчик, как никто больше, подходил для этого тонкого ремесла.

Пристроив детей, Сабедо задумалась: как жить дальше? Антай посоветовал ей засеять скороспелым ячменем давно заброшенную делянку на склоне горы Лашари.

Вообще-то орбельцы землепашеством не занимались, потому что даже скороспелый ячмень обычно не созревал до первого снега. Но Сабедо рискнула, и ей повезло — весь сентябрь стояла теплая погода, и вдова собрала четыре меры зерна. Зато в последующие годы, сколько Сабедо ни билась, делянка уже ничего не давала — ячмень погибал под снегом. Сейчас вдова вязала на продажу шерстяные читэби и кое-как перебивалась этим.

На зимние пастбища Цоги вначале не брали, он прислуживал пастухам на ближних летних стоянках: носил им воду, собирал кизяк на топливо, присматривал за охромевшими овцами. В четырнадцать лет Цоги уже умел самостоятельно найти луг с молодой нежной травой для ягнят, сделать из коровьей кожи мешочек, в котором пастухи носят питьевую воду, он умел ласковым словом уговорить, успокоить встревоженную волком отару, когда она со страху, сжавшись в один взъерошенный комок, готова вот-вот броситься без оглядки куда-то в ночь. Он, как древний старик, знал множество добрых, таинственных слов, знал наизусть разные заговоры и нашепты.

Волк ползет во мгле —

Смогу

Перебить хребет ему.

Враг идет ко мне —

Врагу

С плеч я голову сниму,—

напевал он, и перепуганная насмерть овца понемногу приходила в себя и тихо ложилась на свое место.

А еще через два года Цоги попросил дать ему ножницы и в присутствии хозяина, побледнев от собственной смелости, остриг первую овцу, не сделав ни одного пореза на коже животного. Хозяин похвалил Цоги и тут же определил ему полное жалованье пастуха. Но Цоги характером, видимо, пошел в отца — неуживчивого, упрямого, непомерно гордого человека. Не прошло и полугода, как Цоги обиделся на хозяина за какое-то не так сказанное слово и ушел, даже не взяв расчета.

Мой проводник Захарий вспомнил, что и в детстве Цоги был страшно обидчив. Однажды на каком-то празднике сильно загулял помощник деканоза. Целые сутки он бражничал, переходя от костра к костру, потом ему стало скучно, и, не зная, чем еще позабавиться, пьянчуга достал из кармана горсть леденцов и кинул играющим на улице детям. Началась свалка, и ребята, как обычно, передрались из-за даровых конфет.

— Только Цоги не сдвинулся с места, — сказал Захарий. — Он с безучастным видом стоял в стороне.

Помощник деканоза снова полез в карман и бросил леденцы к самым ногам Цоги. Мальчик не пошевелился. Помощник деканоза нахмурился, подошел к Цоги и закатил ему оплеуху.

— Ты чего от него хочешь? — спросил проходивший мимо старик.

— Помяни мое слово, разбойником будет, — сказал помощник деканоза.

Потом Захарий нашел Цоги за часовней. Он лежал, уткнувшись лицом в траву, и плакал.

— Больно? — спросил Захарий.

— Нет.

— Ты же любишь леденцы? — спросил Захарий.

— А он их на землю бросил, как собакам, — глотая слезы, ответил Цоги.

Да, человеку с таким характером батрацкая доля вдвойне тяжела.

Нигде в Грузии батрачество не было таким тяжким, как в кочевом овцеводстве. Поэтому вся грузинская народная поэзия так горько оплакивает безрадостную долю наемного пастуха. Бездомный кочевник, он смолоду лишен всех радостей семейной жизни, одиннадцать месяцев в году он в пути, под открытым небом и благодарен судьбе, если зима не очень снежная, а осенние дожди льют не все сорок дней и ночей, как во времена всемирного потопа.

Потертая бурка, мешок из козьей шкуры, наполненный кумелем, длинная ярлыга, старая берданка да еще с десяток овец, заработанных каторжным трудом, — вот все его движимое и недвижимое имущество. Хозяин платил ему овцами с приплодом, но система штрафов была такова, что нередко батрак после десятилетней службы возвращался домой с одной ярлыгой в руках. Пастух возмещал хозяину убытки во всех случаях: пала ли овца от болезни, или унесла ее лавина, или угнали бандиты, или загрыз волк. Если заболевала овца, хозяин не скупился на лекарства, ну, а пастухов обычно лечили от всех болезней либо горькой водкой, либо знахарским заклинанием на угольке. Случалось, что даже снедаемый жаром, в горячечном бреду пастух, опасаясь разорительного штрафа, не оставлял отару и держался в седле, пока не падал замертво.

Наемный пастух — это не пастушок со свирелью на зеленой лужайке, каким его изображали в сусальных стишках и картинках. Мой пастух — горемыка и бесправный труженик, и если он в какой-то день, в какой-то час вырезал себе из тростника скромную свирель-саламури, то потому лишь, что она лучше него умела плакать.

Недавно богатые овцеводы братья Гугуташвили прислали с Каспия своего приказчика с поручением набрать партию стригалей. Цоги первым явился на испытание. И показал себя настоящим мастером. Обычно пастух перед стрижкой связывает овце ноги — Цоги не связывал, и только на этом он выигрывал больше минуты. Мягким, но сильным рывком он валил овцу на помост и какими-то неуловимыми движениями левой руки удерживал ее, пока не заканчивал стрижку. Конечно, такого стригаля без разговора приняли на работу. Сбор партии приказчик на-значил на двадцатое сентября. Цоги к этому времени должен был достать коня. Стригали на прикаспийских пастбищах зарабатывали хорошие деньги: им платили сдельно, и такой скорый стригаль, как Цоги, мог за один сезон значительно поправить свои дела и даже отложить деньги на лечение Бердиа. Говорят, что в Тбилиси живет такой доктор, не то что немого, мертвого заставит заговорить.

Что же делать, пешком до Каспия не дойдешь, но как сказать матери: продай палас, продай котел для варки пива, продай единственную козу и снаряди меня в дорогу.

Палас был самой дорогой вещью в доме Сабедо. После смерти мужа она четыре года ткала этот палас и, когда закончила, сказала сыновьям: «Может, сойду в могилу раньше, чем поставлю вас на ноги, продадите тогда палас— будет на что меня похоронить и поминки справить».

— Уезжает он завтра надолго, хоть издали на него посмотрю.

— Вы уже целовались? — спросила Майя.

— Что ты! Мы одни еще никуда не ходили.

— Зато он по нашему проулку частенько прогуливается… Думаешь, я не видела?

— Как тебе не стыдно. Он же в вашу мастерскую ходит, брата своего навещает. Передать трудно, как немой ждет его прихода.

— Значит, к брату ходит? — усмехнулась Майя, не подозревая даже, как она своим неверием обрадовала подругу.

— К брату… к брату, — счастливо рассмеялась Шуко. — Ты только помоги мне. Если встретим Цоги, наболтай что-нибудь… Пусть не думает, что мы его ищем.

— Хорошо, это я могу.

Некоторое время они шли молча. Потом Майя сказала:

— Какие глупые эти мужчины.

— А что?

— Буйволы. Ничего не чувствуют. И Цоги твой хорош. Такая девушка по нем сохнет, а он где-то бродит.

— А может, я ему не нравлюсь? Не знаю… Я как-то вечером у вас была. А он зашел, спрашивает своего брата. Отец твой удивился: «Разве ты не знаешь, что сегодня воскресенье? По праздникам он домой уходит». А Цоги рассмеялся и сказал: «Простите, дядя Тома, совсем забыл, что сегодня воскресенье». Как, по-твоему, Майя, мог он это забыть?

— Бог с тобой! Какой батрак воскресенье забудет. Это он на нашей улице из-за тебя заблудился.

Девушки вышли на ровную дорогу. В поле, на самом солнцепеке, понурив голову и уныло помахивая хвостом, стояла оседланная лошадь. Издали казалось странным, что она стоит неподвижно под палящими лучами солнца, стоит как вкопанная, но когда девушки подошли ближе, оказалось, что в густой траве спит хозяин лошади, намертво зажав в кулаке повод.

Майя свернула с дороги, подбежала к лошади, и, упершись коленом в ее взмокший живот, отпустила подпруги.

— До всего тебе дело, — сказала Шуко.

— До всего, — подтвердила Майя.

Скоро они подошли к обширному конскому загону. За изгородью из длинных жердей толкались лошади — они кусали друг друга, лягались, и девушки не решились войти в загон. Они прошли вдоль изгороди и возле коновязи увидели Цоги. Он разговаривал с каким-то татарином.

— Здравствуй, Цоги, — сказала Майя. Цоги обернулся, и вдруг его уставшее, озабоченное лицо просияло, — под тонкими черными усами ослепительно блеснули белые-белые зубы.

— А вы что здесь делаете? — спросил Цоги. Он вежливо пожал Майе руку, а Шуко только сдержанно кивнул головой. Но она вся вспыхнула, затрепетала, в каком-то удивительном прозрении вдруг поняв, почему Цоги не пожал ей руку.

И после, когда Цоги, шутливо болтая с Майей, ни разу не взглянул на нее, Шуко ничуть не обиделась. Наоборот: то, что Цоги не смотрит в ее сторону, как-то сладостно волновало девушку, связывало ее с Цоги жгучей тайной.

— Ты моего отца не видел?.. — начала было Майя, но тут же сообразила, что эта невинная хитрость уже ни к чему. И просто спросила:

— Ну как, купил лошадь?

— Да вот с утра торгуемся.

— Ну, раз с утра, значит, не сторгуешься. Лучше проводи нас. Перепились мужчины. По базару девушкам пройти не дают. Кавалер на ногах не держится, а на танцы приглашает, — сказала Майя.

— Когда это ты пьяных боялась, — усмехнулся Цоги. «Неужели догадался, что мы его искали?» — испугалась Шуко.

— Постарела я, Цоги, оттого и боюсь, — сказала Майя. В этом признании своей мнимой старости было столько бескорыстного кокетства и девичьей прелести, что Цоги невольно подумал: «Не будь Шуко на свете, я бы другой жены себе не искал».

— Подождите немного, Антай куда-то пропал.

— Подождем? — спросила Майя подругу. Шуко только подняла на Майю глаза и ничего не сказала. Она боялась вымолвить слово.

— Ты что молчишь, — набросилась на нее Майя. — Поссорились?

— А зачем она должна со мной ссориться, — сказал Цоги. — Ссорятся только влюбленные.

— Бессовестный, — сказала Майя и посмотрела на него с такой укоризной, что Цоги сразу же пожалел о своей злой шутке. Шуко крепко сжала губы и отвернула вспыхнувшее лицо. «Не любит он меня, играет со мной», — подумала она и схватила Майю за руку.

— Пошли, дядя Тома, наверно, уже беспокоится.

— Да, пошли, — сказала Майя, — пусть нас лучше пьяные утащат, чем с этим камнем разговаривать.

Цоги кинулся за ними.

— Подождите, девушки! Голова у меня кругом идет. Сам не знаю, что говорю. Вот выбрал себе коня, а денег не хватает. Антай обещал достать. Не уходите, прошу вас, он скоро придет.

Цоги очень не хотелось признаться перед Шуко в своей нужде, но сейчас только этим он мог удержать обиженных девушек.

— Кто тебе на ярмарке деньги одолжит, — посочувствовала ему Майя. — Много тебе не хватает?

— Восемь рублей.

— Восемь рублей, — Майя покачала головой. — Придется твоему Антаю какого-нибудь купца ограбить. Грешно сейчас у людей даже восемь копеек попросить. Народ на всю зиму запасы покупает.

— Грешно, — согласился Цоги.

— А ты найди другого коня, подешевле, — сказала Майя.

— Другого! Ты еще плохо меня знаешь, Майя. Если мое сердце кого-либо выберет, то уже навсегда, до смерти.

— Хитер, — рассмеялась Майя.

Цоги повернулся к Шуко.

— Разве я хитрый? — спросил он и посмотрел ей прямо в глаза.

Шуко вздрогнула, смешалась, но глаз не отвела. «А я не хочу знать, хитрый ты или не хитрый. Я люблю тебя, мой милый», — подумала Шуко.

Пришел Антай. Старик запыхался, вспотел, видно, он немало побегал по ярмарке, но денег так и не достал.

— Я больше всего на твоего отца надеялся, да не нашел его, — сказал он Майе.

— Ну как? — вмешался в разговор барышник. Ему никто не ответил. Он пожал плечами и отошел в сторону.

— Ты какой дорогой поедешь домой? — спросил его Цоги. — Через Алазани?

