Дмитриев Сергей Николаевич

В заоблачной стране

ЧИТАЛЬНЯ СОВЕТСКОЙ ШКОЛЫ, II СТУПЕНЬ 1929 г. № 9

Обложка Л. ФЕЙНБЕРГА

«Мосполиграф», 18 тип. им. М. И. Рогова. Петровка, 38.

Тираж 10.000 экз.

Главлит № А—42.401.

ПЕРЕД ЛИЦОМ СМЕРТИ

1. Первые встречи с тибетцами.

Тибет!.. В облаках теряются вершины мощных диких горных хребтов… Словно великаны, окружили они со всех сторон эту высокую страну, которая поднимается над уровнем моря, за исключением лишь немногих окраин, на страшную высоту от 4 до 4 1/2 тысяч метров. Окружили и будто сторожат, будто охраняют, чтоб ни один чужестранец не проник внутрь страны.

Где же лежит и с кем граничит Тибет?

С юга его граница почти подходит к высочайшему на земном шаре горному хребту — Гималайским горам. Вершина Эверест, самая высокая на земле, около 9 км, находится на границе Тибета и британских владений Индии.

С севера Тибет граничит с китайской провинцией Синь-Цзянь и с Монголией, а с востока — с Китаем.

Многие смельчаки, пытавшиеся проникнуть в недоступный Тибет, погибали в пути. На значительной высоте разреженный воздух затруднял дыхание, и надо было иметь крепкое сердце и здоровые легкие, чтобы преодолеть все трудности под’ема.

Да и буддийские монахи-ламы возбуждали народ против иностранцев. Ламы с помощью религии крепко держали простой народ в своих руках. Они знали, что общение с иностранцами расшатает веру, и тогда наступит конец их господству, их праздной жизни и обиранию народа. Они возбуждали простых, невежественных людей во имя религии не пускать иностранцев в Тибет. Смерть грозила тому европейцу, который, вопреки требованиям лам повернуть обратно, упрямо продолжал свой путь…

Это было в 1897 году. Небольшой караван, пробиравшийся с юга через Индию в Тибет, с трудом поднимался по крутым горным хребтам, пока не достиг той высоты, за которой лежит вечный снег. Перед путешественниками гордо возвышалась стена высочайших на земле Гималайских гор.

Погонщики остановились. Яки тяжело дышали, измученные крутым под’емом.

Ветер рвал одежду, захватывал дыханье, свистел в ушах и протяжно выл в ущельях. Шел снег, и было так холодно, что люди то и дело плотнее кутались в свои одежды.

— Если мы перевалим через этот вал, мы будем в Тибете, — как бы про себя, задумчиво сказал Ландор[1], начальник каравана.

— Тонг-Пен из Токлакот — важный чиновник в Тибете, — заметил один из носильщиков Ландора. — К тому же он еще и начальник форта, который лежит по ту сторону границы. Сегодня Тонг-Пен опять присылал к нам своего посла и опять грозил, что отрубит вам голову, если вы переступите границу.

Ландор ничего не ответил. Он повернулся к проводнику и, щуря глаза от падавших хлопьев снега, спросил:

— Нельзя ли нам найти такой перевал в горах, через который мы проникли бы в Тибет прежде, чем тибетцы откроют наше пребывание в их стране?

Чанден Зинг сдвинул брови, помолчал и наконец ответил:

— Следуй за мной!

Замерзший водопад в горах на пути из Индии в Тибет.

С этими словами Чанден Зинг снова стал карабкаться по горам, а за ним Ландор. Они поднимались все выше и выше, пока не достигли высоты в 5.720 метров. Теперь со стороны Тибета, в 600 метрах под ними, бежал один из притоков могучей реки Сетледж.

Радость охватила Ландора: ведь он был один из тех счастливцев, которым удалось увидеть на севере снеговую цепь горных хребтов Гангри и Кайлас[2].

Но не так-то легко было взбираться погонщикам и животным на такую высоту. Еще труднее было носильщикам с их тяжелыми ношами. Они наотрез отказывались итти дальше, и Ландору стоило не мало трудов уговорить их продолжать путь за двойную плату.

Только Чанден Зинг не требовал лишнего и мужественно шел вперед. Это был человек с большой волей; его лицо светилось отвагой и решимостью.

Пронизывающий ветер все крепчал, и сильнее становился холод. Перейдя на ту сторона перевала, караван вступил в пределы Тибета.

Несколько дней караван скрывался в горах, располагаясь лагерем на различных высотах.

Но зоркие тибетцы заметили чужестранцев, и вот к тибетским должностным лицам полетели гонцы с донесением о вторжении непрошенных пришельцев.

Среди тибетцев было заметно сильное волнение.

Как Ландор ни старался избежать встречи с тибетцами, ему пришлось вскоре завидеть впереди очертания форта. Тибетцы заметили приближение каравана, из форта послышались резкие удары в гонг, раздался выстрел… Вооруженные тибетцы суетливо забегали взад и вперед.

Но никакие угрозы не могли сломить железной воли Ландора. Он твердо продолжал свой путь, направляясь прямо к форту.

Не доезжая до форта, Ландор оставил караван позади себя и пошел вперед один, чтобы переговорить с начальником форта.

— Я требую, чтобы вы повернули обратно, — обратился начальник к Ландору. — В противном случае я прикажу вам отрубить голову.

При этих словах Ландор молча поднял на начальника свое ружье. Начальник испуганно попятился назад.

— Не стреляйте, — забормотал он. — Я… я согласен пропустить вас в нашу страну, но… но прежде я должен спросить совета у моих офицеров. Я… я постараюсь содействовать вам. Пока возвращайтесь к себе и ждите моего сообщения.

Угодливо улыбаясь, начальник быстро удалился за стены форта.

Ландор вернулся к своему каравану. Из палаток не слышалось ни обычного пения, ни шума. Спутники Ландора сидели с мрачными лицами, у многих глаза были красны от слез.

Только Чанден Зинг попрежнему казался спокойным, и ни один мускул на его лице не выдавал волнения.

— В чем дело? — удивленно спросил Ландор.

Но никто не поспешил ответить на вопрос Ландора.

— Что случилось? — снова спросил Ландор.

Тогда один из проводников нехотя заговорил:

— Пока ты вел переговоры с начальником форта, нас навестили тибетцы. Они требуют, чтобы мы или убили тебя, или оставили тебя на произвол судьбы. Если… если мы не исполним этого требования, тибетцы грозят, что нам всем отрубят головы.

— А я клянусь вам… Я клянусь, что пристрелю первого из вас, кто вздумает бежать или бунтовать! — горячо воскликнул Ландор.

Проводник трусливо замолчал, и никто больше не высказывал своего недовольства, потому что каждый хорошо знал, что такое ружье европейца.

Типы тибетцев. Начальник племени. Молодой тибетец.

На следующее утро со всех сторон показались вооруженные тибетцы; среди них важно выступали тибетские чиновники.

Переговоры Ландора с тибетскими чиновниками не привели ни к чему.

Начальник форта дружелюбно поздоровался с Ландо-ром. Он казался сильно взволнованным и огорченным.

— Мои подчиненные грозят мне отрубить голову, если я пропущу вас дальше, — об'явил он. — Я заклинаю вас, как друг, — вернитесь обратно.

Ландор минуту раздумывал.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Я не смею отклонить совет друга. Я обещаю вам покинуть вашу страну.

Начальник сразу повеселел.

— Вот вам мои люди. Они проводят вас до границы.

С болью в сердце Ландор в сопровождении своих спутников двинулся в обратный путь. Но чем ближе караван подходил к перевалу, через который он вошел в пределы Тибета, тем более крепло решение Ландора нарушить данное обещание: он чувствовал, что не в силах вернуться обратно.

«Нет. Ни за что… Чего бы мне это ни стоило», решил про себя Ландор.

Но за караваном ехали верхами несколько тибетцев. Как было перехитрить этих зорких сторожей? Как ускользнуть от них?

И вдруг неожиданно поднялся снежный шторм. Огромные хлопья снега вихрем кружились в воздухе, слепили глаза и затрудняли дыхание. Тибетцы уже не могли ехать с прежней быстротой. Они значительно отстали от каравана и скоро совсем потеряли его из вида.

Целую неделю Ландор со своими спутниками скрывались в горах от зорких глаз тибетцев. Снежные бураны, холод и острый голод изнуряли караван.

А по окрестностям, точно стая хищников, рыскали 200 вооруженных тибетцев, стараясь напасть на след Ландора и его спутников. Тибетское начальство обещало выдать 500 рупий[3] тому, кто доставит голову Ландора. А для Тибета 500 рупий была значительная сумма.

Часто отряды вооруженных тибетцев проходили совсем близко от того места, где скрывался Ландор. Но, к счастью, они проходили мимо, не открыв его убежища.

Дорога из Индии в Тибет.

Сумма в 500 рупий была слишком соблазнительна. И вот как-то раз ночью, когда носильщики и проводники, изнуренные голодом и холодом, крепко спали, Ландор лежал и с тревогой думал о будущем. Ему уже мерещилась Лхасса с ее монастырями и позолоченными куполами, которые горделиво возвышались в воздухе. Ему чудилось, что он слышит бой «священного» барабана, звон колоколов, звуки цимбал… ему чудилось хриплое бормотанье молящихся лам…

И вдруг Ландор вздрогнул.

Нет, теперь ему не чудилось.

Кто-то осторожно полз к нему, стараясь не наделать шуму. Вот тот, кто крался, остановился, как бы к чему-то прислушиваясь. На минуту воцарилась прежняя тишина.

Ландор старался лежать как можно спокойнее, но он слышал чье-то порывистое дыханье, чувствовал, как чья-то рука протянулась к нему.

В один миг Ландор вскочил и навалился всем телом на врага. В борьбе его рука коснулась холодного острого лезвия ножа.

Страшная догадка мелькнула в голове Ландора. Не было сомнения, что кто-то хотел перерезать ему горло, чтобы за его голову получить обещанные 500 рупий.

Но кто это мог быть?

Сильным ударом Ландор оглушил противника и стал наносить ему жестокие удары прикладом своего ружья… Когда измученный противник притих, Ландор зажег огонь и увидел обезображенное лицо одного из носильщиков.

На следующее утро все участники маленького каравана у узнали о ночном происшествии. Носильщики и погонщики, казалось, все до одного стали на сторону своего товарища и не прочь были помочь ему отрубить голову Ландора, чтобы потом поделить между собой 500 рупий.

2. В Лхасской провинции.

Задумчиво стоял Ландор на возвышенности, осматривая в полевой бинокль окрестности. Он видел, что все дороги, по которым можно было проникнуть в глубь Тибета, были заняты вооруженными тибетцами. Оставался только один выход — это делать вылазки из своего убежища ночью. Но Лан лор знал, что длинные ночные переходы были полны ужаса и риска. Почти каждую ночь бушевали снежные штормы. Однако эти ночные переходы были единственным выходом.

Теперь Ландор был все время начеку. В темноте, плохо разбирая дорогу, караван осторожно продвигался вперед, пока не достиг озера Ракас. По дороге Ландор нередко сталкивался с шайками разбойников, которые жили в горах и грабили тибетских торговцев, возвращавшихся с товарами из-за границы.

От озера Ракас караван двинулся по южному берегу озера Мансаро. Всю дорогу вдоль озера путешественники шли под проливным дождем и бурей. От обильных дождей горные реки переполнились водой, и переправа через них была чрезвычайно трудной. Ландор со своими спутниками переходил реки в брод, погружаясь по горло в воду. К тому же вода была холодна, как лед. Измученные трудной дорогой, голодные и в насквозь промокших одеждах путники медленно продвигались вперед, оставляя позади себя бесчисленные километры. Их тела ныли от боли, а тяжелые ноши давили спину и плечи, как невыносимый гнет. Окоченелые от холода, еле передвигая ногами, люди добрели, наконец, до деревни Тукар. Здесь они думали найти себе приют и подкрепиться пищей.

Но, еще издали заметив приближение европейцев. жили деревни разбежались по своим хижинам и не хотели отворять дверей непрошенным гостям.

Напрасно Ландор стучался в двери, напрасно просил и уговаривал впустить их за хорошую плату. Двери оставались закрытыми.

Тогда взбешенный Чанден Зинг с такой яростью стал бить кулаками в двери одной хижины, что испуганные хозяева решили, наконец, впустить настойчивых гостей.

Путники поспешили скинуть с себя тяжелые ноши и, дрожа от холода, уселись вокруг огня, который весело горел в очаге посреди хижины. Когда приятное тепло охватило их окоченевшие члены и они стали понемногу согреваться, радости не было конца. Здесь у огня люди высушили свои промокшие одежды, и грязная хижина уже не казалась им отвратительной. Они с любовью осматривали ее, точно возвратились в свой родной дом.

Утром к Ландору пришли несколько лам. Они были слишком любезны, слишком дружелюбно настроены, чтобы можно было поверить в искренность их отношений.

Когда Ландор вышел из хижины и пошел по деревне в надежде добыть какие-нибудь с’естные припасы, за ним толпой двинулись туземцы, любопытство которых достигло высшего напряжения.

Недалеко от поселка раскинулся большой буддийский монастырь. Туда направил свой путь Ландор. Его сопровождал Чанден Зинг.

Они вступили в монастырь — большое четырехугольное сооружение, стены которого были выкрашены в красный цвет. Над стенами, подымаясь вверх, блестел большой позолоченный купол. Из монастыря доносились бой барабанов, звон колокольчиков, звуки цимбал и хриплое бормотанье молящихся лам.

В этом монастыре жили ламы и их ученики. Прибытие Ландора и Чанден Зинга произвело в монастыре целый переполох. Несколько лам поспешно заперли монастырские ворота, так что Ландор не мог выйти из монастыря. Ламы суетливо бегали взад и вперед, не зная, что им предпринять.

— Может быть, они суетятся так оттого, что готовят нам какую-нибудь ловушку, из которой не так-то легко будет выбраться? — шепнул Ландор Чанден Зингу.

