Зубавин Борис Михайлович

От рассвета до полудня [повести и рассказы]

НА ПАМЯТЬ О ВОЙНЕ

Что там, у Петрова?[1]

— Обстановка несколько усложнилась, товарищ генерал. Вот последние сведения… — Начальник штаба дивизии, высокий молодой подполковник, темноволосый и темноглазый, стоял посреди комнаты и, не глядя ни на стену с картой, ни на стол с ворохом донесений, как бы бравируя своей цепкой, отличной, молодой, всегда свежей памятью, безупречным знанием самых различных давно и недавно поступивших в штаб и нанесенных на карту сведений, исправлений и уточнений, докладывал командиру дивизии, только что вернувшемуся с совещания из штаба фронта.

Генерал был старый, как говорят, продубленный ветрами, солнцем и жизнью, вроде бы простоватый, а на самом деле довольно хитрый человек. Посмотришь на такого, кажется — и ленив-то он, и нерасторопен, и тугодум порядочный, и обвести вокруг пальца его ничего-то не составляет, а попробуй-ка обведи. Черта лысого, поскольку это был самый обыкновенный, самый настоящий русский мужик. А настоящего русского мужика, будь он хоть в солдатском ватнике, хоть в генеральском мундире, на мякине не проведешь. Он сам проведет, да так, что и ахнуть не успеешь. И вокруг пальца обведет, и мякиной накормит, а потом опять его вроде бы голыми руками можно брать. Ан нет, и не возьмешь.

Федор Васильевич Лобаненков, так звали генерала, только что скинул полушубок, шапку, валенки и, расстегнув китель, прилег на старенький бархатный потертый диванчик, заскрипевший под ним всеми своими тонкими лакированными и изъеденными червем суставами. За окном стоял февраль, с утра было солнце, но к вечеру замела метелица, залепила крупным мокрым снегом, а здесь, в бывшем поповском доме, было жарко натоплено, сухо, пахло вымытым полом, в печке стреляли дрова, и старого, намаявшегося за день-деньской мужика начало клонить ко сну.

— В районе села Вознесенского противник предпринял третью контратаку силами до батальона. Все его попытки вновь вернуть Вознесенское были ликвидированы. Захвачены пленные, — говорил меж тем подполковник.

— А зачем ему Вознесенское? — спросил сквозь дрему Лобаненков.

— Как известно, село господствует над местностью. С сельской колокольни окрестности просматриваются на десять километров.

— А зачем ему просматривать?

— Это мнение штаба полка. Там проявляют беспокойство и просили усилить их артиллерией.

— Ну?

— Я отказал. Полагаю, что все эти контратаки противника носят всего лишь демонстративный, отвлекающий характер.

"Умница, молодец, — подумал генерал, — правильно орешек разгрыз".

— По данным авиационной разведки… — продолжал подполковник.

— Ну-ка, ну, что там, у Петрова? — Генерал встрепенулся, перевалился на бок, приподнялся на локте. Сонливость с него как рукой сняло. А начальник штаба с удовольствием подумал: "Вот же, право, сущий догада. Не успеешь рта раскрыть, а он уже знает, про что ты собираешься докладывать".

— По данным авиационной разведки, — кашлянув, говорил он с улыбкой, — на участке майора Петрова весь день накапливались силы противника. Сюда же были переброшены и стянуты большие конные обозы, автомобильные колонны, тяжелая артиллерия.

— Вот он где будет прорываться. — Генерал сел, скрестил ноги в шерстяных, толстой вязки носках. — У Петрова он будет прорываться. А зачем ему Вознесенское? Ему одна дорога — через Алешино.

Пятый день дивизия генерала Лобаненкова сдерживала на участке Вознесенское — Алешино — Покровск пытающийся вырваться из окружения немецкий пехотный корпус. Пятый день немцы ошалело метались в котле, нащупывая слабые места в боевых порядках наших войск, окружавших корпус, и наконец нашли: участок Лобаненкова — большак через Алешино, по которому при удаче можно вывести не только пехоту, но артиллерию, обозы и автотранспорт. А прорвать не особенно плотный заслон, стоявший там под командованием майора Петрова, если еще учесть отчаяние, охватившее немцев, не представляло особого труда.

— Так что ж там, у Петрова? — вновь спросил генерал.

Этот старый, мудрый, добрый и хитрый мужик, сын смоленского крестьянина, чуть ли не всю свою жизнь, с первых дней гражданской войны, не снимавший с плеч военной гимнастерки, очень любил молодых людей. "Со стариками мне ску-учно, — позевывая, говорил он. — Они занудливы, старики", — и терпел возле себя одного лишь давнего друга интенданта. Все командиры полков и батальонов у него были молоды, а самым молодым из них и самым отчаянным был сейчас майор Петров.

— Донесения авиационной разведки подтвердили пленные, захваченные на участке Петрова, — докладывал меж тем начальник штаба. — И полковые разведчики.

— Что же, стало быть, следует? — спросил генерал. Он уже прохаживался, в носках и распахнутом кителе, сунув руки в карманы брюк, по комнате, кругами огибая‘стол с ворохом донесений на нем и стройного начальника штаба, стоявшего возле стола.

— Прибыл батальон укрепрайона, — как бы вне связи с заданным ему вопросом, проговорил подполковник. Однако это было на самом деле как раз то, о чем спрашивал его комдив Лобаненков.

— Наконец-то! — воскликнул генерал. — Где командир? Зови! — Он застегнул китель, потом посмотрел на ноги, усмехнулся и проворно сунул их в валенки, стоявшие возле двери. — Где это вы пропадали, уважаемый товарищ майор? — обратился он, строго нахмурив брови, к вошедшему следом за начальником штаба офицеру.

— Дороги трудные, товарищ генерал, — ответил тот.

— Это я знаю.

— Жду ваших распоряжений.

— Что думаешь? — спросил генерал у начальника штаба.

— Батальон необходимо придать Петрову. Пулеметные роты и артиллерия вдвое усилят его огневую мощь.

— Верно. Одобряю. Распорядись-ка.

И когда начальник штаба и комбат вышли из комнаты, генерал в задумчивости прошелся еще несколько раз вокруг стола, а потом сел на диван, скинул валенки и вновь расстегнул китель, намереваясь еще десяток минут поваляться на этой бархатной старинной утвари. Но вернулся начальник штаба.

— Еще что? — спросил генерал.

— Звонил начальник тыла. На станцию Покровск прибыли подарки от наших уральских шефов. Полторы тонны.

— Связались с начальником политотдела?

— Подарки разгружаются. Начальник политотдела поставлен в известность.

— Хорошо. — Комдив, чувствуя, что его опять стало неудержимо клонить ко сну, доброжелательно поглядел было на изголовье дивана, но вдруг решительно сказал: — Нет, не то. Распорядись-ка. — И стал вновь застегиваться.

Начальник штаба сразу все понял, и не прошло пяти минут, как ординарцы внесли и поставили на стол тарелку с сухарями, миску с клюквой и две пол-литровых кружки горячего чая. Это было давнишней и единственной слабостью генерала Лобаненкова — восхищенно напиваться сладким чаем с клюквой, макая в него солдатские сухари.

Чай с клюквой и сухарями считался генералом самым целебным. Даже целебнее водки. И действительно, после первой же кружки генерал посвежел, воспрянул духом, даже взопрел, и его потянуло к задушевной беседе, к философии, благо тема была очень трогательной: полторы тонны подарков с Урала от шефствующих над дивизией женщин, ребятишек и стариков, которые трудятся, не покладая рук, не щадя сил и сами недоедают…

— Вот, — втолковывал генерал подполковнику, — вот та самая сила, которая делает нас непобедимыми: единство армии и парода. Монолит. Понял? Я эту азбуку еще в восемнадцатом году постиг. Тебе тогда сколько было годов?

— Пять. — Начальник штаба пил чай без клюквы и вообще без всякого удовольствия, а лишь за компанию, и, отхлебывая маленькими глотками, обжигая губы, почтительно и несколько лукаво поглядывал на разошедшегося, восторженного старика.

— Чем будем благодарить дорогих наших шефов? — вопрошал тот и отпивал свою клюквенную тюрю такими глотками, словно она была заварена не крутым кипятком, а лишь чуть теплой водичкой. Начальник штаба смотрел на него и молчал. Ему было хорошо известно, что в подобных случаях генерал любит сам же не спеша и отвечать на свои вопросы.

— Бить, уничтожать, гнать захватчиков со священной земли нашей, — говорил Федор Васильевич Лобаненков, — бить смертным боем, чтобы никогда и никому после неповадно было совать свое свиное рыло куда его не просят. Только так можно ответить нашим дорогим товарищам уральцам.

Как раз в это время в комнату ввалился сплошь заснеженный дивизионный интендант. Лишь переступив порог, он стянул с головы шапку, шлепнул ею по коленке, и с нее ссыпалась на пол добрая куча снега. Валенки и полушубок он кое-как отряхнул на улице. Он бы скинул там снег и с шапки, но нетерпение подгоняло его. Это был тот самый интендант, давнишний друг генерала, которого Лобаненков терпел в дивизии, невзирая на его довольно преклонные годы. Да и то сказать — сколько они вместе каши солдатской да командирской съели за свою военную жизнь! Кто сосчитает?!

Интендант был низенький, сухонький, изящный, подвижный, неугомонный.

— Ты что, Иван Петрович? — удивленно спросил генерал. — Гонится за тобою кто?

— Гвозди, — переведя дух и скидывая полушубок, сказал Иван Петрович.

— Какие гвозди? — еще больше удивился генерал.

— Три дюйма.

— Ну?

— Подарок от шефов. Полторы тонны гвоздей к праздничку.

— Одних гвоздей полторы тонны?

— Сплошь.

— Садись чайку попей. Письмо какое-нибудь от шефов есть?

— А как же! — Интендант присел к столу, вынул из планшета конверт, протянул его генералу. — Только писали они свое послание чернильным карандашом, конверт где-то намок, и буквы расплылись. Не все, конечно. Однако понять ничего нельзя.

Ему принесли чаю, он стал греть, о кружку маленькие озябшие руки, сосредоточенно глядя на генерала, который, водрузив на нос очки и далеко отстранив руку с письмом, сказал:

— Как не понять? Вот пожалуйста: "Дорогие наши бойцы. Посылаем вам свой скромный подарок, полторы тонны гвоздей". Понятно?

— Понятно, Федор Васильевич, — ответил интендант. — А дальше что?

— Дальше, верно, расплывшиеся буквы, и черт в них разберется, что в той мазне кроется, — проговорил в задумчивости генерал. — Однако вот, опять. Чего же тут непонятного? Все ясно: "Бейте фашистских извергов, не давайте им покоя ни днем, ни ночью, гоните скорее прочь с нашей советской земли". Понятно?

— Понятно, Федор Васильевич, — почтительно отозвался интендант. — Но про гвозди-то что? Не гвоздями же их бить прикажете.

— Вот именно, — поддержал его начальник штаба.

Генерал повертел письмо, в руках и со вздохом положил его на стол.

— Что я с ними буду делать? Полторы тонны гвоздей, трехдюймовых, — принялся жаловаться интендант.

— Погоди, — прервал его Лобаненков и, потребовав кружку свежего чая, принялся с треском, ловко давить в ней брызжущую красным соком клюкву. — Думай, — велел он начальнику штаба.

— О чем? — спросил тот.

— О гвоздях. Это неспроста. Думай, почему они гвозди нам дарят. И ты тоже думай, — кивнул он интенданту.

Воцарилось молчание. Все задумались. Интендант держался обеими ладонями за кружку, и оттого, что он все еще никак не мог согреться, лицо его имело, страдальческое выражение. Начальник штаба, как и подобает молодому человеку, думающему лишь из уважения к начальнику, с недоверчивой улыбкой глядел в кружку, помешивая в ней ложкой, и изредка произносил: "Да, интересно, черт возьми, забавно, загадочно". Вся эта история с гвоздями представлялась ему нелепой и странной.

— У нас на Смоленщине, — не спеша начал меж тем рассуждать генерал, попивая свой любимый настой, — интересный был случай с гвоздями. Один деревенский кузнец, совсем неграмотный человек, попал из-за этих гвоздей в энциклопедию. Вон куда его, деревенского изобретателя, занесло. И было это еще во время войны тысяча восемьсот двенадцатого года. Как раз когда началось знаменитое бегство Наполеона из Москвы. Не слыхали такой истории? — спросил он и поочередно, с любопытством прищурясь, поглядел на собеседников.

— О наполеоновском отступлении? — спросил начальник штаба.

— Об этом ты слышал, я знаю, — насмешливо ответил генерал. — Я про гвозди говорю и про кузнеца.

— Я не слыхал, Федор Васильевич, — поспешно заявил интендант.

— Так вот, этот самый кузнец изобрел гвоздь под названием ванька-встанька. Такой гвоздь никак не лежит плашмя, все торчком стоит.

— У нас один чудак выточил на токарном станке деревянный велосипед, — усмехнулся начальник штаба. — Все получилось как у настоящего: и цепь, и спицы в колесах, и руль, и педали, а ездить на нем нельзя. Пять лет ухлопал на это бессмысленное изобретение.

— Бывает, конечно, и жук кряхтит, и бык летает, — миролюбиво отозвался генерал. — Знаешь такую поговорку народную? Но я вам не об этом рассказываю. Гвозди свои кузнец отдал партизанам. Кому они достались, Фигнеру ли, Денису ли Давыдову, этого я не помню, однако в энциклопедии было ясно сказано, что при помощи этих занятных гвоздей партизаны вывели из строя много французской конницы и обозов.

— В самом деле? — уже без иронии спросил подполковник.

— Если верить энциклопедии, — сказал генерал. — Сам я этих гвоздей не видел.

— Но, возможно… — начал было начальник штаба.

— Вот я о такой возможности и подумал, — перебил его генерал. — А не мог ли соорудить для нас эти гвозди кто-нибудь из потомков того знаменитого кузнеца? Мог ведь этот потомок оказаться на Урале? Не так ли?

— Совершенно верно, — подхватил интендант.

— А ну-ка, распорядись, чтобы нам сюда гвоздишек этих принесли, — сказал ему генерал.

Тот, совсем было уж согрев ладони о кружку, встрепенулся, резво, молодо поднялся, так же молодо сунул руки в рукава полушубка и скоро вернулся в сопровождении расторопного солдатика, несущего под мышкой ящик с гвоздями.

— Подарочные? — спросил генерал у солдатика.

— Так точно, товарищ генерал! — вскричал солдатик и, со стуком проворно поставив ящик на стол, вытянулся во фронт, впившись глазами в генерала.

— Давай отковыривай крышку, — велел генерал. — Нечего зенки на меня таращить, я не из пугливых.

Всех их охватило почти детское нетерпение узнать, что же за гвозди в том ящике, и они затаив дыхание следили за тем, как солдатик, орудуя огромным неуклюжим складным самодельным ножом, вытащенным из кармана стеганых штанов, отдирал от ящика верхние доски.

Необычное зрелище предстало пред их глазами, как только крышка была оторвана: гвозди, лежавшие в ящике, прижатые крышкой, мгновенно встали торчком, как колючки у ежа. Генерал вытащил из ящика пяток гвоздей, положил их на стол. Они сейчас же повскакали остриями кверху.

— Очень мило, — сказал интендант.

Теперь уж все они, взяв по гвоздю, старались уложить их на столе, но гвозди никак не хотели подчиняться и вскакивали торчком, словно заводные. Солдатик хохотал до слез, как маленький, прижимая к столу и отпуская свой гвоздь, прижимая и отпуская.

— Очень милая забава, — повторил интендант, с укором, осуждающе взглянув на солдатика. — Но для чего они нам?

— Ну-ка, давай посмотрим, что там, у Петрова, — сказал генерал, когда солдатик удалился, неся теперь откупоренный ящик на вытянутых руках, как понес бы неумелый еще родитель новорожденного ребенка.

И тут все они подошли к карте и стали рассматривать позиции полка майора Петрова. Того самого полка, который перехлестнул в районе Алешина боевыми порядками своих рот шоссе, — единственный путь среди заснеженных лесных и болотистых массивов, где немцы конечно же попробуют вырваться из окружения.

Все на этой карте было до предела ясно: и ложность немецких атак на других участках, и причины спешной концентрации их автомобильного и гужевого транспорта на Алешинском большаке; было ясно и то, что, если немцы пойдут здесь на прорыв, — а генерал уже знал, верил, чувствовал, что именно здесь они непременно попробуют ринуться всей своей обезумевшей массой, — полку Петрова, не имеющему достаточной глубины хорошо укрепленных позиций, свободных для маневра подразделений, придется воевать в очень сложных, критических условиях.

— Трудно будет Петрову? — спросил он у начальника штаба.

— Трудно, товарищ генерал.

— Надо бы распорядиться, но… так и быть, я сам поеду к Петрову и разберусь на месте. Так будет лучше. Ты тоже поедешь со мной, — обратился он к интенданту, уже застегивая полушубок, — нужен будешь.

Час спустя из штаба полка Петрова доложили о прибытии пулеметно-артиллерийского батальона и о том, что генерал находится на полковом командном пункте.

После этого до самого утра из штаба Петрова никаких сообщений не поступало. На рассвете вернулся генерал, и тут начался немецкий штурм на Алешинском участке, прямо вдоль шоссе, и комдив приказал соседям Петрова готовиться к фланговым контратакам.

Теперь, находясь на своем КП, он то и дело запрашивал:

— Что там, у Петрова, что у Петрова?

А от Петрова скоро стали поступать очень тревожные, беспокойные сведения: батальоны его полка отходили, уступая противнику Алешинскую дорогу. Доложили комдиву. Тот не удивился, не раздосадовался, не всполошился, а только сказал, будто ничего особенного и не случилось:

— Хорошо.

— Но, захватив Алешино, противник получает тактический простор. Он вырвется из кольца, — возразил ему кто-то из офицеров, находящихся на КП.

— Выйдя за Алешино, противник наткнется на огонь пулеметно-артиллерийского батальона, — сказал на это генерал Лобаненков, но ему вновь возразили, что, мол, и этому батальону не сдержать будет натиска немцев.

Генерал поглядел на возражавшего, загадочно усмехнулся и сказал:

— Они сами себя сдержат. Да и Петров им поможет. Вот так. Передайте приказ активизировать действия другим полкам. Да пусть исполняют не мешкая. Часика через полтора будем принимать немецких парламентеров.

Все эти распоряжения и объяснения его выглядели довольно странно. Однако он высказал их с таким убеждением, что никто уж больше возражать ему не то чтобы не посмел, но не решился.

И правильно сделали. Даже раньше установленного генералом часа по всему фронту дивизии противник прекратил военные действия и выбросил белые флаги.

Что же случилось?

Добившись первого успеха на Алешинском большаке и полагая, что прорыв наших войск совершен, немцы всей лавиной ринулись на этот большак, и скоро у них произошло нечто невероятное.

В то время как авангард, наткнувшись на огонь пулеметно-артиллерийского батальона и расступившегося на большаке, а теперь яростно атакующего справа и слева полка Петрова, когда передовые, отборные немецкие батальоны валились в снег, лишь миновав окраину Алешина, в то самое время на большаке, начисто загородив его, застряли грузовики, конные фуры, мотоциклы, легковые автомобили, артиллерийские тягачи и еще невесть что. Испортившиеся автомобили немцы стаскивали с дороги, но на их месте сейчас же застревали другие. Огромные бесхвостые кони, впряженные в фуры, вдруг отказывались стронуться с места, хотя их били по мордам, пинали ногами. А когда наша артиллерия обрушила на это скопище немцев всю свою мощь, противнику ничего больше не оставалось, как объявить о капитуляции.