— Через Алазани, — не оборачиваясь ответил барышник, но, не пройдя двух шагов, обернулся и, растерянно улыбнувшись, спросил Цоги: —А зачем ты спрашиваешь?

— Лучше продай мне своего жеребца, а не то подстерегу тебя на дороге и дело с концом.

Все рассмеялись, все, кроме Майи.

— А ты, парень, видно шутник, — сказал барышник. Цоги повернулся к Майе.

— Как по-твоему, Майя, я шутник?

— Не нравится мне этот разговор, — сказала Майя. Антай взял Цоги за руку и повернул его к себе.

— Не сходи с ума, парень.

— Отстань, — сказал Цоги.

Шуко быстро сняла с руки браслет и протянула барышнику.

— Этого хватит?

Барышник повертел в руках браслет и облегченно вздохнул.

— Бери, парень, коня. Конь, что огонь. Похитишь эту красавицу, не догонят.

Цоги растерялся. Неужели белый красавец все-таки достался ему? Но столько тяжких обид скопилось в его сердце, что он не совладал с собой.

— Отдай ей браслет, я не нищий! — крикнул он барышнику.

— Ты не сердись, Цоги, — сказала Шуко и слегка дотронулась до него. — Разбогатеешь, купишь мне другой браслет.

— Куплю… десять браслетов куплю! — захлебываясь от радости, закричал Цоги. Шуко смутилась и отступила назад. Ей показалось, что Цоги сейчас бросится к ней и на глазах у всех расцелует. Но Цоги, совсем как мальчишка, потерял голову, и, как-то странно покрутившись на месте, вдруг бросился к жеребцу и влепил смачный поцелуй в его горбоносую морду.

— Знаешь, Шуко, ты его от большой беды спасла сегодня, — шепотом сказала Майя, пока Цоги отсчитывал барышнику деньги.

— А ты думаешь, он вправду пошел бы на это?

— Глазом не моргнул бы. Но что ты скажешь отцу?

— Право, не знаю.

— Скажи, что украли. Прямо с руки сняли. Жуликов здесь полным-полно.

— Все равно достанется мне.

Глава пятая

В Грузии всегда любили коня и умели ценить искусных наездников. Но лучшими наездниками среди всех грузинских племен считались тушины. Кочуя с отарами от зимних пастбищ до высокогорных эйлагов, тушинец месяцами не слезает с седла. Конь для тушинца самый верный товарищ в его кочевой нелегкой жизни. Но Цоги не просто любил коня, он утверждал, что можно не иметь дома и все же называться человеком, можно не иметь пашни, не иметь овец и чувствовать себя равным среди людей, но не иметь коня — это значит находиться в жизни на самой нижней ступени. И вот теперь, когда он впервые сидел на своем коне, он ощутил в себе такое удиви-тельное спокойствие, как будто со всеми невзгодами и бедами уже было навсегда покончено.

Наступил вечер. По всему алавердскому полю зажглись костры. Запахло жареным и вареным. Теперь до самого утра будут пировать веселые богомольцы, если, конечно, у них еще осталось что-нибудь в бурдюках. Где-то несмело завели песню, где-то запищала зурна и забили в барабан.

Цоги ехал по самому краю поля, где было тише и малолюдней, потому что жеребец боялся огня и шума. Он шарахался от костров, приседал на задние ноги, и при этом новехонькое, еще не приладившееся седло скрипело на все лады. Скрип новой сбруи доставлял Цоги большое удовольствие. Душа его пела оттого, что он мог повернуть своего коня в любую сторону и ехать куда угодно. Таким свободным и независимым он себя не часто чувствовал.

Взошла большая яркая луна, стало светло как днем, даже звезд не видно. И вдруг по очень светлому небу стремительно пронеслась черная туча. Она только что оторвалась от Кавказского хребта, и вот уже крупные капли дождя торопливо упали на землю. Еще мгновение, и туча скрылась за дальним лесом. Видно, там, высоко в небе, разгулялся ветер, а здесь тихо, едва слышно шуршит листва на крышах шалашей.

На траве блестят дождевые капли, они пахнут снегом. Цоги любит этот запах первого снега, и он его легко вылавливает среди множества иных запахов — едкого дыма, жареного мяса, маджари, новой кожи седельных подушек и конского пота. Цоги вдыхает всей грудью, этот запах молодого горного снега, и сейчас радующий его, как бывало в раннем детстве.

Костров на поле становилось все больше и больше, и ночь от этого казалась какой-то неправдоподобной, потому что там, где горели огни, было темнее, чем здесь, на краю поля. Сентябрьская полная луна колдовала над бессонным алавердским полем.

Барышник сказал, что жеребца зовут Кудрат. Басурманское имя. Цоги решил заново окрестить коня. Всякие имена и клички, одно красивее другого, роились в его голове, но Цоги упрямо твердил себе: «Нет, нет, без Шуко нельзя этого делать. Она хозяйка».

— Ты понимаешь, глупец, какая у тебя будет хозяйка, — громко сказал он, хлопнув жеребца по шее, но тому, видимо, не понравилось такое бесцеремонное обращение и он рванулся в сторону, едва не выбросив Цоги из седла.

— Но, но, — рассмеялся Цоги, — не дури. Успеешь еще ревновать.

Какой-то человек, слегка пошатываясь, вышел на тропу. В руках он держал моток тонкой веревки, которой пастухи обычно пользуются как арканом. Цоги сразу узнал молодого конюха из артели стригалей Алуду.

Вчера ночью стригали отогнали своих лошадей на заречное пастбище, чтобы они успели отдохнуть перед дальней дорогой.

— Здравствуй, Алуда. Ты за лошадьми идешь?

— Да. А тебя я не узнал. Ты как святой Георгий на своем белом коне.

— Нравится?

— Не знаю еще. Дай прокачусь, тогда скажу.

— Нет, парень. Сейчас коня у меня не проси. Родной отец воскреснет — и ему не дам.

— Дело хозяйское, — не обиделся Алуда. — Ну, я пошел.

— Шагай, шагай, Алуда. Приказчик велел, чтобы к утру все было готово. Эк тебя шатает, лишнего, брат, хватил. Смотри не усни под копной.

— Не беспокойся, Цоги. До рассвета пригоню лошадей, ты же знаешь, какой я быстрый, — похвалился молодой конюх.

Обогнув ограду монастыря, Цоги остановился у шалаша стригалей и, привязав коня, молча подошел к костру.

Людей у костра собралось немало, они сидели тихо, было слышно, как шипят сырые поленья в неярком огне.

Антай молча посторонился, приглашая Цоги сесть рядом с собой.

У костра сидела вся артель орбельских стригалей, с которыми Цоги отправлялся в дальнюю дорогу. Прямо на зеленой траве перед ними грудами лежали лаваши, зелень, горячие хинкали, стояли кувшины с вином, но никто не ел и не пил. Пастухи слушали народного стихотворца, старого чабана из Пшаветии Батыра Очиаури. Уйма морщин разбегалась на его лице во все стороны, но глаза Батыра блестели совсем по-молодому, может, от выпитого крепкого вина, а может, от удачной звонкой строки.

Он сидел на седле, чуть склонив седую голову, и говорил стихи. В руках он держал чонгури, но не играл на нем, а только изредка прикасался пальцами к струнам. Цоги знал, что Батыр это делает для себя, для своего настроения, а не для слушателей. Так иногда, углубившись в свои думы, человек машинально нюхает розу или, не глядя на стакан, отпивает глоток вина.

Говорил он стихи немного глуховатым, ровным, порой даже бесстрастным голосом, но по тому, как вздыхали и молча переглядывались молодые люди, видно было, что они готовы слушать Батыра хоть до утра.

Старый поэт умолк. С минуту все сидели тихо, затем Антай наполнил чашу вином и сказал:

— А ты не постарел, Батыр, стихи придумываешь, как молодой. Живи еще много лет! — Он выпил и передал чашу соседу. Она пошла по кругу.

— Я знаю, кто первый придумал стихами говорить, — задумчиво сказал Цоги.

— Ну кто его знает, этого первого, — усмехнулся сидевший слева от Цоги стригаль — худой, долговязый парень по имени Мангиа.

— Я знаю, — серьезно сказал Цоги. — Этот человек всю жизнь на хорошем коне сидел. Ты слышал, когда Батыр говорил стихи, казалось, будто конь наметом идет. Копыта стучат, и камушки разлетаются во все стороны. Иногда слова не понимаешь, один бог знает, к чему они, а слушать хочется, не оторвешься. Просто чудо какое-то.

— Все от настроения зависит, — возразил Мангия. — Когда человек не в духе, даже хорошее вино уксусом покажется.

— Хватит вам, ребята, дайте и нам Батыра послушать, — сказал кто-то за спиной у Цоги.

Запрокинув голову, Цоги посмотрел на пришельца.

— Вы же пьяные, зачем вам стихи.

— Стихи и песни, молодой человек, вместе с вином родились. А вы носы повесили, будто у вас в кувшинах не вино, а козье молоко.

— Иди, Батыр. Ребятам укладываться надо, и так засиделись, — сказал Антай. — А ты, Валериан, и вправду повесил нос. Вот человек и подумал, что мы козьим молоком пробавляемся.

— Плохи мои дела, — вздохнул Валериан. — Я, может, не поеду с вами.

— Как не поедешь! — встревожился Антай. — Всю артель подведешь. Пока приказчик найдет тебе замену, там, гляди, и снег выпадет. Закроет дорогу, тогда делай кругаля через Дарьял. За месяц не управимся.

— Случилось что-нибудь? — спросил Цоги. Он знал, что молодая жена Валериана была на сносях. По дороге в Алаверды они вместе с Валерианом завезли Тамару в Нижнее Роки к ее родителям.

— Из Роки человек приходил, — сказал Валериан. — Мертвого ребенка жена родила.

— Что ж ты молчал! — спросил Антай.

— Да что тут говорить. Ничем уже не поможешь.

— А как Тамара? — спросил Цоги.

— О ней и думаю. Глоток вина в горло не проходит. Сказали, что плохо Тамаре.

— Эх, не везет тебе, Валериан, — сказал Антай.

С самого детства до первых преждевременных седин Валериан не покладая рук работал на своего хозяина Арабули, но так и не стал на ноги. Сколько тысяч верст прошел он за эти тридцать батрацких лет. Он и овец доил, и лечил их, и стриг, и носил на своей спине охромевшую в дороге матку, укрывал своей буркой новорожденных ягнят, строил из глины и хвороста теплые кошары, копал землянки. Что только не делал он за эти годы. Но вот Валериан женился, и новые беды посыпались на него. Хозяин уволил его, сказал, что женатые пастухи ему не нужны. Когда пастух женится, он все назад, домой смотрит. А пастух должен вперед смотреть.

Полгода Валериан проедал жалкое приданое жены, а потом снарядился на далекий Каспий. И вот опять беда…

— Не знаю, как уехать. Мы ведь надолго. Не на день, не на два. И вас подводить не хочу…

— Да, жалко Тамару, — сказал Цоги.

— Пропали мы, братцы. Застрянем здесь, — сказал Мангиа.

— Жаль, что лошади наши за рекой. Я бы до утра обернулся. Мне бы только взглянуть на нее… Слово сказать…

— Это верно. На хорошем коне мигом слетаешь, — сказал Мангиа.

Все посмотрели на Цоги. Только Антай отвел глаза. Он лучше других знал, как трудно будет Цоги решиться на такое.

Но Цоги пересилил себя. Не выдав ничем своего волнения, он тихо сказал:

— Я не против. Возьми моего коня, Валериан.

— Хороший ты человек, Цоги, — сказал Валериан.

— Хороший — не хороший, бери и скачи, а то передумаю.

— Теперь уже не передумаешь, — сказал Антай.

Цоги отвязал жеребца.

— Я его еще плохо знаю, смотри сам.

— Будь спокоен, Цоги.

Цоги вдруг засмеялся:

— Только ради бога, верни мне жеребца белого, а не вороного.

— А мне сейчас не до забав, — впервые за весь вечер улыбнулся Валериан.

Дело в том, что в молодости Валериан был знаменит болезненной и очень разорительной для него страстью — все менять с первым встречным. Вдруг остановит на дороге человека и предлагает: «Давай поменяемся ружьями». Менял он оружие и бурки, и кисеты для табака, и папахи, а однажды спьяна ухитрился обменять с каким-то проезжим человеком хорошего хозяйского скакуна на старую клячу. Избил его Арабули основательно, по-хозяйски. Но прошла неделя, и как-то вечером Валериан вернулся с пастбища не в той бурке, в которой ушел утром.

На главной колокольне монастыря зазвонили к поздней вечерне. Ни слова не сказав артельному старосте, Цоги поспешил к монастырским воротам.