Он велел Чанден Зингу сторожить у ворот, а сам подошел к «священному» барабану и положил на него целую горсть серебряных монет. И тотчас же один из лам, высокий и худой, жадно протянул к деньгам свою руку, и монеты исчезли в складках его широкой одежды.

Тогда Ландор, стараясь показать ламам свое особое благоговение перед храмом, снял с себя обувь и вошел в храм.

Первое, что бросилось ему в глаза, были многочисленные статуэтки, вырезанные из дерева, и развевающиеся полосы из шелковой, шерстяной и хлопчатобумажной ткани, на которых были вышиты молитвы. Ландор подошел к самой большой статуе и положил перед ней несколько серебряных монет, как бы в виде дара.

Вдруг высокий, худой лама, следовавший все время за Ландором, схватил его за руку и стал ее разглядывать с напряженным вниманием. Все лицо ламы мгновенно изменилось: оно потеряло свою суровость и стало необычайно торжественным. Не говоря ни слова, лама круто повернулся и поспешно вышел из храма. И когда Ландор. ничего не понимая, вышел следом за ламой, его со всех сторон окружили монахи и стали требовать, чтобы он показал им свою руку. Тесной толпой ламы сгрудились около Ландора, и каждый хотел поближе рассмотреть его руку.

Ландор с удивлением заметил, что прежняя наглость лам быстро сменилась слащавой кротостью.

Один из лам с почтением спросил:

— Известно ли вам, что Тонг-Пен из Таклакот взял в плен и обезглавил молодого англичанина, который проник в нашу страну с несколькими проводниками, носильщиками и погонщиками? Этого англичанина звали Ландор.

В каждом монастыре находились старшие ламы и младшие. Младшие исполняли всякие работы и были на положении прислуги у высшего духовенства. Ламы были единственными грамотными людьми в Тибете, но народ они старались держать в темноте и невежестве, потому что это было в их же интересах. Лам было так много, что их численность равнялась трети всего мужского населения Тибета. Ламы были фанатичны и отличались необыкновенной жестокостью.

Может быть, из чувства страха перед «воскресшим> Ландором, а, может быть, из чувства благодарности за подаренные серебряные монеты, но только ламы выпустили из монастыря Ландора и Чанден Зинга и даже простились с ними довольно дружелюбно.

Когда Ландор и Чанден Зинг снова вернулись в деревню, в сопровождении целой толпы любопытных, им встретился отряд из 600 человек с ног до головы вооруженных тибетцев.

Это были разбойники, которые хотели напасть на деревню и ограбить жителей.

Ландор, не долго думая, схватил свое ружье и выстрелил в воздух. Выстрел произвел самое неожиданное действие: разбойники в испуге разбежались, да и не только разбойники, но и толпа любопытных, сопровождавших Ландора.

Своим выстрелом Ландор избавил население от грабежа и разбоя.

Но пора было двинуться в дальнейший путь.

С тех пор, как караван отошел от озера Мансаро, его стали преследовать бури. Носильщики и погонщики воспользовались однажды непогодой и убежали из лагеря Ландора, захватив с собой почти все с’естные припасы и часть необходимых вещей. Теперь с Ландором оставались лишь двое людей: проводник Чанден Зинг и носильщик Манзинг.

— Может быть, и вы хотите покинуть меня? — спросил их Ландор. — Теперь мы вступаем в опасную область, куда еще не проникал ни один европеец, и смерть грозит нам каждую минуту.

— Мы не боимся смерти, — в один голос ответили Чанден Зинг и Манзинг. — Умрешь ты, умрем и мы за тебя.

Продвигаться дальше стало еще труднее. Все трое должны были неустанно Следить за яками, нагруженными поклажей, и погонять их.

Как-то раз путников нагнал довольно большой отряд вооруженных тибетцев. Отряд нагнал маленький караван по следам и теперь неотступно следовал за ним. Тогда Ландор об’явил стоянку на одной возвышенности и велел Чанден Зингу и Манзингу развести костер. И тотчас же отряд вооруженных тибетцев остановился на некотором расстоянии от лагеря Ландора. Вслед за тем от отряда отделились четверо всадников и направились к лагерю Ландора. Они положили перед Ландором несколько мешков со с'естными припасами.

— Это тебе дружеский подарок от нашего начальника Токтшима из Тардшум. Наш начальник думал, что ты умираешь от голода.

И вдруг они сразу стали развязными и наглыми.

— Уходи из наших владений! — крикнули они Ландору. — Мы приказываем тебе: уходи туда, откуда ты пришел!

— Убирайтесь отсюда! — закричал он в ответ. — Или я открою огонь по всему вашему отряду.

Этой угрозы было достаточно. Тибетцы, спотыкаясь, сшибая друг друга, бросились вниз к своему отряду, и все всадники обратились в бегство.

Ночью к лагерю Ландора опять приблизились вооруженные тибетцы, но Ландору удалось прогнать и их. Но все-таки отряд продолжал следовать по стопам маленького каравана.

Наконец, от отряда отделился один вооруженный тибетец и робко приблизился к Ландору.

— Целых двенадцать дней ехали мы от Лхассы. Нам велено поймать Ландора и его спутников.

— Двенадцать дней! — чуть было не вскрикнул от радости Ландор. — Только двенадцать дней! А я-то думал, что до Лхассы еще бесконечно далеко.

До самого озера Гунки провожал отряд тибетцев маленький караван.

Его присутствие мешало Ландору вдоволь налюбоваться удивительной красотой этого озера, над которым совершенно отвесно поднимались высокие, покрытые снегом хребты Гангри.

Теперь у тибетцев не было сомнения, что маленький караван вступит в запретную область.

А караван упрямо подвигался вперед. То и дело на его пути стали попадаться обо[4], украшенные многочисленными черепами яков, овец и коз. Этих животных принесли благочестивые богомольцы.

Тибетцы.

Перевал Маиум был самым важным (5330 метров). Этот перевал отделял провинцию Нари-Карсум, которая простиралась до Ладака, от провинции Лхассы, которая раскинулась на восток вдоль по долине Брамапутры.

На перевале Маиум тибетцы еще раз под’ехали к каравану.

— Там начинается область Лхассы. Мы запрещаем тебе вступать в нее.

Но Ландор не обращал никакого внимания на эти предостережения. Он продолжал итти вперед, погоняя уставших яков.

Как только маленький караван перевалил через Маиум, погода сразу изменилась. Теперь над путешественниками простиралось голубое небо, воздух был ласкающий и мягкий. Уставшие яки с жадностью набросились на траву, а низкорослый кустарник послужил хорошим топливом для путешественников. Измученным людям казалось, что они попали на свою родину.

Караван находился в довольно населенной местности. Путники двигались по большой торговой дороге, которая соединяла Ладак с Лхассой. То и дело им встречались тибетцы и целые стада яков, овец и коз.

Каравану приходилось переходить через реки, наполненные ледяной водой. Часто вода доходила им до шеи. Долгое пребывание в холодной воде и значительная высота места отзывались болью в сердце и легких.

Теперь оставалось еще переправиться через Брамапутру. Неожиданно оба яка устремились к воде, и Ландор не успел удержать их. Животные сразу очутились на средине реки, где глубина была более шести метров. Яков подхватило сильным течением. На одном из животных отвязался вьюк, и вся поклажа пошла ко дну. Ландор потерял самое драгоценное из вещей: запасный провиант, все серебряные монеты на сумму восемьсот рупий, почти все огнестрельные припасы, специальную одежду и обувь и много других ценных вещей.

3. В руках врагов.

Положение маленького каравана становилось опасным. Он находился в запретной для иностранцев Лхасской провинции, без пищи, без одежды, без запасной обуви и без возможности защищаться, если бы дело дошло до серьезной схватки. Кругом были враги. И все-таки Ландор двинулся дальше.

Потянулись длинные безотрадные дни. Все трое были сильно изнурены, ноги покрыты ранами, тело болело от холода и усталости. Но все трое не падали духом и по возможности старались поддерживать друг в друге бодрость. Туземцы не хотели им ничего продавать, но иногда путешественникам удавалось кое-что раздобыть. Они питались очень скудно, хотя ежедневно делали длинные и мучительные переходы, чтобы как можно скорее приблизиться к «священному городу».

Чанден Зинг и Манзинг держали себя с большим мужеством. Ни одного слова жалобы или упрека не вылетало из их уст.

— Мы следуем за тобой, пока у нас есть сила двигаться, — говорили они.

Однако Чанден Зинг настолько ослаб, что Ландор должен был нести его ружье, хотя сам изнемогал под тяжестью инструментов, денег и патронов.

Так трое смельчаков добрались до одного стойбища из восьмидесяти палаток. Ландор решил попытаться приобрести у туземцев продовольствия и лошадей, чтобы скорее довести до конца свое путешествие. К счастью, в его одежде было зашито достаточно золота и серебра.

Маленький караван остановился в трех километрах от стойбища. Туземцы дружелюбно встретили путешественников и принесли им продовольствия, за что Ландор роздал им денежные подарки, раз в десять превышавшие стоимость принесенного. Туземцы обещали притти и на следующий день и привести для продажи Ландору хороших лошадей.

Несколько лам уверяли Ландора, что теперь до Лхассы легко можно добраться в четыре дня.

Ландор составил такой план: продолжать путешествие, но за несколько километров перед «священным городом» остановиться, Чанден Зинга и Манзинга спрятать, а самому переодеться и ночью проникнуть в город. Для этой цели у него были захвачены с собой тибетская одежда и сапоги.

Утром появился большой отряд тибетцев. Одни из них принесли Ландору продовольствие, другие привели лошадей, третьи мирно пряли шерсть. Ландор купил у них провианта на два месяца и стал осматривать лошадей.

Чанден Зинг выбрал отличную лошадь.

— Ты, кажется, понимаешь толк в лошадях, — сказал ему Ландор и нагнулся, чтобы осмотреть у лошади копыта.

В это время на Ландора сзади бросились туземцы, схватили его за горло, за руки и ноги и бросили на землю. Ландор защищался отчаянно. Несмотря на то, что напавших было тридцать человек, Ландору несколько раз удавалось встать на ноги. Платье его было изорвано в клочки. Туземцы со всех сторон стали торопливо набрасывать на пленника длинные толстые веревки и опутывать ими так, что Ландор уже не мог двигаться. Одну веревку обмотали вокруг его шеи, и это сдавило ему дыханье. Теперь Ландор был в их руках. Беспомощный лежал он на земле, а тибетцы изо всех сил били его по голове своими подкованными сапогами, пока Ландор не был окончательно оглушен. Тогда несчастному пленнику скрутили за спиной руки, перевязали их в локтях, опутали ему грудь, ноги у лодыжек и замотали конец веревки вокруг шеи.

Чанден Зинг защищался изо всех сил против двадцати напавших на него тибетцев. Только Манзинг не оказывал никакого сопротивления, но и его повалили на землю и крепко связали ему руки.

По данному знаку из-за соседнего холма выскочил отряд вооруженных тибетцев и бросился к пленникам. Их было четыреста человек. Солдаты навели на пленников свои фитильные ружья.

Это был отряд, высланный против Ландора из Лхассы и Шигитзе. Ему приказано было взять Ландора в плен во что бы то ни стало.

Солдаты обыскали у пленников карманы и вместе с ламами с жадностью разделили найденные деньги. Часы, барометр, компас и очень ценный хронометр[5] Ландора были разбиты.

Тибетцы перерыли весь багаж Ландора, все порвали и поломали, а деньги похитили. Затем тибетцы привязали к луке седла один конец веревки, обмотанной около шеи несчастных пленников, развязали им ноги и поехали рысью с победными криками. При этом они стреляли в воздух из своих фитильных ружей.

— Что бы ни произошло, — обратился Ландор к Чанден Зингу и Манзингу. — не показывайте, что вы страдаете.

Ландор знал, что если они будут держаться совершенно спокойно, то это, быть может, спасет их от смерти.

Но тут Ландора отвели от его друзей, посадили в палатку и сообщили, что ему отрубят голову.

Действительно, вскоре Ландора вытащили из палатки и повели в другую, большую палатку, где, как на троне, восседал главный лама, окруженный двенадцатью младшими ламами. Все были в праздничных одеждах.

Вскоре привели и Чанден Зинга. Он обвинялся в том, что служил проводником и хотел показать Ландору тайны "святого города».

— Подтвердите это, — обратился главный лама к Ландору, — и вы будете доставлены к границе и отпущены на свободу.

— Нет, — ответил Ландор. — Мой слуга ни в чем не виноват. Я один хотел познакомиться со страной и узнать тайны ее монастырей. Мой слуга ничего не знает. Он только исполнял мои приказания.

Ответ Ландора раз'ярил лам. Один из лам ударил его по голове. Другие набросились на Чанден Зинга, повалили его на землю и принялись бить его ременными плетками, в которых были завязаны свинцовые шарики. Ему нанесли до двухсот ударов. На всем теле Чанден Зинга от затылка до пяток вся кожа была исполосована. Но Чанден Зинг держался геройски. Ни слова жалобы, ни одной мольбы о пощаде не вырвалось из его уст.

Ландора опять повели в палатку. В ней находился начальник отряда тибетских солдат, по имени Рупун. Как только Ландор остался наедине с Рупуном, последний, сперва убедившись, что их никто не подслушивает, подошел к Ландору и сказал ему:

— Я присутствовал при вашем допросе. Вы не обнаружили никакого страха, и я поэтому уважаю вас.

Ночью, когда поставленная у палатки стража заснула, Рупун осторожно приблизился к Ландору. Он делал вид, что хочет крепче затянуть веревки на руках несчастного пленника, а сам между тем ослабил их.

— Бегите! — шепнул Рупун пленнику. — Вы должны сейчас же бежать. Я сделал все приготовления к вашему бегству.

— А можете вы спасти Чанден Зинга и Манзинга? — спросил его Ландор.