В тот день Алешинский большак на много километров, словно гигантской пробкой из автомобилей, мотоциклов, конных фур, тягачей, дальнобойных орудий, был напрочно закупорен так, что нашим частям, вскоре двинувшимся вперед, пришлось прокладывать рядом с этой пробкой новую дорогу.

Впрочем, новую дорогу прокладывали не только из-за этого. До самой весны, пока, не стаял весь снег, по Алешинскому большаку никак нельзя было проехать: то тут, то там торчало множество странных гвоздей, очень похожих на те, что некогда смастерил смоленский умелец-кузнец и которые описаны в энциклопедии.

От рассвета до полудня

Есть упоение в бою…

А. С. Пушкин

1

Еще только забрезжил рассвет. На передовом крае все было пока по-ночному: то тут, то там трепетало в небе холодное белое сияние ракет; лениво и бесцельно, как деревенские сторожа колотушками, постукивали пулеметы; гулко бухали редкие карабинные выстрелы. Одним словом, на переднем крае царил покой.

В это время в подвал разрушенного артиллерийскими снарядами помещичьего дома, по-хозяйски стуча по каменным ступенькам лестницы подкованными каблуками яловых сапог и шепча при этом всякие нецензурные выражения, сбежал старшина Гриценко. Это был рослый, уже в годах, человек, очень уважающий себя и свое особенное, ни с чем не сравнимое должностное положение. Ротный старшина, как известно, человек всемогущий. Живот Гриценко туго перетягивал офицерский, с портупеей, ремень, на одном боку висела кирзовая сумка, а над глазами торчал длинный и толстый козырек фуражки, сшитой из старой суконной гимнастерки бог знает каким умельцем. Если ко всему этому прибавить старательно отглаженные и почти новые темно-синие диагоналевые шаровары и до блеска начищенные ладные сапожки, то станет ясно, что старшина Гриценко был к тому же самым отменным фронтовым щеголем.

Он слыл хорошим строевиком, с начальством был терпелив, с подчиненными строг, все ему в жизни, как и положено настоящему старшине, было известно, понятно и ясно. Только одного, и то лишь в последние дни, Гриценко никак не мог взять в голову и объяснить себе: почему он до такой степени невзлюбил этот подвал с обшарпанными каменными ступенями, что всякий раз, спускаясь по лестнице, вынужден был изощряться в сквернословии.

А в подвале вот уже десятый день размещался командный пункт роты.

Шла весна 1945 года. Солнечный, с теплыми европейскими ветрами, апрель будоражил солдатскую душу. К тому же все видели и чувствовали, что войне скоро должен наступить конец, были возбуждены необыкновенно радостным ощущением приближающейся победы, и неожиданная, досадная задержка уже в самой Германии, затянувшаяся на полторы недели, очень всех огорчала: и таких опытных, прошедших огонь, воду и медные трубы военных спецов, вроде старшины Гриценко, и тех отчаянных, бесшабашно смелых, любопытных парней, что вступили в войну на полпути, а то и того позже — догнали войска уже за границей.

Все они — и старые, и молодые — были сейчас в эти погожие, стремительно набегавшие один на другой дни счастливо убеждены в том, что именно им как раз и выпала доля дожить до конца войны, до полной победы над фашистами и вернуться домой здоровыми и невредимыми.

В подвале, куда молодцевато сбежал Гриценко, стоял полумрак. На нарах, застланных помещичьими пуховыми перинами и коврами, вповалку спали офицеры, телефонисты и артиллерийские разведчики. В углу, возле рации и коммутатора, стоявших на полированных, с изогнутыми золочеными ножками столиках, не то задремав, не то задумавшись, сидел, склонив голову, дежурный телефонист. Перед самым его носом коптила смастеренная из семидесятишестимиллиметровой артиллерийской гильзы лампа.

Гриценко сразу увидел непорядок и, вплотную подкравшись к телефонисту, укоризненно, даже с некоторой радостью прошептал:

— Спишь! Все отдыхают, надеются на него как на бога, а он спит.

Телефонист поправил на голове тесемку, к которой, была прилажена телефонная трубка, и снизу вверх, чуть полуобернувшись, не спеша, вопросительно поглядел на старшину.

— Спишь, — с разочарованием качая головой, прошипел старшина.

— Никак нет, — тем же зловещим шепотом ответил телефонист. — О жизни думаю.

— Ай-яй-яй, — опять покачал головой старшина.

Он уже понял, что не угадал, попал впросак, но, как всякий уважающий себя старшина, даже не подал виду. Наоборот, Гриценко глядел на телефониста снисходительно и после многозначительной паузы сказал:

— Я вот и гляжу — с чего что у тебя голова такая большая, словно у ученого. А она, стало быть, от излишних мыслей.

В это время на нарах, брякнув орденами и медалями, рывком сел всклокоченный, распоясанный, с распахнутым воротом гимнастерки офицер. Он еще быстро и крепко тер лицо ладонями, а старшина Гриценко уже стоял перед ним, браво выпятив грудь и вытянув руки по швам.

— Это ты, старшина, шумишь? — спросил офицер.

— Я, товарищ капитан, — простуженно просипел старшина и уже громко, радостно, как о чем-то совершенно необыкновенном, сообщил: — Завтрак готов.

— Добре, батьку, добре, — поощрительно молвил офицер. — Чего же ты нам сегодня наварганил?

— Как было вами приказано с вечера: мясо с макаронами и чай.

— Накорми людей как следует, от пуза, не скупись.

— Да разве я, товарищ капитан… — обиженно начал было старшина Гриценко, но капитан, засмеявшись и махнув рукой, перебил его:

— Да знаю, знаю я тебя…

Старшина умолк и, тоже засмеявшись, сказал:

— По котелку на брата дам, куда больше.

— Пусть наедятся кто как горазд, еще неизвестно, когда будем обедать.

— А обед готовить прикажете как всегда?

— Как всегда и на всех.

При этих словах капитан многозначительно поглядел на старшину и, больше ничего не сказав, принялся натягивать сапоги.

— Слушаюсь, — отдал честь старшина.

За те два года, которые они провоевали вместе, бок о бок, старшина Гриценко научился понимать своего командира не только с одного слова, а с одного взгляда. Сейчас командирский взгляд выразил неизмеримо больше того, что капитан произнес вслух.

Темные, цыганские глаза командира сказали старшине Гриценко вот что: нам сегодня идти в наступление, и никто пока не знает, с каким успехом для нас будет развиваться этот бой; возможно, многие из нас будут ранены и даже убиты, стало быть, так или иначе покинут роту, но пока на все это не надо обращать внимания, и тебе, старшина, следует все делать так, как всегда, как вчера, неделю и даже месяц назад.

Вот так надо было понять взгляд командира, и именно так понял его старшина Гриценко. Ни о чем больше не расспрашивая, он повернулся к телефонисту и приказал:

— Вызывай из взводов посыльных за завтраком. Кухни будут на старом месте. Да пусть там не особенно прохлаждаются, светает.

— Светает! Подъем! — скомандовал капитан, и на нарах тут же все зашевелились, а капитан, притопывая, чтобы ноги удобнее улеглись в сапогах, тем временем обратился к старшине:

— Как там на воле?

— Весна, товарищ командир, — радостно рявкнул Гриценко.

По всему его виду можно было сразу понять, что ему доставляет чрезвычайное удовольствие сообщить об этом капитану.

— Ну, пойдем, покажешь мне эту весну, — сказал капитан.

— Получайте завтрак, — ни к кому не обращаясь, но так, чтобы все его слышали, повелительно и деловито бросил старшина и поспешил вслед за капитаном к выходу из подвала.

2

А на дворе действительно была весна. Она сразу же дала знать о себе вышедшему из душного подвала офицеру таким свежим, ароматно ядреным, крепким запахом земли, чуть пробившейся травы, набухших почек, холодком не растаявшей, должно быть, где-то в овраге глыбы лежалого снега, что капитан невольно улыбнулся и оглядел двор.

Впрочем, никакого двора не было. Лишь кое где оставался в сохранности кирпичный, словно крепостная стена, забор. Все постройки усадьбы: конюшня, коровник, свинарник, птичник, всевозможные склады, кладовушки и иные строения, которым не подберешь и названия, еще совсем недавно добротно прочные, аккуратные, основательно обжитые, — превратились, как и сам помещичий дом, в развалины.

Здесь, через усадьбу, через сад, по двору рядом с домом немцами были отрыты окопы и огневые площадки, и еще две недели назад немецкие солдаты, занимавшие эти окопы, чувствовали себя в полной безопасности, а все постройки усадьбы были целы и невредимы. Однако наши войска, отставшие на марше, догнали наконец оторвавшегося противника, с ходу завязали ожесточенный бой, предполагая с ходу же овладеть и опорным пунктом, в который была превращена усадьба. Но фашисты оказали такое яростное, неожиданное сопротивление, что наши, неся потери, вынуждены были отойти, вызвать авиацию и артиллерийский огонь, а после обработки переднего края снова идти в атаку и опять откатиться. Лишь в третий раз, ценою огромных усилий, удалось выбить немцев из опорного пункта. К тому времени от помещичьей усадьбы остались лишь развалины.

Немцы отошли на вторую линию обороны, которая пролегала по холмам западнее усадьбы и которую в те дни наши войска уже не смогли одолеть. Дивизия, троекратно штурмовавшая первую линию фашистских укреплений, утомленная длительными маршами и бросками, потерявшая в этих боях больше половины людского состава (в последнем штурме участвовали даже писари, ездовые и артисты ансамбля песни и пляски), вместо штурма второй оборонительной линии немцев была вынуждена поспешно закапываться перед этой линией в землю.

Рота капитана Терентьева подошла сюда в составе отдельного пулеметно-артиллерийского батальона позднее, когда все уже было сделано, отрыты свежие ходы сообщений и заминированы стыки.

Дивизия стояла на переднем крае двумя полками, занимая по фронту пятикилометровый участок. Этот участок и принял от нее пулеметно-артиллерийский батальон укрепрайона. Дивизия отошла в тыл для переформировки и пополнения, а батальон растянулся четырьмя ротами вдоль всего отведенного ему участка. Пристреляли пулеметы, поставили артиллерийские и минометные заградительные огни, выкатили сорокапятимиллиметровые пушки на более вероятные направления танковых атак и даже начали, не мешкая, по особой, только одним уркам (так повсюду на фронте звали укрепрайоновцев) присущей привычке, деловито и старательно, словно бобры, строить дзоты. Урки всюду любили устраиваться прочно, по-хозяйски.

Капитану Терентьеву в то время шел уже двадцать пятый год. Был он невысок, легок на ногу, худощав, в крови его бродила не то цыганская, не то татарская, не то чеченская кровь. По натуре это был ласковый, застенчивый парень. Но он постоянно стыдился этой своей застенчивости, считал ее большим недостатком и изо всех сил старался выглядеть грубым человеком, что, по его мнению, было больше к лицу настоящему солдату. Порою беспричинно раздражаясь, он кричал и ругался, но, как и все мягкие, добрые люди, быстро отходил и потом долго в душе мучился и каялся и готов был у всех просить прощения за свою вспыльчивость.

И еще Терентьев любил правду и считал своим святым долгом говорить людям то, что думает о них. Даже когда можно было бы и поступиться этой правдой, промолчать, чтобы пощадить человека, его самолюбие, или, как говорят, уважить его, поскольку многим от терентьевской правды бывало очень худо — так она была резка и откровенна. Но Терентьев делать этого не умел.

Посреди усадьбы стояли две походные одноконные кухни. В одной кухне было мясо с макаронами, в другой — чай. На пароконной повозке, стоявшей тут же, лежали, укрытые брезентом, буханки хлеба и стоял термос с водкой. Сытые, с толстыми ляжками и покатыми боками, лошади, понуря головы, додремывали этот ранний, чуть просветлевший на востоке час утра.

Ездовые, повара и каптенармус, сгрудившись возле повозки, курили, мелькая огоньками цигарок и о чем-то тихо, лениво переговариваясь. Увидев капитана, они спрятали цигарки в ладонях и вытянули руки по швам.

— Вольно, вольно, — поспешно сказал Терентьев нарочито недовольным голосом, хотя был давно сердечно привязан к этим пожилым, старательным людям, которые все без исключения годились ему в отцы.

— Курите, — помолчав, добавил он уже мягче и прошел к лошадям, впряженным в повозку, и сейчас же одна из них, дрогнув холкой, всхрапнув, потянулась к нему мордой и коснулась подставленной ладони теплыми шершавыми губами.

Терентьев погладил ее по храпу и, ласково, виновато приговаривая: "Да нету, нету у меня ничего", поправил челку второй, стоявшей через дышло и тоже потянувшейся к нему мордой, лошади.

Это была пара самых обыкновенных крестьянских неприхотливых и безотказных лошадей гнедой масти. Одна из них вдобавок плохо видела левым глазом. И тем не менее они считались самыми знаменитыми среди всех ротных лошадей, так как прошли в обозе всю войну. Как впрягли их во время формировки батальона в сорок первом году в одно дышло, так и не разлучались они ни разу, да так и не отходил от них им на шаг хозяин-ездовой, услужливый, расторопный солдат Рогожин, по гражданской профессии — продавец молочных и колбасных изделий, обучавшийся учтивости еще у купца Чичкина. Иного человека, веди он себя как Рогожин, все бы в один голос презрительно назвали подхалимом или еще как-нибудь почище. Но ни у кого не поворачивался язык сказать этакое про доброго, бескорыстного Рогожина, ежеминутно готового услужить всякому, начиная от своих собратьев по службе, таких же, как он, обозных, и кончая самим командиром роты, храбрым и удачливым капитаном Терентьевым.

Вот и сейчас, поспешно отделившись от товарищей, Рогожин уже стоит, чуть наклонившись вперед, старательно и неуклюже, совсем не по-строевому, прижав руки к бедрам, и с готовностью ждет, что скажет ему командир.

— Ну как, Рогожин, — говорит Терентьев, обходя лошадь и сильно, звучно шлепая ладонью по ее крупу, — отъелись наши рысаки? Ты гляди, не зад, а настоящая печь, выспаться можно.

— Так точно, — с удовольствием спешит отозваться Рогожин. — Откормили. Теперь, только прикажите, до самой Москвы без остановки докатим.

— Хочется домой-то?

— Очень, товарищ капитан. Даже не поверите, во сне начал видеть, как вхожу я в свою квартиру, а жена, и ребятишки, и теща — все встречают меня.

— Ну, ничего, потерпи. Теперь уж скоро, — обещает капитан. — "Москва… — мечтательно произносит он, — как много в этом звуке для сердца русского слилось!" А? Разве не так?

— Так, — вздохнув, говорит Рогожин.

Капитан знает, что у Рогожина четверо детей — и все девочки. Тем не менее он спрашивает:

— Значит, одних девок народил?

— Прямо горе, — конфузливо смеется Рогожин. — Теперь, как приеду, за мальчишку примусь.

Капитан тем временем нагибается, берет лошадь за ногу, чуть повыше копыта. Лошадь дергает ногой, командир говорит:

— Стой, стой, дурачок. — И, посмотрев подкову, выпрямившись, произносит: — Перековать бы не мешало.

— Совершенно справедливо, — соглашается Рогожин. — Особенно на передние.

Этот разговор доставляет обоим истинное удовольствие. Рогожину приятно, потому что сам командир интересуется его лошадьми и, по всему видать, удовлетворен тем, как он, Рогожин, содержит их; Терентьеву же все это приходится по душе потому, что он с детства любит лошадей, знает в них толк, готов с восторгом часами говорить о них, сам учился в кавалерийском училище, накануне войны блестяще окончил его, и теперь они с ездовым как единомышленники отлично понимают друг друга.

Пока они ведут этот значительный для них разговор, лихой ординарец командира Валерка Лопатин, чертом выскочивший из подвала, получает для офицеров мясо с макаронами, хлеб и водку. Сзади него с котелками в руках выстраиваются в очередь сладко зевающие спросонья телефонисты и разведчики.

Валерке Лопатину девятнадцать лет, воевать он начал в прошлом году, придя в батальон с пополнением. Валерка удивительно красив: мягкие русые волосы, черные широкие брови и большие серые глаза. В него влюблена ротный санинструктор Надя Веткина, влюблена так сильно и так откровенно, что про эту безответную любовь знает вся рота, и все сочувствуют бедной девушке. Знает и сам Валерка, но держится с Надей деспотически дерзко и самодовольно. А Надя безропотно переносит все его выходки. Когда, случается, кто-нибудь, проникнувшись жалостью к Наденьке, говорит Валерке: "Что же ты так неуважителен к ней, глянь, она вся высохла по тебе", Валерка, сплюнув сквозь зубы и состроив на мальчишеской, с мягким желтым пушком вместо усов над губой, физиономии презрительную гримасу, отвечает: "Нужна она мне, фронтовая. Они небось думают, что война им все спишет. Ничего не спишет. С них после войны спросится".

Но все, однако, понимают, что он говори? так не потому, что убежден в правоте своих слов, а лишь подражая своему наставнику, старшине Гриценко, который уж действительно от всего сердца убежден, что все фронтовички распутные бабы.

— Сколько баб пропадает, ай-яй-яй, — искренне сокрушается Гриценко. — Ну кто их после войны замуж возьмет? Кому будут они нужны, военные эти самые? Надька, к примеру, наша?

Впрочем, ни юный Валерка, ни умудренный житейским опытом старшина Гриценко не решались высказывать подобные соображения о фронтовых женщинах вообще и о Наденьке Веткиной в частности при командире. Им обоим было хорошо известно, что капитан Терентьев нетерпим к цинизму, пошлости, к грязным недомолвкам и столь же многозначительным жеребячьим ржа-ньям, то есть ко всему тому, что для людей, подобных старшине Гриценко, служит откровенной мерой их отношения к военной женщине.

Все это оскорбляет и злит Терентьева. Когда кто-либо высказывается при нем так, как умеет высказываться старшина Гриценко, он морщится, словно от зубной боли, и, по обыкновению не выдержав, негодующе блестя цыганскими глазами, говорит, что только мерзавцы могут так грязно отзываться о женщине, что эти люди прежде всего сами не уважают себя, что за душой у них нет ничего святого.

К маленькой, бесстрашной Наденьке Веткиной капитан Терентьев относится по-братски, с нежной, несколько снисходительной и покровительственной заботливостью. Он всякий раз беспокоится, когда она покидает КП, отправляясь в траншеи переднего края, хотя, по обычаю, и не показывает своих чувств.

Всем, однако, хорошо известно, что обидеть Надю капитан никому не позволит.

3

Володя Терентьев был женат. А женился он за две недели до начала войны, сразу же после выпуска из кавалерийского училища. В кармане его гимнастерки хранится фотография, на которой запечатлен юный командир с двумя кубиками в петлицах гимнастерки, в лихо сдвинутой набок кавалерийской фуражке. Он по поясу и плечам затянут ремнями, при кобуре, свистке, шашке и шпорах. Об руку с ним, победоносно вздернув остренький носик, стоит завитая барашком его жена Юля. Командир смотрит с фотографии, мужественно насупив брови, а жена его глядит на мир задорно и вызывающе, как бы говоря: полюбуйтесь, какой великий воин попал в мое полное, безоговорочное подчинение.