Глава шестая

Как только ударил большой колокол, Шуко набросила на плечи накидку и молча выскользнула из шалаша, даже не посмотрев на подругу.

Оставшись одна, Майя зажгла коптилку, пристроила на табуретке зеркальце и распустила волосы.

Мутное стекло зеркала ничего нового не сказало ей. «Красивая, — как о другой, подумала Майя, — а вот никого не любит».

Кто-то обнял ее за плечи.

— Шуко! — удивилась Майя. — Почему ты вернулась? Ты вся дрожишь. Что с тобой?

— Я одна никогда не встречалась с ним. Боюсь я, Майя! Прошу тебя, пойдем со мной.

— Куда? — рассмеялась Майя. — Глупая, мы ему вдвоем не нужны. Хочешь, я одна пойду. Вот так — с распущенными волосами.

Шуко слабо улыбнулась и крепче прижалась к подруге.

— Боюсь… Не знаю, что делать!

— Человек тебя ждет, а ты… слышишь, как заливаются колокола? — сказала Майя, словно монастырские колокола не на молитву призывали людей, а на любовные свидания.

— Вот ты не веришь, а мне так страшно! — прошептала Шуко.

— Ничего не бойся. Только в губы не позволяй ему целовать.

— Ты что, с ума сошла. Дотронется до меня — в Алазани брошусь.

…Уже не глядя в зеркало, Майя прибрала волосы, повязалась косынкой и начала наводить порядок в шалаше. Сегодня тут побывало столько народу, что удивительно, как шалаш выдержал, не развалился. Особенно много было господ из Тбилиси. Они нарасхват покупали замечательные изделия орбельского резчика.

Сказочно богаты орбельские леса, здесь можно найти самые драгоценные породы деревьев — кавказский клен, явор, хмелеграб, имеющий одну из самых крепких древесин в мире, но особенно ценил старый резчик Тома Джапаридзе кавказский негной, из которого делал чудесные ларцы, подсвечники, чаши и кувшины, украшенные причудливым старинным орнаментом.

Сегодня под вечер неожиданное счастье свалилось на старого резчика — в его шалаш пожаловал со своей свитой сам епископ Алавердский, осмотрел изделия, похвалил, кое-что купил и-тут же сделал выгодное предложение — изготовить деревянную резную сень для гробницы кахетинской царицы Кетеван, замученной Шах-Аббасом.

Сейчас Тома сидел в монастырской келье и рассматривал образцы орнамента, присланные из Тбилиси.

Джапаридзе радовался не столько удачной сделке, сколько тому, что наконец-то он и его ученики покажут, на что они способны. «Только бы найти красный негной возрастом не менее чем полтыщи лет», — говорил он епископу, с удовольствием попивая густое монастырское вино.

— Дерево ты найдешь… Леса у вас богатые. Но срок же ты назначил, дружище… Три года — шутка ли! Может, и не доживу.

Тома сдержанно улыбнулся.

— А ты не улыбайся, — сказал епископ. — Думаешь, раз человек такую чашу выдул, так ему до смерти сто лет! Эх, брат…

— Простите, ваше преосвященство, но, осмелюсь сказать, сто лет не век для того, кто каждый день такое вино пьет.

— А ты еще и насмешник, — огрызнулся епископ.

«Обидчив поп, — подумал Тома. — Запомним». Но этот поп ему все больше и больше нравился. И живет не по-барски, и сам мало похож на священнослужителя. Худой, длинноногий, с тонким горбатым носом и таким внимательно-дружелюбным взглядом, словно он знает о тебе только самое хорошее. И в келье у него просто: ни иконостаса с чадящей лампадой, ни аналоя, покрытого серебристой парчой, — только книги и книги на полках, на стульях, на тахте, и груда тоненьких тетрадей на столе — как в доме сельского учителя. Да и сам он простым своим обхождением, радушным гостеприимством похож на старого сельского учителя — и только белые длинные пальцы без единой мозолинки, и красиво подстриженные, выхоленные усы и борода напоминали, что епископ Алавердский не простого рода.

Тома и раньше знал, что епископ — книжный человек, писатель, что любит он поговорить с народом, но все же, войдя в келью этого князя церкви, горец невольно оробел. И когда молодой послушник придвинул ему табурет, Тома, обливаясь потом, присел на самый краешек.

— А ты всей задницей садись, братец, — сказал епископ. — Разговор у нас долгий, устанешь так.

Епископ сам убрал со стола книги и тетради, застелил его белой, накрахмаленной до хруста скатертью, сам расставил тарелки и чаши. Тем временем послушник принес сначала кувшин с вином, а затем закуски: вымоченный в уксусе чеснок, красную от бурачного сока квашеную капусту, пучок молодого лука, полголовки тушинского сыра, сушеную астраханскую воблу и продолговатые хлебцы. Их только что подогрели, и они удивительно вкусно пахли.

— Прошу к столу, — сказал епископ. Чашу гостя он наполнил вином, а себе налил до половины и поставил кувшин на пол. Но тут же спохватился и долил вина. И это понравилось Тома — значит, уважает простого человека.

Тома всегда оскорблялся, когда иной богатый заказчик пил с ним, как пьют с извозчиком — не на равных. Себе один глоток, а ему полведра, и убирайся, братец, с миром…

Тома Джапаридзе ежегодно бывал на Алавердской ярмарке, бывал он и в соборе, когда литургию служил сам преосвященный Дмитрий, епископ Алавердский… Сверкали хрустальные люстры, гремел хор… Но сейчас в этой заваленной и заставленной книгами угрюмой келье он показался Тома более интересным и понятным, чем в соборе, когда в окружении блестящего клира, с серебряной митрой на голове, в полном парадном облачении архипастырь благословлял народ.

Смотри, как преобразился! Сидит со мной за одним столом, шутит, как в духане, пьет вино и закусывает соленым чесноком.

Вот это человек!

— Были у меня вчера тифлисские резчики. Они обещают за два года выполнить заказ, — сказал епископ.

— Тифлисцы другим способом работают, ваше преосвященство. У них дерево идет в работу, как только его срубили. Такая древесина мягкая, легко берется ножом.

Резчику, конечно, удобно, но заказчик наверняка прогадает. Пройдет время, вещь просохнет — а там, гляди, то узор покорежило, то трещины пошли… а мы древесину долго выдерживаем, просушиваем, как говорят, до стекольного звона. Конечно, на такой древесине не разгонишься. Тут терпение нужно. Зато живет такая штука долго.

— Верю, но у нас свои расчеты и планы.

— Рад бы услужить вам, ваше преосвященство, но в два года никак не уложусь. Да и помощников у меня мало. Тушины считают резьбу по дереву не мужским делом. Не пускают своих сыновей в мою мастерскую. Кто у меня работает? Все мальчики с каким-нибудь изъяном. Вроде моего немого Бердиа. В пастухи такого не возьмут. А я взял.

— Да он же гений, твой немой Бердиа, — сказал епископ. Он протянул руку и снял с полки темно-вишневый ларец. — Я сегодня весь день любуюсь этим чудом.

Творение немого юноши поразило епископа дерзкой прихотливостью узоров. Резчик смело нарушил традиции и вместо привычных геометрических фигур — кругов, квадратов, ромбов, треугольников — нанес на дерево какие-то свои линии, в таком сочетании и переплетении, что епископ только ахал и руками разводил.

В Алавердском соборе хранилось немало изделий старинных грузинских резчиков, но по изяществу и новизне рисунка ларец Бердиа превосходил многие из этих работ. Увидев его, епископ тут же решил прервать переговоры с резчиками из Тбилиси. Но он, конечно, еще поторгуется с орбельским мастером. «Хотя, какой из меня торговый человек, — подосадовал на себя епископ. — Надо было язык придержать, а я трезвон поднял — «Ах, чудо! Ах, совершенство!». Теперь он шкуру с меня сдерет… И будет прав». И епископ решил немного полукавить. Он снова наполнил чашу и сказал:

— Что ни говори, тифлисцы известные мастера. А тушины… Они хорошие сыровары, овцеводы, ткачи… Но резьбой по дереву они раньше не занимались, насколько я знаю… Ты, по-моему, первый тушин…

— Я не тушин. Я родом из Западной Грузии, ваше преосвященство.

— Рачинец?

Тома кивнул головой.

— Тогда все понятно. Я знаю, рачинцы — замечательные резчики. А как там сейчас? Не позабыли свое искусство?

— Чего не знаю — того не знаю, ваше преосвященство. Мне было четыре года, когда наша семья покинула родное село. Может, слышали о резчике Шамше Джапаридзе?

— Как же, слышал. И не только слышал. Видел я во дворце князя Гуриэли стенные панели его работы. Грешно сказать, я готов был молиться на те панели. Великий художник был Шамше Джапаридзе. А ты знал его?

— Это мой отец, — сказал Тома.

— Позволь, позволь, — епископ недоверчиво улыбнулся и, нашарив на тахте какую-то бумагу, положил перед собой. — Здесь в контракте написано, что ты Берошвили.

— Тут все верно, ваше преосвященство: я и Джапаридзе, и Берошвили.

…Отца орбельского мастера Шамше Джапаридзе земляки считали самым тихим и добродушным человеком. Но стоило ему хватить лишний стакан вина, как он терял голову. Тогда не дай бог задеть его необдуманным словом… Его, как дикую кошку, нельзя было оторвать от обидчика. В деревне знали это и с пьяным резчиком не затевали никаких споров. Но нашелся человек, который не посчитался с характером Шамше, обидел его на чьих-то крестинах и поплатился за это жизнью.

Опасаясь кровной мести, Шамше Джапаридзе с женой и с двумя сыновьями той же ночью бежал из деревни.

Некоторое время они скрывались в Ткибули, а затем перебрались в Кутаиси. В большом городе легче затеряться, запутать преследователей.

Два года семья жила спокойно в одном из тихих переулков у Цепного моста. Но Шамше не доверял этому спокойствию — старшего сына, двенадцатилетнего Гурама, он сам отводил по утрам в приходскую школу и по окончании уроков забирал домой.

Однажды жена сказала ему:

— Вчера к нам какой-то точильщик зашел. Говорит: «Давай, хозяйка, тупые ножи. Так наточу, спасибо скажешь». Я сказала: «Извини, добрый человек, нам ничего не нужно точить». А сегодня, только ты ушел со двора, он опять заявился. Постучал в калитку и говорит: «Я дешево возьму, хозяйка. А денег нет — покорми обедом и в расчете. С утра хожу — почина еще нет». Не понравился мне, Шамше, этот точильщик. Не открыла я калитку.

Похолодело сердце Шамше. Вот и напали на наш след кровники. Лазутчика подослали. Надо уходить.

Шамше решил укрыться в Тушетии. В те времена в ее неприступных горах находили себе убежище гонимые и преследуемые. Там не страшны были ни кровник, ни ростовщик, ни законы русского царя. Уж если горы тебя примут — никому никогда не выдадут.

Поздней осенью, упаковав свои скудные пожитки в три хурджина, Шамше со своей семьей двинулся в дальнюю дорогу. До Тбилиси ехали поездом, а потом через всю Кахетию то на чумацкой арбе, то на почтовой линейке. В Телави купили на последние деньги двух осликов, навьючили на них поклажу, усадили мальчиков и по узким, головокружительно крутым тропам за несколько дней, едва живые, добрались до Орбели.

Семью Шамше приютили, обогрели, накормили, но получить «постоянную прописку» в здешней общине было не так просто.

В Тушетии соблюдался тогда древний адат: с пришельцем должен был побрататься кто-нибудь из местных жителей и дать ему свою фамилию.

Обряд свершался хевисбери — главой общины, всенародно и весьма торжественно. Из часовни выносили хоругви, резали быка, варили пиво. За пиршественным столом хевисбери объявлял, что такой-то тушин побратался с таким-то пришлым человеком и отныне никто не посмеет сказать, что человек этот без роду и племени.

— Так мы стали зваться Берошвили, — сказал Тома епископу.

…Резчик из Рачи легко прижился в Орбельской общине. Под рукой было сколько угодно лучшей в мире древесины. И вся — даром. А что еще нужно было Шамше! Хотелось ему, правда, из чувства благодарности к общине обучить своему благородному ремеслу хотя бы несколько тушинских мальчиков — он даже пристроил с этой целью к своему дому обширную мастерскую, но довести задуманное дело до конца не сумел. Суровый климат Тушетии сломил его здоровье. Скрученные ревматизмом руки уже с трудом удерживали стамеску, но он упорно, долгими часами стоял у верстака рядом с сыновьями, чтобы посвятить их во все тонкости своего искусства.

Но после смерти Шамше старший его сын Гурам не захотел остаться в Орбели. Кто-то сказал ему, что в Кизики можно плотницким топором заработать большие деньги. Там недавно начали строиться переселенцы-духоборы.