— Нет. За это я не берусь.

— В таком случае я отказываюсь от бегства. Мой долг остаться с моими людьми до конца.

Под утро Рупун опять крепко затянул веревки на руках Ландора и, вопреки приказанию лам, накормил пленника и напоил его чаем.

В полдень Ландора вызвали. Развязали веревки на его руках и заковали в железные кандалы.

— На ваше спасение больше нет надежды, — шепнул Рупун. Казалось, он был искренне опечален.

Тибетцы посадили Ландора на низкорослую лошадь. Деревянное седло было снабжено острыми шипами, которые впивались в спину. Отряд всадников сопровождал Ландора. Они проскакали около километра, пока не встретили другой отряд, человек в двести. Здесь были и ламы в своих красных одеждах, знаменосцы и солдаты. Лошадь, на которой ехал Ландор и которую жестоко настегивали нагайкой, пронеслась мимо выстроившихся в ряд всадников. Один солдат почти в упор выстрелил в Ландора, но промахнулся.

Однако лошадь Ландора была скоро поймана. К ручным кандалам пленника привязали длинную веревку, а ее другой конец взял всадник. Отряд опять помчался бешеным карьером с диким воем и оглушительным звоном тысячи бубенцов, подвешенных к лошадям.

В то время, как один из солдат непрерывно бил лошадь Ландора плеткой, всадник, державший конец веревки, старался сдернуть Ландора с седла. Каждый толчок заставлял Ландора натыкаться на острые шипы седла, причинявшие ему глубокие раны. Вдруг веревка оборвалась, и всадник тяжело шлепнулся на землю. Но веревку связали опять, и опять началась потеха.

Вот в нескольких шагах от несчастного пленника раздался выстрел, но тот, кто стрелял, промахнулся. Множество стрел со свистом пролетали мимо Ландора, но ни одна не попадала в цель.

Наконец, забава кончилась. Отряд поехал дальше, и перед заходом солнца всадники вместе со своим пленником достигли форта и монастыря, под названием Гиачо.

Ландора грубо стащили с седла.

— Дайте мне передохнуть хоть одну минуту, — взмолился несчастный. — Я со вчерашнего дня не знаю покоя.

В ответ Ландора стали грубо толкать в спину, а сзади шла толпа и осыпала его насмешками и бранью. Наконец, Ландора привели к месту суда. Здесь его ноги привязали к дереву, и веревки так туго затянули, что они глубоко врезались в тело. Один из тибетцев схватил Ландора сзади за волосы, в то время как другой держал перед его глазами орудия пыток.

Но вот раздалась странная, дикая музыка… Палач снял со сковороды с горячими углями раскаленную железную полосу и поднес ее к глазам Ландора. Несчастный крепко зажмурился, а в это время начальник округа говорил:

— Ты хотел проникнуть и осмотреть запретную для иностранцев страну. Ты не внял просьбам и угрозам тех, кто поставлен охранять нашу страну от подобных тебе. Прими же за это достойное наказание.

Пытка Ландора.

Хотя железный стержень и не касался лица пленника, но жар был настолько велик, что левый глаз Ландора остался навсегда поврежденным. Правый пострадал меньше, быть может— оттого, что железо было не одинаково нагрето. Брови и ресницы были совершенно спалены. Потом палач приставил ко лбу Ландора дуло фитильного ружья. Раздался выстрел… Ландор почувствовал сильное сотрясение мозга. Кто-то угодливо вручил палачу меч.

— Смерть ему! Смерть ему! — неистово кричала возбужденная толпа.

Палач не спеша подошел к Ландору, поднял меч и опустил его на шею несчастного. Повидимому, палач примеривал расстояние перед тем, как нанести решительный удар. Затем палач откинулся назад и изо всех сил взмахнул мечом. Острие меча прошло около горла как раз под подбородком, но не задело Ландора.

Тогда палач проделал еще раз тот же маневр, нанося удары с другой стороны горла несчастного. На этот раз между острием меча и горлом Ландора было не более двух сантиметров.

Ландор не понимал того, что происходило. Когда меч в первый раз упал на него, он ожидал, что сейчас покатится его голова. Он был поражен, когда клинок пролетел мимо, и он опять увидел перед собой местность и услышал странную дикую музыку.

Что же собственно происходило?

При втором взмахе Ландор еще ничего не сознавал, так как не успел притти в себя после первого раза. У него не вырвалось ни одного слова. Ламы и толпа продолжали еще кричать, требуя его головы. Но начальник округа отложил казнь, чтобы Ландора и его людей еще раз подвергнуть пыткам, а затем умертвить.

Позже Ландор узнал, что ужасная игра палача с мечом в обычае у тибетцев: палач щеголяет своей ловкостью владеть исполинским мечом и приводит в трепет свою жертву, прежде чем нанести ей смертельный удар.

Когда палач приостановил свои "упражнения» мечом, Ландор подозвал одного из лам.

— Дайте мне глоток воды, — еле вымолвил несчастный.

Эта просьба была новой потехой для лам. Вся толпа монахов, разряженная в желтые, красные и черные одежды и освещенная лучами заходящего солнца, представляла живописную картину.

Откуда-то появился больной и измученный Манзинг.

Путешественник Саваге Ландор до плена у тибетцев; около него сидит его спутник Чанден Зинг.

Ландор по возвращении из Тибета. Правый глаз носит следы пытки раскаленным железом.

— Я хочу есть… Лайте мне есть, — лепетал несчастный.

Ламы тотчас же принесли целого барана, нарезали мясо крупными кусками и, хватая куски своими грязными пальцами, стали впихивать в рот несчастным так, что те давились и глотали мясо, не прожевывая.

— Ешь, сколько хочешь: это твой последний ужин, — с насмешкой приговаривали при этом ламы.

Едва несчастные пленники утолили голод, как из монастыря пришел новый приказ. Все люди задвигались, началась суматоха. Пленников схватили, широко раздвинули им ноги и крепко привязали их к деревянным чуркам. Потом палачи высоко подняли несчастным за спину руки, привязали веревки и прикрепили к столбу. Ландор и Манзинг повисли на руках. Все их тело стало испытывать такую боль, будто

им вырывали из суставов кости. От шеи Манзинга к шее Ландора была протянута веревка, отчего их затылки неестественно выпячивались вперед.

Так они были привязаны под открытым небом. На их несчастье пошел сильный дождь. Ландор чувствовал сильную боль во всем теле, пока, наконец, его члены не одеревянели и он не потерял чувствительности. Было такое ощущение, как будто у него на мертвом теле — живая голова.

Медленно проходила ночь. Начался рассвет. И только, когда солнце высоко всплыло на небе, к несчастным под’ехали верхами начальник округа и его свита. Они снова пересмотрели остатки вещей Ландора. Невежественные и трусливые, они боязливо разглядывали его инструменты, прежде чем их разбить.

Только под вечер палачи сняли веревки с несчастных. Ландор, как мертвый, повалился на землю и, распростершись, лежал долго, неподвижно. Мало-по-малу кровь начала двигаться по его жилам, и он почувствовал невыносимую боль во всем теле, в особенности в ногах. Начальник округа приказал принести Ландору пищи, но Ландор не мог глотать, это стоило ему громадных усилий.

Поздно вечером один из лам принес Ландору горячего чаю.

— Пей! Сразу пей!

Это настаивание ламы выпить чай сразу вызвало в Лан-доре подозрение. Он отпил небольшой глоток и тотчас же выплюнул его обратно. Чай был отравлен. Даже те две капли, которые Ландор успел проглотить, целый день вызывали у него судорожную дрожь.

Но что было дальше делать с пленниками?

Для решения этого вопроса ламы прибегли к ворожбе. Они исследовали волосы Ландора и ногти с пальцев его руки и ноги. Прядь волос была вырвана из головы Ландора с помощью тупого ножа, а ногти срезаны саблей. Во время этих операций ламы заметили особенное соединение кожи на пальцах несчастного. В Тибете человека с такими пальцами считали заколдованным и думали, что если ему причинить вред, то этот вред возвратится на того, кто его причинил.

Ламы немедленно дали об этом знать начальнику округа Помбо. Помбо приказал пощадить Ландора и отправить его возможно скорее к индийской границе.

И вот под конвоем пятидесяти всадников Ландор и Манзинг тронулись в обратный путь. Их заставляли итти очень быстро, к шеям обоих пленников была привязана веревка, другой конец которой находился в руках одного из солдат. Все тело болело от ран, а они должны были переходить реки с ледяной водой.

Подвоз шерсти тибетцами к индийской границе. Скупкой шерсти здесь могут заниматься только англичане.

В Токсеме Ландор увидел Чанден Зинга. Он был едва жив от ран, голодный и измученный.

Через день всех троих посадили на яков и тронулись в дальнейший путь так быстро, как только могли. На каждом тибетском стойбище путешественникам меняли животных, и они подвигались вперед, не останавливаясь. В пять дней они прошли 285 км. Руки у всех троих были связаны назади, и несчастные не могли управлять своими животными. Пленников кормили через день, а иногда и через два, так как боялись, чтобы они не восстановили своих сил. Но самое жестокое страдание причиняли пленникам деревянные седла. Платье на них висело лохмотьями, и люди были почти голые. На теле кишмя кишели насекомые, ноги были босы и изрезаны. Путь казался бесконечным…

Но вот несчастные, наконец, перешли границу Лхасской провинции. С них сняли кандалы…

С трудом, измученные и обессиленные, добрались они до границы Индии, где их встретил британский политический агент Вильсон, с которым Ландор познакомился, еще отправляясь в Тибет. Слезы невольно наполнили глаза Вильсона, когда он увидел Ландора в таком жалком виде…

Так рассказывает Ландор о своем неудавшемся путешествии в Лхассу. Надо полагать, что его воодушевляло на это путешествие не одно желание увидеть Лхассу, но что он имел секретные поручения от английского правительства, стремившегося подчинить Тибет своему влиянию.

ПОПЫТКА ШВЕДСКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА СВЕН ГЕДИНА ПРОНИКНУТЬ В ЛХАССУ

24 июня 1899 года я покинул Стокгольм[6].

Это было мое четвертое путешествие по пескам и горам Азии.

Вот я стою на палубе парохода и шлю прощальный привет моим друзьям и родным.

Еще несколько минут, и пароход унесет меня далекодалеко на восток.

Я чувствую, как тоска охватывает меня. Мне жаль покинуть дорогие, любимые лица… И то, что сегодня праздник и день удивительно теплый и ясный, усиливает мою тоску.

Но сильнее тоски во мне живет надежда проникнуть в Лхассу — главный город Тибета. Еще ни один европеец не посмел взглянуть на этот город — смерть угрожала за такую попытку.

Мой путь лежал через Петербург, Москву, Воронеж и Ростов на Владикавказ. Перед Владикавказом, у станции Беслан, дорога сворачивает на восток, оставляя по правую руку величавые вершины Кавказа. Она направляется к Каспийскому морю.

Из Петровска я на пароходе переплыл Каспийское море и прибыл в Красноводск. В Красноводске я пересел в поезд железной дороги, где мне был предоставлен целый вагон. В нем я с полным удобством доехал до Ташкента

12 июля я продолжал свой путь при ужасной жаре. По Ферганской долине и частью вдоль реки Сыр-Дарьи железная дорога шла мимо садов и селений и кончалась в Андижане, куда мы прибыли в 9 часов утра.

Я вышел из вагона и вдруг в толпе увидел знакомый синий халат.

— Ислам! — крикнул я.

Да, это был Ислам, мой старый, верный слуга. Он пришел, чтобы встретить меня. Ислам со всех ног бросился ко мне, и радость озарила его широкое скуластое лицо.

— Однако ты поседел, Ислам, — сказал я ему после первых дружеских приветствий.

Но он не слушал, что я ему говорил. Торопливо, с живейшим интересом, он принялся расспрашивать меня про наше предстоящее путешествие.

Целых три часа я должен был подробно рассказывать ему о своих планах. Потом я передал Исламу весь свой багаж.

— Все это надо будет перевезти на арбах в Ош, — сказал я. — В Оше я пробуду несколько дней.

— Не беспокойтесь, — ответил он. — Все будет исполнено как нельзя лучше.

Вот я и в Оше. Вторая неделя идет к концу, а я не могу выехать. Мои глаза воспалены и сильно болят.

Ислам возится и суетится с утра до вечера. Он снаряжает караван в далекий путь: нанимает слуг и лошадей, закупает чай, сахар, свечи, вьюки…

К нашей экспедиции русские власти прикомандировали двух семиреченских казаков — Сыркина и Чернова.

Все говорит за то, что приближается пустыня. Перетаскивание лодок по суше.

Наконец, мы выступили в путь.

Дорога постепенно переходит в тропинку. Дневная температура повышается, ночная понижается. По мере того, как мы входим в степь, канавы, орошающие поля, постепенно беднеют водой. Все это говорит за то, что приближается пустыня…

Мы идем то по песку, то по местам, покрытым растительностью. Кое-где встречаются тамариски[7].

У нас 14 отличных одногорбых верблюдов и один двугорбый. Ислам запас вдоволь с’естных припасов, посуды, различных инструментов, веревок, лопат и приобрел маленькую железную печь.

Мы перешли русскую границу и вступили в пустыню Синь-Цзянь, или китайского восточного Туркестана.

Мой маршрут намечен так: по реке Тариму, озеро Лоб-Нор и — Тибет.

Для того, чтобы передвигаться по Тариму, я построил барку. Я поместился в нее вместе с Исламом и тремя людьми из нашего каравана, а остальная часть экспедиции тронулась в путь на верблюдах. Мы рассчитали, что они должны притти к нижнему течению Тарима через 2 1/2 месяца.

10 ноября был первый зимний день. Утром все заливы покрылись тонким слоем льда. Только к 11 часам температура поднялась выше 0°.

На корме нашей барки без перерыва топилась печь. Около нее по очереди грелись люди. Ночью на берегу мы разложили громадный костер и расположились вокруг него на ночлег.