Впрочем, никакого подчинения, как казалось Володе, не было. Прежде чем пойти в загс, Володя изложил будущей жене свои взгляды на семью и брак таким образом:

— В основе всей нашей жизни должны лежать дружба, доверие друг к другу и уважение. У нас все должно быть общим, нашим, ничего отдельного, ни моего, ни твоего. Ну, например, денег.

— А как же быть с платьями и вообще… — глядя на Володю невинными, доверчивыми глазами, спросила Юля.

Володя откашлялся.

— В определенном смысле они твои, конечно, но вообще должны считаться нашими, — несколько обескураженный ее вопросом, принялся объяснять он. — Ты, конечно, спросишь почему. Я тебе отвечу: потому что покупать их будем на наши деньги. Ты понимаешь — на наши, а не отдельно на твои. А так платья, конечно, будут твои. Я же не стану их носить. Ты понимаешь мою мысль?

— Понимаю, — сказала Юля.

— Ты согласна со мной?

— Согласна, Вовочка, конечно, согласна. Я и сама так мечтала, — с ханжеским восторгом воскликнула Юля, которой очень хотелось выйти замуж за Володю Терентьева.

Восклицая так, Юля слукавила. Ни о чем подобном она никогда и не думала и согласилась с мнением Володи потому, что боялась упустить удобный случай (очередной выпуск кавалерийского училища). Наивно-доверчивый, бесхитростный, прямодушный, Володя Терентьев был неплохим кандидатом в женихи. Тем более, что, по мнению Юли, он был очень симпатичным. "Пусть пока мечтает, — думала она. — Когда я стану его женой, все будет по-моему". Замужество и отъезд с молодым командиром в какой-нибудь военный гарнизон считалось у девчат маленького заштатного городка очень выгодным. Познакомившись с курсантом в городском парке, такая девушка терпеливо ждала его аттестации и, сыграв веселую свадьбу, без всякого сожаления покидала родные пенаты важной, счастливой командиршей. Юле тоже до смерти хотелось стать женой командира и вкусить прелести новой, неведомой жизни.

Однако ни в какой гарнизон она не попала. Чета молодых Терентьевых успела лишь добраться до Володиных родителей, где намеревалась провести положенный молодому командиру отпуск, как нагрянула война. Юля поспешила домой, к папе и маме, а Володя укатил в Белоруссию, где квартировал кавалерийский полк, в котором ему надлежало принять пулеметный взвод.

Полк он догнал на марше, скоро стал участником сражения с немцами, был ранен, эвакуирован в госпиталь, а по выздоровлении назначен в формировавшийся невдалеке от Москвы отдельный пулеметно-артиллерийский батальон укрепрайона.

В этом батальоне его и застала весна 1945 года в должности командира роты, в чине капитана, с тремя орденами и медалью "За отвагу" на груди.

Честный, чистоплотный, искренний, он, разумеется, не мог допустить мысли, что Юля нисколько не любит его, даже больше — неверна ему. Он часто и обстоятельно описывал ей свою фронтовую жизнь и с нетерпением ждал ее редких, нисколько не обстоятельных, легкомысленно сочиненных ответов. Впрочем, он не замечал той небрежности, с какой Юля писала ему. Каждое слово, выведенное ее рукой, приобретало для слепо влюбленного Володи понятное только одному ему, очень торжественное, нежное значение.

Он был в восторге от своей жены, и все, кому в роте доводилось видеть ее фотографию, отзывались о ней тоже восторженно; даже старшина Гриценко и Валерка. А Надя Веткина сказала, что она наверняка киноартистка. По своей душевной простоте девушка полагала, что все красивые женщины гениальны и непременно должны сниматься в кино. Жена командира показалась ей удивительно красивой и умной.

Капитана Терентьева этот Наденькин отзыв до того умилил и растрогал, что ему стоило величайших усилий принудить себя сказать правду, что жена его самая обыкновенная девушка из служащих и живет в маленьком тихом городке, расположенном в такой глубине России, что туда за всю войну не осмелился залететь ни один фашистский самолет.

А как приятно было бы солгать в этом случае. Даже не солгать, а просто промолчать, сделав вид, что не расслышал Наденькиного замечания. Какое удовольствие принесла бы ему эта маленькая ложь! Если бы даже на минуту поверить самому и тем дать повод другим поверить, что его жена киноактриса. Пусть и не очень знаменитая. Но он даже в этом случае не мог отступить от правды, покривить душой.

4

Валерка Лопатин, получив завтрак и успев побраниться с каптенармусом, который, как казалось настырному и дотошному Валерке, не долил в его флягу водки, уступил наконец очередь телефонистам и разведчикам. Прицепив флягу к поясу, сунув под мышку сверток с печеньем, табаком, консервами, маслом и сахаром, взяв в руки четыре котелка, он направился к подвалу.

— Ты бы еще в зубы прихватил чего-нибудь, — сказал вслед ему подошедший в это время к кухням капитан Терентьев.

Валерка оглянулся, засмеялся, сверкнув крепкими крупными зубами, которыми и в самом деле можно было бы удержать немалую тяжесть, даже котелок с макаронами, и скрылся в подвале.

Предприимчивый, отчаянный Валерка обожал своего командира и ради него был готов совершать самые невероятные поступки. Но порою Валерку ставило в тупик отношение капитана к этим его сногсшибательным выходкам. Другие офицеры, рассуждал Валерка, знай они, что все это сделано ради них, только поощряли бы его искренние, бескорыстные порывы.

Но капитан Терентьев смотрел на все, что ни старался сделать ради него Валерка, своим, терентьевским, взглядом, и результат, стало быть, всегда получался для Валерки самым неожиданным.

Однажды, это было прошлой весной, рота совершала длительный, трудный марш. Противник, бросая технику и снаряжение, валом катил на новые, усовершенствованные рубежи, чтобы хоть там задержать наступление наших войск. На преследование его были брошены танковые, мотомеханизированные и кавалерийские соединения, и малоподвижные укрепрайоновцы безнадежно отстали.

По-бурлацки накинув лямки на плечи, одни из них тянули волокуши со станковыми пулеметами, санки с патронными цинками и ящиками; другие, подоткнув под ремень полы шинелей, то и дело хватались за постромки, чтобы помочь усталым лошадям вытаскивать орудия из снежного месива, взбитого траками прошедших танков, тягачей и бронетранспортеров; третьи гнулись под тяжестью минометных плит, стволов и противотанковых ружей.

Вдобавок ко всему, как назло, пошел дождь, сильно и вдруг потеплело, дороги всего лишь за сутки стали непролазными, и старшина Гриценко где-то далеко и беспомощно увяз со своим санным обозом.

А в обозе было всего вдоволь: снарядов, мин, хлеба, сахара, мяса, крупы.

Из-за распутицы вышло так, что рота за целый день марша не получила ни крошки. Поздно вечером встали на привал в покинутой жителями деревне. Капитан Терентьев был очень огорчен, что рота не накормлена, и зол на старшину. Так страшно, жестоко зол, что, появись сейчас перед ним Гриценко, Терентьев, кажется, залепил бы ему пощечину. На КП собрались офицеры. Молча, уныло докуривали последние крохи табака, слушали попискивание рации, радист налаживал связь со штабом батальона, находившегося неведомо где. И тут Валерка, тихонько тронув капитана Терентьева за рукав, заговорщически поманил его за дверь.

— Что ты еще? — недовольно спросил Терентьев, однако нехотя вылез из-за стола, на котором была разостлана карта и коптила самодельная лампа: ее Валерка всюду таскал с собою в вещевом мешке.

Вышли в соседнюю комнату.

— Вот, — торжественным шепотом проговорил Валерка, плотно прикрыв дверь и для верности подперев ее спиною. — Поешьте, а я покараулю.

И с этими словами он извлек из противогазной сумки, висевшей у него на плече, флягу и три великолепных сухаря.

— Это что такое? — удивился капитан.

— Энзе, — с гордостью, самодовольно ответил ординарец.

Терентьев понянчил на ладони флягу.

— Водка?

— Она самая. — Валерка загордился пуще прежнего.

— Где взял? — Терентьев нахмурил брови.

— Моя. Я же не пью. Для вас собрал. Семьсот граммов.

— Ладно. Пускай так. А сухари?

— Старшина, как тронулись в поход, выдал на всякий случай, чтобы вас подкормить.

— Много?

— Ешьте, ешьте, вам хватит, — великодушно ответил щедрый Валерка.

— Я спрашиваю — сколько? — повысил голос капитан.

— Восемь штук. Самые отборные.

— Давай сюда все.

Валерка суетливо схватился за сумку, передернул ее с боку на живот и, еще не догадываясь, для чего понадобились командиру сухари, отдал их Терентьеву.

— Пошли, — сурово сказал командир.

Отстранив Валерку, он решительно распахнул дверь.

— Вот, — сказал он, кладя сухари и флягу на стол. — Сейчас буду всех вас кормить и поить. По манерке водки и по куску сухаря на рот. Поскольку рядовой Лопатин не пьет, а он мой ординарец, то его порция водки переходит ко мне. Не возражаешь? — спросил он у Валерки.

— Н-нет, — сказал Валерка, с ужасом думая: "Сейчас все мои сухари сожрут за милую душу. Вон как вытаращились на них. И никому ведь не придет в голову, что мне как пить дать попадет за это от старшины. "Растяпа, — скажет старшина. — Я тебя чему учил? Я тебя учил накормить командира: хоть бы к черту на рога попадете с ним, командир и там должен быть накормлен. Ай-яй-яй. Какой же ты есть ординарец?" Вот как нацелились, словно волки".

Тем временем капитан Терентьев разломил каждый сухарь на две доли и, отвинтив крышку фляги, налил в ту крышку водки.

— Подходи по очереди, не толпясь. Командир первого пулеметного взвода, получай… Командир батареи, причащайся…

Капитан Терентьев повеселел, стал дурачиться. Повеселели заодно с ним и те, что находились в этот час в комнате. Черт возьми! Дело ведь было не в глотке водки и не в куске сухаря, а в чем-то другом, более значительном и важном, чего никто из присутствовавших не мог и не стремился объяснить себе. Просто людям стало весело, мигом исчезло угнетавшее их уныние, и пусть теперь все идет прахом, можно хоть сейчас вновь подниматься в поход по весенней распутице, опять на все сорок километров, дать бы еще только солдатам по такому вот ломтю сухаря, по манерке водки, да чтоб увидели они таким вот своего командира.

Все задвигались, загомонили, перебивая и почти не слушая друг друга. В комнате стало шумно, а капитан Терентьев знай покрикивал:

— Командир взвода ПТО — получай, телефонист — получай, радист — получай, рядовой Лопатин… Ты чего не весел? — спросил он у переминавшегося с ноги на ногу рядом с ним Валерки. — Жалко сухарей?

Валерка вздохнул, потупясь.

— Ну, — настаивал командир. — Говори, жалко?

Валерка и на этот раз только вздохнул.

— Забирай свою порцию, — усмехнулся Терентьев, — а вот эту отнесешь часовому. Постой, — остановил он уже повернувшегося было Валерку. — А где твой противогаз?

— А я его, еще когда двинулись в поход, выбросил, — беспечно сказал Валерка.

— То есть как выбросил? — нахмурился капитан. — Боевое снаряжение выбросил?

— Сухари не в чем было нести.

— Та-ак, — угрожающе протянул командир.

В комнате наступила тишина.

— Ну вот, — Терентьев постучал кулаком по столу, — чтобы противогаз у тебя был. Иначе пойдешь в штрафную роту.

— Будет, — сказал Валерка дрогнувшим от обиды голосом. — В бою добуду.

— Иди, — махнул рукой Терентьев и обратился к офицерам: — Сейчас же проверить у бойцов наличие противогазов и доложить… — он посмотрел на часы, откинув обшлаг гимнастерки, — в двадцать…

Тут дверь распахнулась, и на пороге, нетерпеливо постукивая кнутом по голенищу облененного грязью сапога, встал Гриценко, огляделся, увидев капитана, поправил на боку сумку и, приложив руку к шапке, хрипло рявкнул:

— Прибыл!

— Всем обозом? — быстро и радостно спросил Терентьев, вмиг забыв о том, что еще минуту назад был неимоверно зол на старшину.

— Никак нет. Одними санями. Четыре лошади впряг и прибыл.

— Что привез?

— Хлеб, сахар, табак, сало, консервы и гороховый концентрат, — загибая пальцы и вопросительно глядя в потолок, перечислил старшина.

— В чем же солдаты будут варить твой концентрат? — спросил капитан.

— Найдут. В котелках сварят. Нашему солдату только дай что сварить, а в чем варить, он враз сообразит. — Старшина обернулся к взводным, прохрипел: — Давайте, товарищи командиры, присылайте людей. У меня время не ждет, обратно надо торопиться.

— Где голос потерял? — спросил Терентьев, когда офицеры, толпясь и подталкивая друг друга в дверях, покинули комнату.

— Много, видно, на лошадей да на ездовых орал, вот и осип, — признался Гриценко. И тут же беспечно заверил: — Пройдет, на то я и старшина. — И пристально посмотрел на Валерку.

Тот сразу понял его взгляд и обиженно отозвался:

— Как же, накормишь его! Он все сухари и всю мою водку роздал.

— Вот растяпа! — всплеснул руками Гриценко. — Я тебя как учил? Хоть у черта на рогах…

— И еще добавь, — сказал Терентьев, — что тебе будет, если ты не найдешь противогаз.

— А, это пустое, товарищ командир, — заступился за Валерку старшина. — Осмелюсь доложить, противогаз мы найдем, В бою их до чертовой матери наберется, этих противогазов.

— Да я уж и говорил, — сказал ему Валерка.

Старшина по-отечески похлопал ординарца по спине и направился к выходу.

Валерка, воспрянув духом, с благодарностью посмотрел вслед своему наставнику.

Противогаз они, как и обещал Валерка командиру, добыли в первом же бою, через неделю.

5

— Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь, — ворчит старшина Гриценко на телефонистов и разведчиков. — Никак проснуться не можете. Ползаете возле кухни, словно воши, а мне надо успеть еще целую роту накормить.

Старшина говорил неправду. Он уже накормил и артиллеристов, и минометчиков, и теперь оставалось раздать завтрак лишь четырем пулеметным взводам да петеэровцам, рассредоточенным с их длинными ружьями между пулеметчиками по всему переднему краю, занимаемому ротой. К тому же, если учесть, что во взводах, стоявших отдельными гарнизонами по высоткам, насчитывалось всего по десять — двенадцать человек, то, стало быть, накормить их для старшины не стоило никакого труда.

Но вот налили последнюю кружку чаю, захлопнули, завинтили крышки кухонь, ездовые разобрали вожжи, повара вскочили рядом с ними на облучки, старшина и каптенармус поспешно повалились животами на тронувшуюся повозку, и повозка, запряженная парой гнедых ротных ветеранов, управляемых самым вежливым в батальоне солдатом, а следом за ней обе одноконные кухни покатили со двора и скрылись в сумраке предутреннего часа.

Капитан Терентьев постоял в опустевшем дворе, послушал стук удаляющихся колес, и этот безобидно-мирный стук в тишине взволновал его, и он ясно, отчетливо вспомнил, как мальчишкой, точно в такие же свежие, предвещающие большой солнечный день, несущие для тебя предчувствие необыкновенного, светлого праздника, утра любил возить на просыхающие поля навоз, шибко катить оттуда, с полей, порожняком по мягкому проселку, подпрыгивая, и сладко трясясь на дощечке, положенной поперек телеги, вымазанной и пропахшей коровьим навозом и прелой соломой.

О, какими счастливыми, ни с чем не сравнимыми были эти весенние времена с душисто и густо парящей землей, с высоким теплым небом, мягким ветерком и победным звоном жаворонка над Володиной головой. В такие дни как бы обновлялось все его существо от макушки до пяток, прибывало силы, беспредельной и беспечной веры в то, что всем его желаниям легко сбыться, что все будет хорошо, отлично, и он очень много успеет сделать столь же необыкновенного, радостного, удивительного и доброго на земле.

Так было с ним каждую весну, Такое ощущение охватило его и сейчас, в это раннее утро последнего военного апреля, когда всем уже ясно, что до полного разгрома врага осталась очень немного, быть может, всего несколько дней, что победа, к которой так трудно и долго шли, совсем рядом.

Давно смолк, растаял в тумане стук колес, и как бы на смену ему, чтобы вернуть Терентьева к действитель-ности, уже дважды, глухо, сердито, длинными очередями, простучал тяжелый немецкий пулемет, потом опять все стихло, а капитан Терентьев продолжал стоять посреди двора, улыбаясь охватившим его мыслям.

Светало. Из подвала выглянул Валерка.

— Товарищ капитан, вас к телефону, да и завтрак стынет.

Звонил командир батальона майор Неверов, очень строгий и взыскательный начальник. Он слыл педантом и вдобавок к этому человеком, не понимающим шуток. Очевидно, поэтому он улыбался чрезвычайно редко и то так, словно всякий раз совершал болезненное усилие, с великим трудом на какую-то долю секунды растягивая в подобие улыбки тонкие, злые губы. Словом, манор Неверов был прямой противоположностью подвижному и легко подающемуся настроению капитану Терентьеву. Неверов был невозмутимо спокоен во всех обстоятельствах и казался много старше Терентьева, хотя разница в возрасте у них была довольно невелика — всего четыре года. Одно лишь являлось для них общим, чего не надо было занимать им друг у друга: храбрость. Только капитан Терентьев был храбр лихо, с бойкой мальчишеской дерзостью, с азартом, и она, эта его храбрость, всегда была красива и всем бросалась в глаза; а майор Неверов и здесь оставался самим собой и все свершал с таким завидным равнодушием, неторопливостью и спокойствием, словно то, что происходило вокруг, не имело к нему никакого отношения, и это не он, к примеру, а кто-то другой не торопясь идет под вражеским огнем, словно на прогулке. Замечено было также, что за всю войну он ни разу ни на кого не накричал, даже объявляя строжайшие взыскания, ни разу не повысил голоса, но также никого и не похлопал дружески по плечу.

Неверова уважали, Терентьева любили.

— Ну, как там у тебя? — спросил майор, услышав голос Терентьева.

Терентьев доложил: люди накормлены, боеприпасы подвезены с вечера, сорокапятимиллиметровыс пушки выдвинуты на новые позиции, дивизионки и минометы будут вести огонь со старых огневых, цели для всех уточнены и указаны.

— Сверь часы, — сказал Неверов.

Капитан Терентьев взглянул на циферблат часов, сказал, сколько они показывают.

— Правильно, — раздался бесстрастный голос Неверова. — Сигнал знаешь?

— Знаю.

— О твоем выступлении я распоряжусь особо. Без моего приказа не трогаться, ясно?

— Ясно.

— У меня все.

Капитан Терентьев облегченно вздохнул и передал трубку телефонисту. Он всегда чувствовал себя, как говорят, не в своей тарелке, когда приходилось даже по телефону разговаривать с комбатом.

— Валерка, — весело и грубовато крикнул он, вновь обретая прежнее состояние. — Давай завтрак!

6

Это был отличный завтрак. Особенно после доброй стопки водки.