— А я остался в Орбели… Отец очень хотел, чтобы мы стали хорошими резчиками. Да вот старший брат погнался за длинным рублем.

Догорела свеча. Епископ зажег новую и задумчиво прошелся по келье. Как-то неожиданно для него встреча с орбельским мастером вышла за рамки деловой беседы. До этого он считал себя просто заказчиком: подписал контракт, выдал задаток — и с богом… Но то, что он узнал сейчас, немного спутало карты.

— Человекоубийство — великий грех, сын мой, — сказал епископ.

И Тома сразу насторожился: «Сын мой». За весь вечер епископ впервые так обратился к нему. Может, зря я откровенничал с попом. У них тысяча хитрых законов. Еще скажет: нельзя сыну человекоубийцы поручать святое дело.

Тома пал духом. Как глупо все получилось.

— Великий грех, — повторил епископ. — Но я не хочу быть ему судьей, я твоего отца не исповедовал. И я ничего не знаю. Слышишь!

Епископ подошел к Тома и положил белую мягкую руку на его плечо.

— Ты верную дорогу избрал, Тома. Да поможет тебе бог! Можешь рассчитывать на мою поддержку.

Тома не ожидал, что епископ проявит такой интерес к ремеслу простых резчиков. «Как он выслушал меня! Значит, торговаться не будет», — подумал Тома и сказал:

— Ох, если бы все думали, как вы, ваше преосвященство. А то ведь братья Гугуташвили дышать мне не дают.

— Чем они тебе мешают?

— Мешают, святой отец. Из-за них я не могу набрать в мастерскую десять — пятнадцать учеников. Только вылез мальчишка из люльки, а Гугуташвили уже руку протягивают, сразу в батраки забирают…

— Хорошо, я поговорю с Гугуташвили, — сказал епископ. — Только с одним условием…

— Приказывайте, святой отец.

— Вот уже три года, как мы построили церковь в Омало…

— Хорошая церковь, — сказал Тома. — Красивая.

— Красивая. Но орбельцы в нее не ходят. Они до сего дня молятся в своих языческих кумирнях. Будут у тебя ученики, Тома, но они должны вместе с тобой каждое воскресенье посещать церковь. Должны показать благой пример народу.

— Обещаю, святой отец, — сказал Тома, и тут же подумал: «А чем орбельцев заманишь в церковь? Баранов там не режут и пиво не варят».

В самом хорошем настроении возвращался Тома в свой шалаш. «Ты еще не понимаешь, глупец, какое счастье тебе привалило сегодня. Если все пойдет хорошо и дерево подходящее найду, и в срок уложусь, тогда живем, Тома Джапаридзе. От заказчиков потом отбоя не будет».

Не хочется никуда спешить человеку, когда в голове только такие приятные мысли, а ночь тиха и прохладна, и луна, как подвыпивший маляр, все подряд выбелила на алавердском поле — и черное, и зеленое, и красное, и синее — все праздничное многоцветье залила молочно-белой краской.

И Тома не спешил.

…Уже полевые сторожа заливали водой безнадзорные костры — шипели огромные головешки, распространяя едкий запах горелого бараньего жира. Женщины убирали в шалаши седла и попоны, чтобы на них не села ночная роса.

Час был не поздний, но алавердский праздник уже выдыхался. Седьмая ночь праздничного разгула — кто просто устал, а у других кончилось вино и припасы. Но были и такие, которые только начинали праздновать: по белому полю бродили то в одиночку, то по двое в обнимку самые бедные гости алавердского праздника. Кто знает, откуда они пришли сюда, чтобы немного подработать на богомольцах. Они брались за любое дело: помогали строить шалаши, таскали из заречного леса дрова для костра, приносили воду в мехах, убирали мусор, рыли ямы под отхожие места, чтобы затем пропить все до последнего гроша в шестую или седьмую ночь Алавердобы.

Небо над алавердским полем было очень светлое, легкое, словно во сне. И было удивительно, что в таком небе то тут, то там неожиданно появлялись и исчезали небольшие черные тучки, будто кто-то играя подбрасывал вверх клочья немытой овечьей шерсти.

«Хороший у меня Бердиа. Верный помощник растет. Недаром его епископ похвалил. Как жаль, что он немой, а то бы я не задумался…» Тома быстро отмахнулся от этой мысли. Он знал, что жена никогда не согласится… «Глупая женщина! Бердиа остался в ее глазах таким же несчастным немым мальчиком, каким его привели ко мне в мастерскую четыре года тому назад. Слышала бы она, что напел о нем епископ. Подлинный гений. Гений не гений, а для меня лучшего зятя во всей Тушетии не сыскать. Одно удовольствие глядеть, как этот стройный худой юноша, озабоченно нахмурив тонкие, почти девичьи брови, работает орнамент. С виду он хрупкий, не сильный, но вынослив, как горная рябина, — целыми часами может простоять у верстака, и даже глазом не уловишь, движется или не движется нож в его руке. А посмотришь потом — на пластинке листья лозы, крохотные и легкие, как снежинки. Чем же он не пара моей Майе? Чего эти женщины хотят? Ну и дуры! Я с ними еще поговорю.

Занятый своими мыслями, Тома и не заметил, как сбился с тропинки и оказался в каком-то тесном и кривом переулке из шалашей и фургонов. Он в сердцах выругался, протер глаза. Где-то рядом женщина сказала:

— Не сходи с ума, Мито! Светло, как днем… Зайдем в шалаш…

Тома усмехнулся и повернул обратно. Но те приятные мысли, которые сопровождали его все это время, духом выскочили из головы.

— Луна ей мешает. Может, погасить? — насмешливо пробормотал он.

Но было ему уже не до смеха. Неожиданное острое волнение охватило его. Он все время слышал голос женщины, встревоженный и покорный одновременно. К тому же от крепкого монастырского вина кровь заиграла. Ну, а почему не погулять человеку, имея в кармане такой контракт с жирной печатью и не менее жирный задаток.

Он ускорил шаг, перебрался через овраг, изрезанный дождевыми потоками и подошел к загону, в котором орбельцы держали своих лошадей. Он что-то пробормотал сторожу, оседлал своего буланого и вывел на дорогу. Тут он огляделся, достал из кошелька два серебряных рубля, а кошелек упрятал в потайной карман под седельной подушкой. «Эти тифлисские мамзели любят шарить по карманам».

В духане Ахмеда еще светились окна. Хрипел граммофон. На крыльцо вышел сам хозяин и взял буланого под уздцы.

— Расседлать?

— Нет, я ненадолго.

На праздник обычно приезжали из города девицы легкого поведения — не столько замаливать старые грехи, сколько совершать новые. Останавливались они, по давнему знакомству, в духане Ахмеда в нескольких верстах от монастыря.

Глава седьмая

— Проводи меня! Уже поздно. Видишь, в соборе свечи тушат.

— Посиди еще немного. Мы теперь не скоро увидимся.

— Нет, нет, не целуй меня в губы!

— Не любишь ты меня.

— Пока не обвенчаемся, нельзя меня в губы целовать.

— Это кто тебе сказал?

— Майя, — сразу призналась Шуко.

— Вот еще законница, твоя Майя, — сказал Цоги. — А вот не пущу. — Цоги рванул ворот ее параги и, прежде чем Шуко успела удержать дерзкую руку, его ладонь наполнилась мгновенно похолодевшей девичьей грудью.

— Не смей, убери руку. Я умру сейчас.

— Хорошо, больше не буду, — покорно сказал Цоги. Некоторое время они сидели молча и смотрели, как один за другим гаснут на алавердском поле праздничные костры.

Неожиданно Шуко спросила:

— А ты вправду убил бы этого татарина?

— Правда. А потом забрал бы тебя и ушел в Шираки. Знаешь, что со мной было, когда я Шираки впервые увидел?

…Он вошел в пшеничное поле, сорвал с головы шапку и бросил ее на землю.

— Не уйду отсюда! Ничего не хочу — ни воды, ни пищи, только дайте мне на это смотреть.

— Значит, больше ничего не хочешь? — спросил Антай.

— Ничего больше, клянусь святым Георгием. Возьмите себе все горы со всеми ущельями и снежными вершинами. Все отдам за клочок вот такой земли!

— Ох, не верю, Цоги. Когда это было, чтобы тушин за сохой ходил.

— А я пойду! Надоела мне собачья жизнь пастуха…

— И ты со мной, Шуко, пойдешь. Я знаю, тебе понравится Шираки.

— А как же я отца одного оставлю?

— Как все оставляют, — сказал Цоги.

— Ты знаешь, отец из-за меня не женился во второй раз. А он любил одну женщину. И сейчас любит. Очень любит. Но домой не приводит.

— Почему? — удивился Цоги.

— Стыдится меня, я уже не маленькая.

— Такой человек меня поймет, — сказал Цоги. — Как только вернусь я с Каспия, пришлю сватов. А коли откажет — все замки сломаю и украду тебя. Я сейчас не пеший, не догонят!

Но недаром говорят, что нет ничего короче на свете, чем счастье бедняка. Они уже кончились, эти самые счастливые минуты в жизни Цоги Цискарашвили.

Его белый жеребец, сброшенный в пропасть внезапным камнепадом, никуда уже не повезет своего хозяина.

На Мелехском перевале есть такие места, где даже громкий человеческий голос может сорвать висящий буквально на волоске снежный карниз. А это же начало лавины. На таких тропах горцы идут молча. Когда начинается перегон овец, пастухи, приближаясь к наиболее опасным местам перевала, стреляют вверх из ружей — проверяют, удержится или не удержится карниз. Если обвал уже назрел, то после ружейного залпа карниз обязательно рухнет: малейшее сотрясение воздуха — и огромная масса снега приходит в движение.

Чудом спасся Валериан — заслышав грохот обвала, он успел выпрыгнуть из седла и сейчас со сломанными ногами лежал на тропе.

Он не стонал, не звал на помощь. Ему хотелось умереть.

Глава восьмая

Обидно, конечно, когда твои сваты возвращаются с отказом. Но вдвойне обидно, если они возвращаются из дома невесты трезвыми и голодными. Отказать откажи, это, в конце концов, твое отцовское право, но зачем так унижать моих сватов. Неужто разорили бы старосту два рога водки и кусок пирога.

Какими жалкими и несчастными выглядели неудачливые сваты, когда, не доехав до двора Сабедо, они, кряхтя, слезли с коней у кабачка Арсена. Видно, Антай и Жгуна решили выпить по чарке для храбрости, ведь у трезвого язык не повернется, чтобы огорчить человека плохой вестью.

Кабачок Арсена у подножия Лашари — самое бойкое место на перегонной дороге. Раньше здесь была молельня— невысокая каменная ограда, увешанная рогами оленей, туров и быков. Однажды с горы сорвался большой камень — и священной ограды как не бывало. Молельню перенесли в другое место, а тут обосновался Арсен, правильно рассудив, что бедному человеку одно утешение на этом свете: либо молиться, либо пить.

Торговал он в кредит. Когда из долины отары поднимались в горы на летние пастбища, Арсен щедро угощал пастухов горячим хинкали, крепкой водкой и хмельным ячменным пивом. Арсен был неграмотен, долги не записывал, но его никто не обманывал. Ранней осенью пастухи спускались в долину, и они полностью расплачивались с кабатчиком — то шерстью, то головками сыра или оставляли охромевшего ягненка. В этом заведении редко слышался звон монет — ни у кабатчика, ни у пастухов они не водились.

Антай и Жгуна не торопились, они заказали Арсену шашлык, хотя знали, с каким нетерпением ждет сватов вдова Цискарашвили.

Утром, отправляя Антая и Жгуну к отцу невесты, Сабедо кинула им вдогонку тлеющую головешку, чтобы черти не увязались за ее сватами, они, поганые, всегда суют свои носы в чужие дела…

Она немного постояла у ворот, потом вынесла из ткацкой скатку черного сукна — Цоги на свадебную чоху. Но будет ли свадьба? Какой самостоятельный хозяин отдаст свою дочь за безлошадного пастуха! И все же она заслала сватов — может, староста пожалеет молодых влюбленных.

Сабедо намочила сукно в мыльной воде, расстелила на морэ, скинула чувяки и принялась валять материю. Зимой мороз прихватил у нее пальцы на левой ноге, и, как только она, босая, ступила сейчас на мокрое холодное сукно, нестерпимо заныли косточки.

«Теперь всю ночь не дадут спать», — подумала она.

А много ли ночей она в последние недели спала спокойно? Разве сомкнешь глаза, когда за тонкой перегородкой до самого утра приглушенно вздыхает и ворочается на топчане твой невезучий сын.