Наша барка представляла довольно живописный вид: люди, бараны, куры, мешки, ящики загромождали ее, а из печки взвивался дымок. Он придавал барке издали вид парохода. Там пекли хлеб, сушили белье, мыли посуду и занимались различными хозяйственными работами. Днем люди распевали песни, но к вечеру песни утихали. Все с нетерпением ждали места причала.

20 декабря наш караван вступил в пустыню Такла-макан. Мы напоили верблюдов в последний раз на долгое время. И лошади, и собаки, и люди старались напиться досыта, так как мы, несмотря на то, что захватили с собой льду на 20 дней, должны были обращаться весьма осторожно с запасами.

Теперь наш путь лежал через барханы, достигавшие 60 метров в высоту. Мы медленно поднимались и спускались по крутым барханам, где то один, то другой верблюд спотыкался и падал. Тогда мы останавливались и перевьючивали животное.

23 декабря нас захватил настоящий буран. Небо закрылось облаками, и воздух был так насыщен песком, что мы на расстоянии ста метров ничего не могли разобрать. Все предметы стали казаться странными и враждебными. Летучий песок проникал в глаза, уши, рот и нос и до крайности затруднял дыхание. Люди легли, завернувши головы в плащи. Верблюды тоже легли. Они вытянули шеи по ветру и подставили буре свои тела.

Чтобы передвигаться по Тариму, я построил барку…

Когда мы пересекали низкий хребет и потом большую равнину, нам часто попадались следы диких верблюдов. Мы так привыкли видеть их следы, что перестали обращать на них внимание. Только казак Чернов сгорал от нетерпения увидеть и поохотиться на это животное.

Было раннее утро. Я проснулся и услыхал тихий шопот людей. Они осторожно звали собак. Вдруг раздалось несколько выстрелов.

— Что случилось? — крикнул я.

Наш путь лежал через барханы…

— Чернов подстрелил дикого верблюда, — ответил Сыркин.

Вечером Чернов убил несколько куропаток, так что в мясе у нас теперь недостатка не было.

Это маленькое происшествие случилось в конце марта. Весной верблюд пьет раз в неделю, но зимой он может оставаться без воды в течение двух недель, несмотря на то, что питается сухой травою. При сочной еде он даже летом может оставаться без воды полмесяца. Верблюд так хорошо отыскивает в пустыне ключи, как будто пользуется картой

и компасом. Обоняние у верблюда чрезвычайно развито. Говорят, что он чует человека на расстоянии 21 километра. Когда верблюд подозревает опасность, то обращается в бегство. Он мчится прочь с быстротою ветра. Он страшно боится дыма костров и домашних верблюдов, так как сразу чувствует чуждый ему запах. Дикие верблюды держатся вдали не только от населенных мест, но даже от мест, по которым, хотя редко, проходят люди.

Подстреленный дикий верблюд.

Мы пробирались по реке среди густого камыша. Уже более трех часов мы искали выхода и приходили опять на прежнее место. Мы попадали в какие-то заливы, которые извивались змеей, продирались через чашу камыша, тащили бот по отмелям, заросшим камышами и разделявшим соседние протоки. Напрасно мы вглядывались вдаль. Туман окутывал окрестность, и она казалась нам сплошной зарослью.

— Мне кажется, что мы отсюда никогда не выберемся, — сказал я.

— А мы подожжем тростник, — ответил Ислам.

Вспыхнул огонь, и яркие языки засверкали то там, то сям. Они ширились и росли, охватив огромное пространство. Послышался треск горящего камыша, и облака черного дыма наполнили воздух. Мы тащили наш бот по мелкой воде по проходам, которые открыл нам пожар. Теперь мы могли видеть перед собой и найти выход в реку.

Наконец, мы выбрались на настоящий путь. Здесь вода в реке бежала быстрым, мощным потоком.

Уже год, как продолжалось наше путешествие. Позади нас были река Тарим, пустыня Такла-макан и бурные озера. Теперь мы приближались к высочайшим горным цепям. Наш прибор показывал высоту в 5.180 метров. Мы вступили в Т ибет.

Перед тем. как начать нашу первую тибетскую экспедицию, мы отдыхали целую неделю в Мандалыкской долине.

Послышался треск горящего камыша, и облака черного дыма наполнили воздух…

Здесь мы усердно занялись приготовлениями к трудной части нашего путешествия. Мы пополнили наш караван лошадьми и овцами и двинулись к неизвестному будущему, в. неизвестные страны земли.

В долине Кар-яка (падающего снега) природа приняла более горный характер. Высота достигала 4 тысяч метров. Чистый ручеек журчал между сточенными гранитными глыбами, а на берегах маленькие цветочки красовались в густом мхе и в траве. Повсюду встречался помет куланов и яков[8]. Мы собирали его для топлива. Несколько черепов яков указывало на то, что эту местность посещали охотники. Сурки выглядывали из своих норок, но при нашем приближении со свистом исчезали.

К вечеру подул сильный северо-восточный ветер. По долине носились громадные черные тучи. Мы оставили Мандалык утром при греющем солнце, теперь же нас окутала злая осень. Когда я на следующее утро вышел из юрты, стояла настоящая зима; в воздухе кружились снежинки, и земля исчезла под толстым покровом снега.

«Если в июле уже так сурово, то какова же должна быть в этих местах зима», невольно подумал я.

22 июля мы решили итти дальше, несмотря на то, что снег еще падал. Мы шли вдоль четвертой горной цепи Куэнь-луня. Высота колебалась около 4 тысяч метров, поднимаясь временами до 4 1/2. Перед нами открывался бесконечный величественный вид на целый ряд гор. На горизонте виднелись снега и ледники. Их трудно было отличить от белых облаков. Здесь, на высоте 4 тысяч метров, нам встречались так же барханы, как и в пустыне Такла-махан. Глубокий песок, тяжелые ноши и разреженный воздух крайне утомляли наших животных.

Я направился на юг, через цепи гор. На одном перевале высота достигала 4.962 метров. Верблюды так напрягали свои силы, что их ноги дрожали, ноздри широко раздувались, жадно вбирая воздух, а глаза устало смотрели на юг.

Несчастные животные! Они как будто лишились всякой надежды когда-либо наесться досыта среди этих неплодородных голых гор.

Мы приближались к высочайшим горным цепям…

В одной долине мы встретили огромное стадо сайг. Их было несколько сот. Эти животные с торчащими кверху рогами напоминали войско со штыками. Быстрые движения нисколько не утомляли их в разреженном воздухе.

Но наши животные начали слабеть. Лошадь Чердонова не ела. Она сильно исхудала и еле волочила ноги. Это очень огорчало казака, который нежно любил своего коня. У нас осталось всего четыре овцы. Они бежали за караваном как собаки. Мы теперь стали понемногу привыкать к громадной высоте. Когда я сидел в седле или в палатке, то не замечал никаких перемен, но стоило мне ударить молотком по камню, как становилось трудно дышать, а сердце начинало усиленно биться.

Наконец, нам удалось преодолеть тот громадный вал, которым природа ограждала Тибет с севера, охраняя его тайны. К югу перед нами открывалась совершенно неизвестная местность. Наш проводник вопрошающе вглядывался в ту бесконечную даль, в которую мы отправлялись. Лошадь Чердонова не могла дальше итти. Пришлось оставить ее на произвол судьбы.

Мы разбили лагерь на высоте 5.024 метров. Это было худшее место стоянки; здесь не было ни пастбища, ни топлива. Мы разбили один из ящиков, чтобы согреть чай, а животным дали по горсти кукурузы.

Едва мы устроились, как разразилась страшная буря: пошел дождь, потом град, затем снова проливной дождь. Верблюды легли полукругом, повернув головы от ветра. Мы привязали их к колу, который вбили в землю. На тех, что находились у края, набросили войлочные одеяла. После летней потери шерсти верблюды были почти голые. Они сильно зябли и тряслись от холода.

Интересно было наблюдать, как постепенно вырастала новая шерсть. На этих высотах она росла быстрее, чем в более низких и теплых странах. Организм приспосабливался к природным условиям.

Перед тем, как покинуть эту часть Тибета, я хотел пересечь еще одну громадную цепь гор, покрытую вечными снегами. 8 сентября мы двинулись в путь. При страшном ветре мы ехали по местности, которая то подымалась, то опускалась.

Вечером Алдату удалось убить громадного 15-летнего яка. Алдат оставил его на месте, чтобы на следующее утро вернуться и забрать сало, в котором мы так нуждались.

Чуть забрезжил свет, как Алдат был уже на ногах.

— Я пойду пригоню лошадей, а затем отправлюсь за своей добычей, — сказал он нам и ушел.

Долго ждали мы Алдата. Но проходил один час за другим, а его все не было. Холодный ветер кружил около нас, проникал в наш лагерь, который лежал довольно открыто на высоте 5.143 метров.

Я подозвал Чердонова и приказал ему отправиться на поиски Алдата.

В 11 часов Чердонов вернулся с молодым охотником.

На высоте в 5.426 метров.

— Я нашел его около убитого яка, — рассказывал казак. — Он лежал на земле и не мог шевельнуться. У него сильно болела голова и шла носом кровь.

С трудом мы посадили Алдата в седло и отправились к перевалу. Час за часом мы подымались все выше и выше. Иногда нам казалось, что перевал уже близко, но он беспрерывно отступал перед нами. Почва, отвердевшая от ночного шестиградусного мороза, теперь растаяла. Лошади проваливались в грязь и резали себе ноги об острые края валяющегося повсюду шифера.

На перевале прибор показал высоту в 5.426 метров. Алдат чувствовал себя все хуже и хуже. Нам пришлось привязать его к седлу, чтобы он не упал. Он говорил несвязные слова, бредил и постоянно просил оставить его.

Отвратительная погода, постоянные вьюги и нездоровье Алдата отзывались тяжело на нашем настроении.

«Что это приключилось с Алдатом?» — думал я, но ничего не мог понять.

— Голова болит, сердце болит, — жаловался он.

Его ноги были холодны и тверды, как лед. Они совершенно почернели. Я пробовал растирать их и тем восстановить кровообращение, но ничто не помогало. Ноги омертвели и стали нечувствительны даже к уколу иголкой. Это состояние омертвения постепенно, начиная с ног, распространялось выше. Теперь по ночам мы дежурили около Алдата и делали все, чтобы спасти его. Но надежда на успех уменьшалась с каждым днем. И с умирающим мы должны были взбираться на высокие горы, при леденящих бурях.

Рано утром 17 сентября я проснулся от страшного шума. Собаки неистово лаяли, люди кричали. Я выглянул из палатки и увидел в 50 шагах большого медведя, спасающегося бегством.

Погода стояла отличная, но дорога была отчаянная. Холмистую местность покрывали различной величины куски шифа с острыми краями. И если случайно маленькое пространство земли не было им покрыто, то этим пользовались земляные крысы и сурки и вырывали свои предательские норки. Наши животные постоянно спотыкались об острые камни, и два верблюда поранили ноги до крови.

Чем дальше, тем почва становилась мягче. Утром она замерзала настолько, что верблюды не проваливались. Но под лучами солнца ледяной покров постепенно ослабевал, и как-то раз наш последний, шестой, верблюд провалился передними ногами. Он застрял и погружался все глубже и глубже. А караван шел вперед. Носовая веревка, за которую верблюд был привязан к каравану, натянулась и оборвалась. Верблюд отчаянно заревел и упал. Он уходил в землю все глубже и глубже. Караван остановился, и мы стали вытаскивать несчастное животное. Но это было не так-то легко. Я уже боялся, что нам не удастся вытащить его, когда в голову пришла мысль — подложить ему под ноги войлочные одеяла. Это помогло. После тяжелой работы нам удалось спасти верблюда. Он весь был покрыт грязью и дрожал от холода и усталости.

Убитый тибетский медведь.

Так мы путешествовали по пустынному Тибету. Мы шли уже два месяца, и ни разу нам не попадались признаки, которые говорили бы за то, что здесь был человек.

20 сентября мы разбили лагерь на высоте 4.917 метров и решили дать себе отдых. Чердонов взял ружье Алдата и убил из него яка. Прежде чем содрать с него шкуру, Чердонов сделал несколько снимков. Вечером Чердонов возвратился с сайгой. На Алдате попробовали новый «мусульманский» способ лечения. Больного раздели и плотно завернули в еще мягкую теплую шкуру. Я не особенно верил в пользу этого средства и с горечью чувствовал, что совершенно бессилен помочь ему.

23 утром мы поняли, что Алдату осталось недолго жить. Но нам нельзя было медлить, так как запасы наши истощались, и мы тронулись в путь. На одном из верблюдов для Алдата устроили мягкую постель из войлочных одеял, и здесь он мог лежать удобно, как в кровати. Но в тот момент, когда верблюд поднялся на ноги. Алдат перестал дышать.

Смерть Алдата, — Он ушел, — сказали мусульмане…

— Он ушел, — сказали мусульмане и окружили покойника.

Подходил к концу второй год нашего путешествия. Мы перевалили через 6 высоких перевалов, прошли пустыней Гоби, вошли опять в Тибет и теперь были на дороге в Лхассу, запретный город для европейцев.

Но как было проникнуть в этот город?

И вот я решил пригласить в свою экспедицию ламу.

Шереб-лама носил красный халат, желтый кушак и синюю шапку. Он вскоре подружился со мной и Шагдуровым. Каждый вечер я брал у него уроки монгольского языка. Он старался обучить меня, чтобы поговорить со мной о вопросах, которые его интересовали.

— Дорогой Шереб, — сказал я. — До сих пор я никогда никому не открывал своих планов. Но вас я хочу посвятить в свои дела и верю, что вы окажете мне самую живую помощь.

Лама насторожился и весь обратился в слух.

— Говорите, — ответил он. — Для вас я сделаю все, что в моих силах.