Неделю назад старшина Гриценко наткнулся на немецкий продовольственный склад, и, пока про этот склад пронюхали дивизионные интенданты и поставили к нему охрану, ловкий Гриценко успел нагрузить продуктами четыре повозки. С того времени обеды в роте стали вариться без нормы, как бог на душу положит, абы погуще да пожирней. Вот и сегодня: чего было больше заложено в котел ротными поварами — мяса или макарон, — не разобрать.

"А по котелку, пожалуй, никто и не одолеет, — подумал капитан, принимаясь за завтрак. — Впрочем, он никому и не даст по котелку, — мысленно усмехнулся Володя, — знаю я его, хитреца".

Не успел капитан подумать так о своем старшине, как ступеньки дробно и весело простучали — топ-топ-топ — и в подвал сбежала Надя Веткина.

— Здравствуйте, доброе утро, — звонко и весело крикнула она, стягивая через голову висевшую на плече брезентовую санитарную сумку с большим белым кругом и красным крестом на боковой крышке.

И все, кроме Валерки, при виде ее оживились и откликнулись приветливыми голосами. Обрадовался приходу Наденьки и Володя Терентьев. Однако, скрывая от людей это свое чувство, по обыкновению стыдясь его, он спросил, нахмуря брови и небрежно взглянув на Надю:

— Как там?

Надя кинула на нары сумку, пилотку, тряхнула коротко, по-мальчишески подстриженной головой и, широко, беспечно взмахнув руками, ответила:

— А чего, товарищ капитан, как всегда. — При этом она искоса, быстро и счастливо глянула на Валерку.

— Садись завтракать. Валерка, дай ложку! — Терентьев чуть отодвинул от себя котелок, приглашая Надю присесть напротив него на нары.

— У нее своя есть, — ответил ординарец. — Не барыня.

— Ну! — прикрикнул Терентьев.

— Нет, нет, — трепетно и поспешно заступилась за Валерку Надя. — Я уже поела у старшины, спасибо. А ложка у меня своя.

Но Валерка, перестав есть и обиженно насупясь, уже положил свою ложку возле командирского котелка, демонстративно вытерев ее перед этим не особенно чистым, но не так уж и грязным для постояльцев блиндажей и землянок передового края вафельным полотенцем.

— Не надо, не надо, Валерик, ешь сам, — еще поспешнее воскликнула Надя и, схватив ложку, умоляюще, со слезами на глазах, глядела то на командира, то на ординарца.

— А! — с досадою произнес Терентьев, отрешенно махнув рукой, как бы говоря: делайте что хотите, мне с этой минуты окончательно наплевать на вас.

Надя так и поняла его и, с благодарностью улыбнувшись ему, возвратила ложку Валерке, обиженно глядевшему в сторону.

После этого она села рядом с капитаном на нары и, болтая ногами в широких голенищах кирзовых сапог, стала рассказывать о том, как солдат Ефимов из первого взвода задремал на посту и спросонья, ни с того ни с сего принялся палить из винтовки по своим тылам.

Солдат Ефимов, двадцатилетний малый, прибыл в роту с пополнением год назад, и за это время сумел дважды побывать на лечении в ближних полевых госпиталях и возвратиться оттуда с двумя красными ленточками на груди, выдаваемыми за легкие ранения.

Это был неповоротливый, бестолковый, всегда не выспавшийся молодой человек, от которого можно было ожидать всего, что угодно и что неугодно, кроме нехитрых, но правильных и здравых солдатских поступков.

Одному только богу было известно, как он поведет себя в ту или иную минуту, какое вдруг, даже к своему собственному удивлению, выкинет коленце. И тем не менее на груди его сияла медаль "За отвагу", которую, как известно, получали самые смелые и находчивые солдаты.

К таким солдатам Ефимов не имел никакого отношения, и командир вывода решался ставить его на ночной пост только в крайних случаях, когда иного выхода не было. В напряженнейшие для передовой часы, ночью, Ефимов обычно безмятежно похрапывал в углу землянки. Находился он в должности подносчика патронов к станковому пулемету.

Первый раз Ефимова ранило так. Был тихий солнечный полдень. Ефимов стоял на посту, наблюдая из своей траншеи за окопами противника. Рядом с ним, на открытой огневой площадке, замаскированный плащ-палаткой (чтобы не отсвечивало солнце), стоял заряженный станковый пулемет, а чуть ниже, в стенке окопа, в нише, лежали гранаты Ф-1 и РГД. Ефимова, по всей видимости, разморило на солнцепеке, и он, позевывая, скуки ради взял в руку одну из гранат, повертел-покрутил ее и услышал, как вскорости в гранате что-то щелкнуло. Теперь ее нужно было поскорее бросать подальше от себя, еще секунда-другая — и граната взорвется. Но Ефимов, не имевший понятия о том, как обращаться с такими гранатами, сделал все по-своему. Класть гранату обратно в нишу он побоялся (как-никак все-таки в ней что-то щелкнуло), а сунул ее к пулемету под плащ-палатку и как ни в чем не бывало вновь занял наблюдательный пост.

Результат этой наивной забавы был таков: изрешеченная осколками плащ-палатка, пробитый в десяти местах кожух и погнутый взрывом щиток "максима".

А сам виновник забавы оказался раненным в ягодицу всего лишь одним-разъединым, величиной в пуговицу от нательной рубахи, осколком. Героя тут же, не мешкая, отправили в госпиталь, и все, в том числе и капитан Терентьев, облегченно вздохнули: солдаты, как правило, очень редко возвращаются из госпиталей в свои прежние части.

Но не прошло и двух недель, как однажды утром перед ошеломленным капитаном Терентьевым уже стоял отдохнувший, словно в санатории, Ефимов и, оттопырив толстую нижнюю губу, покорно ждал своей участи. На груди его выстиранной и выглаженной гимнастерки алела первая ленточка за ранение.

— Черт знает что, — брезгливо морщась, сказал Терентьев. — Идите к себе во взвод. — И стал ждать, что будет дальше с этим безалаберным солдатом.

А ждать пришлось недолго: месяц.

Опять было жарко, солнечно и тихо. И опять Ефимов наблюдал за вражескими позициями. За весь этот знойный день, как уверяют очевидцы, со стороны противника был сделан всего лишь один выстрел из ротного миномета. Но выпущенная из этого орудия мина разорвалась все-таки не где-нибудь, а невдалеке от несчастного служаки Ефимова, и еще меньший, чем в прошлый раз, осколочек угодил многострадальному бедняге в щеку. Но опять же не просто так, как бы он угодил другому солдату, а исключительно по-ефимовски, с выкрутасом: влетел в разинутый рот, не задев при этом ни зубов, ни языка.

Надя напихала Ефимову полный рот ваты и заверила капитана Терентьева, что теперь-то уж солдата отправят в дальний госпиталь, откуда ему попасть обратно в свою роту будет немыслимо.

Но прошло еще две недели, и Ефимов как ни в чем не бывало предстал перед капитаном уже с двумя ленточками на груди. А несколько дней спустя командир дивизии, в оперативном подчинении которого находился артпульбат, прибыл, сопровождаемый адъютантом и автоматчиками, на передний край, попал в роту Терентьева, увидел лихого молодца с двумя ленточками за ранение и вскричал:

— Орел! Дважды ранен и не награжден? Поч-че-му? — И строго посмотрел на Терентьева.

Капитан попытался было объяснить, в чем тут дело, но было поздно. Адъютант, по приказу комдива, уже извлек из коробки медаль "За отвагу" и протянул генералу, а тот торжественно приколол ее к груди бравого молодца Ефимова.

И вот теперь этот Ефимов ни с того ни с сего поднял стрельбу по своим тылам и, как рассказывает Надя, очень при этом испугался.

Надя рассказывает, уперевшись ладонями в край нар и покачиваясь из стороны в сторону. Милое лицо ее с веснушками на переносице весело и беспечно. Рассказывая, она то и дело украдкой поглядывает на Валерку, и капитану Терентьеву, да и другим людям, присутствующим в это время в подвале, совершенно ясно, что и рассказывает, и покачивается, и улыбается она исключительно ради этого невнимательного к ней парня.

Валерка, повернувшись к Наде спиной, моет посуду, демонстративно гремя ложками и котелками.

7

А время идет.

Пока в подвале завтракали и пили чай, наступило полное утро.

Как всегда в такие часы, напрочь замирает перестрелка и становится так тихо, что у людей возникает ощущение, будто никакой войны нет и можно подняться в полный рост над окопами, траншеями, ходами сообщения, огневыми площадками, дзотами да и идти куда тебе вздумается, куда твои глаза глядят, хоть на проволочные заграждения, и никто в тебя не выстрелит, и ты не упадешь, уже ничего не понимая и никогда не узнав, что будет потом, после тебя, после того, как ты мгновенно перестанешь существовать — дышать, думать, горевать и радоваться.

А время идет.

В подвале появляется новое лицо — представитель штаба батальона, начальник химической службы, а попросту начхим, старший лейтенант Навруцкий, маленький человек с покатыми плечами, с большим печальным греческим носом и робко и доверчиво поглядывающими на людей сквозь толстые стекла очков глазами. Говорят, в институте, где он работал до мобилизации в армию, его считали очень способным, с большим будущим молодым специалистом. Однако к военной службе он совершенно неприспособлен: даже не может правильно отдать честь, заправить под ремень гимнастерку. Пилотка на его голове сидит черт знает как: натянута на самые уши.

Капитан Терентьев относился к старшему лейтенанту Навруцкому, своему ровеснику, с таким чувством, в котором смешивались и досада, и едва сдерживаемое раздражение, и жалость, и еще нечто такое, что словами и не объяснишь, но что очень точно характеризует полнейшее превосходство одного человека над другим.

Если бы, по мнению Терентьева, Навруцкого вдруг демобилизовали, то была бы совершена одна из самых величайших справедливостей на земле. Право же, думалось Володе, Навруцкий больше пользы принес бы отечеству, находясь в тылу.

Навруцкий пребывал на фронте больше года, но так и не привык ни к своим офицерским погонам, ни к самой войне. Про него среди офицеров батальона ходило много смешных и нелепых историй, и только два человека не смеялись над ним: майор Неверов и капитан Терентьев. Неверов не смеялся потому, что не умел, а Володя потому, что жалел Навруцкого. Ему всегда становилось жалко нелепых и беспомощных людей.

Только Навруцкий появился в батальоне, над ним стали потешаться, и однажды Терентьев собственными глазами видел, как среди кустов, в нахлобученной пилотке, с выбившейся из-под ремня гимнастеркой, со съехавшей на живот кобурой револьвера, пробирался на четвереньках (это должно было изображать передвижение по-пластунски) начхим Навруцкий. Чуть позади него шагал ухмыляющийся во всю физиономию заместитель Терентьева, старший лейтенант, забубенная головушка Васька Симагин. Он изредка постреливал в небо из автомата. Симагин ходил в штаб, и оттуда с ним увязался начальник химслужбы. Не доходя метров сто до КП роты, Васька, потехи ради, вдруг выстрелил из автомата и дико заорал:

— Ложись!

— Что это? — спросил Навруцкий, покорно плюхнувшись рядом с ним в траву.

— Здесь все простреливается, как есть со всех сторон, — соврал Васька. — Давай теперь впереди по-пластунски, а я на всякий случай буду прикрывать твое продвижение.

И Навруцкий, доверившись ему, пополз как умел на четвереньках, а Симагин поднялся, стряхнул с колен травинки и пошел чуть сзади, постреливая из автомата.

Терентьев случайно наткнулся на них, и лицо у него стало такое, что даже забубенная головушка струсил и воровато оглянулся по сторонам. Однако прятаться было поздно и негде.

Навруцкий поднялся не сразу. Сперва он сел на пятки и тщательно, не спеша, протер очки. Потом, водрузив их на нос, поглядел на Терентьева добрыми глазами и сказал:

— Ну вот, я и прибыл к вам. Здравствуй. Очень рад видеть тебя.

— Здравствуй. Проходи в блиндаж. А ты, — он ткнул пальцем в сторону Симагина, — останься. Слушай, — яростным шепотом сказал Терентьев, подойдя вплотную к своему заместителю и удостоверять, что их никто не может услышать, — если я еще раз увижу такое унизительное издевательство над человеком, то я…

— Да ладно, ладно, чего ты. Черт с ним, — поспешил ретироваться Симагин, подняв вверх ладони и пятясь. — Я думал тебя повеселить, а ты уж вон что — издевательство…

"Зачем он сейчас-то сюда притащился, — с досадой и раздражением думал Терентьев, пожимая руку Навруцкого. — Неужели в штабе не понимают, что он мне только обуза. Ведь бой же будет. Это не симагинские штучки-шуточки. Человек ведь может погибнуть ни за что ни про что, за здорово живешь. Ну куда бы мне его деть? А ведь надо непременно определить куда-нибудь, где побезопаснее и потише. К минометчикам разве".

— Слушай, старший лейтенант, — сказал он, — ты окажешь нам неоценимую услугу, если во время наступления, как только мы тронемся вперед, понимаешь…

— Он все понимает, — сказал Симагин.

— Понимаю, — сказал Навруцкий.

— Вот в это время будешь представителем в минометном взводе, не возражаешь?

— Почему я должен возражать, если это надо для дела? — пожал плечами Навруцкий.

— Ну вот и славно, — обрадовался Терентьев.

— Его бы лучше к старшине в обоз определить, — не унимался Симагин. — Вот он бы там попредставлял.

— Ладно тебе, — отмахнулся Терентьев и поглядел на часы.

Это были великолепные спортивные часы с черным циферблатом, фосфоресцирующими стрелками и цифрами, не боящиеся ни воды, ни ударов. Володя очень гордился этими часами. Их подарил ему начальник укрепрайона, старый генерал, когда вручал первый орден.

До начала боя оставалось пять минут. Через пять минут в небе разорвется бризантный снаряд. Это послужит сигналом тридцатиминутному артиллерийскому и авиационному штурму переднего края немцев. Потом огонь орудий, минометов и авиации перенесется в глубь фашистской обороны, по переднему краю продолжат бить беглым огнем только пушки прямой паводки, а стрелковые батальоны пойдут справа и слева от роты Терентьева на штурм немецкого укрепленного узла.

Одному из батальонов надо будет преодолеть противотанковый ров, а другому — заболоченный кустарник и чистенький сосновый лесок. Потом они навалятся с двух сторон на укрепленный узел немцев, расположенный перед ротой Терентьева, и раздавят его дружно, враз.

После этого, по разработанному в штабе полка и утвержденному штабами дивизии и армии плану, батальоны вновь расходятся вправо и влево, чтобы штурмовать другие немецкие укрепленные узлы обороны. Однако делают они это лишь после того, как, согласно тому же плану, разработанному полковыми штабистами, на занятый плацдарм вступит тяжелая, малоподвижная, но обладающая большой огневой мощью рота Терентьева. По плану она должна предоставить батальонам свободу действий, прикрывая их своим огнем и отражая возможные контратаки немцев в тыл или во фланги батальонам. Одним словом, с выходом роты Терентьева батальоны получали тактический простор и неограниченную свободу действий.

Планом было предусмотрено и учтено (как это, впрочем, бывает и в иных планах) решительно все, кроме тех незначительных и мелких, на первый взгляд, подробностей и случайностей, которые при всем усердии штабных офицеров учесть совершенно невозможно, но которые неизбежно возникают в ходе боевых действий и порою становят все с ног на голову.

Итак, до начала движения еще ночью занявших исходные рубежи батальонов оставалось тридцать пять минут.

— Пойдемте посмотрим, послушаем, — сказал Терентьев и впереди всех легкими, пружинящими шагами, чувствуя силу, молодость, свободную радость во всем теле, поднялся по обшарпанным ступеням подвала и выбежал во двор.

Следом за ним поднялись и другие офицеры.

На улице было так ясно, солнечно, тепло и тихо, как бывает только весенним погожим утром.

Навруцкий, стоя рядом с Терентьевым и стараясь казаться тоже очень отчаянным, храбрым человеком, принялся с деланной неторопливостью протирать трясущимися пальцами очки. Дело в том, что он впервые за всю свою военную деятельность принимал непосредственное участие в наступлении.

— Ну, — сказал Терентьев, посмотрев на циферблат часов, — ну, — повторил он, уже глядя в небо, и тут же, словно повинуясь его требованию, там, в лазоревой голубизне, возник фиолетовый шарф разрыва, а следом за ним и сам звук разрыва, и чуть позднее — выстрел, где-то сзади, за спинами офицеров.

И сразу по всему переднему краю загудело, засвистело, заухало, и почувствовалось, как затряслась под ногами земля, и эта тряска ощутилась еще сильнее, когда низко, тройками, прошли ревущие штурмовики и весь передний край немцев окутался пылью и дымом разрывов.

Они еще немного постояли, сгрудившись и слушая и видя, что там, у немцев, делается сейчас.

Скоро противник начал отстреливаться, торопливо и беспорядочно, и когда один из снарядов взорвался во дворе, обсыпав офицеров комьями грязи, Терентьев, отряхиваясь, сказал:

— Пошли в укрытие. — И Навруцкий очень заторопился и как-то радостно засуетился при этих словах, но никто не обратил, казалось, на его поведение никакого внимания, только один Симагин засмеялся, и все, не спеша и не толпясь, степенно последовали вслед за скатившимся по каменным ступенькам Навруцким в подвал.

8

Сидели на нарах, курили, прислушивались к гулу канонады. Иногда подвал вдруг вздрагивал, будто в ознобе, и за шиворот находившимся в нем людям сыпалась земля. Это неподалеку разрывался шальной ответный немецкий снаряд.

Но вот наконец над головой все стихло. Стало быть, артиллерийская подготовка завершена, в дело вступили стрелковые батальоны и пошли на штурм немецких позиций.

"Теперь еще немного, и наступит наш черед", — думал Терентьев. И несмотря на то, что давно уже было предусмотрено и распределено, в каком порядке выступят пулеметные взводы, когда поднимутся минометчики и снимутся с позиций дивизионки, несмотря на то, что оставалось лишь ждать своего часа, Терентьева, как всегда с ним бывало в подобных обстоятельствах, охватило острое беспокойство. Он нахмурился. Ему вспомнилось, что накануне звонил начальник штаба батальона и между прочим сказал: "Береги людей. Это же последние дни, понимаешь?" Он это понимал. Но как можно было всех их уберечь от несчастья, увечий и, быть может, от самой смерти? Кто ему скажет — как? А он любил их всех, включая незадачливого солдата Ефимова. И как ему самому хочется, чтобы все они дожили до победы!

А время шло.

Вот уже больше часа минуло, как тронулись стрелковые батальоны, а Терентьеву никаких приказаний не поступило. Он взял у телефониста трубку и позвонил в первый взвод, стоявший в центре обороны, несколько выдвинутый, вроде боевого охранения, вперед. От этого взвода до немцев было ближе всего.

— Как там противник? — спросил он у командира взвода.

— Нормально. Постреливает, — ответил тот.

— А наши?

— Да их сам черт не разберет, что они там делают.

Терентьев вернул трубку солдату.

А на переднем крае тем временем происходило вот что.