— Болит у тебя что-нибудь? — спрашивала Сабедо, хотя и сама знала, какая болезнь гложет сердце Цоги.

— Задыхаюсь я тут, мама, — отвечал Цоги. — Тошно мне смотреть на голые скалы.

— Замолчи, Цоги! Не гневи бога. Ты осколок этих скал, и никакая другая земля тебя не примет — ни живого, ни мертвого. Выбрось из головы свои глупые мечтания.

— Нет, мама. Ты не видела Шираки.

— Почему не видела? Видела. А что там хорошего?

— Хорошего? Там ячмень в июне созревает. Там что хочешь растет. Шираки! Там круглый год дороги не закрываются — иди, куда душа зовет. А здесь… Как будто в клетке.

Мать знала — только боязнь потерять Шуко удерживает парня до поры до времени в этой клетке. Слава богу, перезимовал дома… Но теперь, когда в горы пришла весна и дорога вот-вот откроется, как его удержишь?!

Цоги всегда был сдержанным и замкнутым, и, как бы пристально ни следила за ним Сабедо, она никогда не могла бы с уверенностью сказать, что у него на душе. А сейчас еще труднее понять его.

Потеряв коня, Цоги и вовсе потерял голову. Осунулся за зиму, потемнел, и какая-то жилка беспрестанно бьется на его похудевшей шее. А в глаза посмотришь — сердце кровью обливается. Не его глаза. Чужие. Как у затравленного волка. Потому и поторопилась Сабедо со сватовством.

Антай возражал:

— Подожди, Сабедо, пристроится парень, тогда и поведем разговор.

— Нельзя ждать. На днях гости у нас были. Подала я водку… Цоги всем налил, а себе ни капли. Говорю — выпей, сынок, а то и гости пить не будут. Не могу, мама, говорит он, захмелею, а что во хмелю сделаю, сам не знаю. Он вроде бы пошутил, а я вся похолодела. Боюсь я за него, Антай.

— Откажет староста — хуже будет.

— А может, отказ остудит его сердце?

— Ты забываешь, Сабедо, чей он сын! Он весь в отца — его ничем не остановить.

— Знаю, но что же делать. Может, бог сжалится над нами. Теряю я сына, Антай, теряю. Вчера опять приходил Казгирей. Цоги с ним в кабаке весь вечер просидел. Мне Арсен сказал.

— Отрежет Казгирей длинный язык твоему Арсену, — сказал Антай.

— А что, он неправду сказал? Ой, не хитри, Антай, не бери грех на свою старую душу. Казгирей неспроста ходит в Орбели.

Неспроста.

Антай слишком хорошо знал разбойника Казгирея — было из-за чего беспокоиться вдове Цискарашвили. Повадился Казгирей в Орбели — значит, затевает большое дело и ищет себе помощников. А дела Казгирея давно известны: не одну отару похитил и угнал он в Дагестан и Турцию. Похоже, что сейчас подбирается Казгирей к отарам богатея Гугуташвили. «Что ж, — подумал про себя старый Антай, — Казгирей щедро делится добычей. Вот и станет парень на ноги. Но как это скажешь матери…» И Антай, чтобы замять разговор, тут же согласился пойти к старосте.

Работа разгорячила Сабедо, боль утихла, и женщина уже почти приплясывала на раскатанном сукне.

В синем небе над головой Сабедо проносились тугие, как моток намокшей шерсти, облака, не обронив на землю ни дождинки, ни снежинки. В прошлом году в эту пору люди ходили от дома к дому по пояс в снегу. А сейчас пригрело весеннее солнце, зашумели талые воды, ночью спать не дают…

Хороша нынче весна, да мало радости принесла она вдове Цискарашвили. А если к тому же и сваты вернутся ни с чем, что тогда? В свое время не посмела Сабедо нарушить обычай. Через два года после гибели Бакури хороший человек хотел войти к ней в дом мужем, хозяином. Но в горах не принято вдове с детьми выходить замуж — бесстыжей назовут. Вот и осталась Сабедо без опоры. И вечные спутники нелегкой и нерадостной жизни — глубокие морщины раньше срока легли на ее красивое лицо.

Но что морщины, была бы радость в детях.

Она все время боязливо прислушивалась, она даже по стуку копыт угадает, с чем возвращаются сваты. Почему их так долго нет?

Она не знала, что Антай и Жгуна уже давно сидят в кабачке Арсена и, захмелев, на все корки ругают заносчивого деканоза.

— Смотри, что придумал, — ворчал Антай. — «Дочка молода, рано ей замуж». Откуда ему, старому хрычу, знать, что девушке рано и что поздно.

Глава девятая

С улицы донесся звон бубенца. Сабедо подняла голову. «Бердиа!» — обрадовалась она.

Двор Цискарашвили с трех сторон ограничен невысоким каменным забором. Со двора можно увидеть только папаху верхового, а пеший пройдет по дороге — не увидишь. Поэтому немой Бердиа всегда окликал мать маленьким бубенцом. Четыре года как Бердиа живет у старого резчика, и каждый раз, когда его посылают в лес, он, приближаясь к родному дому, достает из-за пазухи бубенец и позванивает им. Сабедо тотчас выбегает на улицу.

Сейчас Бердиа возвращался из лесу. Он вел на поводу двух осликов, которые волокли длиннющий ствол старого хмелеграба.

Сабедо протянула Бердиа кусок пирога;

— Ешь, сынок. Утром испекла.

С того дня, как Бердиа перебрался из дому в мастерскую Джапаридзе, матери все время казалось, что мальчик ходит голодный, и она горевала, если не могла приготовить для него что-нибудь вкусное.

Она любила смотреть, как ест ее мальчик. Просто смотреть.

Они уселись на каменной скамье под рябиной.

— Где Цоги? — безмолвно, только губами спросил Бердиа. Лишенный дара речи, он обладал хорошим слухом и, может, потому, объясняясь с людьми, не мычал, как многие немые, — гордый и застенчивый, он боялся насмешек безжалостных сверстников.

Его беззвучный язык лучше всех понимала мать.

— Тома его позвал жернова для ручной мельницы стесать, — сказала Сабедо.

— Я тебе подарок принес, мама, — сказал Бердиа.

— Милый ты мой, ты для меня самый большой подарок.

— Я вчера блюдо вырезал, — сказал Бердиа, доставая свой подарок из кожаного мешка. — Нравится?

— Это мне? Такое красивое! А Тома не рассердится?

— Я его в лесу делал, не в мастерской.

То, что Сабедо держала сейчас в руках, могло восхитить любого знатока искусства. Темно-желтая деревянная пластина была покрыта рельефным орнаментом. Поражала тонкость и сложность старинного грузинского узора, похожего на чудесные вышивки, которыми хевсурки украшали свои платья.

Руки Бердиа никогда не знали покоя. Сабедо не раз тому удивлялась — стоит, бывало, мальчуган во дворе, строгает ножом деревянную чурку, будто балуется, а глядишь, через некоторое время протягивает тебе маленького рогатого тура, чудом возникшего в его детских руках.

А сейчас в мастерской Тома Джапаридзе Бердиа наносил на дерево сложнейшие узоры двойной спиралью, требующие особенно верной руки.

Бердиа не было еще и семнадцати, но он владел ножом и стамеской с таким мастерством, с такой силой воображения, что Джапаридзе, к удивлению всех своих учеников, положил ему жалование два рубля в месяц и собирался в скором времени посвятить его в мастера.

Тома сразу угадал незаурядный талант в обойденном судьбой мальчике. «Что ж, — думал Джапаридзе, — бог отнял у него язык, а руки дал говорящие. Золотой мастер растет».

Свое полугодовое жалованье Бердиа принес брату.

— Мама сказала, ты на коня деньги собираешь… Возьми.

— Спасибо, брат. За мной не пропадет. Вернусь с Каспия, поедем с тобой в Тифлис… К самому лучшему доктору.

Бердиа доел пирог и поднялся.

— Подожди немного. Я хочу тебе что-то сказать… — Сабедо замялась. Может, не следует говорить мальчику о своих тревогах. Ничем он не поможет, только расстроится. И Сабедо сказала совсем другое:

— Ребята в мастерской тебя не обижают? — спросила она.

— Нет, только шутят — деверем Шуко называют.

— Как называют? — переспросила Сабедо, пристально следя за губами сына. Бердиа произнес слово, которое еще никогда не произносил, и мать не сразу поняла его.

— Де-ве-рем, — по слогам повторил Бердиа.

— Деверем?! — Сабедо улыбнулась. Вдруг спокойнее стало на сердце. А почему? Один бог знает, как действует на нас слово, одно какое-то слово, даже оброненное невзначай, в шутку.

— Иди, сынок!

Бердиа взмахнул хворостиной, ослики с трудом сдвинули с места тяжелое бревно.

Набежавший ветер погнал по улице облачко пыли. Бердиа нагнул голову и прикрыл лицо руками. Сабедо чуть не вскрикнула — боже, как он сейчас похож на отца! Это быстрое движение, этот наклон головы… Вылитый Бакури. Стройный, сухопарый, с тонким, почти девичьим лицом и мягкими золотистыми волосами, подстриженными в скобу, — таким он был, Бакури, когда много лет назад впервые заговорил с ней. Он преградил ей дорогу и сказал: «Дурнушкам ходить по нашей улице запрещено». Но бог свидетель, не была она тогда дурнушкой. Потому и рассмеялась в лицо обидчику — знала, что он врет…

В последние годы Сабедо все чаще, ко времени и не ко времени, к месту и не к месту вспоминает Бакури. Стареет она. Все меньше сил, оттого и цепляется за воспоминания.

…То видит она Бакури, каким уходил он в свой последний перегон.

…В горах холодно догорал недолгий сентябрьский день, один из тех осенних дней, когда солнце почти не греет и рябина во дворе ждет и не дождется первых заморозков, чтобы сделаться вкуснее. Даже дикая груша не поспевает в Орбели, только рябину и встретишь в здешних дворах.

Снизу из ущелья доносился лай собак и блеяние овец. Сабедо подбежала к забору, встала на скамейку и посмотрела вниз: по узкой тропе, овца за овцой, спускалась отара. Впереди, рядом с Караманом, большим черным козлом, ехал на старой лошади ее Бакури. Он сидел в седле, как всегда: чуть боком, ссутулившись, словно уже устал, хотя дальняя дорога только началась. Когда он снизу махнул Сабедо рукой, луч солнца скользнул по серебряной насечке нагайки, которая висела у него на запястье. Она была неотделима от его правой руки, он и пеший не расставался с ней, даже в постель готов был лечь, не снимая нагайки.

…То Сабедо видела его, как, присев на корточки перед шестилетним Бердиа, он по слогам произносит какое-то слово. «Повторяй! — требует он. — Говори!», а мальчик трясется от страха, слезы бегут по его щекам, он беззвучно шевелит губами, мучительно пытаясь выполнить желание отца.

С обмирающим сердцем наблюдала за этим жестоким уроком Сабедо. Вспыльчивый, несдержанный Бакури мог ударить сейчас мальчика. А за что? Исстрадался человек! Никак не может примириться с тем, что мальчик растет немой. Крутого нрава он был, мой Бакури. По пальцам можно пересчитать те ласковые слова, которые он сказал мне и нашим детям.

Всего натерпелась она в замужестве, а бывало, Бакури и рукам волю давал… Но удивительное дело: соберутся вечером соседки на посиделки — прядут шерсть и судачат о своих женских делах. А Сабедо ни разу не помянула худым словом своего Бакури. Однажды она сказала женщинам: «А я не люблю носить украшения. Держу в сундуке — пусть лежат. Мне покойный Бакури каждый год дарил что-нибудь — то ожерелье, то браслет… Ни разу с ярмарки с пустыми руками не вернулся. Помню — это когда Бердиа родился… Привез мне Бакури из Телави серебряный перстень с бирюзой. Я ему говорю: «Ты зачем на меня тратишься, купил бы себе новые сапоги». А он, знаете, что сказал? «Мужчина может и в старых сапогах ходить, а женщине без украшений нельзя».

Бедная Сабедо! Никаких украшений у нее в сундуке не было. Никакого перстня с бирюзой Бакури ей не привозил.

В другой вечер она сказала женщинам: «А какой он внимательный был… Собрались мы как-то на праздник в Коби. Вдруг у меня голова разболелась. Говорю ему: «Иди без меня», а он ни в какую. «Как я тебя больную оставлю. И вообще какой мне праздник без тебя». И представьте себе — не пошел.

Бедная Сабедо! И это она придумала, бог знает для чего.

Не таким был Бакури: заболей овца, он непременно остался бы дома. А ради жены — никогда. Но память, память, ничего другого не хотела она хранить о Бакури. И все нежные слова, сказанные другими мужчинами своим женам, и все ласки, выпавшие на долю других женщин, Сабедо приписывала себе и Бакури.