— Дело в том, что я и Шагдуров решили переодеться монголами и проникнуть в Лхассу. Вы же, дорогой Шереб, должны руководить нами.

— Что вы! Что вы! — испугался лама. — Это невозможно.

— Почему же? — спросил я.

— Я не боюсь ни монгольских паломников, ни китайцев в городе, — я боюсь тибетцев, тех, что охраняют дорогу в Лхассу. Я знаю, вас и Шагдурова никто не посмеет тронуть, но я, как лама, должен буду за это поплатиться жизнью.

И он стал предлагать другие планы. Но я твердо стоял на своем.

Целый день провели мы в горячих спорах, и когда я собирался уходить, то сказал:

— Конечно, если вы захотите, то сможете всегда вернуться домой. Это я обещаю вам. Но во всяком случае в Тибете нам нужен будет переводчик.

Лама понял, на что я намекал.

— Впрочем, — продолжал я, — вы можете остаться с караваном, я же с бурятами отправлюсь в Лхассу.

— Нет! нет! — воскликнул он. — Я не останусь с караваном. Я не хочу оказаться трусом. Но я не могу простить Шагдурову, что он не сказал мне об этом в Кара-шаре.

— Шагдуров не виноват, — ответил я. — Он только исполнил мой приказ.

24 июля на высоте 5.127 метров я разбил лагерь и стал готовиться к путешествию в Лхассу. Приготовления заняли два дня. Я назначил начальником каравана Сыркина и дал ему маршрут.

— Если мы не вернемся через два месяца, — сказал я. — то отправляйтесь обратно на север, в Кашгар.

Сыркин отвернулся, чтобы скрыть свое волнение.

Я. Шагдуров и лама переоделись в монгольские костюмы.

Я, Шагдуров и лама переоделись в монгольские костюмы. Когда я надел темно-красный полушубок с желтым кушаком, желтую шапку и неуклюжие, на толстых подошвах сапоги со вздернутыми носками — я стал до того похож на монгола, что Сыркин не узнал меня.

Мы взяли с собой те мелочи, которые всегда имеются при монголах: четки, изображения святых на шее, китайские палочки из слоновой кости для еды, кожаный кисет, огниво с трутом и кремнем и длинную трубку. В пояс каждый из нас воткнул по ножу. Потом мы взяли немного инструментов, оружия, три пары снежных очков, фотографический аппарат и провианту. Вся посуда и все котлы были настоящие монгольские. Из палаток мы выбрали ту, которая была самой легкой.

Настала минута прощанья. Сыркин низко наклонил голову, а Гамра-Куль зарыдал, как дитя. Только Шагдуров смеялся и шутил. Он наслаждался при мысли о предстоящих приключениях…

6 августа мы были в трех переходах от нашего главного каравана. На восходе солнца к нам неожиданно под’ехали три тибетца. Они остановились на некотором расстоянии.

— Снимите свои очки, — обратился ко мне один из них

Вероятно, они думали, что все европейцы имеют светлые волосы и голубые глаза. Каково же было их удивление, когда они увидели, что у меня такие же черные глаза, как и у них. Тибетцы дружески поклонились мне и быстро заговорили о чем-то между собой.

— Покажите ваши ружья, — сказал опять один из них.

Я охотно исполнил его просьбу. Наши ружья и револьверы произв. ели на тибетцев сильное впечатление. Они качали головами и оживленно говорили между собой.

— Ну, довольно, — сказали они. — Отложите в сторону ваши ружья, нам пора ехать.

— Далеко отсюда до Лхассы? — спросил я.

— Три месяца будешь ехать, не меньше, — ответил тибетец.

Он повернул лошадь, и все трое ускакали.

Вероятно, тибетцы хотели напугать нас этим известием и заставить повернуть назад.

Через полчаса к нам явился высокий, коротко остриженный, седой лама в красном одеянии и в желтой шапке. С ним были вооруженные люди с копьями, саблями и стрелами. Он не задавал нам никаких лишних вопросов, а только хотел узнать о силе нашего главного каравана.

— Вы должны остаться здесь 5 дней, — сказал он. — Один шаг дальше… и это будет стоить вам головы. — Он сделал движение рукой, как будто отсекал голову. — Сегодня утром мы послали нарочных к начальнику округа, чтобы узнать, можете ли вы ехать дальше или нет. С минуты на минуту ждем ответа. Будет или письмо, или сам начальник Камба-Бомбо. Во всяком случае, вы пока в плену у нас. Если мы вас пропустим и потом окажется, что вы не имели права ехать в Лхассу, то мы поплатимся за это своей жизнью. Наш начальник в Накчу, ему мы подчиняемся и у него мы должны испрашивать приказаний.

— А нельзя ли послать курьера с запросом в Лхассу?

— Нет, это невозможно, — ответил лама. — Ответ из Лхассы прибыл бы не раньше, чем через месяц.

— А, может быть, нам самим поехать в Накчу и лично переговорить с вашим начальником?

— Нет, и это невозможно. Вы останетесь здесь.

Вероятно, он боялся, что мы, получив разрешение поехать в Накчу, отправимся дальше на Лхассу. Скоро после этого наши гости уехали.

— Я думаю, что нас хотя на сегодня оставят в покое, — сказал Шагдуров.

Однако через несколько минут со всех сторон стали собираться вооруженные всадники. Они под’езжали и останавливались у маленького палаточного лагеря, который был разбит в расстоянии одного километра от нашего. Всадники были вооружены копьями, саблями и ружьями. Некоторые из них носили высокие белые войлочные шапки с полями, другие — темные повязки. На всех были коричневые, красные или черные накидки. Они походили на настоящих бандитов, но были, очевидно, солдатами, которых мобилизовали для защиты от нашего вторжения.

— Сколько, по-вашему, человек в их отряде? — спросил меня Шагдуров.

— Я насчитал 53, — ответил я.

Мы напряженно стали наблюдать за ними в бинокль. Наш лама совсем упал духом.

— Я уверен, что они хотят убить нас, — прошептал он.

Один шаг дальше — и это будет стоить вам головы…

Но вот семь всадников отделились и направились полной рысью на восток, вероятно, в Накчу, двое— по направлению к Лхассе, остальные ринулись сплоченной кучей прямо на нашу палатку.

— Будьте наготове! — крикнул я.

Мы схватили наше оружие и стали у входа в палатку. Тибетцы размахивали копьями над головами и издавали страшный рев. Они мчались на своих лошадях, как будто бы неслись в кавалерийскую атаку. Из-под копыт лошадей во все стороны летела грязь. Передовые из них отчаянно размахивали саблями и выкрикивали команду.

За несколько шагов перед нашей палаткой одна часть всадников круто повернула вправо, другая влево, и двумя колоннами они вернулись к своему лагерю. Они повторили этот маневр несколько раз, очевидно, желая устрашить нас. Затем они столпились и начали стрелять в цель. В два часа тибетцы опять сели на коней и исчезли на северо-востоке.

«Неужели же они хотят напасть на наш главный караван?»— подумал я.

После того как поле очистилось от всадников, в нашу палатку явились двое кочевников. Они принесли нам масла и молока.

— Что вы хотите получить от нас в обмен на эти товары? — спросил я.

— Нельзя. Ничего нельзя. Начальник запретил, — ответили они.

Через час к нам явились четверо мужчин. Они начали бесцеремонно осматривать наши вещи. Внимание одного из них привлек компас.

— А это что за штука? — спросил он.

Я подробно об’яснил ему устройство компаса и рассказал, для чего он служит.

— Да, да, — ответил он, — и у китайцев есть такие.

Потом он два раза показал на меня и сказал:

— Это не бурят.

Несколько раз он настойчиво спрашивал меня:

— Как случилось, что вы узнали о существовании этой боковой дороги? Ведь она никому неизвестна. Почему вы не пошли по другой, большой, по которой идут все пилигримы? Разве вы не знали, что это могло стоить вам жизни? Всех, кто идет по этой дороге в Лхассу, казнят.

Нам предложили четырех сторожей, чтобы они охраняли нас около самой палатки. Но мы отказались. Позже мы узнали, что на более далеком расстоянии нас охраняли 37 постов.

В течение всего следующего дня тибетцы отдельными группами приходили к нам. так что даже на полчаса нас не оставляли одних. Это было похоже на постоянную смену часовых. Всюду раз'езжали верховые. То они приезжали, то уезжали. Самая большая группа состояла из 10 человек.

— Вооруженные люди направлены против твоего большого лагеря в горах, — откровенно признался нам один из наших гостей.

9 августа в 10 часов утра прибыл начальник Камба-Бомбо. По дороге в Лхассу, на расстоянии нескольких километров, вырос городок палаток. Одна из них была довольно значительных размеров, белого цвета с голубыми полосками, остальные были меньше. Из некоторых подымался дым.

Вдруг около белых палаток засуетились тибетцы, стали поспешно готовить свое оружие, потом забегали, сели на лошадей, и длинная черная вереница всадников понеслась прямо на нас. Полным галопом неслись всадники, а мы испытывали такое чувство, как будто на нас должна была обрушиться лавина. Наши ружья и револьверы были заряжены и находились под рукой. Мы стояли около палатки, и никто бы не мог подумать, глядя на нас, что мы испытывали сильное волненье.

В середине тибетцев на красивом большом муле ехал Камба-Бомбо. Все остальные были на лошадях. Недалеко от нашей палатки несколько человек выехали вперед. Среди них мы узнали нашего знакомого переводчика. Он под’ехал к нам и сказал, что сам Камба-Бомбо удостаивает нас своим посещением.

Когда начальник остановился около нашей палатки, несколько человек из его свиты соскочили с лошадей и разостлали ковер, на который он и слез. Камба-Бомбо сел на подушки, которые разложили тут же, а рядом с ним поместился Нансо-Лама, важный священник из Накчу.

Я подошел к Камба-Бомбо и пригласил его в палатку. Он сейчас же вошел в нее. После маленькой церемонии он сел на почетное место — мокрый мешок с кукурузой. Ему было около 40 лет, роста он был маленького, лицо у него было бледное и усталое. Верхним платьем Камба-Бомбо служили красный плащ и красный башлык. Он скинул их с себя на руки слуге. Он остался в маленькой голубой китайской шапочке и в желтом шелковом платье с широкими рукавами. На ногах у него были зеленые бархатные монгольские сапоги.

Ему поднесли чернила, перо и бумагу. Он начал расспрашивать нас и записывать наши ответы. Первым заговорил Шагдуров.

— Я бурят и русский подданный, — заявил он. — Русские власти сочтут за оскорбление, если вы меня не пропустите в Лхассу.

Камба-Бомбо засмеялся и сказал:

— У меня предписание из Лхассы, чтобы я вас не пускал дальше.

— Вы должны вернуться к своему лагерю. До границы вам будет дана охрана, — прибавил он.

Во время этого разговора тибетцы теснились около нас и делали всякие замечания. У каждого из них была сабля, вложенная в ножны. Сабли были богато отделаны серебром, кораллами и изумрудами. У каждого был чехол для бурхана, сделанный из серебра, браслеты, разноцветные украшения в длинных косах, — словом, они нарядились в свои лучшие одежды. Более знатные тибетцы носили большие белые шапки, на других красовались повязки, на третьих— ничего.

Наш лама был совершенно подавлен всей этой роскошью. Когда Камба-Бомбо обратился к нему с расспросами, он стал на колени, наклонился вперед и стал смотреть в землю. Он отвечал коротко и отрывисто, но что он говорил, мы не понимали, так как они об’яснялись по-тибетски.

После Шереб рассказывал нам:

— Камба-Бомбо упрекал меня за то, что я пошел с вами, европейцами, которых не пускают в Лхассу. «Твое имя будет занесено в церковные книги. — сказал он мне, — и тебе не разрешается больше вступать в святой город. Ты изменил своему священническому званию и сделался предателем».

После этого Камба-Бомбо вежливо распростился и уехал в сопровождении своей свиты. Сумерки уже окутали окрестности, и группа всадников скоро исчезла, а с нею и моя надежда— увидеть Лхассу.

* * *

27 июня 1902 года Свен Гедин вернулся в Стокгольм из своего путешествия, которое продолжалось три года. Тибетцы загородили ему путь на Лхассу, и он спустился с Тибетской высоты в Индию. С ним вернулись Шагдуров, Шереб-лама и полубольные казаки. Четверо из его спутников умерли в пути, погибли 24 верблюда и много лошадей.

ПОПЫТКА П. К. КОЗЛОВА ПРОЕХАТЬ В ЛХАССУ

Петр Кузьмич давно хранил в своем сердце завет своего учителя — Пржевальского, который в свое время тоже стремился проникнуть в Лхассу — столицу Тибета:

«Пусть другой, более счастливый путешественник докончит начатое мною дело в Азии».

И вот в 1899 г. Петр Кузьмич отправился с севера, через Монголию, к нелюдимым вершинам Тибетских гор.

Тяжел и опасен был путь по Тибету. На каждом шагу можно было встретиться с каким-нибудь диким зверем, свирепым мишкой, а то и пестрым леопардом.

Путешественник П. К. Козлов — исследователь Монголии и Тибета.

«Тибетский медведь, — рассказывает Козлов, — водится здесь в таком изобилии, что я и мои спутники много раз охотились на этого сильного зверя.

Как-то раз одна из цайдамских семей: старуха мать и молодой сын с женой, со всем своим скарбом и скотом перекочевала из среднего пояса гор в нижний. Едва они прибыли к ущелью Бургусутай, где хотели прожить все лето, и стали устраивать свое походное жилище, как неожиданно из ближайших кустов к ним вышел медведь.

Хозяин дома встретил зверя ударом сабли. Но удар не причинил медведю серьезного вреда. Озлобленный мишка набросился на монгола и быстро покончил с ним. Потом он напал на несчастных женщин и загрыз их.