Тридцатиминутный шквал артиллерийского, минометного и бомбового огня, который все по тем же, старательно, со всеми подробностями разработанным в штабах полка, дивизии и армии планам должен был подавить, уничтожить, разнести вдребезги все находившиеся в зоне этого шквала немецкие блиндажи, доты, дзоты, наблюдательные и командные пункты, огневые площадки пулеметов, минометные и артиллерийские батареи, на самом деле был очень мощным шквалом. Артиллеристы, минометчики и летчики-штурмовики сделали свое дело, привели немцев в смятение, разрушили и блиндажи и НП, разогнали или убили и ранили прислугу минометных пушечных батарей. Но всего этого оказалось недостаточно. Когда орудийный гул смолк и в точно указанное время в действие вступила пехота, противник успел прийти в себя, оправиться от замешательства и паники, и многие из тех огневых точек, дотов и дзотов, которые по плану должны были быть стерты с лица земли, ожили, и противник встретил наступающих сильным огневым заслоном.

Вот почему к назначенному штабными офицерами сроку укрепленный немецкий узел не был взят и рота капитана Терентьева не вступила в него.

Батальон, шедший справа, не смог преодолеть простреливаемый немецкими пулеметами противотанковый ров, Роты вынуждены были залечь на подступах, растеряв при этом все подручные средства, изготовленные для форсирования рва, и неся большие потери убитыми и ранеными. Сам комбат, адъютант батальона и несколько других офицеров были ранены и эвакуированы в тыл. Командование батальоном принял один из командиров роты, спешно пытаясь привести в порядок расстроенные подразделения.

Тот батальон, который наступал слева и должев был, соответственно плану, легко преодолеть заболоченный кустарник и сосновый лесок, встретил вдруг искусно заминированные завалы и протоптался возле них не положенное ему на это время.

Когда завалы были разминированы и солдаты стали выбегать из насквозь просвечиваемого утренним солнцем леска на опушку, им во фланг ударили тяжелые крупнокалиберные пулеметы, и немцы, успевшие к тому времени разгадать намерения нашего командования, бросили против этого батальона в контратаку довольно крупные силы автоматчиков. Это не было предусмотрено планом. И хотя контратакующих удалось остановить и заставить их залечь, батальон, однако, из леса к назначенному сроку так и не выбрался.

Следовательно, все пока выходило не так, как предполагалось.

Тем не менее план должен был быть выполнен во что бы то ни стало, поскольку он являлся хотя и небольшим, но все же определенным звеном в цепи общего продвижения наших войск в глубь Германии. Поэтому, когда истекли все сроки, из штаба армии — в штаб дивизии, из штаба дивизии — в штаб полка, из штаба полка — в батальоны полетел грозный запрос: почему до сих пор не занят укрепленный узел немцев, именуемый в плане площадкой Фридлянд? Почему батальоны топчутся на исходных рубежах и не атакуют?

Командующий армией во время разговора по телефону с командиром дивизии как бы между прочим заметил, что его дивизия уже несколько раз являла собой пример неуверенного поведения, если встречала даже малозначительное сопротивление немцев.

Командир дивизии, старый, с больной печенью генерал, не остался в долгу и накричал, в свою очередь, на командира полка, что тот срамит боевую славу дивизии и что, если в течение тридцати минут от него не поступит донесения о взятии площадки Фридлянд, он будет отстранен от командования полком.

Однако какими бы ироничными или грозными ни были переговоры высших начальников и запросы штабов, батальоны по-прежнему никак не могли выполнить своей задачи. Один из них безуспешно топтался возле противотанкового рва, а другой, вместо того чтобы давно уже быть на площадке Фридлянд, вынужден был отражать яростные контратаки немцев на опушке леса.

Так прошло еще около часа. И вдруг из батальона, который никак не мог выбраться из леса, поступило донесение: батальон ворвался в траншеи площадки Фридлянд, ведет рукопашный бой, немцы бегут, захвачены пленные, трофеи.

Это донесение, вызвавшее в штабе полка всеобщее облегчение, незамедлительно было передано в дивизию, а из дивизии — в армию.

— Наконец-то, — сказал командующий армией, когда ему доложили о взятии площадки Фридлянд. — Передайте, чтобы поспешили с выполнением дальнейших задач. Скажите, чтобы впредь не задерживали общего продвижения. Укрепрайону немедленно занять площадку Фридлянд.

Вот как развивались события в то памятное солнечное апрельское утро, когда в подвале разрушенного помещичьего дома, в котором томился от безделья Терентьев со своими людьми, зазуммерил телефон и связист, подув по привычке в трубку, поспешил отозваться:

— "Скала" слушает. "Скала" слушает.

Все тотчас насторожились. Было ясно — звонили с КП батальона.

9

Терентьев взял трубку.

— Ты еще на месте? — услышал он равнодушный голос майора Неверова.

— На месте, — вздохнул Терентьев.

— Почему?

— Потому что на площадке Фридлянд все еще находятся немцы.

— Там нет уже немцев, — твердо и убежденно возразил Неверов.

— Это неправда, — горячо запротестовал Володя. — Я недавно запрашивал Краснова. Он сказал, что немец на месте, как всегда. Стреляет помаленьку.

— "Помаленьку", — передразнил Неверов. — Ты лучше сам выберись из своей норы и посмотри, а то совсем заспался: полчаса уже прошло, как наши стоят перед тобой вместо немцев.

— Но это неверно, — волнуясь, настаивал на своем Терентьев.

Он принялся объяснять комбату, что действительно только что в третий раз говорил по телефону с командиром первого взвода лейтенантом Красновым и тот вновь подтвердил, что враги на месте.

— Подожди, не трещи, словно сорока, — по обыкновению не спеша, нисколько не повышая голоса и в то же время властно прервал его торопливые и страстные объяснения Неверов. — О том, что площадка Фридлянд занята нашими подразделениями, я должен был в первую очередь узнать от тебя, а получается, как это ни странно, что узнаю из штаба армии. Вы там что, спите все в своем бункере или в домино режетесь, вместо того чтобы следить, как положено, за боем?

— Не спим и не режемся, а ждем вашего приказа. — Терентьев начал злиться.

— Мы потом об этом с тобой еще поговорим, — все тем же невозмутимо-ровным голосом сказал Неверов. — А теперь слушай мой приказ и выполняй: немедленно вступить всей ротой на площадку Фридлянд и занять, согласно ранее данным указаниям, круговую оборону. О выполнении задачи доложишь по рации в одиннадцать ноль-ноль.

— Но там немцы! — закричал Терентьев. — Вы понимаете — там немцы!

— Там нет немцев. Сколько раз тебе говорить? Там наши войска, не бойся. Об этом даже командующий армией знает, только ты под носом у себя ничего не видишь. Выполняй приказ. А не выполнишь — пеняй на себя. — Он помолчал. — За невыполнение знаешь что бывает?

— Знаю.

— Тогда у меня все. Бывай здоров и пошевеливайся.

Терентьев отдал трубку телефонисту, подпер разгоряченную голову кулаками и, посвистывая (он всегда это делал, если соображал что-нибудь), задумался. В голову ползли черт знает какие отвратительные мысли.

— Ну, что он наговорил? — прервал его размышления Симагин.

Терентьев глянул на него, потом на свои часы.

— Приказано вступить в Фридлянд. Через сорок минут доложить.

— Он что, очумел? — Симагин тоже задумался, сдвинул пилотку на самые глаза, всей пятерней почесал затылок и, что-то, видимо, придумав, оживился.

— Ну-ка, вызови мне Краснова, — сказал он телефонисту.

Лейтенант Краснов, круглолицый, румяный веселый малый, и кудрявый озорной старший лейтенант Васька Симагин были такими верными друзьями, про которых обычно говорят, что их водой не разольешь. Прежде всего они оба очень любили, как говорил Симагин, подзаняться прекрасным полом. Стоило роте попасть в какой-нибудь населенный пункт, не покинутый жителями, и задержаться в этом пункте хотя бы на один вечер, как дружки, в мгновение ока сориентировавшись, уже резвились на посиделках или степенно распивали чаи в гостях у стосковавшихся по мужской ласке вдовушек. Попробовали они было "подзаняться" и с Наденькой, но, сразу же получив решительный отпор, махнули на нее рукой. Симагин сказал, что она нисколько не смыслит в жизни, так как еще малолеток.

— Здорово! — кричал теперь Симагин в трубку своему закадычному дружку. — Как жизнь?

— Здорово! — обрадованно орал в ответ Краснов. — Что долго не заходил?

— Сегодня приду. Как немцы?

— Сидят на месте.

— Ты точно знаешь?

— Сейчас только обстреляли из пулемета.

— Не врешь?

— Как перед святой Марией.

Терентьев, прислушиваясь к вопросам, задаваемым Симагиным, и еще не зная, что отвечает ему Краснов, вдруг подумал: а быть может, на площадке Фридлянд в самом деле наши? Ах, если бы так оно и было! Если бы майор Неверов оказался прав, если бы Краснов сейчас подтвердил его правоту! Все бы разом встало на свое место, и не к чему было бы так волноваться, и какая тяжесть свалилась бы с плеч долой!

— Бой был? — спрашивал меж тем Симагин. — Что значит — нормально? Говори точнее. Справа? Слева? Был давно, а сейчас никакого боя и все тихо? Ну бывай. Все тихо, — повторил он, поглядев на Терентьева. — И немцы, заразы, на месте.

Терентьев не ответил. Он глядел на пасы. На дергающуюся по кругу циферблата секундную стрелку. Нахмурясь, он лихорадочно думал, как ему поступить.

Положение, в котором он вдруг очутился, было ужасным. Ему предстояло выполнить явно ошибочный приказ, повести роту на расстрел. Да, на расстрел. Только так, в полный рост, можно было двинуться на площадку Фридлянд со станковыми пулеметами, патронными коробками и цинками, минометными плитами и стволами, ящиками с минами, с дивизионными и противотанковыми пушками.

Рота обрекалась на бессмысленную гибель. Погибнет, конечно, и он, Володя Терентьев. Но ради чего должны гибнуть люди в эти последние весенние дни войны и должен погибнуть он вместе с ними? Впрочем, будет хуже, если он останется в живых. Не кто-нибудь другой, не Симагин, не Неверов, а он, Терентьев, станет держать ответ за бессмысленную гибель роты. К нему, разумеется, отнесутся со всей строгостью военных законов. Его сразу же разжалуют в солдаты, предадут суду, а там — непременно отправят в штрафной батальон. И этот позор, этот ужас падет на его голову в то самое время, когда до окончания войны осталось всего, быть может, несколько дней, неделя! Когда еще немного, и он встретился бы с женой, которую так любит и ради которой готов сделать невесть что. Боже мой, конечно же бессмысленную гибель людей ему никто не простит. Но это еще не всё. Это не главное. Страшнее то, что он сам никогда не простит себе этого. Вот что важнее и страшнее всего: сам не простит себе.

Но как же быть? Как поступить ему сейчас?

Ясно одно: он не может, не имеет права не выполнить приказ старшего начальника. Приказы не подлежат обсуждению. Следовательно, через сорок минут, нет, уже меньше — через тридцать четыре минуты, если ему суждено остаться за это время в живых, он обязан доложить майору Неверову, своему непосредственному начальнику, о том, что рота… Что — рота? Вступит на площадку Фридлянд? Но он не имеет права делать этого: вести людей на верную, бессмысленную смерть. Не имеет права и никогда этого не сделает, и приказ начальника не будет в таком случае для него оправданием. Он не поднимет роту и не поведет ее, совершенно не приспособленную к наступательному бою, на вражеские пулеметы, чтобы немцы делали с его ротой все, что им захочется. Но, таким образом, он не выполнит приказа старшего начальника. А за это его все равно ждет военно-полевой суд, разжалование в рядовые и отправка в штрафники. Кто-кто, а он-то прекрасно знает, что майор Неверов так и поступит: с тем же завидным спокойствием и хладнокровием, с каким не однажды представлял Володю к правительственным наградам, теперь, не колеблясь ни секунды, отдаст его под трибунал.

Но как же быть ему в таком случае? Скорее надо решать, Володя, скорее. Время бежит. Гляди, осталось всего тридцать минут. Ах, если бы ему сейчас дали хотя бы взвод автоматчиков! Как бы лихо они метнулись на вражеские окопы! Но что об этом думать. Нет у него автоматчиков. И негде взять. Надо позабыть про автоматчиков, выкинуть их из головы. Требуется выполнить приказ. Ты обязан его выполнить, а не можешь. Вот что сейчас главное — обязан, а не имеешь права.

В подвале было тихо. Все с тревогой и надеждой смотрели на Терентьева, который один должен был решить, как и что делать им. Ждали его последнего слова Симагин, Валерка, Надя, Навруцкий, командир батареи, командир взвода ПТР, военфельдшер, телефонисты, артиллерийские разведчики.

Но вот он наконец поднялся из-за стола. И сказал несколько устало, печально и в то же время очень решительно:

— Ладно. — И вздохнул. — Мы идем выполнять приказ, — тут помолчал, оглядел всех присутствующих, — вдвоем с Валеркой. Слушай внимательно, Симагин. Ты остаешься за меня. Если немцев там нет, если там наши, тебе об этом сообщит Валерка. Поднимай роту, как намечено. Понял?

— Есть, — сказал Симагин. — Сделаем.

— Ну, а если немцы там… — Терентьев опять помолчал, опять поглядел на всех отрешенным и усталым взглядом. — Доложишь о том, что я выполняю приказ. Одним словом, не поминайте лихом. Вот так. — Он одернул гимнастерку, расправил ее под ремнем, застегнул пуговку воротника и, уже обращаясь к ординарцу, сказал: — Забирай побольше гранат.

— Я сейчас, — засуетился побледневший ординарец.

— Не мельтеши ты, — сказал Терентьев, принимая от него автомат и засовывая в карманы брюк и вешая на поясной ремень гранаты. — Знатный будет кегельбан. Ты слышал такие стихи? Пошли.

Все поднялись следом за ними во двор, даже дежурный телефонист, и долго, в тягостном молчании смотрели вслед.

А на улице было солнечно, тихо, тепло и не слышалось никаких выстрелов — ни автоматных, ни пулеметных, ни орудийных, и стороннему человеку показалось бы, что ничего удивительного и трагичного нет в том, как скорым шагом уходят в сторону переднего края два человека с автоматами на плечах: командир роты и его ординарец. Ведь, по сути говоря, вот так уходили они отсюда на передний край за эти десять дней не один раз. Уходили и возвращались. И тем не менее в том, что они уходили сейчас, был уже совсем иной, чем обычно, тревожный и значительный смысл.

— Пошли, — неопределенно сказал Симагин.

Навруцкий снял очки и начал старательно протирать их полой гимнастерки. Он был сентиментален, этот добрый, доверчиво, без разбора льнувший ко всем людям парень. А Надя, отчаянно помотав головой, жалобно вскрикнув, закусив губу, убежала в подвал.

10

Теплый весенний денек разгорался и в том русском городке, который был расположен в лесной глухомани, и до него, даже в самые ненастные для нас дни, когда немцы стояли под Москвой, не долетало ни одного фашистского самолета. В этом городке некогда узнавал кавалерийскую науку стройный, чернобровый курсантик Володя Терентьев, а сейчас жила-поживала горячо им любимая супруга Юленька — курносая, бойкая дамочка.

Городок был старинный, с собором и купеческими лабазами на главной площади, улицы имел широкие, просторные, дома — почти сплошь деревянные — утопали в садах и палисадниках. Жили здесь степенно, неторопливо, любили по вечерам пить чай с черносливом и монпансье, а по воскресеньям — сидеть возле калиток на лавочках и обсуждать всякие происшествия.

В начале войны тишина городка была встревожена мобилизацией в армию, а позднее — приездом эвакуированных. Кроме того, две городские школы заняли под госпитали, а на окраине, в наспех сооруженных корпусах, разместился, задымил железными, на растяжках, трубами механосборочный завод. Он только назывался так, для конспирации, а на самом деле в его цехах создавались батальонные и полковые минометы, мины для них, противопехотные и противотанковые гранаты и еще кое-что посложнее.

Поселились временные жильцы — ленинградка с двумя ребятишками — и в доме Володиной жены. Юля, встретив будущих жильцов возле калитки, вдруг, подбо-ченясь, заартачилась: дом, мол, принадлежит фронтовикам, ее муж и отец воюют, она сама, в конце концов, сотрудник милиции, и никто не имеет права вселять в этот дом посторонних людей. Однако мать ее, тетка Дарья, так глянула на дочь, что Юля сразу прикусила язык. Ни слова ей не сказав, тетка Дарья взяла на одну руку худенькую испуганную девочку, тесно прижала ее к пышной груди; другой рукой подхватила увязанный ремнями чемодан и грузно поднялась на крыльцо, пинком распахнув дверь. Следом за ней вошла ленинградка, мальчик и после всех — злая, но молчаливая Юля.

Эвакуированные и теперь все еще жили у них, хотя блокаду с Ленинграда давно уже сняли и можно было бы свободно уезжать домой. Однако ленинградка не спешила возвращаться: ехать было некуда и не к кому. Жилище их разбомбили фашисты, а от главы семьи, фронтовика, не было ни слуху ни духу.

Жиличка, не в пример Юленьке, была сдержанна, малословна, работала на механосборочном, растила детей и терпеливо ждала вестей от мужа. Она исступленно не верила в то, что он убит, попал в плен или пропал без вести, просто думала, что никак не может их найти, и настойчиво писала запросы во все газеты, на радио, знакомым и в Бугуруслан.

У Юленьки был совсем другой — веселый характер. К тому же беспокоиться ей было нечего, Володя писал, как говорят, без устали, без передыху и все время объяснялся в любви.

Нынче было воскресенье, ни Юленька, ни ленинградка не работали и, попив чаю, вышли посидеть на лавочке. Юленька томилась и млела: весенние запахи возбуждающе действовали на нее. Глядя в голубое безоблачное небо, поправив на высокой, красивой шее газовую косынку, она задумчиво, нараспев сказала:

— Мне один майор из госпиталя предлагает с ним жить, — и смутно, загадочно улыбнулась. — Симпатичный такой дядечка, пожилой.

— Ну и что же ты? — спросила ленинградка.

— Не знаю. Еще не решила что. Как бы ты посоветовала мне?

— Я плохая тебе в этом советчица.

— Потому что бесчувственная. У тебя нет никакого чувства… Ведь весна, пойми, и проходят годы.

— У тебя муж. Он такие письма пишет тебе!

— Муж от меня никуда не уйдет. Он вот у меня где, — с этими словами Юленька показала ленинградке энергично сжатый кулачок. — А потом, еще война идет, и ничего не известно.

— Юлька, не бесись, — сказала тетка Дарья, стоявшая на крыльце и слушавшая весь этот разговор. — В кого ты такая взбалмошная да бесстыдная?

— В вас, — огрызнулась Юленька.

— Цыть! — закричала тетка Дарья. — Такого мужа, как Володя, на руках должна носить, а она вона что выдумала, бессовестница!

— Это он меня будет носить, учтите.

— Вот я напишу ему, чтоб знал, какая у него жена, — не унималась тетка Дарья.

— Не испугаете, он меня вон как любит. Вчера в письме так и выразился: слепну от любви к тебе и горю надеждой, что мы скоро увидимся.

— Вот я раскрою ему глаза!

— Не посмеете, мамочка, — засмеялась Юленька и, поднявшись, сладко потянувшись, зажмурилась. — Ах как хочется, чтобы кто-нибудь обнял покрепче, чтобы косточки хрустнули, — и пошла вдоль улицы.