Так она по-своему оплакивала свое несбывшееся женское счастье.

А сватов все не было. Но, может, это к лучшему. На отказ много времени не требуется. Может, сидят сейчас сваты за столом у старосты и пьют за счастье жениха и невесты.

Как хотелось матери верить, что у того, кто вершит судьбы людей, тоже есть совесть. Слишком много невзгод выпало на долю семьи Цискарашвили. Хватит.

«Не всегда дурной сон сбывается», — подумала Сабедо. Прошлой ночью ей снилось, что корова принесла мертвого теленка. Сабедо испугалась. После такого сна как пошлешь сватов? Но Цоги сказал: «Не тяни, мать. Хуже не будет».

Внизу, в ущелье, по узкой каменистой дороге проскакали на низкорослых тушинских конях молодые парни. Они как сумасшедшие орали, размахивая плетками. «Скоро чатара, — вспомнила Сабедо. — Все готовятся… А мой Цоги будет только смотреть на игры сверстников».

Чатара — самая любимая игра горской молодежи. Заключается она вот в чем: невдалеке от деревни на поляне выстраиваются в ряд девушки с длинными гибкими прутьями в руках. А в полуверсте от них горячат коней молодые горцы.

Раздается сигнальный выстрел, и всадники на бешеном галопе мчатся к поляне, чтобы прорвать кордон девушек и войти в деревню. Но девушки смело преграждают дорогу этой грозной лавине. Они хлещут коней прутьями, хватаются руками за поводья, за стремена, виснут на гривах, чтобы удержать и погнать всадников обратно.

Если всадник сумеет проскочить девичий кордон, он подхватывает на седло избранницу своего сердца и победно врывается в деревню.

Горячая и не совсем безопасная игра.

В горах и по сей день рассказывают легенды о ее происхождении. Будто однажды, в давние времена, несколько орбельских всадников убежали с поля битвы. Но когда они приблизились к своей деревне, дорогу им преградили невесты и жены. Они заставили беглецов повернуться лицом к врагу.

…Где-то поблизости заржала лошадь. Сабедо встрепенулась и, в который уже раз за сегодняшний день, выбежала на улицу.

Нет, это не сваты!

Какие-то люди, ведя на поводу лошадей, медленно поднимались из ущелья. Незнакомые люди. Не наши. Вот и открылась дорога…

Впереди каравана устало шагал немолодой человек в желтой кожаной куртке. Странного вида шапку с двумя козырьками он держал в левой руке. Двое других в брезентовых плащах и казенных фуражках поддерживали сползающие тюки, которыми был навьючен взмокший на подъеме мул. За мулом брели две лошади под седлами. Караван замыкал всадник в черной черкеске. За спиной у него, дулом вниз, висел карабин.

Поравнявшись с домом Сабедо, человек в желтой куртке остановился.

— Добрый день, хозяйка, — сказал он.

Издали этот человек показался Сабедо немолодым, бросалась в глаза густая проседь в его курчавых волосах, но когда он подошел к воротам, она увидела совсем еще молодое лицо, озаренное такой приветливой, располагающей улыбкой, что Сабедо не могла не улыбнуться ему в ответ.

— Добрый день, — ответила она.

— Еле добрались, хозяйка, — пожаловался он. — Высоко живете, до бога, наверное, рукой подать.

— Разве есть бог на свете, — вырвалось у Сабедо, и она тут же пожалела, что не смогла сдержать себя и выдала свое отчаяние совсем незнакомому человеку. А незнакомый человек рассмеялся и сказал:

— Это не по моей части, хозяйка. Я земными делами занимаюсь, дороги прокладываю… Водичкой холодной не угостите?

— Прошу в дом, отдохните.

Спасибо, мы спешим. Далеко тут старшина живет?

— Вы уже проехали его дом. Вон дуб, видите? Там и надо было свернуть. А воду я вам сейчас принесу.

Змеиным ядом, а не водой напоила бы Сабедо этого человека, знай она, в какую сторону повернет он судьбу семьи Цискарашвили. Но на счастье — или несчастье — не дано человеку знать, что его ждет впереди.

Глава десятая

Немало было на белом свете такого, что не любила Майя — не любила она, например, тяжелые, как сырая вата, осенние туманы. Иногда они с утра до вечера неподвижно висят в ущельях, в такие дни даже из дому не выйдешь, чтобы на полчаса забежать к Шуко — посплетничать, пошушукаться, и дома за вышивкой не посидишь, и даже в зеркало не посмотришься… Темно. Скучно. И резчики не работают. Где у Тома столько керосина, чтобы целый день горели большие висячие лампы. Противная штука осенний туман.

И еще не любит Майя проходить мимо духана Арсена — обязательно наткнется на какого-нибудь потерявшего человеческий облик пропойцу с бесстыжими глазами и поганым языком. Иногда от этих противных пьяниц такое услышишь, что готова полжизни отдать, лишь бы на одну-единственную минуту превратиться в мужчину. Уж тогда бы Майя этим охальникам показала…

Но больше всего не любит Майя возить сено с горных лугов. Какие умники наши мужчины — придумали еще до всемирного потопа, что махать косой ихнее дело, а наша забота — возить домой сено на этих трижды проклятых узких и длинных салазках. С ними управиться на отвесных скользких склонах труднее, чем с необъезженным конем… На каждом шагу они норовят свернуть не в ту сторону, поломать тебе руку или ногу, а свою ношу — полстога свежескошенного сена сбросить к черту на рога.

Но что поделаешь, родилась женщиной — терпи… Терпи, пока терпится.

…Майя накормила резчиков, прибрала в доме, и когда трава во дворе перестала блестеть — утренняя роса испарилась под лучами солнца, — она впряглась в свои салазки и отправилась в далекие луга.

Перейдя Кохорский овраг по узкому мостику, она увидела слева от себя на косогоре двух незнакомых молодых людей. «Тифлисские техники. Это про них говорила вчера Сабедо», — подумала Майя. Приезжие были в одинаковых синих куртках и в такого же цвета брюках, заправленных в сапоги. И на головах у них были одинаковые шапки с лакированными, сверкающими на солнце козырьками.

Различить незнакомцев с первого взгляда можно было только по усам: у одного они были рыжие, пышные, а у другого — черные, в тонкую ниточку, будто угольком нарисованные. Техники устанавливали среди камней какую-то треногу. Точно такую же треногу Майя уже видела на ярмарках у бродячих фотографов.

Чуть поодаль, у поворота тропы, стоял пожилой человек в черкеске и держал перед собой высокую белую рейку с черными полосками. Возле самой треноги на плоском камне сидел старый Антай, — казалось, будто он дремлет и ничего не видит и не слышит, но Майя хорошо знала хитрую повадку старика, ее не могли обмануть его закрытые глаза. Сейчас он поднимет голову и скажет: «Эй, девушка, неужто зеленых ниток не хватило? У тебя на левом рукаве два черных крестика. Никуда это не годится, дочка»! А ведь, правда, не хватило зеленых ниток вышивальщице. И, конечно, он сюда не дремать пришел, наш старый Антай. Значит, тут что-то очень интересное происходит. А что? Майе не понятно: на фотографов эти люди в казенных картузах не похожи. Ну, а раз Майе что-то непонятно и неизвестно, она уже не в силах пройти мимо.

— Эй, что вы там делаете? — не утерпела Майя.

— Дорогу прокладываем, барышня, — с готовностью ответил рыжеусый техник.

— Дорогу? А это разве не дорога? — искренне удивилась она.

— Это овечья тропа, барышня. А мы такую дорогу построим… широкую, гладкую, чтобы приехать на фаэтоне и похитить тебя, красавица.

— А ты присылай сватов. Может, я и пешком пойду за тобой.

Молодые люди рассмеялись.

— Ну, братец, кинем жребий, кто будет сватом, кто женихом, — сказал рыжеусый техник своему товарищу.

— Кидайте, — сказала Майя — а я пока посмотрю в вашу подзорную трубу. — И не дожидаясь разрешения, она вскарабкалась наверх и приникла глазом к нивелиру.

— Ой, боже, чья это коза? Она рубаху стянула с веревки… Дядя Антай, посмотри!

Антай не спеша подошел к треноге.

— Пропала у нашего Лазаря новая рубаха, — сказал он огорченно и, старательно вытерев ладони о ноговицы, обеими руками взялся за треногу, пытаясь ее повернуть в сторону Лашарского ледника.

— Не смей трогать, — заорал на него рыжеусый, — с точки собьешь.

— На старших здесь не кричат, Гоги, — послышался чей-то громкий властный голос, и Майя, повернув голову, увидела, как из мелкорослого орешника вышел почти совсем седой человек в кожаной желтой куртке и в желтых зашнурованных до колен сапогах. В руках у него была записная книжка.

Майя подивилась тому, как легко, словно горец-охотник, камушка не сдвинув с места, ни разу не скользнув, спускался по склону этот седой горожанин. Но когда он подошел ближе, Майя увидела совсем еще не старое, красивое и спокойно-строгое лицо. У молодого священника, служившего молебен в Алавердском храме, оно было такое же красивое и строгое.

— Здравствуйте, я инженер Варден Бакурадзе, — сказал он и так приветливо улыбнулся Майе, будто долго и повсюду искал ее и вот, к радости своей, наконец нашел.

«Хороший человек, — подумала Майя и почувствовала, что краснеет. — Хоть бы не заметил», — испугалась она, но Бакурадзе уже повернулся к Антаю:

— Вы извините, пожалуйста, моего помощника, — сказал он. — Хотите еще посмотреть — смотрите.

— Хорошая штука, — со сдержанным восхищением сказал Антай. — Не продадите? Десять овец дам.

— Зачем тебе? — удивился Бакурадзе.

— Будь у меня такая труба, ни один тур от меня не уйдет.

— Сейчас не могу, дорогой охотник. А вот построим дорогу, подарю тебе эту трубку… Овец мне твоих не нужно.

— Да, дорога — большое счастье, — сказал Антай. — А то ведь как живем! Годами не видим людей из долины. Не знаем, что делается на свете. Спросите у Майи, какой царь сидит сейчас на троне, — не скажет.

— А вот скажу! Николай Второй. Я еще египетскую царицу Клеопатру знаю, — похвасталась она. — Хотите, расскажу, как она умерла…

— Потом, милая барышня, потом расскажете. А сейчас я должен поговорить с этими людьми, — сказал Бакурадзе и сбежал с косогора. Майя обернулась: по мостику гуськом пробирались Тома Джапаридзе и его подмастерья. В руках у резчиков были топоры, а на плече у Тома покачивалась и тихонько позванивала большая продольная пила.

— Надеюсь, вы не в лес идете, — сказал Бакурадзе.

— В лес, куда же еще! — удивился Тома.

— А разве старшина не зачитал вам вчера бумагу?

— Какую бумагу?

— Из канцелярии наместника. Все здешние леса правительство продало английской фирме. За каждое срубленное дерево я буду строго наказывать.

— Продали? Вы о чем говорите, господин… Божий лес продали? — Замер на месте Тома и даже пила на его плече перестала звенеть.

Бакурадзе сказал правду: одна старая английская фирма затратила немало денег и усилий, чтобы получить концессию в Грузии на ценнейшую древесину. Красный негной давно исчез в Западной Европе, а из него в Англии строили самые дорогие быстроходные яхты.

Яхты?! Майя не знала, что это такое, она, как и многие орбельцы, никогда не видела моря. И бог с ним… Но что будет с отцом? И с нами что будет? Она повернулась к Антаю и сказала с горечью:

— А ты говорил, что дорога — большое счастье. Вот построят они дорогу, увезут наш лес, что ты тогда скажешь, дядя Антай.

— А это мы еще посмотрим, как они построят дорогу, — сказал Антай. — Это еще у нас надо спросить…

(Конец первой части)

Мцхета,

1968

Горийская повесть

Перевод Б. Корнеева

1

Под липами, за вокзальной решеткой крестьянки продают головки молодого сыра, прикрытые зелеными листьями инжира, гурийские чурчхелы, упругие, как нагайки, туго налитые гроздья вино-града, только что срезанные, еще с голубой дымкой свежести. Чего только нет под деревянным навесом! Тут и резаные куры с вывороченным наружу жиром, и грузные черные бурдюки, и вкусно пахнущие теплые хачапури… И, наверное, потому кондуктор почтового поезда Илико Адейшвили снисходительно относится к безбилетным пассажирам. Скучно ему возиться с какими-то «зайцами», водить их к дежурному по станции, терять время, вместо того чтобы покупать на стоянках все, что душе угодно, и совсем недорого.