Ярость зверя была беспредельна. В дикой злобе он набросился на цепную собаку и разорвал ее и несколько баранов. Отведав мяса людей и баранов, свирепый зверь стащил все свои жертвы в одно углубление и покрыл их войлоком и брусьями от юрты. Получилась целая груда из хлама. Мишка взобрался на нее и расположился для отдыха. Эту картину видел один монгол. Но он побоялся выстрелить в зверя. Только позже трое лучших охотников убили озлобленного медведя.

В другой раз ночью китайский леопард осторожно прокрался к одиноко стоящему в нашем селении жилищу. Раздался громкий лай собак. Леопард набросился на одну из них и задавил ее. Он понес свою добычу в лес.

На утренней заре хозяин дома втихомолку направился вслед за зверем. Это был сильный лхадосец, который считался лучшим охотником в округе. Недалеко от дома, в овраге, поросшем высоким кустарником, он увидел леопарда, который пожирал остатки собаки. Охотник осторожно приблизился на расстояние не более 20 метров и метким выстрелом в голову уложил леопарда на месте.

Но чаще всего леопард охотится на многочисленных обезьян. Он ловко нападает на них, притаившись в скалах, в то время, когда обезьяны, не подозревая опасности, отдыхают или играют друг с другом.

Вот раздался пронзительный крик. Это пестрый хищник напал врасплох на обезьян и душит их. А обезьяны настолько растерялись, что даже не обратились в бегство. Леопард воспользовался этим и передушил целых пять штук. И только когда он напал на пятую, обезьяны опомнились от страха и удрали в скалы.

Днем леопард показывается редко. В это время он отдыхает где-либо в укромном месте. С заходом солнца, а в пасмурные дни и раньше, этот красавец-зверь покидает свое логовище и идет на промысел. Иногда он возвращается к своей добыче, которую не успел доесть накануне, и тогда туземцы-охотники сторожат зверя. На такую охоту стрелки выходят чаще по-двое, по-трое человек, так как раненый зверь всегда бросается на охотника и мнет его подобно тигру.

Здесь, в Лхадо[9], мне называли трех таких охотников, которые были серьезно поранены леопардом.

Большая, хорошая шкура зверя ценится на месте довольно дорого и идет главным образом на отделку шуб богатых тибетцев.

В горах Тибета водится еще нарядный зверь «джара". Это животное представляет что-то среднее между антилопой и козлом. Весной джара держится одиночками, в трудно доступной местности. Летом она поднимается в верхний пояс гор, до 5 км высоты над морем, и держится гребня гор. Днем она отдыхает где-либо в прохладе нависших скал, у верхнего предела леса или кустарников, с вечернею же зарею выходит на кормежку.

Поздней осенью и зимой, когда туземцы спускаются на дно ущелий, звери покидают вершины гребня и вступают в область оставленных тибетцами кочевий. Здесь нередко джара подбирается к складам сена. Она становится на дыбы и достает его. Попробовав сена раз-другой, зверь продолжает ходить почти каждую ночь, прокладывая тропинки. Подобные тропинки можно видеть по направлению к водопою.

В одну из наших стоянок мне посчастливилось добыть две кабарги[10], а моим спутникам— превосходного орла-беркута и несколько штук птичек. На следующий день погода была еще лучше. Правда, на этот раз мы не встретили ни одной кабарги, но зато зайцев было очень много. Мы убили только одного для коллекции. Мы стояли и наблюдали, как они пугливо выскакивали и осторожно пробирались среди кустарников. В вышине, среди облачков, мелькали точками снежные грифы и бородатые ягнятники[11]. Вдоль горы пролетели пара соколов и беркут. Соколы ожесточенно нападали на орла с разных сторон. Но гордый, сильный хищник спокойно следовал вперед и лишь порою опрокидывался спиною вниз.

Во время наших зимних стоянок мы довольно близко ознакомились с лхадосцами. Лхадосцы мало чем отличаются от других обитателей восточного Тибета- Они очень ленивы, грубы, лицемерны и суеверны. Подобно всем тибетцам, лхадосцы— бесцеремонные попрошайки, нм ничего не стоит протянуть руку и начать причитывать.

Знатные тибетки из Лхассы. Дочь первого министра (налево) и ее подруга (направо).

Когда им встречается почтенный лама или чиновник, лхадосцы заранее слезают с лошадей и высовывают язык. При этом они часто оттягивают правою рукою соответствующую щеку, а затем говорят:

— Здравствуй! Здравствуй!

В разговоре со старшими лицами лхадосцы молчаливо и почтительно стоят и только изредка одобрительно кивают головой:

— Да, да…

Как и у других обитателей Тибета, у лхадосцев принято встречать и провожать гостей до лошади. О всяком постороннем человеке, который приближается к их дому, дают знать своим неистовым лаем огромные злые собаки.

Земледельцы сеют из хлебов только ячмень, из которого приготовляют дзамбу, а из овощей одну лишь репу. Репу обыкновенно заготовляют для лошадей, но ее изредка едят и сами тибетцы.

И оседлые, и кочевые лхадосцы ткут для себя шерстяные материи из бараньей шерсти. Из шерстяной ткани и овчины лхадосцы шьют свои одежды.

Живут лхадосцы очень бедно. Обычная их еда — это дзамба с маслом, да и то лишь среди зажиточного населения. Бедняки же едят дзамбу без масла и без сала, а вместо чая пьют отвар из ячменной муки. Мясо у них большая редкость; даже богатые кочевники убивают свой скот лишь в исключительных случаях, и если убивают, то только старых животных. Лхадосцы едят мясо павшей скотины, а также убитых хищников, вроде лисиц, леопардов, рысей и других. Какое бы ни было мясо, лхадосцы едят его совершенно в сыром виде. Только мясо человекоподобных тварей, обезьян, они избегают употреблять в пищу.

Среди обитателей восточного Тибета встречались добрые, порядочные люди, но все они были страшно забиты произволом чиновников и лам.

Тибетцы никогда не могли удержаться от соблазна взять чужую вещь. Но таким было по большей части кочевое население. Среди же оседлых можно было встретить людей более мягких и гостеприимных.

Все тибетское население отличалось крайней подозрительностью и недоверием. Чтобы избавиться от своего врага, тибетцы часто прибегали к яду, который незаметно подсыпали в еду и питье.

Тибетец мог вступить в дружбу не иначе, как исполнив известный обряд «братанья". Этот обряд заключался в том. что тибетец давал клятвы перед бурханом[12].

Когда наша экспедиция проходила близ монастыря Мюзоцзэ-гомба, ламы поднялись на кровлю монастырского храма и стали махать в нашу сторону черными флагами и трубить в берцовые человеческие кости. Они не скрывали своей ненависти к пришельцам.

Один из сопровождавших нас лхадосцев заметил:

— В вас ламы видят своих врагов. Недалеко то будущее, когда вы и подобные вам люди уничтожат власть этих дармоедов. Тогда мы, простые люди, свободно вздохнем.

В Тибете, в глухих местностях, кочевники и до сих пор еще занимаются грабежами. Они делают набеги на соседние округа, а иногда выходят даже на большую дорогу. Для грабежей кочевники собираются по 40–50 человек. Такие партии нередко поджидают торговые караваны китайцев, тибетцев и грабят их.

Решительная стычка с туземцами.

Но вот наш караван начал спускаться в очаровательную теснину речки Цатим. Какое здесь было богатство растительного и животного мира! Наш путь по этой теснине затруднялся, с одной стороны, зарослями могучих елей и лиственниц, с другой — высокими отвесными боками ущелья.

В подобную теснину солнечные лучи редко заглядывали Здесь царили вечный мрак и холодная, пронизывающая сырость. По счастью, в этой теснине мы ни с кем не встретились, иначе я не знаю, как бы мы раз'ехались. Но самым большим несчастьем, которое могло обрушиться на случайных путников, был ливень. Он в течение нескольких минут обращал небольшую речку в могучий поток и сносил все на своем пути.

От туземцев мы узнали, что в Чамдо[13] ведут две дороги к что обе они идут по берегам Ному-чю. Мы узнали, что по правом берегу дорога удобнее и что в пяти километрах ниже по реке существует мост, по которому можно переправиться на противоположный берег и оттуда пройти в Чамдо.

Мы направились вниз по Ному-чю в сопровождении старшины. Все шло благополучно, пока мы двигались по левому берегу до моста. Но лишь только мы хотели вступить на него, как из оврага выскочили тибетцы. Они быстро подбежали к мосту и навели на нас свои ружья.

— В чем дело? — спросил я у них через проводника.

— За этим мостом лежат лхасские владения. Лхасскими властями не приказано пускать вас.

Я попытался вызвать к себе начальника стражи и об’ясниться с ним, но напрасно. На наш зов никто не явился.

Я знал, что по левому берегу также существует дорога в Чамдо. Я оставил в покое тибетцев и направился дальше.

Не знаю, за что сочли туземцы эту нашу уступку, но думаю, что не за великодушие, а за слабость.

На другой день перед селением Согторо перед нами неожиданно встали вооруженные тибетцы. Начальник отряда Нинда-Гунчюк поднял саблю и крикнул:

— Стой! Ни шагу дальше!.. Выслать переводчика

Пока велись переговоры, тибетцы то и дело бросали на сошки свои длинные фитильные ружья и прицеливались в нас. Наконец, Гунчюк отпустил переводчика и стал охорашиваться. Потом он стал прохаживаться перед своими подчиненными и ободрять их.

— Они приготовились гнать вас огнем своих ружей, — сказал мне наш переводчик.

Тогда я велел сказать переводчику, кто мы, какие у нас паспорта и куда мы идем.

Гунчюк ничего не ответил и только гордо отвернулся от переводчика.

Тем временем наш караван стянулся в одно место. Гренадер Шадриков, который сопровождал первый эшелон, подошел ко мне и взволнованно проговорил:

— По дороге тибетцы бросали в нас каменьями, смеялись и злобно показывали рукою вперед, по направлению к засаде тибетцев.

Теперь еще более стало ясно, с кем мы имеем дело. Против нас, маленькой горстки русских людей в глубине Тибета, нежданно-негаданно восстали его обитатели. Не было сомнения, что их против нас настроили ламы.

Мы с большой поспешностью сплотили свой караван и заняли удобную позицию. Мы открыли стрельбу из скорострелок. Тибетцы бросились врассыпную: кто в селение, кто к реке, чтобы там укрыться под ее обрывистыми берегами. Часть воинов засела в легком строении и стала оттуда стрелять в наш маленький отряд. Мы перешли в наступление. Чтобы вполне обеспечить себе проход, нам пришлось поджечь постройку, в которой засели разбойники. Постепенно они начали выбегать то группами, то в одиночку.

Перестрелка продолжалась полтора часа. Мы израсходовали триста патронов. Тибетцы разбежались. Как выяснилось потом, среди них было двадцать три человека убитых и семнадцать тяжело и легко раненых.

Мы же все, по великому счастью, уцелели.

После перестрелки мы привели в порядок наш караван и решили поскорее оставить это тяжелое по воспоминаниям место. Мы двинулись в прежнем направлении. Вскоре караван поднялся на высокий косогор, и когда мы оглянулись назад, то увидели, как тибетцы сбегались с разных сторон к тому месту, где лежали их павшие в бою товарищи.

Караван двигался вперед до глубоких сумерек. Наконец, мы решили дать и себе и животным отдых.

Но какой мог быть отдых, когда нравственное состояние было потрясено! Никто из нас не мог заснуть. Что нас ожидало впереди? Ночь казалась вечностью. Я положительно не мог уснуть ни на минуту. Самые разнообразные мысли роились в моей голове. Чтобы скоротать время, я часто оставлял палатку и часами смотрел на ясное, спокойное небо. Яркие звезды медленно перемещались с восточной стороны горизонта на западную. Таинственные метеоры изредка озаряли часть небесного свода и, померкнув, беззвучно исчезали в мировом пространстве.

С соседнего обрыва сурово глядел в наш бивак домик ламы-отшельника. Он приютился там словно орлиное гнездо. Внизу глухо бурлила и плескала река. По верхушкам леса порою пробегал слабый ночной ветерок. Но вот на востоке зажглась алая полоска, и лагерь пробудился.

Мы двинулись в путь. Утренняя свежесть воздуха придавала бодрость. Ближайшие придорожные домики были пусты, тогда как из жилищ противоположного берега реки поднимались струйки серого дыма. Стада направлялись в горы, гребень которых уже успел позолотиться лучами солнца. Немного спустя на дороге показалась фигура тибетца. Его выслали к нам навстречу местные старшины в качестве проводника.

— Наш начальник страшно скорбит о вчерашнем происшествии, — сказал он нам. — Он ни в чем не виноват. Вы воевали не с нами, — с другими тибетцами. Мы узнали о стычке только вчера, когда все тибетцы испугались и обратились в бегство.

Недалеко за кумирней Момда-гомба мы встретили трех нарядно одетых всадников. Они выехали к нам из Чамдо для переговоров. Старший из них да-лама, высокий брюнет, с черными проницательными глазами, был в темно-красной одежде и нарядной шляпе, украшенной синим шариком. Через плечо этого чамдосца висела связка серебряных ладанок, а в левом ухе — наградная массивная золотая серьга. Она была художественно отделана бирюзой и кораллами. Два других, меньших, чиновника составляли его свиту.

При встрече с нами чамдосцы сошли со своих богато убранных лошадей и вежливо приветствовали нас. Мы ответили тем же.

Потом лама стал просить меня не заходить в Чамдо.

— Так сказали наши лхасские чиновники, которые приехали от далай-ламы и привезли такое распоряжение, — об’явил он нам.

Да-лама умоляюще сложил руки и устремил глаза к небу.

— Пожалейте мою голову, — промолвил он и показал при этом на шею.

Он замолчал и стал ждать нашего ответа. Лицо его страшно побледнело.

— Мне очень жаль, — сказал я, — что вы, ламы, подняли против нас все население Тибета. Кто же, как не вы, благословил их поднять против нас оружие? А теперь не знаете, как уладить дело.