11

А капитан Терентьев и рядовой Лопатин в это время пришли в первый взвод. Командир взвода лейтенант Краснов и еще четверо солдат были в траншее, остальные семеро спали в блиндаже после ночного дежурства. Об этом лейтенант Краснов с обычной своей добродушной улыбкой на таком румяном лице, что румянцу позавидовала бы любая красавица, и доложил капитану. Рядом с Красновым стоял увалень Ефимов. Он тоже приветливо ухмылялся.

— Как немец? — озабоченно спросил Терентьев, пройдя мимо них, не заметив их улыбок и выглянув из-за бруствера.

— А что ему, — пожал плечами Краснов. — Наши где-то застряли, сами видите, бой совсем захирел, а немец постреливает помаленьку. Очень редко. Как всегда. Вы все-таки поостерегайтесь, — добавил он, видя, что капитан чуть не по пояс высунулся из окопа.

Окоп был отрыт по гребню высотки. Перед яростно сощуренными глазами Терентьева открылся пологий спуск в лощину, такой же пологий подъем на другую высотку, где четко обозначился длинный коричневый бугор немецкого бруствера.

— Вот что, — сказал Терентьев, вглядываясь в немецкий бруствер и даже не обернувшись к стоявшему за его спиной Краснову. — Мы с Валеркой поползем туда. Есть сведения, что немец ушел.

— Никуда он не ушел. Только недавно стрелял. Я же говорил. А потом… — Улыбка мгновенно исчезла с лица Краснова. Перестал ухмыляться и Ефимов.

— Вот так, — сухо прервал его Терентьев. — Приказано идти вперед. Следите за нами. В случае чего прикройте нас пулеметами. Остальное знает Симагин. Сейчас же приведи взвод в боевую готовность.

— Ясно, — озабоченно сказал Краснов, направляясь к блиндажу.

— Валерка, за мной, — скомандовал Терентьев и, перекинув автомат за спину, поплотнее надвинул на лоб каску, подтянулся на руках и перевалился через бруствер.

И вот они оказались вдвоем — командир и ординарец — на ничейной земле, между своими и немецкими окопами, и медленно, осторожно, распластавшись на влажном, отогретом солнышком суглинке, поползли, все дальше и дальше удаляясь от своих траншей.

Вдруг вдалеке, слева, возле леса послышалась частая суматошная трескотня автоматов и усталый, нестройный крик: "А-а-а-а!" "Наши пошли в атаку", догадался Терентьев, не переставая ползти. Там же ударили тяжелые немецкие пулеметы, захлестнувшие своим собачьим лаем и этот нестройный усталый солдатский вопль и треск автоматов. Терентьев с досады даже выругался.

Кругом опять все стихло.

А Терентьев с Валеркой, благополучно миновав лощину, тем временем стали медленно вползать на взгорок, все ближе и ближе к немецкому брустверу, из-за которого, как казалось Терентьеву, быть может, давно уже следят за ними вражеские наблюдатели и лишь выжидают, когда будет всего удобнее расстрелять отчаянных лазутчиков одним коротким лаем пулемета.

Так или примерно так подумалось Терентьеву, и он, тут же охваченный чувством мгновенного смертельного страха, ткнулся головой в землю.

Замер подле него и Валерка.

Терентьев лежал, плотно прижавшись к земле всем телом от лба до ступней, умоляя себя двинуться вперед хоть на сантиметр, понимая, что если он не заставит себя сделать этого сейчас, сию минуту, то все погибнут, и он ничего не сможет сделать с собой и поползет обратно. "Ну же, ну, подними голову и — вперед. Еще немного вперед…"

А до траншеи осталось чуть более пятидесяти метров. Терентьев, остановясь и сделав Валерке знак, чтобы тот лёг рядом с ним, опять с досадой пожалел, что нет с ним сейчас автоматчиков. Действительно, один только взвод автоматчиков, отчаянный рывок — и они в траншее. А там попробуй возьми наших. Хрен возьмешь!

Но теперь как ему быть? Не пойти ли на дерзость? Если нет автоматчиков, есть восемь ручных пулеметов. Это, конечно, не одно и то же, но когда нет автоматчиков, есть знаменитые дегтяревские "ручники". И при них шестнадцать человек. А в придачу — он с Валеркой. Если ворваться с ручными пулеметами и тут же подтянуть "максимы" от Краснова, потом из других взводов, а следом за ними — минометы, пушки на прямую наводку, на картечь!

Как же он раньше не подумал об этом! Надо было решить все это раньше, раньше!.. Но ведь еще не поздно и теперь?

И он поступил так, как подсказывали ему его совесть, честь, отчаяние и безвыходность положения.

— Слушай внимательно, — зашептал он Валерке, не отрывая лихорадочно блестевших темных глаз от немецкого бруствера. — Выкладывай все свои гранаты, ползи назад, передай приказ: все ручные пулеметы немедленно сюда, ко мне. Скажешь, как только ворвемся в траншеи, чтобы на катках, бегом, прикатили сюда "максимы" от Краснова, а следом чтобы снимали станковые пулеметы других взводов и петеэровцев, и сам Симагин чтобы то: же сюда. Ясно?

— Ясно, — прошептал Валерка, выкладывая из карманов гранаты.

— Ступай.

Валерка попятился, но Терентьев, даже не оглянувшись, понял, что он еще тут, никуда не уполз.

— Ступай, мать твою так, — зло прошептал он, не оглядываясь. — Выполняй приказ.

И только тогда Валерка исчез.

А он остался один.

"Видят они меня или не не видят?" — думал он о немцах, удобнее раскладывая возле себя на земле гранаты. Расстегнув кобуру, вытащил пистолет и положил его тоже под руку, рядом с автоматом. — Но если они решили взять меня живым и только поэтому не стреляют в меня, то у них наверняка ничего не выйдет. У меня десять гранат, автомат с полным диском, пистолет. А это не страшно. В конце концов приказ есть приказ. Я ушел вперед, выполняя этот приказ, и им не удастся взять меня живым. Но добрался ли Валерка до Краснова? Сейчас будет восемь ручных пулеметов, рванемся и — там… А почему у них так тихо? Быть может, они все-таки ушли? Они часто так делают: вдруг снимаются и уходят". И только он так подумал, как у него возникло жгучее, нетерпеливое желание подняться в полный рост и…

Что было бы вслед за этим, он не знал. Просто хотел подняться, распрямить плечи и заорать со всей великой своей юной радостью: "О-гого!"

Откуда ему было знать, что в траншее сейчас не было ни одного немца.

Дело в том, что противник давно уже разгадал маневр наших подразделений и, поняв, что наши хотят взять площадку Фридлянд с флангов, бросил все свои силы на оборону противотанкового рва и в контратаки против батальона, имевшего задачу ворваться на площадку со стороны леса. Ради этого немцы дерзко оголили траншею, находившуюся против роты Терентьева, оставив в ней лишь отделение пулеметчиков во главе с фельдфебелем. Эти-то пулеметчики, переходя с места на место, и постреливали изредка в сторону наших боевых порядков, создавая видимость насыщенности траншеи людьми.

В то время как Терентьев с Валеркой подбирались к траншее, ежесекундно ожидая, что немцы вот-вот расстреляют их, все отделение, возглавляемое фельдфебелем, проголодавшись, беспечно завтракало в блиндаже.

Кругом по-прежнему все было покойно — ни выстрела, ни взрыва: Радостный апрельский день разгорался во всю свою силу. Солнце так припекало, что у Терентьева вспотела голова под каской, и, сдвинув ее на затылок, он вытер рукавом гимнастерки пот со лба. Земля, в которую он давно уже ткнулся носом и к которой прижался всем телом, тепло и густо пахла настоем яростно пробивающихся на волю трав.

Но вот сзади него послышался шорох, пыхтение. И не успел он оглянуться, как рядом с ним уже лежал Валерка.

— Все в порядке, — прошептал ординарец.

Терентьев оглянулся и увидел, как лощиной, один за другим, ползут к нему пулеметчики.

Не прошло и минуты, как все они уже расположились слева и справа от него.

Среди приползших был и бравый солдат Ефимов.

12

А тем временем положение резко изменилось. Прежде всего немцы успели подтянуть резервы и к тем солдатам, которые были оставлены во главе с фельдфебелем в траншеях напротив роты Терентьева, которые беспечно завтракали в блиндаже и с которыми легко можно было бы справиться терентьевским пулеметчикам, случись это десятью — пятнадцатью минутами раньше, теперь скорым шагом спешил на помощь целый взвод автоматчиков.

Автоматчики были уже недалеко. Всего минутах в десяти ходьбы. А если бегом, то и того меньше.

Но было и другое, не менее важное обстоятельство. В тот момент, когда к Терентьеву, лежавшему невдалеке от немецких траншей, подползли вызванные им пулеметчики, на командный пункт роты позвонил майор Неверов и отменил приказ о вступлении роты на площадку Фридлянд. Симагину было сказано, что рота должна оставаться на прежних позициях и ждать дальнейших распоряжений комбата.

Причиной для этого нового распоряжения явилось вот что. Батальон, пытавшийся атаковать укрепленный узел немцев слева, вынужден был, как уже нам известно, отражать немецкие контратаки и не мог продвинуться дальше лесной опушки. А из штаба и с командного пункта полка то и дело запрашивали обстановку, требовали, умоляли, просили атаковать и атаковать и как можно скорее ворваться на площадку, Фридлянд, которая к тому времени всем ужасно осточертела. Одним словом, от командования этого батальона требовали хотя бы с опозданием выполнить так отлично, казалось, с учетом самых мельчайших подробностей разработанную штабом полка задачу, оказавшуюся на деле сложной и трудной.

Все эти нетерпеливые запросы, строгие приказы, мольбы, беспрерывно летевшие по радиоволне и телефонным проводам из штаба и с КП полка в батальон, вконец издергали и адъютанта батальона, и самого комбата, и других оставшихся еще в строю офицеров. Однако все отлично понимали, что для того, чтобы избавиться от этого нервозного, суматошного состояния, надо было в самом деле как можно скорее занять площадку Фридлянд. Поэтому совершенно естественно, что, когда одна из рот, отражая контратаки немцев и сама атакуя, сбилась в сторону от своего основного направления и ворвалась в находившийся неподалеку от леса и слабо обороняемый немцами небольшой хуторок, командир роты, уставший от беспрестанного многочасового боя, впопыхах принял этот хуторок за площадку Фридлянд и поспешил донести в батальон, что его рота наконец-то выполнила свою задачу.

Командир батальона, ошалевший от этого боя не меньше, чем командир роты, поспешил послать это донесение в полк, полк — в дивизию. Когда же в батальоне разобрались в обстановке и поняли совершенную ими ошибку, было уже поздно. О том, что этот батальон уже ведет бой на площадке Фридлянд, знал командующий армией.

Попробовали нажать на немцев и, как говорят, хотя бы задним числом теперь ворваться на площадку. Попробовали раз, попробовали два, но ничего не получилось. Немцы держались стойко и успешно отражали все атаки. Третья попытка была предпринята в то самое время, когда капитан Терентьев и Валерка Лопатин подбирались лощиной к немецким траншеям и до их слуха донеслась со стороны леса автоматная и пулеметная стрельба. Но и эта попытка не увенчалась успехом. Тогда-то комбат, матерясь и сгорая от стыда, приказал адъютанту батальона послать в полк донесение о том, что площадку Фридлянд занять не удалось, взят всего лишь хутор, находящийся невдалеке от площадки и принятый впопыхах за самое площадку.

Из полка эта стыдливая депеша последовала своим чередом в дивизию, из дивизии — в армию, а уж после этого из штаба армии позвонили на пору Неверову и сказали, что первоначальный приказ о выступлении одной из его рот ра площадку Фридлянд отменяется и надо ждать новых указаний.

Но было уже поздно. В тот самый момент, когда майор Неверов передавал этот приказ Симагину, капитан Терентьев с группой ручных пулеметчиков ворвался в немецкие траншеи.

13

Поначалу все складывалось отличнейшим образом, поскольку траншеи оказались пустыми. Терентьевские ребята ворвались в траншеи молча, без единого выстрела. Разом, по взмаху руки капитана, вскочили и не то что пробежали, а как бы на крыльях пролетели пятьдесят метров, отделявшие их от немецкого бруствера.

И только тут они дали о себе знать. Блиндаж, из которого до их слуха донесся немецкий говор, они забросали гранатами. Других немцев нигде не было видно, и победа казалась удивительно легкой. Но не успели они разбежаться по ходам сообщения, осмотреть все блиндажи, дзоты и огневые площадки, как пришлось ввязаться в бой с подоспевшим резервом немецких автоматчиков.

А этот бой уже был тяжелым. Немцы навалились, топая сапожищами, с автоматной трескотней, с отчаянным оглашенным воем, и поэтому казалось, что несть им числа. Сразу пошли в дело гранаты, и Терентьев пожалел, что немало гранат, разложенных на земле, так и осталось там, где он недавно лежал, дожидаясь возвращения Валерки с пулемётчиками.

Стреляли и кидались гранатами наугад, и поначалу разобраться, что к чему, не было никакой возможности. Для Терентьева оставалось ясным лишь одно: им удалось зацепиться за первую траншею. Немецкие автоматчики, разбежавшись по боковым ходам сообщения, рвались к этой траншее, стремясь выбить из нее терентьевских молодцов. Но боковых ходов было множество, и немцы заблудились в них, как и Терентьевские пулеметчики, поскольку в те и другие оказались здесь новичками. В этих-то ходах сообщения и завязался настоящий бой.

"Ну, ввязались", — оставшись в главной траншее один, успел с веселой злостью подумать капитан, как вдруг из-за поворота выскочил немец. Встреча для обоих оказалась настолько неожиданной, что они, отпрянув друг от друга, прижались спинами к стенкам окопа. Их разделяло всего пять-шесть шагов. Терентьев успел увидеть рыжую щетину на усталом лице тяжело дышавшего потного солдата, темный зрачок наведенного на него оружия и уже вскинул руку с пистолетом, подумав: "Вот оно", однако выстрелить не успел — ноги немца подкосились, он вдруг стал оседать и тяжело рухнул на дно траншеи. Капитан оглянулся. Сзади с трофейным "вальтером" в руке стояла Наденька Веткина.

— Ты откуда тут взялась? — закричал капитан. — Тебя кто звал сюда?

Рядом была дверь блиндажа. Терентьев ногой распахнул ее. Блиндаж был пуст.

— Марш в укрытие! — крикнул он.

Надя не тронулась с места.

— Я кому сказал! — Он зло схватил ее за плечо, больно толкнул к двери, но Наденька успела вцепиться пальцами в его гимнастерку и увлечь Володю за собой.

Так они очутились вдвоем в просторном немецком блиндаже.

Надя торопливо скинула через голову лямку санитарной сумки, бросила ее на нары, ловко распахнула, и не успел Терентьев моргнуть, как девушка, ни олова не сказав, уже разрезала ножницами рукав его гимнастерки.

Только тут он заметил, что рукав потемнел от крови, а лишь только заметил кровь, сразу почувствовал, как заныла рука.

— Это ты его? — хрипло спросил Володя.

— Я. — Надя туго перетянула его руку бинтом.

— Успел все-таки, зараза, выстрелить, — поморщился Володя.

— Ничего. В мякоть, — сказала Надя.

— Да это наплевать. Просто я говорю — успел.

По траншее затопали чьи-то ноги.

— Товарищ капитан! Товарищ капитан! — услышали они встревоженный голос Валерки.

— Здесь командир, — крикнула Надя. — Валера, здесь мы!

Валерка ввалился в блиндаж, тяжело дыша, уселся на пороге, поставив автомат меж ног. Каска его съехала на левое ухо, гимнастерка выбилась из-под ремня. Он посмотрел сияющими глазами на Терентьева и от радости, что нашел наконец капитана, заухмылялся.

— Прибыли станковые пулеметы, — доложил он. — А я уж испугался, что потерял вас. Ну и заваруха была. Такая заваруха! Да вас ранило? — Только теперь он увидел и разрезанный, темный от крови рукав гимнастерки, и бинт на руке командира. Лицо его приняло озабоченное выражение.

— Зацепило малость, — небрежно сказал Терентьев. — Чепуха.

По тому, что прекратилась стрельба, по тому, как беспечно держал себя Валерка, Терентьев понял: победа пока за нами.

— Немцы побиты, — сказал Валерка, как бы угадав его мысли. — Есть пленные.

— Давай лети к Симагину. Скажешь, чтобы срочно тащили сюда рацию, телефон, катили сорокапятки. Минометы — в лощину. Дивизионкам стоять на месте, держать нас под огнем. Вызов огня на себя — три красных ракеты. Живо!

Валерка одернул гимнастерку, поправил каску на голове и выскочил из блиндажа.

Капитан Терентьев вышел следом за ним в траншею. Навстречу спешил, широко улыбаясь, лейтенант Краснов. Сзади него шагали командиры других пулеметных взводов, петеэровец и, к великому удивлению Терентьева, начхим Навруцкий.

— Я же просил тебя остаться с минометчиками, — рассерженно сказал Терентьев. — Какого черта ты не выполнил моей просьбы?

— Видишь ли, — мягко заговорил Навруцкий, доверчиво глядя снизу вверх на капитана, — я подумал, что, вероятно, смогу быть здесь более полезным. Ведь минометчики в конце концов все равно скоро прибудут сюда.

— Прибудут, прибудут, — раздраженно сказал Терентьев. — Иди в блиндаж. Там Веткина. Оба ждите меня там. В этом блиндаже будет КП роты. Если без меня явится Симагин, пусть развертывает связь и докладывает комбату, что мы приказ выполнили. Площадка Фридлянд нами занята.

— Но был уже другой приказ, — возразил Навруцкий.

— Я не знаю других приказов, — перебил его Терентьев и, взобравшись на бруствер, обратился к командирам взводов, вылезшим следом за ним из траншеи, указывая, кому, где и как лучше занять позиции, чтобы можно было отбиваться от врага с трех сторон.

Отсюда, с бруствера, была хорошо видна вся площадка с ее хитроумно придуманными и с немецкой тщательной старательностью выполненными ходами сообщения, блиндажами, перекрытиями, наблюдательными пунктами и открытыми огневыми точками.

Высота, по гребню которой дугою изгибалась главная траншея, господствовала над местностью. Хорошо и далеко было видно окрест: и бывшие терентьевские позиции с развалинами помещичьей усадьбы вдалеке, и противотанковый ров, и сосновый лес слева, а если глядеть вперед — другая лощина, куда, извиваясь по всем правилам фортификационной пауки, спускались четыре траншеи. Туда, к лощине, ушли два пулеметных взвода и все петеэровцы. С той стороны можно было ждать танков. Два других взвода разворачивались вправо и влево.

Это была самая настоящая площадка, почти квадратная, метров четыреста в ту и в другую стороны. Оборонять ее с таким небольшим количеством люден, каким располагал Терентьев, было трудно. Он даже не предполагал, что тут так много всего понастроено и понарыто и что она такая большая. Опять, как всегда впрочем, надо было положиться только на огневую мощь роты.

"Устоим? — спросил сам себя Терентьев, сев на бруствер. Опираясь о него здоровой рукой, бережно держа на весу раненую руку, он осторожно съехал и траншею. — Если навалятся, устоим. — И тут же добавил: — Надо. Надо устоять".