Быстро, как пламя, перебегает Илико от одной крестьянки к другой. Загибает курам крылья, остервенело раздувает пух, чтобы определить, жирна ли курица. Зажав в кулак яйцо, проверяет его на свет и ни за что не купит, если оно чуть тусклое.

Илико любил выпить. И когда на рассвете маленький чумазый паровоз, устало отдуваясь, останавливался на станции Риони, Илико торопился на пригорок за водонапорной башней. Здесь на бурой траве, насквозь промокшей от росы, сидели крестьяне, зажав между колен кувшины, заткнутые початками. Они наперебой протягивали знакомому кондуктору липкие стаканы, мутные от густого маджари. И нигде так вкусно не пилось вино, как здесь, в этот тихий предутренний час. И понятно, не то что «зайца», даже воришку отпустил бы Илико на такой станции.

Однажды, когда поезд подъезжал к Гори, ревизор задержал в вагоне Илико безбилетного — не то бродягу, не то безработного, гонимого судьбой. Задержанный стоял в углу тамбура, прижавшись щекой к стеклу. Вдали, в тумане, громоздились неясные очертания древней крепости.

Илико с нетерпением ждал Гори. Масленица была на исходе, и ему очень хотелось купить на великий пост мешок орехов. И вот тебе, как нарочно, не повезло…

Ревизор, рыхлый, грушеобразный мужчина с синими прожилками на одутловатых щеках, указывая на безбилетного путника, жаловался пассажирам, что прошлой ночью этого молодца он уже высадил в Хашури, а тот опять едет…

— Я проучу тебя! — грозился ревизор и, подозвав Илико, приказал ему, как только поезд прибудет в Гори, отвести задержанного куда следует.

Илико оторопел.

— Чудак, — взглянул он на безбилетного, — нашел время нарваться на ревизора!

Путник был длинен, как жердь, и широк в плечах. Из-под широкополой шляпы выбивались пряди светлых волос, они ниспадали до заношенного воротника грубой, холщовой рубахи. Сапоги «просили каши». За спиной — туго набитая котомка, обшитая выцветшей клеенкой; она не стесняла его движений. Путник носил ее так же легко, как и рубаху. Крепкий подбородок и скуластые щеки делали его лицо суровым. Но глаза были добрые, голубые, они приветливо улыбались миру и многое прощали ему.

По сочувственным взглядам пассажиров безбилетный догадался, что его не просто ссадят с поезда, — пожалуй, с ним собираются поступить похуже. Но он и бровью не повел. Видно было, он никуда особенно не спешил, он просто устал. И пока ревизор отчитывал нерадивого кондуктора, путник терпеливо стоял, прислонившись к стенке, а когда поезд остановился, молча и покорно последовал за Илико.

Огорченный кондуктор растолкал хлынувших к вагону пассажиров и высадил безбилетного. Он заранее обдумывал, что и как сказать дежурному по станции, чтобы у таких молодцов навсегда отбить охоту ездить без билета, отнимать у кондукторов золотое время.

Так шли они. Казалось, оба примирились с неудачным утром.

И вдруг Илико охватило волнение. За вокзальной оградой на шатких деревянных прилавках он увидел пузатые плетенки. В таких плетенках накануне великого поста осетины привозят знаменитые цхинвальские орехи. Илико решил — никуда он дальше не пойдет… И от такого решения ему стало не по себе, как грешнику. Он остановился, оглядел безбилетного и мягко, без всякой злобы, сказал:

— Фу, черт, какой ты длинный!

И точно, на земле путник казался еще выше, чем в вагоне. Пыль каких только дорог не покрывала его сапоги, не набивалась в складки его одежды! Кожа на лице была сухая, жесткая — видно, часто обдували его степные ветры и в непогоду не всегда была у него крыша над головой.

— Иди, братец, своей дорогой. Только смотри, в этот поезд не вздумай больше садиться, — тихо добавил Илико и, оглядев искоса окна своего вагона, торопливо завернул за ограду.

Путник улыбнулся ему вслед, и от этого глаза его стали еще добрее и печальнее.

Раздался третий звонок. Запыхавшийся Илико подбежал к вагону. Он весь сиял, словно только что выиграл в суде важное дело. В мешке шуршали орехи.

Поезд отошел. Илико, стоя на ступеньке, развернул зеленый флажок и замурлыкал какую-то песню.

За водокачкой мелькнула широкополая шляпа.

— Э-ге-ге!.. — крикнул кондуктор и помахал флажком.

Путник не заметил флажка, не услышал прощального окрика — поезд неистово грохотал на стрелках.

Человек шел не спеша, слегка сутулясь, словно боялся задеть головой небо.

2

В том году в Гори весна была ранняя. Уже на масленицу зацвели персики и миндаль. Трава стремительно пробивалась из-под земли, зеленым пламенем заливала долины. С буретского косогора побежали талые воды. Кое-где в лощинах еще синел застрявший снег. Запахло набухшей землей. Голодные птицы грудью падали на первые борозды.

Кура помутнела, потяжелела, вода стала незвонкой.

Путник облокотился на шаткие перила моста… Закрыв глаза, он слушал шум реки. Так ему лучше вспоминались родные берега.

Глаза слипались. Отчего бы? Оттого ли, что ночь не спал, или оттого, что солнце стало пригревать раньше срока? Руку поднимешь — солнечный жар наполнит рукав, шляпу скинешь — за воротник скользнет. Одолевал сон… А он любил ходить — манили города, в которых никогда не бывал, любил толкаться среди людей, которых раньше не встречал.

Он был ненасытно любознателен. И, может, это заставило его бродить по свету, ночуя, где ночь застанет, находя друзей, где они найдутся. Он стороной обходил людей, которые, подобно скотине, пристрастились к своему стойлу — даже голову не поднимут, чтобы на небо взглянуть, чтобы хоть чем-нибудь отличиться от четвероногих. Скучно с такими. И он ушел от этой скуки.

Может, лучшего не обретешь, но к лучшему тянет безудержно. И от этого человек становится чище, свежее. Кажется, что брошен ты в этот мир, как квасцы в мутную воду, чтобы очистить все, что осквернили, что затоптали подлые люди. И мир тогда возникает перед тобой молодо, в первозданной своей красоте. Смотришь на эти цветы, на зеленый пожар в долинах, на лиловый разбег холмов, смотришь так, будто до тебя никто их не видел. И женщину любишь так, будто никто до тебя ее не любил. И дружба радует, будто человек человеку никогда не был врагом. Хочется рукоплескать жаворонку в небе, поклоном встречать восход солнца, удивляться всему, словно присутствуешь при сотворении мира, стоишь рядом с богом.

Так думал, стоя на мосту, мечтательный путник, бродивший по миру, словно поток без русла.

Смотрел он на белое оперение хидиставских садов, и к сердцу подступала тихая печаль. Не оттого ли эта печаль, что первое цветение деревьев властно будит всегда что-то очень далекое, трудно забываемое, будит такое, чему не суждено повториться, — детство ли это, первая ли любовь?

Туман над крепостью рассеялся. Путник загляделся на башни, на волчий оскал бойниц. И вспомнились ему древние замки и монастыри, подпиравшие плечами небо на старых военных дорогах Грузии. Легкость, стремительность сокола вдохнул зодчий в каждую линию этих строений. Монастырь Мцыри, башни Хертвиси, львиная голова Тмогви — все они сроднились с окружающей природой, с суровыми скалами, с бархатной нежностью долин. Кажется, что выросли они из земли, словно и природу и строения мастерил один и тот же чародей и создал их неразлучными, как цвета радуги.

Его восхищал этот великий созидательный порядок, это содружество природы и человека.

В долине выпрягали быков на полдник, когда он вошел в город. Маленькие каменные дома были окружены садами. Сквозь зелень виднелись нарядные балкончики с балясинами причудливой резьбы. На столбах узоры, словно тени от шевелящейся листвы. Карнизы легкие, как кружево.

«Многобалконная страна», — вспомнились ему слова русского поэта, некогда высланного в Грузию.

Путнику непонятно было назначение этих открытых, никак не используемых балконов. А площадь они занимали гораздо большую, чем весь домишко. Он спросил встреченного накануне за Ташискари аробщика:

— Для чего эти балконы?

— Не знаю, ей-богу, — ответил тот. — Так, сядешь иногда, на мир поглядишь.

Путнику понравился ответ. Да, такая природа приучает к созерцанию.

Была суббота масленицы. А на улицах ни души. Только к ступенькам какой-то лавчонки притулился пьяный. Опустив голову, свесив руки между колен, он не то пел, не то плакал. Лавки были закрыты. Путник не нашел ни одной харчевни, чтобы немного подкрепиться. Такое безлюдье на улицах южного города показалось ему странным. Он оглядел плоские крыши, постучался в несколько домов, над которыми стелился дым: не удастся ли подработать на проезд, чтоб не тащиться в Тбилиси по шпалам? Но в окнах, поверх занавесок, мелькали руки, показывая одно: «Проходи дальше!»

Город молчал. Скованный тишиной, путник сам старался идти тише. По зловеще пустым улицам трудно было идти привычным шагом.

Он решил осмотреть крепость и стал медленно подыматься по переулку, такому узкому, что знакомые, повстречавшись здесь, могли обменяться рукопожатием с противоположных тротуаров.

Путник вышел из переулка и услышал плач. Под деревом стоял ребенок лет пяти в короткой, до пупка, рубашонке, окруженный десятком гоготавших гусей. Гуси старались вырвать из его ручонок ломоть сухого хлеба. Ребенок крепко прижал хлеб к голому животу и отчаянно ревел: боялся бежать, но и хлеб не хотел уступить.

Путник разогнал гусей. Ребенок сразу успокоился, вытер грязным кулачком глаза и смущенно улыбнулся незнакомцу.

— На, — сказал он, протягивая заклеванный ломоть. Калитка ближайшего двора распахнулась, и молодая женщина, стуча кошами по булыжнику, подбежала к ребенку.

— Где же люди? — спросил путник.

— Люди? — переспросила женщина и, взяв ребенка за руку, печально посмотрела на незнакомца. — Людей вешают, братец, — тихо добавила она и указала рукой на крепость.

3

Еще издали блеснул частокол штыков. Пройдя немного, путник увидел три черные виселицы. Под ними — навоз и соломенная труха. Стражники согнали народ со всех окрестных деревень. Немолчный говор толпы то стихал, то усиливался, как прибой. На крышах ближайших домов и на северном склоне теснились крестьяне.

Поправив котомку, путник выставил локти, как это он делал на ярмарках, пробиваясь сквозь толпу. Крестьяне податливо раздвинулись, уступая дорогу. Видно, им не хотелось стоять близко к виселицам, и, когда кто-нибудь сзади напирал, они охотно расступались.

Проходя между ними, путник чувствовал, что тела у всех как бы одеревенели. И он понимал, отчего это.

Ему показалось, что на склоне крепостного вала просторнее, чем внизу, и он направился туда. На крутом подъеме было скользко, из-под ног скатывались камни.

— Эй-эй! — кричали стоящие у подножия вала и шарахались в сторону.

Здесь галдел базарный люд. На плитах стояли барышники в люстриновых архалуках, скрестив на груди руки.

Путник остановился передохнуть под разрушенной башней.

Внизу, на тропинке, показались школьники. Они шли парами за человеком с редкой рыжей бороденкой на жирном лице. Коротконогий и толстый, он походил на оплывший огарок. Шли торопливо, оживленно переговариваясь.

Это были воспитанники духовного училища. Инспектор привел детей смотреть казнь, чтобы укрепить в их сердцах уважение к начальству, чтобы они росли тише воды, ниже травы.

Инспектор был в парадном мундире, левой рукой он придерживал шпагу и так ожесточенно сопел, что казалось, будто душа его вот-вот расстанется с телом.

Увидев детей, путник нахмурил брови. Внимание его привлек смуглый мальчуган, который старался высвободить свою руку из руки товарища. Тот смеялся и глазами показывал на инспектора. Смуглому мальчику надоела эта игра, он вырвался и стремительно, как капля ртути, юркнул в толпу, Вскоре он снова показался и побежал по косогору. На нем были ладно сшитые сапоги. Он поминутно оглядывался, словно боялся, что там, на площади, что-то произойдет, прежде чем он добежит до башни.

Мальчик то и дело откидывал со лба непокорную прядь волос. Казалось, его живые глаза вот-вот кому-то лукаво подмигнут и он зальется долгим смехом.

Инспектор собрал детей под башней. И только успел присесть, как перед ним вырос человек в широкополой шляпе.

— Почуяли весну, потянулись… — пробурчал инспектор и достал из кармана медяк.

Но рука, протянувшая милостыню, повисла в воздухе.