Хитрый да-лама ничего не ответил. Он только низко склонил свою голову, чтобы мы не могли прочесть выражения его лица.

Тогда я предложил ему проследовать вниз по долине реки до места бивака, где можно будет обстоятельно выяснить этот тяжелый вопрос.

Селение Бэноп было последним для нашей экспедиции. В конце концов я уступил просьбе да-ламы, которая исходила из Лхассы».

Таким образом попытка Петра Кузьмича Козлова проникнуть в Лхассу окончилась тоже неудачей.

БОРЬБА ЗА ТИБЕТ МЕЖДУ СИЛЬНЫМИ СОСЕДЯМИ

1. Нападение англичан.

Не только Свен Гедин, Пржевальский и Козлов мечтали проникнуть в сердце Тибета — в Лхассу. Путешественники Кэри, Литьдэль, Бонвало и другие стремились к той же цели; но и их стремления не увенчались успехом…

Высокие горные хребты окружали Тибет и хранили его тайну, а лхасские власти защищали кровью свои владения от чужих пришельцев.

Тибет протянулся с запада на восток на 2.400 км, с севера на юг на 700–800 км. Площадь с тибетским населением определяется от 1.800.000 до 2.000.000 кв. км. Она в 6 раз больше Великобританских островов (Англии, Шотландии и Ирландии).

Население Тибета невелико — около 4–5 миллионов человек. Территория с тибетским населением на востоке входит в состав китайских владений, а на юге — в состав государств, находящихся под господством Англии.

Таким образом тибетская территория, об’единенная под управлением далай-ламы и известная под именем Тибет, будет несколько меньше.

После того, как англичане подчинили своей власти два государства на границе с Тибетом: Сикким и Ботан, оба со значительным тибетским населением, они задумали проникнуть и дальше, в пределы Тибета. Они начали вести переговоры с тибетцами о том, чтобы установить взаимную торговлю. Но тибетцы со страхом и недоверием отнеслись к англичанам. Они считали англичан за народ, который проникает всюду, где его не желают. А проникнув, англичане тотчас же начинали строить планы против той страны, в которую пришли.

Англичане, желая установить границу между Сиккимом и Тибетом, не раз воздвигали столбы, но тибетцы разрушали их.

Тогда вице-король Индии лорд Керзон решил отправить в Лхассу военную экспедицию.

Он хотел добиться переговоров с тибетским правительством и отправил письмо далай-ламе. Письмо вернулось через шесть месяцев с об'яснением, что оно не могло быть передано, так как чужестранцам запрещено проникать внутрь страны.

Комната во дворце далай-ламы.

Тогда Керзон отправил вторичное письмо далай-ламе. Письмо повез один местный житель, который жил на границе и пользовался общим уважением. Но далай-лама отказался принять это письмо, и оно вернулось нераспечатанным.

Далай-лама знал, что англичане готовят наступление, и обратился за помощью к России. Это государство хотя и было далеко, но в Тибете и в Монголии его считали сильным. Один из приближенных далай-ламы — Дорджев, бурят по происхождению, горячо стоял за союз с Россией. Дорджев был воспитателем далай-ламы и был весьма образованный человек. Его поставили во главе посольства, которое отправилось в Петербург, к русскому правительству[14].

Русская печать приветствовала тибетское посольство.

Приезд Дорджева был живым доказательством того, что далай-лама видит в России единственную защиту против интриг Англии.

Посольство из Лхассы и переговоры тибетцев с русским правительством встревожили англичан. Они увидали в этом угрозу для своей индийской границы. И вот тогда Керзон отправил военную экспедицию в Тибет.

Это была удобная минута. Единственное государство, которое могло поддержать Тибет — Россия, оказалось занятым войной с Японией. Керзон двинул в Тибет трехтысячный отряд с горной артиллерией. Для Тибета надолго останется памятным 1904 год: чужеземцы с войсками пришли в Лхассу.

Храбрость тибетцев была изумительна. Но они не имели военного обучения и были вооружены устарелыми фитильными ружьями собственного приготовления. Тибетские ружья и мечи казались смешными рядом с новейшим английским оружием.

Дорджев — сторонник сближения с Россией, а впоследствии с СССР.

При Гуру, у «источников хрустального глаза» англичане вступили в переговоры с тибетцами, предварительно попросив тибетцев погасить фитили у их примитивных ружей. Как только тибетцы исполнили эту просьбу, англичане вероломно напали на них р почти всех перебили. Из пятисот тибетцев осталось в живых двести человек, которые спаслись бегством. Вместе с тибетцами погиб их генерал Лхаван, у которого вырвали с частью уха большую жемчужную серьгу.

После длительного перехода по горам и тяжелых лишений ожидание англичан увидеть столицу Тибета достигло-высшего напряжения. За каждым поворотом им чудился этот священный для буддистов город. Они спешили итти и ускоряли под’ем с одной вершины на другую. Когда возвращались передовые патрули кавалерии, расспросам не было конца.

Наконец, 2 августа, обогнув последний мыс, английская военная экспедиция увидела золотые крыши Поталы. Так назывался дворец далай-ламы. На следующий день англичане расположились лагерем недалеко от самого дворца.

Тибетская мастерская по изготовлению оружия в Лхассе.

26 июля 1904 года в два часа ночи далай-лама оставил Лхассу. Он взял с собой только самых преданных лиц: врача и восемь человек прислуги. Беглецы сели верхом на лошадей и отправились в путь.

Перед тем, как покинуть дворец, из Поталы вывезли драгоценности и спрятали их в укромных местах. Далай-лама направился в северную Монголию и остановился в городе Урге.

Потала — дворец далай-ламы — с южной стороны.

Тем временем начальник военной английской экспедиции вступил в Лхассу.

«Здесь, в приятной долине, — пишет он, — прекрасно обработанной и богато орошенной, под защитой снеговых цепей гор, находится таинственный, запретный город — Лхасса. Еще ни один европеец не видел этого города. Те, кто предполагал, что Лхасса что-то в роде города из области сновидений, разочаровались. В конце концов Лхасса была построена, как и другие города, людьми. Ее улицы не были вымощены золотом, и двери не были отделаны жемчугом. Улицы Лхассы были страшно грязны, а жители менее всего походили на волшебников. Но Потала (дворец) выглядел внушительным и массивным. Он был основательно построен из камня. То, что дворец далай-ламы лежал на горе, особенно живописно выделяло его над общим городом, расположенным у его подножья. В Лхассе было много других домов, также основательно построенных, их окружали тенистые деревья».

Далай-лама знал, что англичане любят захватывать в заложники правителей страны и вручать им для подписи договора.

Действительно, англичане заставили оставшихся в Лхассе тибетцев подписать кабальный договор. По этому договору тибетцы обязывались: 1) выплатить контрибуцию в 1.625 тысяч рублей; 2) открыть для английской торговли два пункта; 3) отказаться от всяких пошлин на английские товары, которые шли из Индии, и не облагать своих товаров, идущих в Индию к англичанам; 4) без согласия Англии никакая часть тибетской территории не могла быть уступлена другому государству или сдана в аренду; 5) никакому государству или его подданным не могли быть сданы концессии[15], и ни одно государство не могло вмешиваться во внутренние дела Тибета и посылать в Лхассу своих агентов.

В это же время пекинское правительство издало прокламацию об отставке далай-ламы Но тибетцы не подчинились этому распоряжению и продолжали признавать своим правителем далай-ламу.

2. Китайский погром.

Так как Тибет считался под покровительством Китая, то Китай был очень обеспокоен вторжением англичан в Тибет и принял твердое решение восстановить свою власть над Тибетом.

Китайское правительство уплатило англичанам наложенную на Тибет контрибуцию и назначило верховным комиссаром в Лхассу Чанг-ин-танга. Этот китаец своими распоряжениями старался помешать торговым и всяким иным связям англичан с Тибетом. Он пошел даже дальше. Он пытался распространить власть Китая над Непалем и Ботаном, которые англичане уже прибрали к своим рукам. В этом англичане увидели угрозу для своего господства в Индии. Если бы китайцам удалось укрепиться в Тибете, то неудержимый поток китайских колонистов устремился бы в индийские владения, и никакая пограничная линия не смогла бы удержать их. И Англия не столько опасалась вооруженного нападения, как этой китайской колонизации.

Тогда Англия заключила с Россией договор, касающийся Тибета и направленный против Китая.

В 1908 году далай-лама предпринял путешествие в Пекин. Но в Пекине с ним обращались уже не как с независимым правителем, а как с «верноподданным наместником».

В декабре 1908 года далай-лама оставил Пекин и направился северным путем в Тибет. Только в октябре следующего года он прибыл в Средний Тибет. Здесь окончились его странствования по холодным пустыням, и он остановился в десятидневном переходе от Лхассы.

Известия, которые здесь получил далай-лама, повергли его в ужас.

Два китайских отряда: один— восточный, численностью в одну тысячу солдат, и другой— западный, в две тысячи солдат, — громили Тибет.

Многие монастыри, в особенности в восточном Тибете— Каме, были сожжены, богатства разграблены, население перебито. Наибольшему зверству подверглись ламы, защитники храмов. Лхассу и ее знаменитые монастыри также не пощадили. Золотые кровли храмов были прострелены, дворец тибетских царей разобран по камням, из которых китайские солдаты построили казармы. Шелковые образа украшали седла, округленные бурханы служили снарядами для пушек, из художественных переплетов книг делали подошвы для обуви.

Далай-лама XIII Тубдань-чжамцо на троне.

Китайцы двигались вперед. Они нигде не встречали серьезного сопротивления. Даже когда китайские отряды подошли к Лхассе, далай-лама запретил защищаться.

Китайский наместник в Лхассе — амбань — обещал тибетским министрам, что в Лхассу войдет отряд не более 1.000 человек, да и тот тотчас же отправят на индийскую границу. Однако уже 12 февраля 1910 года в двух переходах от Лхассы стояло 2.000 китайских солдат. В город вошло 40 кавалеристов и 200 человек пехоты. Китайцы обстреляли население, убили несколько человек и пытались захватить в плен тибетских министров. Последние опасались, что их убьют, далай-ламу лишат власти и будут держать, как государственного заложника. Поэтому далай-лама, его министры и несколько высших чиновников под охраной двухсот тибетцев ночью покинули Лхассу. Беглецы направились к границе Индии. Государственную печать они взяли с собой. Через двенадцать часов они достигли большой реки Тзанг-по, которая находится в 65 км от Лхассы. На ее берегу они оставили своих солдат, чтобы те как можно дольше задерживали китайские отряды, преследовавшие их.

Тибетцам удалось перебить довольно большое число китайцев, а затем тибетский отряд рассеялся по стране.

Через 9 дней, как была оставлена Лхасса, далай-лама со своей свитой достиг границы Сиккима и теперь был в безопасности. Позади осталось 450 км пути, три высоких горных перевала и быстрые реки. Через несколько дней путники прибыли в Дарджилинг[16]. Для далай-ламы и его министров привыкших ездить с удобствами, подобное путешествие было целым подвигом.

Индийское правительство предоставило для далай-ламы и его свиты убежище. Далай-лама поселился в отдельном домике с садом, и время от времени по тибетскому обычаю ему делали подарки. Все расходы по содержанию далай-ламы и его людей индийское правительство приняло на себя.

Китай же издал вторую прокламацию об отставке далай-ламы, ввел в Лхассу и Центральный Тибет три тысячи солдат. Власть над Тибетом перешла к амбаню — китайскому наместнику в Лхассе. У Тибета же не было в это время ни солдат, ни оружия.

С территории Индии далай-лама послал призыв о помощи английскому, французскому, русскому и японскому посланникам в Пекине, отослал телеграмму «Великобритании и всем министрам Европы» с просьбой отозвать китайскую армию, так как она хочет уничтожить религию в Тибете.

Вслед за тем он послал другую телеграмму: «Большие насекомые пожирают и тайно уничтожают мелких насекомых». Это тибетское изречение означает: «сильные угнетают слабых».

Китайскому правительству была послана такая же телеграмма, которая кончалась фразой: «Мы вели с вами искренно переговоры, а вы теперь похищаете наше сердце».

Китайские солдаты в Тибете.

Представители индийского правительства обласкали далай-ламу и даже пригласили в Калькутту к вице-королю. Но на свое обращение к английскому правительству о помощи Тибету он получил отказ. Английское правительство не хотело выступать посредником между Китаем и Тибетом и заявило, что считается лишь с существующим в Тибете правительством, т.-е. с китайским.

Когда этот ответ сообщили далай-ламе, он был так поражен, что в течение двух минут не мог произнести ни слова.

Впоследствии далай-лама и его министры еще раз обратились к Англии с просьбой о помощи против китайского вторжения и опять получили отказ. Сообщение об этом отказе далай-лама перечитывал три раза и был до крайности огорчен и поражен. Его министры, ошеломленные и уничтоженные, повторяли только:

— Замечательно! Замечательно! Куда мы теперь обратимся, и где нам оставаться? Ведь мы не можем показать нигде своего лица.

Между тем англичане не теряли времени. Англия учла, что Тибет не хочет над собой господства китайцев, и послала приглашение китайскому правительству на конференцию в Симле[17] по тибетскому вопросу. На этой конференции (в октябре 1913 г.) состоялось соглашение, по которому Тибет был разделен на две части: «Внешний Тибет», в который входили области по соседству с Индией — с Лхассой, Шигитзе и Чам-до, — и «Внутренний Тибет» — с областями ближе к китайской границе. Китайцы получили право хозяйничать во «Внутреннем Тибете», а англичане закрепили свое влияние во «Внешнем Тибете».

Тибетское правительство оставшееся в Дарджилинге, между тем поддерживало связь со своей страной. Однажды ночью на имя далай-ламы пришла телеграмма от границы Тибета:

«Китайский начальник с двумястами солдат ворвался в один из известных тибетских монастырей. Что делать?»