14

У старшины Гриценко, хозяйство которого расположилось табором под стеной кирпичного забора, рядом с КП роты, все шло своим обычным чередом. В землянке, очень светлой и просторной, с широкими нарами, застланными, как и на командном пункте, пуховыми перинами, пыхтел над ведомостями писарь; оружейный и артиллерийский мастера сообща чинили ротный миномет; каптенармус отвешивал продукты для обеда, а Рогожин, как раз над их головами, чистил своих гнедых коней. Повара давно уже вымыли котлы, съездили к колодцу, залили их свежей водой и уже принялись разводить в топках огонь. Сам Гриценко козырем прохаживался по двору с невозмутимым видом, хотя какое-то ноющее, навязчивое беспокойство все больше и больше охватывало его. Подчиняясь этому странному для него чувству, он все время напряженно прислушивался и отмечал про себя малейшие звуковые изменения, происходившие на переднем крае. Впрочем, положением на переднем крае были обеспокоены решительно все, хотя, как и старшина, никто не показывал виду. Всем им было известно, что сперва капитан и Валерка вдвоем уползли к немецким траншеям, потом туда же, к капитану, срочно были переброшены все ручные пулеметы. Вслед за этим с площадки Фридлянд некоторое время доносились пулеметные и автоматные очереди, взрывы гранат, и вдруг все разом стихло. Что теперь там делается и живы ли наши — ни сам старшина, ни его подчиненные не знали. Наконец старшина не выдержал и отправился на КП за точными сведениями.

И вовремя. Оттуда за ним уже спешил посыльный.

У входа в подвал стоял старший лейтенант Симагин и покрикивал на телефонистов, навешивавших на плечи друг другу катушки с кабелем и телефонные аппараты.

— Живо, живо, — торопил Симагин.

Как раз в это время мимо помещичьей усадьбы артиллеристы бегом, на руках, прокатили сорокапятимиллиметровые пушки, впереди них, с распахнутым воротом гимнастерки, сдвинув на затылок фуражку, бежал командир взвода.

— Вот что, старшина, — сказал Симагин, глядя вслед артиллеристам, — сейчас же подбрось им повозку снарядов. Бронебойных и на картечь… Мы все уходим туда. — Он энергично махнул рукой в сторону площадки Фридлянд. — Ты пока оставайся на месте. Держи наготове боеприпасы.

— Как с обедом? — спросил Гриценко.

— Командир сказал как, — ответил Симагин.

— Слушаюсь.

— Ну, будь здоров, — сказал Симагин и, перебравшись через груду кирпичей, скорым шагом направился в сторону передовой. Следом за ним перелезли через эту груду артиллерийские разведчики, радист с рацией за спиной, обвешанные со всех сторон катушками и аппаратами телефонисты.

Старшина глядел им вслед, и что-то вдруг больно сжало ему сердце. Уходили последние. Подвал опустел. И впервые за все эти дни он спустился в этот подвал молча, без демонстративного грохота сапог и без сквернословия. Зажег фонарик, оглядел подвал цепким хозяйским глазом, проверяя, не забыли ли чего-нибудь числящегося за ротой второпях покинувшие подвал люди. Потом он так же бесшумно, на цыпочках, выбрался наружу, на солнечное тепло, и, когда подходил к своему биваку, мимо него, сгибаясь под плитами, стволами и ящиками с минами, протрусили минометчики. Их командир, как и артиллерист, шагавший с распахнутым воротом гимнастерки, крикнул, не останавливаясь:

— Подбрось огурцов.

— Сделаем. Ни пуха вам ни пера, — крикнул в ответ Гриценко.

Повара, возившиеся возле кухонь, ездовые, чистившие лошадей, даже те, кто был занят своими делами в блиндаже и вышел на улицу, услышав голос своего начальника, теперь вопросительно глядели на него.

— Две повозки запрягать, живо! — таким же повелительным голосом, каким только что кричал на телефонистов Симагин, завопил Гриценко. — Рогожин под снаряды, Жуков под мины. Давай все на погрузку.

Табор пришел в движение.

Рогожин кинул скребницу под передок повозки и засуетился возле лошадей. Они были в хомутах, и завести их в дышло, накинуть постромки на вальки и завожжать было делом двух минут. А мастера-оружейники, писарь и каптенармус уже тащили ящики со снарядами, и Гриценко лично проверял на них маркировку, чтобы на повозку были уложены только бронебойные и картечь. Бронебойные против танков, картечь — против пехоты.

— Ну, трогай, — махнул наконец рукой Гриценко, и Рогожин, шевельнув вожжами, чмокнув губами, словно целуясь, прикрикнул:

— Но, милые! — И лошади, навалившись плечами в хомуты, дружно тронули с места и рысью покатили в сторону переднего края. Следом за Рогожиным тронулась и вторая повозка.

Гриценко глядел им вслед тем же тревожным взглядом, каким провожал Симагина. Теперь и вовсе мало людей оставалось в тылу. Только его кухни да батарея дивизионных пушек, притаившаяся за дальними, позади старшины, холмами.

Сколько времени простоял он так, охваченный тревогой и беспокойством за судьбу тех, что ушли на площадку Фридлянд, трудно сказать. Быть может, каких-нибудь две минуты, быть может, и все четверть часа. Вот уж и повозки, чуть помешкав, перекатили через наши окопы, найдя, видно, перелаз, сделанный артиллеристами, как вдруг поднялась неистовая канонада, и все там, на площадке, окуталось пылью и дымом разрывов.

По площадке Фридлянд била немецкая артиллерия.

16

На переднем крае к этому времени возникла та самая странная путаница, которая всегда сопутствует непредвиденно затянувшимся боевым действиям, нарушающим предварительные расчеты. Батальоны, так долго и безрезультатно атаковавшие площадку Фридлянд, то есть противотанковый ров и лесную опушку, как только стало известно, что одна из рот майора Неверова вступила на эту площадку, получили приказ выполнять дальнейшие свои задачи: развернувшись вправо и влево, блокировать и подавить другие опорные пункты немецкой обороны.

Немецкое же командование было взбешено, считая, что русские каким-то образом перехитрили их, обвели вокруг пальца, захватив площадку Фридлянд так неожиданно, дерзко и быстро, что никто и опомниться не успел. А тут еще подлило масла в огонь донесение о том, что подразделения русских, атаковавшие площадку Фридлянд со стороны противотанкового рва и леса и так блестяще вот уже в течение нескольких часов сдерживаемые огнем тяжелых пулеметов и контратаками егерей, вдруг развернулись чуть ли не на сто восемьдесят градусов с явным намерением блокировать и захватить опорные немецкие пункты, расположенные южнее и севернее площадки Фридлянд.

Немцы отдали приказ: после пятнадцатиминутного артиллерийского налета всем подразделениям, отражавшим фланговые атаки русских, немедля, при поддержке резервной полуроты автоматчиков и пяти танков, атаковать площадку Фридлянд и во что бы то ни стало, ценою любых потерь, выбить русских с площадки.

Капитан Терентьев тем временем принял все необходимые меры предосторожности. Пулеметные взводы заняли указанные им позиции, спешно оборудовали открытые огневые площадки (немецкие дзоты были обращены в противоположные стороны и для новой обороны не годились), пристрелялись по ориентирам, установив фланкирующие и кинжальные огни. В центре встали на прямую наводку противотанковые пушки, а в блиндаж, который Терентьев занял под КП и из которого Наденька, засучив рукава гимнастерки, уже выкинула за порог кучу мусора, тряпья и фашистских газет, ввалился, сопровождаемый телефонистами и разведчиками, забубенная головушка Симагин.

— Собственной персоной, в сопровождении верных мюридов, — доложил он, по обычаю дурачась от избытка сил и молодости.

Тут же, перейдя на серьезный тон, сообщил: минометчики снялись со старых позиций и вот-вот встанут в лощине, старшине приказано подбросить снаряды к пушкам ПТО.

— Ранило? — заботливо спросил он, кивнув на забинтованную руку капитана.

— Чепуха, — поморщился Терентьев. Почему-то каждый, кто ни приходил на КП, считал своим долгом осведомиться о ранении, будто Володя мог так просто, за здорово живешь, забавы ради, окровавить и разорвать рукав гимнастерки и забинтовать руку.

Радист уже вывел на крышу блиндажа антенну, телефонисты установили коммутатор и побежали, разматывая провода с катушек, по взводам, как вдруг рядом с блиндажом ухнуло раз, другой, а потом пошло остервенело рвать землю, грохотать, визжать осколками, вонять фосфором.

— Началось! — сказал Терентьев и крикнул вбежавшему в блиндаж радисту, чтобы тот скорее связался с дивизионками.

— Кто у нас в центре? — спросил Симагин.

Терентьев объяснил, как расположены пулеметные взводы. В центре стоял Краснов.

— Я пойду к нему, если не возражаешь, — сказал обеспокоенно Симагин.

— Иди. Поторопи связистов. Возьми с собой разведчиков.

— Пусть они лучше останутся с тобой. В резерве. Они все равно там ни к чему. — Симагин рассовал по карманам гранаты, проверил автоматный диск.

— Ладно, — сказал Терентьев, подумав, что Симагин прав: подступы к новому переднему краю роты все равно не были пристреляны дивизионками.

Грохот разрывов усилился.

Симагин взялся за ручку двери, подмигнул сидевшему на нарах в углу блиндажа Навруцкому:

— Пойдем со мной, начхим, там будет веселее.

— Я… Пожалуйста. — Навруцкий вскочил, торопливо стал оправлять под ремнем гимнастерку.

— Да ладно, сиди, нечего тебе там делать, — сказал Терентьев.

— Ну, бывайте здоровы, — и Симагин, рывком распахнув дверь, ловко выскочил в траншею.

— Может быть, мне, как представителю штаба, следовало быть действительно там, куда ушел старший лейтенант, — рассудительно заговорил, откашлявшись, Навруцкий.

Он всеми силами старался быть спокойным. Это было невыносимо для него — очутиться в столь ужасных условиях. Он первый раз попал в такую переделку. Нервы его были напряжены до предела. Если бы не было рядом с ним этих, как казалось ему, совершенно невозмутимых людей, с ним могла бы приключиться истерика. Он едва сдерживал себя.

— Сиди ты, представитель, — насмешливо сказал Терентьев. — Отвечать мне еще за тебя. Как там, есть связь? — обратился он к телефонисту.

Тот, надувая щеки, словно разводя самовар, начал торопливо фукать в трубку и скороговоркой забормотал:

— Я "Скала", я "Скала", "Волга", "Кама", "Ока", "Дунай", отвечайте, я "Скала"…

Однако взводы пока молчали.

— Дивизионки на волне, — сказал радист.

— Отлично. Передай комбату, пусть держит площадку под прицелом. Сигналы прежние: три красные.

Прибежал командир минометного взвода, огненнорыжий и такой же молодой, как и все офицеры роты.

— Фу, черт, — проговорил он, сняв с головы каску и вытирая ладонью потный лоб. — Бьет, зараза, по всей площадке, кажется, живого места не найти.

— А все-таки пробрался, — сказал Терентьев.

— Так ведь то кажется. Глазам страшно, а ноги свое делают. Насилу нашел вас. Хорошо еще, Симагин встретился, указал, куда топать.

Терентьев показал ему на карте, где расположены взводы.

— Я живо пристреляюсь, — пообещал минометчик. — Только бы они заткнулись. — Он кивнул в сторону двери.

— Если что, откроешь огонь по площадке. Три красные ракеты. Тут-то у тебя давно пристреляно.

— Еще чего.

— Всякое может быть, — спокойно сказал Терентьев. — Отступать мы не умеем. Так?

— Там лошадей убило, — сказал минометчик, чтобы переменить разговор. — И ездового Рогожина.

— Где? — вскричал Терентьев, и они выбежали в траншею.

— Сюда, — позвал минометчик.

Невдалеке от блиндажа валялись убитые гнедые кони, опрокинутая повозка, а возле нее, прислонившись спиной к колесу, запрокинув голову, сидел солдат Рогожин. Тот самый Рогожин, который несколько часов назад, на рассвете, так хорошо, согласно беседовал с Володей Терентьевым и, обещал без остановки докатить на своих гнедых ветеранах, если прикажет капитан, хоть до самой Москвы. А теперь вот не стало ни ветеранов, ни самого Рогожина. И случилось все это удивительно просто, походя: сгрузив снаряды, Рогожин погнал обратно, стараясь поскорее вырваться из-под артобстрела, но не успел — немецкий фугас разорвался перед самыми лошадиными мордами.

Вскоре артналет прекратился. Минометчик, сопровождаемый телефонистом, притянувшим на КП вслед за ним провода, убежал к своему взводу. Терентьев был еще в траншее, когда справа и слева застучали, захлебываясь в ярости, пулеметы.

Володя вбежал в блиндаж. Связь уже действовала со всеми взводами. Даже с артиллеристами, вставшими на прямую наводку. Отовсюду сообщили, что немцы атакуют. Повторялся маневр, не удавшийся нашим батальонам: теперь одна группа немцев пыталась ворваться на площадку Фридлянд со стороны противотанкового рва, другая — со стороны леса.

— Навруцкий, — сказал Терентьев, — останешься здесь для связи. Я буду у артиллеристов. Валерка, разведчики, за мной!

Автомат теперь был ему в обузу. Что он мог сделать с автоматом одной рукой? Володя оставил автомат начхиму.

— В случае чего, будешь отстреливаться.

— Я, пожалуйста, с великим удовольствием, — залепетал Навруцкий. — Но куда же вы вдруг уходите и оставляете нас втроем?

— А я? — спросила Надя.

— Прошу прощения…

— Не бойся, не бойся, — ободрил его Терентьев. — Все будет хорошо. И ребята у тебя вон какие. Да и сам ты не промах.

— Я понимаю, но…

Но Терентьев был уже за дверью.

Пробежав по траншее метров сто, они выбрались на бруствер как раз возле артиллерийских позиций. В строю осталась лишь одна пушка. Вторая, задрав колеса, валялась неподалеку.

— Ты зачем? — крикнул Терентьеву командир взвода таким резким, повелительным голосом, словно не капитан, а он был тут старшим начальником.

— Ладно, — отмахнулся Терентьев. — Отсюда виднее.

И действительно, с артиллерийских позиций было прекрасно видно все кругом. И то, что делается справа, и слева, в там, где стоял Краснов.

Подле ног командира взвода, стоявшего, сдвинув на затылок каску и с распахнутым воротом гимнастерки, как и тогда, когда он бежал впереди пушек мимо старшины, притулившись к телефонному аппарату, лежал связист.

— Передай на КП, что я здесь, — сказал ему Терентьев.

— Слушаюсь, — буркнул связист.

Пока ничего особенного будто бы не случилось. И все же в том, что происходило на переднем крае, Терентьев каким-то особым чутьем опытного воина почувствовал — случится. Он почувствовал это по тому, как стреляли наши и стреляли немцы. И в самом деле, прошло лишь несколько минут — и все разом изменилось. Вот уж телефонист протягивает трубку Терентьеву.

— Вас, товарищ капитан.

Говорил Навруцкий.

— Видите ли, капитан, — услышал Володя его взволнованный голос, — мне сейчас позвонил Краснов и попросил у меня помощи. Но он, на мой взгляд, странный человек. Где я могу ее взять? А на него, по всей видимости…

— У меня ее тоже нет, — поспешно перебил его Терентьев. — Где Симагин?

— Он уже у Краснова.

— Передай им, чтобы держались. Я буду следить за ними. Где Надя?

— Она ушла вслед за вами. Позвонили из третьего взвода о том, что у них есть раненые, и она, очевидно, отправилась туда. Во всяком случае, я так полагаю, что она именно так и поступила.

— Как настроение?

— Мы очень хорошо себя чувствуем. — Он помолчал. — Честное слово.

— Верю. — Терентьев вернул трубку телефонисту.

А у Краснова и вправду дела были очень плачевны.

Самого лейтенанта ранило в голову, и повязка давно уже не только намокла, но даже одеревенела от засохшей крови. Два пулемета вышли из строя, раненые солдаты укрылись в блиндаже, убитых оттащили в сторону. Лишь один Ефимов был здоров и невредим. Так они вдвоем и воевали тут: раненый лейтенант и неторопливый, не задетый даже маленьким осколочком солдат. И какое это было счастье, когда возле них вдруг оказался Симагин.

— Идет война народная! — заорал он, вставая рядом с Красновым.

— Ух ты, друг, — обрадовался тот.

— Я же сказал, что приду.

Немцы наседали. Стоило накрыть их пулеметным огнем, положить на землю, как они вновь вскакивали и, горланя, подбегали ближе и ближе.

Всего этого не знал Терентьев. Не знал он и того, что в других взводах было не лучше. Справа все беспокойнее и настойчивее слышался треск автоматов, длинные пулеметные очереди. Начали ухать и гранаты. Значит, немцы были от наших траншей метрах в двадцати, не больше.

И вдруг Терентьев увидел, как несколько немцев один за другим прыгнули в красновский окоп.

— Валерка, разведчики! — закричал он. — Вперед, к Краснову. Выбить немцев!

Их было не так уж много. Они просочились, когда Краснов перезаряжал пулемет. Он тут же опять начал стрелять чтобы положить тех, которые были перед траншеей, а Симагин и Ефимов схватились врукопашную с теми, кто успел прорваться в окоп. Ефимов, озверев, действовал карабином, ухватив его за ствол. При каждом взмахе он дико, по-разбойничьи, взвизгивал:

— И-их!

— Давай, глуши! — кричал Симагин, сидя верхом на немце и лупя его по лицу гранатой. — Отрабатывай медаль!

Как раз в это время на помощь к ним прибежали Валерка с разведчиками. Разведчики были, как на подбор, рослые и все с ножами в руках.

Теперь Терентьев мог не опасаться за этот участок. Но не успел он облегченно вздохнуть, как рядом с ним закричал артиллерийский офицер:

— На картечь!

И капитан, обернувшись, увидел, что слева к ним бежит большая толпа немцев. Пушка тут же ударила, а Терентьев, упав на колени, выхватил у телефониста трубку и тоже, как и артилерист, закричал:

— Передать дивизионкам и минометам: огонь на меня!

16

И наступил полдень. Как раз то самое время, когда на передний край обычно привозили обед. Старшина Гриценко, помня свой утренний разговор с капитаном, не осмелился и теперь изменить установленный в роте порядок. Отправив термосы с борщом и кашей на батарею дивизионок, он самолично, подгоняемый все тем же тревожным нетерпением, покатил с кухням", распространявшими вокруг запах густого борща и дымка не потухших в топках головешек, к переднему краю.

Старшина Гриценко сидел на облучке рядом с ездовым мрачнее тучи. Не вернулся Рогожин, и старшина прекрасно понимал, что причиной этому могло послужить лишь одно и самое страшное: гибель солдата. Но старшина не знал, что случилось вообще с ротой, живы ли они там, на этой трижды проклятой площадке?

Минометчики тоже ничего толком не знали. Лишь одно объяснили они встревоженному старшине: командир вызвал огонь на себя, стреляли пятнадцать минут беспрерывно и только что прекратили стрельбу, поскольку на площадку, прямо с грузовиков, ушла целая рота автоматчиков и оттуда был подан сигнал двумя зелеными ракетами об окончании огненного налета. Связи с КП не было. То ли перебило кабель, то ли блиндаж, в котором размещался командный пункт роты, был разрушен. Кто подавал сигнал об окончании стрельбы — наши ли, автоматчики ли — тоже было неизвестно. Ракеты у всех одинаковые.