Нет, не о милостыне говорили умные, строгие глаза незнакомца. И это взорвало инспектора.

— Ну, что прикажете? — насмешливо процедил он, удобно усаживаясь на камне.

— Зачем вы привели детей? Жалко их, — тихо, будто припоминая что-то, сказал незнакомец.

— Что-о-о? — исподлобья, поверх очков, посмотрел на него инспектор. Он показал рукой на виселицы: — Бунтовать вздумал? Тоже туда захотел?

— Уведите, на калечьте детей! — настаивал незнакомец.

Дети, услышав, что их предлагают увести отсюда, недовольно поглядывали на незнакомого человека.

— Кто ты такой? Как ты смеешь? Да я тебя сейчас…

Инспектор вскочил, сжал кулаки и сразу стал смешным, потому что был он как оплывший огарок и кулаки у него были маленькие, как яйцо, которое курица кладет последним.

— Ведут! — закричал кто-то.

И все стоящие на горе всполошились, будто во время землетрясения. Беспорядочно нахлынувшая толпа отшвырнула куда-то инспектора, и школьники, пользуясь этим, разбежались кто куда.

День выдался хороший. Кура пахла землей и сырым лесом. И запах этот был настолько крепок, что заглушал бурный аромат цветущих садов.

Время от времени в садах внезапно вздрагивали ветви. Но не от ветра. Ветви качались оттого, что лопались набухшие почки.

Небо было спокойно, чисто до самых далеких зубчатых хребтов. Казалось невозможным, что такое небо когда-нибудь затмится тучами. Берега Куры бурно цвели миндалем и алычой. Светлые тени ранней весны причудливо шевелились на глиняных стенах домов.

Путника прижали к стене крепостной башни. На шляпу его посыпался щебень. Он с трудом повернул голову. Смуглый мальчуган в поисках опоры цеплялся ногами за выступ стены и срывался. Наконец, изловчившись, резко рванулся и ухватился за сухую ветку дикого инжира. Забрался наверх, стряхнул пыль с колен, выпрямился.

Перехватив завистливые взгляды товарищей, оставшихся внизу, он сочувственно подмигнул им.

Тревожную тишину царапнул глухой, далекий звон кандалов. Крепость замерла, как замирает перепел под проносящейся тенью коршуна.

Звон нарастал зловеще быстро. Лязг кандалов заглушал шум всего мира.

За углом, на узкой улице, показался человек в ярко-красной рубахе.

— Сгинь! — взвизгнула женщина и закрыла шалью глаза.

Красная рубаха доходила палачу до колен. Сапоги гармошкой. Лакированные голенища как-то особенно сверкали на солнце, и это запоминалось надолго. Прихрамывая на правую ногу — колол гвоздь в сапоге, — палач свирепо оглядывался на молчаливо бредущих осужденных, словно это они шили ему сапоги.

Закованные в цепи крестьяне шли гуськом. Впереди — Сандро Хубулури, высокий, широкоплечий, двойной вязки мужик. Дубленый тулуп из белой овчины ладно обтягивал его могучие плечи. Широкие черные шаровары были забраны в пестрые шерстяные носки.

В прошлом году Хубулури, на свою беду, опередил в скачках у Рокского замка князя Мачабели. Как Мачабели ни гикал, как ни молил своего прославленного скакуна, но туго перевязанный хвост коня Хубулури неотступно маячил перед глазами надменного князя.

И князь отомстил: на другой же день увез и обесчестил невесту Хубулури.

Хубулури и его побратим Тате Джиошвили узнали об этом в поле. Они бросили соху, пристрелили подлого князя и ушли в лес.

Урядники трех волостей кинулись за ними в погоню. Оцепили все пути и перепутья, так что казалось — внизу змея не проползет, вверху птица не пролетит. Но беглецы были неуловимы, как молния.

Раздосадованный уездный начальник вспомнил много раз испытанную уловку: обесчещенную девушку он посадил под замок. Он был уверен, что рыцарскому отношению здешних крестьян к женщинам не изменит и Хубулури.

И он не ошибся.

Хубулури сдался, чтобы выручить из темницы невесту…

Сейчас он шагал легко, как будто не касался земли. Упрямый лоб, широкие и крепкие, как булыжник, скулы говорили о несокрушимой воле.

Спокойно, размеренно отсчитывал он последние шаги своей неудавшейся жизни.

На плоских крышах сидели девушки. Заметив, как они сокрушенно качали головами и шептались, Хубулури повеселел. Тряхнул лохматой головой в сторону виселицы и крикнул:

— Девушки, красотки ненаглядные, иду «лекури» танцевать! Может, спляшем вместе?

— Горе твоей матери! — крикнула одна из девушек.

— Почему, красотка моя, почему? Твоей матери горе, что теряет такого зятя! — ответил Хубулури, и на его спокойном лице дрогнула улыбка.

Потом он обернулся к какому-то барышнику с красной бычьей шеей. Тот стоял на козлах дрожек, заложив за серебряный пояс большие пальцы в кольцах.

— Пиран-джан! — нараспев протянул Хубулури. — Помирай скорей. Встретимся там — все сразу оплачу: и долг, и проценты.

Купец сперва растерялся, но быстро нашелся и прохрипел пропитой глоткой:

— Не беспокойся, Сандро-джан, встретишь там отца моего, ему передай!

— Ва, сукин сын, какой ты добрый стал! — засмеялся Хубулури тихим, недобрым смехом.

Он удивился так искренне, что даже мрачно молчавшие крестьяне заулыбались.

Еще что-то хотел сказать Хубулури, но конвойный поднес приклад к самой его груди. Злобно шевельнув твердыми, сухими губами, Хубулури замолчал.

Только у самой площади Хубулури стало не по себе. Он вдруг начал беспокойно шарить глазами по толпе, по рядам безучастно стоявших солдат. Кого искали его глаза, кому он хотел подарить свой последний взгляд?

За Хубулури шел Тате Джиошвили, тоже когда-то крепкий, как аробная ось, мужик. Но бессонные ночи сломили его. Глаза ввалились, он так похудел, что его плечи уже не могли расправить шинели. Тате был обут в дырявые лапти, там, где он ступал, оставались клочки сена.

Поникнув рыжей головой, он подтягивал кандалы, чтобы они не очень звенели. В нем чувствовалось холодное спокойствие отчаяния.

Увидев народ, Джиошвили взял себя в руки. Но сил хватило ненадолго. Он снова поник головой и продолжал идти разбитой походкой. На улице не сказал ни слова. Только раз, когда Хубулури переговаривался с девушками, он поднял голову, и на его бескровном, как бубен, лице скользнула скупая улыбка.

Третий… Откуда он взялся?! Во вчерашних газетах оповещалось, что в Гори публично повесят двух «разбойников» и плотникам было заказано приготовить две виселицы.

Что же изменилось со вчерашнего дня?

…Слишком много крестьян уходило в леса. Первыми уходили те, у кого раньше других потухал очаг. Чистили берданки, ожидали, когда деревья оденутся листвой. Чтобы припугнуть непокорных, уездный начальник воздвиг в Гори черные, как головешки, виселицы.

Воздвиг виселицы, а рядом поставил «ангела милосердия». Это для того, чтобы крестьяне не стискивали молча в карманах кулаки, когда станут вешать их земляков. А что будет именно так, об этом хорошо было осведомлено начальство. И вот вчера ночью уездный начальник свиделся с сидевшим в одиночке матерым грабителем Хасишвили. Обещал расковать его и облегчить тюремный режим, если он не поленится завтра в полдень прогуляться от тюрьмы до виселицы.

— А там царскую депешу прочтем, что тебе помилование пришло, и сейчас же обратно в тюрьму водворим. Ни один волос не упадет с твоей головы, — убеждал уездный начальник не на шутку струсившего бандита.

Одиночная камера узка и темна, как могила. Поэтому, вздохнув, Хасишвили пошел на сделку. На площадь срочно отвезли еще одну арбу лесного материала.

И сейчас босой арестант лихо звенит кандалами, словно молодой гусар шпорами на параде.

Осужденных сопровождал конвой — двенадцать солдат. Позади степенно шагали скучающие чиновники.

Быстро прошли маленькую улицу и остановились под виселицами.

Палач тотчас сел на табуретку и разулся. Засунув руку в сапог, нащупал гвоздь.

Позвали кузнеца — расковать осужденных.

Тате Джиошвили попросил воды. Дали полный котелок. Он отпил немного, остальное вылил себе на голову. Потом пожелал проститься с младшим братом.

И это разрешили.

Полицейский привел на площадь юношу в черной черкеске, тщательно обыскал его и отошел в сторону.

Юноша медленно направился к брату. Слезы душили его.

— Крепись, братец, не подведи меня, — сдавленным голосом предупредил Джиошвили.

Только что раскованный, он ступал неловко, нетвердо.

Младший брат не выдержал. Боль, отчаяние, любовь и все, что роднит братьев, с неудержимой силой вырвалось из груди. Он зарыдал.

Тате побледнел. Стиснул зубы, чтобы они не стучали, и медленно повернулся к брату спиной.

И вдруг выпрямился. Застыл, как взведенный курок. Увидел палача, забивавшего гвоздь в сапоге.

И, прежде чем жандармы спохватились, он кинулся на палача и с размаху ударил его по лицу. Потом вскочил на табурет.

— Эх, Гори, мачеха ты мне! — крикнул он и руками, привыкшими надевать ярмо на быков, накинул на себя петлю.

— Прощай, Тате! — простонал юноша в черной черкеске.

— До свидания, Тате-джан! — крикнул Хубулури, бледнея.

Повалившийся на землю палач вскочил с бешеной руганью, обхватил дергавшиеся ноги Джиошвили и повис на них.

Ужас объял крестьян, словно они проснулись в могиле.

И в эту минуту с башенной стены раздался шепот, полный трепетной мольбы;

— Спустите меня!

Смуглый мальчик подогнул колени, протянул руки.

Человек в широкополой шляпе быстро подал ему руку, помог сойти. Потом тяжелой, шершавой ладонью погладил его по голове и заглянул в глаза. И он увидел: детство мальчика кончилось.

4

На берегу Куры, под сенью ивы, сидел человек в широкополой шляпе. Торопливо записывал что-то в тетрадь.

Утро было полно теплым запахом цветов. Ива склонила ветви в воду, будто пробуя, холодная она или нет. У другого берега плескались привязанные плоты. Расползшиеся бревна мяли бока друг другу. Иногда человек окидывал задумчивым взглядом крепость, и тогда в утреннем тумане ему мерещилась лохматая голова Хубулури.

Ночью, на плотах, ему рассказали, за что погиб Хубулури.

Как мужественно он умер!..

Спокойно, не спеша, усталой походкой землероба поднялся он на эшафот, как не раз поднимался по лестнице своего дома. И, прежде чем палач успел накинуть на него саван, так тихо улыбнулся в усы, словно только сейчас узнал постыдную тайну мира.

…Путник писал. И в это раннее утро, полное теплого запаха цветов, он славил бессмертное чувство, которое сильнее смерти. Рождалась сказка «Девушка и смерть».

Когда совсем рассвело, берегом прошли школьники. Человек в широкополой шляпе заметил смуглого мальчика. «Спустите меня!» — снова послышалось ему, и давно знакомая мучительная тоска сжала его сердце[7].

Тбилиси,

1940

Примечания

1

Кутаисский генерал-губернатор.

2

Владелец лимонадного завода.

3

Равен шестому классу современной школы.

4

Чвениа (груз.) — наш, свой.

5

Повесть Ильи Чавчавадзе.

6

Герой одноименного рассказа Ал. Казбеги.

7

В основу «Горийской повести» положен исторический эпизод — казнь двух крестьян в Гори в 1892 году. Очевидцем этого события был молодой Горький, проживавший тогда в Гори. К этому периоду (1892) относится одно из первых произведений А. М. Горького — сказка «Девушка и Смерть», появившаяся в печати в 1917 году.

Content

Константин Лордкипанидзе
Клинок без ржавчины
Повести и рассказы

Мой первый комсомолец Перевод Э. Фейгина

Смерть еще подождет ПРАВДИВЫЕ РАССКАЗЫ Перевод Э. Фейгина

Место у костра

Смерть еще подождет

Цабуня

Мамия Джаиани

Майское утро

Голубой Дунай

Клинок без ржавчины Перевод Э. Фейгина

Клинок без ржавчины

Глава первая

Глава вторая

На безымянной высоте

Как умер старый рыбак

Из цикла «Волшебный камень» Перевод Э. Фейгина

Калотубанская невеста

Когда человек один

Высокий потолок

Девушка из Заречья Перевод А. Беставашвили

Цоги Перевод Э. Фейгина

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Горийская повесть Перевод Б. Корнеева

Примечания