Далай-лама ответил:

«Если они сильнее вас, то проведите их дальше с добрыми пожеланиями. Если вы сильнее их, то уничтожьте». Конечно, этот ответ не был передан английскими властями по телеграфу к границе Тибета.

Революция в Китае изменила положение дела. Китайцы, занятые своей внутренней борьбой, не могли во-время посылать подкрепления и снаряжение. Тибетцы воспрянули духом. На призыв далай-ламы восстал весь Тибет. Несмотря на отсутствие скорострельного оружия и мало-мальски организованного войска, тибетцы одной силой духа сломили китайцев. Китайцы начали беспорядочное отступление, при котором они почти все погибли.

Отступление китайцев из Лхассы, при котором они почти все погибли.

Как только тибетцы изгнали китайцев, они обратились к далай-ламе с просьбой снова принять управление в свои руки. Далай-лама с радостью согласился и торжественно вернулся в Лхассу.

НЕЗАВИСИМЫЙ ТИБЕТ

Вернувшись в Лхассу, далай-лама вместе с министрами задумал создать собственную армию в 10.000 человек. Для того, чтобы решить вопросы внутренней и внешней политики Тибета, они созвали по 4 представителя от каждого округа Центрального Тибета.

После изгнания китайцев из лхасских владений вооруженные отряды тибетцев и китайцев стояли друг против друга в восточном Тибете недалеко от китайской границы. Так как тибетцы были хуже вооружены и не имели военной подготовки, то им приходилось держать очень много людей. Населению было слишком тяжело содержать такое огромное войско. Государственные доходы были весьма скудны, и, кроме того, большая часть их уходила на разные религиозные дела. К тому же и год был неурожайный. А китайцы обещали тибетцам помочь освободиться от англичан. Они всеми средствами хотели склонить тибетцев на свою сторону, чтобы вновь проложить себе путь в Лхассу.

Один китайский генерал написал тибетцам, стоявшим по ту сторону реки Салуэна, такое послание:

«Если вы не выгоните иностранцев (англичан) и не соединитесь со своими братьями-китайцами, то мы двинем войска, опустошим страну и сотрем с лица земли все— вплоть до последней собаки и кукушки».

В течение всей империалистической войны тибетское правительство заботилось о двух вещах: задержать наступление китайцев на восточный Тибет и улучшить состояние тибетских войск. Однако китайцы имели перевес: у них были пулеметы и горные орудия, чего не было у тибетцев.

Когда главнокомандующий китайскими войсками убедился, что ни обещания, ни угрозы не действуют на тибетское правительство и оно не хочет вступить с ним в переговоры, он произвел неожиданное нападение на тибетцев. Тибетцы были захвачены врасплох. Они справляли свой праздник и не ожидали, что китайцы вероломно нарушат заключенное перемирие, не предупредив об этом. Тибетцы были выбиты из своих позиций. Но вскоре они оправились, собрались с силами и вернули потерянные позиции. Они погнали китайцев дальше и даже вернули себе опять весь восточный Тибет.

Две цепи сковывали тибетский народ: буддийская религия и огромное количество монахов. Монастыри были переполнены монахами-ламами. В монастырях было по 5—10 тысяч человек монахов. Все население внутреннего Тибета составляло 1 1/2 миллиона человек, из них монахов было более 300 тысяч. И Тибет справедливо получил название «страны монастырей и лам».

Одни из больших монастырей брали от китайцев деньги и поддерживали их сторону, в то время как Лхасса и тибетский народ не хотели над собой власти китайцев. Другие монастыри часто выходили из повиновения Лхассе и готовы были с оружием в руках напасть на этот город.

Об одном из таких случаев рассказывает англичанин Белль, глава английской миссии, которая находилась в Лхассе:

«В феврале начинается по тибетскому календарю новый год. В этом месяце справляется самый большой из всех праздников в году — праздник «Большой молитвы». Он продолжается полных три недели. Лхасса по обыкновению была полна монахами. В это время произошла ссора между главными монахами и некоторыми офицерами. Явилась серьезная опасность, что монахи соберутся около города в количестве 40 тысяч, нападут и разграбят город. Жители города начали прятать свое добро и вывозить его в отдаленные места. Далай-лама вышел из затруднительного положения: он об’явил город на военном положении».

Монастырь Ганден.

Тибетские бумажные деньги.

Другой бунт, правда, несколько меньший, произошел пять месяцев спустя в монастыре Дрепунг. В нем участвовало всего пять тысяч лам, но они держали связь с другими монастырями. Монахи угрожали напасть на Лхассу. Бунт был направлен против тех, кто веровал иначе, против чужеземцев, которые проникали в страну, подрывали религию и, главное, влияние лам на народ. Тибетское правительство стянуло к городу 3.000 солдат и повело осаду монастыря. Через некоторое время монастырь сдался.

Самое большое затруднение, которое пришлось преодолеть лхасскому правительству, заключалось в трудности увеличить государственные доходы. Новое войско требовало средств. В пастушеско-земледельческой стране нечего было обложить, кроме земли. Но земли большею частью принадлежали монастырям и дворянству, а этих «господ» правительство решалось облагать только в исключительных случаях.

Средства же, которые правительство отпускало монастырям в виде денег, зерна, масла, чая и пр., были огромные. Кроме того, оно не взимало с монастырей арендной платы за земли; лишь в самые последние годы, в виду крайней нужды в деньгах, Национальное Собрание постановило сократить церковные службы в монастырях и храмах и обложить те земли, которые недавно приобрели монастыри.

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ О ТИБЕТЕ

Прошлое Тибета довольно темно. Первые сведения о Тибете можно найти у греческого историка Геродота. Они относятся к эпохе за 2.400 лет до нашего времени. Греческий историк передает как слух, что к северу от Индии живет порода исполинских муравьев, которая добывает из земли золото. Время от времени к ним наезжают люди, чтобы похитить золото. Однако, если муравьи их настигнут, то умерщвляют.

Поводом к этому слуху послужила добыча золота в западном Тибете. Необычайный холод этой высоколежащей страны и резкие ветры вынуждали тибетцев-рабочих одеваться в шкуры яков с черным мехом. Рабочих всегда сопровождали сторожевые собаки. Собаки были черны, дики и быстры. Они преследовали грабителей, и о них-то, верно, и рассказывает Геродот.

Из сообщений тибетских историков можно установить, что до VIII века нашего летоисчисления Тибет об’единялся под властью князей и вел довольно успешно войны с соседями. Тибетцы захватывали китайские владения на востоке, вторгались на юг в Индию и распространяли свою власть на запад.

В VIII–IX веке в Тибете укрепляется буддийская религия, воинственность тибетцев падает, и власть переходит к буддийскому первосвященнику далай-ламе. С распространением буддизма в Тибете начинают усиленно строить монастыри, и число монахов-лам неимоверно возрастает.

На дальнейшую судьбу Тибета с конца XIV века оказывают сильное влияние соседи. Англия подчинила себе земли по южному склону Гималайских гор и оказалась в соседстве с Тибетом. Граница Тибета с Англией в настоящее время тянется более чем на 3.000 км. Опасения за эту границу руководят всей политикой Англии по отношению к Тибету. Англия всеми силами старается помешать Тибету стать могучим. Англия не желает также, чтобы Тибет подпал под чье-либо другое влияние или был завоеван.

Для английской колонизации Тибет не представляет ничего привлекательного, но англичане оставили за собой исключительное право вывоза из Тибета шерсти и другого сырья через индийскую границу.

Северная часть Тибета поднята на высоту около 5.000 метров. Она представляет из себя плоскогорье, на котором поднимаются горы еще на тысячу метров. Здесь протекают реки. Они не доходят до моря и впадают в озера. Реки доставляют населению пресную воду, вода же в озерах соленая. Здесь не растут деревья, так как слишком высоко и холодно, но трава, хотя и скудная, доставляет корм диким якам, диким ослам, козам и антилопам, за которыми охотятся волки и другие хищники. Здесь кочевники пасут свои стада овец и яков. Эти животные доставляют им главную пищу. Тибетцы мало едят хлеба, так как зерно надо привозить с юга через высокие горы и по трудным дорогам.

Южная и юго-восточная часть Тибета занимает долины рек Цзанбо и Брамапутры.

На берегу Цзанбо и ее притока расположены Лхасса и Шигитзе — два самых значительных города Тибета. Здесь скрещиваются торговые дороги из Синь-Цзяня, Сибири, Монголии, Китая и Индии. Собственно эта область и называется Тибетом. Здесь пребывают глава буддистов — далай-лама и его правительство.

Тибетский преступник, наказанный за изготовление фальшивых денег

Третья часть Тибета — восточная — занимает горы и долину между Чанг-танг и китайской границей. С восточных склонов здешних нагорий берут начало величайшие реки Китая — Хуанхе (Желтая) и Ян-тзе-кианг (Голубая) и главные реки Сиама и Бирмы — Салуен и Меконг.

Восточная часть Тибета включает в себя многочисленные области и государства, из которых одни признают над собой власть Лхассы, а другие — Китая. Но все они находятся под религиозным влиянием Лхассы.

Восточный Тибет имеет будущее. В нем возможно земледелие, есть леса, изобилие пастбищ. В нем есть и ценные ископаемые — золото, серебро, медь, железо и свинец.

Тибет, как одна из высочайших стран на земном шаре, имеет суровый климат. Сильные ветры дуют большую часть года. Они делают климат еще более суровым. Эти ветры нужно испытать, чтобы оценить в должной мере.

В долинах ниже 3.500 метров климат довольно приятный и, несмотря на холод, здоровый, сухой и солнечный. Здесь могут жить европейцы, хотя пребывание здесь в продолжение ряда лет плохо сказывается на нервной системе, на сердце и органах пищеварения.

Недоступность Тибета увеличивается еще тем, что в нем нет благоустроенных путей сообщения. То, что разумеется в Тибете под именем «дорога» или «большая дорога», представляет на деле узкую тропинку, которая идет по глубоким лощинам, а то и ущельям. Эти тропинки пересекаются местами бурными потоками. Перейти по ним в брод очень трудно, а подчас и вовсе невозможно. Мосты же на подобных потоках попадаются очень редко. Часто дорога идет по крутым утесам. Эти утесы достигают 4 1/2 тысяч метров высоты. Их склоны покрыты льдом или снегом.

Переноска в мешке покойника для погребения.

Вести об Октябрьской революции проникли и в суровый, малодоступный Тибет. С глубоким волнением говорили тибетцы о том, что Октябрьская революция провозгласила освобождение угнетенных народов от ига империалистов. А независимость и заключение равноправных договоров является самым жизненным требованием Тибета. Воспрянул духом угнетенный народ, и английская железная пята стала еще болезненнее чувствоваться тибетцами.

Чаще и чаще стали повторяться народные волнения в Тибете. Народ, страдавший в течение веков под игом феодального строя и лам, начал ломать этот строй. Китайская революция, направленная против ига империалистов и неравноправных договоров, глубоко волновала тибетцев.

Но Тибет попрежнему мало доступен для сношений, и скудны сведения, доходящие из его высокого нагорья до нас. Лишь путешественники могут рассказать о том, что происходит в Тибете. Теперь для них Тибет не является, как прежде, запретной страной. В 1927 году в Тибет отправилась немецкая экспедиция, находящаяся там и по настоящее время. И наш путешественник Петр Кузьмич Козлов горячо стремится отправиться в путешествие в Тибет, чтобы обогатить науку и общество новыми ценными данными об этой недоступной, но глубоко интересной стране.

Советский Союз не имеет никаких завоевательных стремлений к своим соседям, а к Тибету, отделенному от Союза слишком большим и трудно проходимым расстоянием, граждане советских республик могут питать только чувство дружбы и научный интерес.

Примечания

1

Генри Саваге Ландор — английский путешественник и художник род. в 1865 г.

2

Гангри — горная цепь в Тибете с вершинами Кайласдопаза, имеющими 6650 метров высоты.

3

Рупия равняется 65 к. на наши деньги.

4

Обо — священное буддийское сооружение.

5

Хронометр — прибор для определения времени, более сложный, чем часы, и дающий более точное определение времени.

6

Стокгольм — столица Швеции.

7

Растение в виде куста с узкими листьями и с белыми или розовыми цветами; встречается в полупустынной области с солоноватой почвой.

8

Куланы, или полуослы, принадлежат к отряду копытных животных; живут в диком состоянии. Як— жвачное животное, родственное быку. Яки живут в диком и прирученном состоянии в Тибете и некоторых других горных странах. Сурок — небольшое животное из семейства грызунов.

9

Лхадо— один из округов восточного Тибета.

10

Кабарга — животное из семейства оленей.

11

Грифы, ягнятники, беркуты — крупные хищные птицы из породы орлов.

12

Бурханы — изображения буддийских святых.

13

Чамдо— один из округов восточного Тибета.

14

Дорджев остается сторонником сближения Тибета с Советским Союзом. Он был участником на с'езде „Друзей Советского Союза", состоявшемся в Москве в октябре 1927 года, во время празднования 10-летия Октябрьской революции.

15

Концессия — разрешение, даваемое правительством иностранцам на разработку естественных богатств, на устройство фабрик, заводов, путей сообщения и т. д.

16

Дарджилинг— город в Британской Индии.

17

Симла — город в Британской Индии; он отличается здоровым климатом и служит для летнего пребывания вице-короля Индии.

Content

Дмитриев Сергей Николаевич В заоблачной стране

ПЕРЕД ЛИЦОМ СМЕРТИ

ПОПЫТКА ШВЕДСКОГО ПУТЕШЕСТВЕННИКА СВЕН ГЕДИНА ПРОНИКНУТЬ В ЛХАССУ

ПОПЫТКА П. К. КОЗЛОВА ПРОЕХАТЬ В ЛХАССУ

БОРЬБА ЗА ТИБЕТ МЕЖДУ СИЛЬНЫМИ СОСЕДЯМИ

НЕЗАВИСИМЫЙ ТИБЕТ

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ О ТИБЕТЕ

Примечания