И Гриценко решил немедленно все разведать сам. Оставив поваров возле минометного взвода, он скорым шагом отправился на площадку.

Первые, кого он встретил по пути, были Валерка и Наденька. Они шли обнявшись, очень медленно, словно на прогулке, и кто кого из них поддерживал, Гриценко долго не мог понять. Лишь поравнявшись, он увидел, что Валерка вовсе ослаб, бледен, что у него пробита голова, разорвана гимнастерка, что глаза его утомленно, словно у курицы, прикрыты веками и что, если бы не крепкие, нежные руки Наденьки, обнимавшие его за талию, он бы наверняка свалился и не встал.

— Где тебя так разукрасило? — спросил Гриценко.

— В рукопашной, — ответила Наденька за Валерку.

— А командир?

Валерка с огромным усилием приподнял веки, взглянул на старшину, попробовал улыбнуться, но лишь тяжко вздохнул.

— Там, — сказала Наденька. — Там.

— Дойдете? Тут минометчики недалеко.

— Дойдем. Мы дойдем. — Наденька такими умоляющими глазами посмотрела на старшину, словно боялась, что тот и в самом деле сейчас отберет у нее Валерку. Гриценко только рукой махнул и зашагал дальше.

Прогнали мимо пленных немцев. Они трусили, испуганно озираясь по сторонам. Солдат, конвоировавший их, не был знаком старшине. "Из автоматчиков, должно", — подумал он.

Потом старшина увидел Рогожина и его гнедых коней. Гриценко стянул с головы свою щегольскую фуражку и долго стоял, потупясь, над ездовым.

— Так я и знал, — проговорил наконец Гриценко. — Что я теперь бабе его писать буду, мать твою за ногу. Эх! — И, натянув фуражку на голову, тронулся дальше.

Его окликнули:

— Старшина!

На огневой позиции сорокапяток стояли, ухмыляясь, артиллерийский офицер, Краснов, Симагин, начхим Навруцкий, бравый солдат Ефимов и разведчики. Больше всего поразил старшину вид начхима. Гимнастерка его теперь была аккуратно заправлена, ремень туго перетягивал талию, а пилотка сидела на его голове лихо, набекрень, как у Симагина.

— Не узнал, что ли? — спросил Симагин.

— Черти драповые, — проговорил старшина, и слезы навернулись на глаза ему.

— Жрать хочется, старшина, — сказал Ефимов.

А тебе только бы пожрать, — засмеялся старшина. — Сейчас, ребята вы мои, сейчас всех накормлю. Вы мне только командира…

— А вон, — Симагин кивком головы указал в сторону блиндажа, над которым торчал штырь радиоантенны.

…и тогда я страшно испугался, — продолжал, очевидно прерванный приходом старшины, рассказ Навруцкий.

— Только дураку страшно не бывает, — ободрил его Симагин.

— Но я сейчас только понял, что такое настоящий бой.

— Поздновато, конечно, но ничего, — вновь одобрительно отозвался Симагин.

И я стал как будто другим. Вам, вероятно, не понять моего чувства, но…

Старшина спрыгнул в траншею и, вытянувшись в распахнутых дверях блиндажа, радостно рявкнул во всю глотку:

— Здравия желаю, товарищ командир!

— Тьфу ты, черт, — вздрогнув, обернулся и засмеялся Терентьев. — Напугал как.

Он сидел за столом и писал жене письмо. Письмо заканчивалось так: "Милая моя! Война кончается, остался прямо пустяк, считанные дни. Немцы бегут, бросают оружие, сдаются в плен, мы едва успеваем следом за ними. Сегодня утром наши части прорвали их оборону, наверно последнюю, и теперь, когда я пишу тебе это письмо, кругом стоит такая тишина, что даже в ушах звенит от нее и голова идет кругом. Скоро увидимся, не тоскуй, не скучай…"

— Слушай, — обратился он к старшине, заклеивая конверт. — Убитых похоронить со всеми почестями в братской могиле, раненых отправить в госпиталь, здоровых накормить. Обед готов?

— Так точно, как было вами приказано еще утром. Ранило?

— Да ну вас всех к черту! Вот привязались! Пустяк это. Ты давай гляди в оба, сейчас комбат приедет разбираться, почему я его последний приказ не выполнил. Оказывается, нам совсем и не надо было врываться на эту чертову площадку. Придется теперь ответ держать.

— Ничего, авось обойдется, — обнадежил старшина.

— Я тоже так думаю. Не впервой.

А в это время майор Неверов, действительно собравшийся ехать в роту Терентьева, говорил своим ровным, бесстрастным, лишенным по обыкновению каких-либо интонаций голосом стоявшему перед ним начальнику штаба:

— Я с ним поговорю насчет этого самоуправства. Больно самостоятелен стал. А вы представьте к правительственной награде всех офицеров, сержантов и солдат, отличившихся в этом бою. Самого Терентьева — к ордену боевого Красного Знамени.

Гарнизон "Уголка"

1

Он еще не знал, что видит командира батальона первый и последний раз.

— Лейтенант Ревуцкий прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы в должности командира стрелкового взвода вверенного вам батальона, — доложил он очень громко, четко, одним дыхом, без запиночки, да еще лихо прищелкнул при этом каблуками кирзовых сапожищ, да еще молодецки, по-ефрейторски, вскинул к виску правую ладонь.

— Ах, какой отчаянный, бравый офицер прибыл в наше распоряжение, — сказал тот, кто сидел за столом и к кому обратился Ревуцкий, от макушки до пяток наполненный волнительной важностью торжественного, как ему казалось, момента.

Тот, перед кем, вытянувшись в струнку, так страстно прокричал слова своего рапорта юный лейтенант, в самом деле был комбатом, пожилым, усталым, лысым капитаном. Он крутил в пальцах остро отточенный карандаш, а перед ним на столе лежала большая, как скатерть, карта города, и он одновременно с жалостью и завистью, устало улыбаясь, щурясь, поглядел на незнакомого офицера, так красиво, словно на парад, одетого во все новенькое, с иголочки.

— А звать-то как вас, лейтенант Ревуцкий?

— Василием Павловичем.

— Васей-Васильком? Какое веселое имя, подумать только! — Капитан, рассматривая Ревуцкого, заулыбался еще шире и добрее. — Ах ты, Вася-Василек, — ласково проговорил он и крикнул" устремив свой взор в глубь подвала: — Старший адъютант, куда мы направим Василия Павловича Ревуцкого?

— В третью роту, товарищ капитан.

— Вот, слышали? Желаю успеха.

И только капитан проговорил эти слова, как все в подвале, душно и густо пропахшем дрянным табаком, бензиновой гарью что есть силы чадящих самодельных ламп-коптилок, мышами, кислой прелью мокрых, развешанных возле горящей печки-"буржуйки" портянок, — все в этом подвале пришло в движение и разом неузнаваемо изменилось. Тревожно зазуммерили телефоны, закричали, забубнили в трубки телефонисты, вбежал встревоженного вида сержант, еще от порога протягивая капитану мелко исписанный листок бумаги, а следом за ним быстро, размашисто прошел по подвалу артиллерийский офицер, и, пока комбат читал врученную ему сержантом депешу, артиллерист стоял возле лейтенанта Ревуцкого, весь пребывая в нетерпеливом ожидании. К столу подошел старший адъютант батальона, комбат как раз в это время кончил читать, кинул депешу на стол, а старший адъютант батальона, склонясь над картой, ткнул в нее пальцем и сказал:

— Вот здесь.

— Туда две пушки на прямую наводку, — сказал капитан артиллеристу. — Да побыстрее. — Потом он поглядел на адъютанта: — Девятому скажите, чтоб он беспрерывно контратаковал и улицу к утру мне вернул. Голову сниму за ротозейство. Впрочем, я сам все это скажу ему. Пусть срочно соединят меня с девятым…

Про лейтенанта Василия Павловича Ревуцкого все позабыли. Он потоптался в смущении и одиночестве еще немного возле обеспокоенного комбата и пошел, тоже встревожась, в тот дальний угол, где разместились батальонные адъютанты и писаря и толпились связные из рот. Они уже получили пакеты и, засунув их за пазуху, подтягивали перед дорогой поясные ремни, надевали каски и поудобнее, посподручнее устраивали на себе гранаты и оружие.

— А что случилось? — спросил лейтенант, когда они вместе со связным третьей роты, таким же безусым молодым человеком, худеньким, с тонкой, мальчишеской шеей, голо и беззащитно торчавшей из ворота кургузой шинельки, и в каске, сползавшей на глаза, вышли из подвала на чистый, свежий воздух весенней ночи. Здесь, на разрушенной городской улице, были совсем другие, чем в подвале, запахи. Тут пахло битой щебенкой, головешками пожарищ, порохом и шибко таявшим за день, а теперь прихваченным легким морозцем весенним снегом.

— Вы что сказали, товарищ лейтенант? — спросил солдат, поправляя каску.

— Я спрашиваю: что случилось? Почему все вдруг всполошились?

— Немец пошел в атаку на правого соседа, — простодушно ответил солдат. — А у нас какой уж час пока тихо. — Он остановился, сделал лейтенанту знак, чтобы тот тоже стал, и, вновь поправив каску, сердито наподдав ее ладонью так, что она вмиг взлетела на самый затылок, понизив голос до шепота, сказал: — А теперь тикайте аж вон туда.

— Куда? — тоже шепотом спросил Василий Павлович.

— Аж вон до того угла. И зараз сигайте в окошко. А как вы сиганете, так и я авось заскочу.

— Стреляет?

— И не говорите как. Днем и не пройти. И не думайте, — запричитал связной. — Ночью еще кой-как, меньше, но тоже все паляет разрывными, собака такая. Слышите, товарищ лейтенант?

Они прислушались. Разрушенный немецкий город, в котором третьи сутки шли беспрерывные, отчаянно жестокие бои, кутала весенняя ночная тьма, и ее то тут, то там разрывали, вспугивали смутно-тревожные, зыбко и ярко мерцающие сполохи ракет и гулкие взрывы сразу непонятно даже и чего: то ли противотанковых мин, то ли гаубичных снарядов. И во всех концах города захлебывались, заливались пулеметы. Вокруг тем не менее было одиноко и до тоски пустынно.

— Тикайте же, товарищ лейтенант, тикайте, — уже беспокойно, нетерпеливо прошептал солдат. — Пока у нас тихо, так мы, может статься, целехонько добежим и с нами ничего такого не случится.

Василий Павлович Ревуцкий продолжал прислушиваться к незнакомым, и колдовски тревожным для него, свеженького здесь человека, звукам ночной военной улицы: справа, как отметил он, и ракеты светили много чаще и ярче, и гул стрельбы там почти не стихал. Слышались даже крики: не то просили о помощи, не то отдавали команды.

— Тикать? — встрепенувшись, спросил он у солдата.

— Тикать скорейче, — прошептал тот.

Прицелившись к дому, на который указал ему связной, лейтенант вобрал в себя побольше воздуха и, сгорбатясь, быстро-быстро побежал через улицу, прямо к оконному проему, подтянулся на руках, жарко, часто дыша, перевалился через подоконник и плюхнулся, больно ушибясь локтем, на кучу кирпичей.

Не успел Ревуцкий оглядеться, а связной, тоже шибко, как и он, затравленно дыша, уже сидел подле.

— А теперь пошли скорейче далее, а то он и туточки паляет минами, когда услышит, черт паршивый, — прошептал солдат.

2

И они вышли скорым шагом из дома, но уже через дверной проем и совсем в противоположную сторону, перебежали пустынный двор, миновали еще несколько в пух и прах разрушенных домов и опять же через выбитое окошко ввалились в точно такое же, как и в начале их пути, заваленное битым кирпичом помещение. Здесь находился командный пункт роты. Солдат, быстро разобравшись в темноте, царившей тут, присел на корточки возле кого-то, сидящего на земле и боком прислонившегося к стенке, и прошептал:

— Товарищ старший лейтенант, вот вам пакет, и еще со мной товарищ лейтенант до нашей роты.

— Лейтенант Ревуцкий прибыл… — четко и громко провозгласил было, взяв под козырек, Василий Павлович, но тот, что сидел в темноте возле стены, взмахнув рукой, хрипло выдохнул:

— Садись! Заткнись!

И лейтенант, подчиняясь этому властному сиплому возгласу, быстро присел рядом с солдатом на корточки. И вовремя: сразу несколько светящихся пуль весело, пчелками вжикнуло над его головой.

— Что ты орешь? — зашипел старший лейтенант. — Тут немцы кругом чуть не на головах сидят, а ты орешь с такой радостью, словно дружка на базаре встретил.

— Виноват, не знал я, виноват, — поспешно прошептал Василий Павлович.

Помолчали.

— Курево есть? — уже совсем по-другому, мирно и доброжелательно прошептал старший лейтенант.

Лейтенант Ревуцкий еще не знал, что тоже разговаривает с ним первый и последний раз. Однако если капитана комбата он все же успел в подвале кое-как рассмотреть, то командира роты не увидел вовсе. Узнал лишь, что ротный находится в звании старшего лейтенанта, поскольку так назвал его связной, да еще запомнился голос его: хриплый, простуженный и жесткий.

Закурили, пряча папироски в рукава.

— Давно из училища? — спросил ротный.

— Сразу. Даже дома не успел побывать.

— А звать как?

— Василием Павловичем.

— А родом откуда?

— Из-под Москвы. Слышали город Подольск?

— Как не слыхать! Родители живы-здоровы?

— Мама на заводе работает, отец не знаю где воюет. Еще сестренка есть, она тоже на заводе вместе с мамой работает.

— Комсомолец?

— Кто, я?

— Не я же.

— Конечно.

— Ладно, чирий-Василий, слушай обстановку. Мы здесь держим улицу. И она, прямо скажем, держится на том самом взводе, который ты сейчас примешь. — Ротный помолчал, подумал, потом прибавил: — Если успеешь, конечно. Так вот, если примешь, — ни с места. Ни на шаг чтобы из того дома. А то всем нам будет труба. На фронте еще не бывал?

— Первый раз, — поспешно, с охотой отозвался Ревуцкий.

Ротный надсадно закашлялся, и над ними опять пронесся рой светящихся пчел. Потом, откашлявшись, ротный сипло сказал:

— Стало быть, принимаешь боевое крещение. Поздравляю. А теперь слушай дальше обстановку. Дом будешь держать всеми имеющимися в твоем распоряжении средствами. Патроны и еда тебе посланы, людей не проси, сам не нервничай понапрасну и других тоже не нервируй, потому что людей ни у меня, ни у комбата нет. А за тот ключевой дом мы с тобой головами отвечаем в случае чего. Понял обстановочку?

— Понял, — прошептал Василий Павлович.

— Оружие есть?

— Пистолет.

— Пистолетом тут только сахар колоть. Ну, да там оружия вдоволь и даже больше. Иди. Скляренко проводит тебя. Скляренко!

— Я здесь, товарищ старший лейтенант, — отозвался сидящий подле Ревуцкого солдат-связной, только что прибежавший сюда вместе с Василием Павловичем с командного пункта батальона.

— Слушай, Скляренко, обстановку. Проведешь лейтенанта на "уголок", подождешь, а как он разберется, что к чему, уяснит и вникнет, вернешься, доложишь. Ну, валяйте, пока не светало. — И он опять надсадно, с болезненным стоном закашлялся.

— Вам надо лечиться немедленно, у вас бронхи простужены, — подождав, пока над ними пролетят вперегонки красные, желтые и зеленые пчелки, вмиг отозвавшиеся на кашель ротного, с сожалением и сочувствием сказал ему Василий Павлович.

Ротный сипло рассмеялся.

— Давай, давай топай. Такие довоенные болезни сейчас некогда лечить. Ты давай, советчик Василий, быстрее взвод принимай.

— Слушаюсь, — сказал Ревуцкий, попятился, приподнялся с корточек и, согнувшись в три погибели, побежал следом за связным.

3

Они выскочили на улицу, перемахнули ее скачками, словно антилопы, упали на покрытые ледком, холодные и скользкие торцовые камни тротуара, а полежав немного и отдышавшись, побежали, прижимаясь к стенам домов вдоль улицы. Откуда-то из темноты встречь им бил крупнокалиберный пулемет. Казалось, он где-то совсем недалеко и фашисты, стреляющие из него, прекрасно видят и солдата в сдвинутой на затылок каске, и лейтенанта Ревуцкого с гулко бьющимся сердцем, тяжело, загнанно дыша, мчащегося вдоль улицы, следом за солдатом; видят и сейчас же, быть может через мгновение, выпустят целый пулеметный залп прямо в них.

Но ничего страшного не случилось, и трассирующие пули, выпущенные из того пулемета, летели себе и летели как ни в чем не бывало по самой средине улицы и таяли, гасли, потухали безобидно, печально и красиво где-то в темной уличной глубине.

И вдруг офицер и провожающий его солдат в мгновение ока исчезли с улицы, беспокойно простреливаемой крупнокалиберным пулеметом. Их словно ветром сдуло, а улица вдруг ярко и мертвенно осветилась взлетевшими в разных концах ее двумя белыми ракетами, и тут сразу поднялась неистовая испуганная пулеметно-винтовочно-автоматная пальба, рванулось на мостовой, ухнуло несколько крупных гранат, и так же враз, словно сконфузясь, все стихло. И уже трудно было понять, кто в кого, почему и откуда стрелял.

Но этой страшной, истерической стрельбы, длившейся ровно столько, сколько качались подвешенные над улицей ракеты, ни Ревуцкий, ни Скляренко не слышали. Они в это время, спрыгнув, сбежав по каменным ступенькам, шли гулким, длинным, темным подвалом, перебирая руками по его скользкой, мокрой и липкой степе, так что, когда настало время выбираться им наверх, никакой стрельбы уже не было.

Вылезши из подвала, они очутились в том самом доме, на котором, по словам ротного командира, "держалась вся улица". Позднее, когда достаточно рассвело и можно было оглядеться, узнать и определить, что к чему и зачем, лейтенант Ревуцкий понял: дом был действительно ключевой, заглавной позицией роты, захватившей и удерживающей в своих руках улицу, так как из окон его контролировались и просматривались все ближние и дальние подходы к этой улице. "Уголком" его назвали тоже не напрасно: он углом, как утюг, врезался в площадь с краснокаменной, голой и сумрачно строгой католической церковью на противоположной стороне.

Лейтенант взбежал следом за солдатом на второй этаж. Здесь чувствовались люди. Двери были выбиты, выломаны или распахнуты настежь, и лейтенант, еще не увидев ни одного человека, почувствовал непременное здесь присутствие людей: откуда-то в коридор тянуло табачным дымом, кто-то с кем-то по-ночному тихо, мирно переговаривался, где-то послышался сдержанный смех и очень отчетливый после этого возглас густым, дьяконским басом:

— Ну и балда же ты непоправимая, Авдеев!

Да, все говорило о том, что тут были люди, и самое отрадное — свои.

Вошедших осветили фонариком, властно сказали из темноты:

— Стой!

— "Панорама", свои, свои, — весело и торопливо сказал Скляренко. — Здорово! Кто теперь за командира у вас?

— Ты, малыш, притопал?

— Та я ж, товарищ Белоцерковский.

— Ну, здоров. Зачем тебя принесло?

— Товарища лейтенанта привёл командовать вами.

— Ступайте к сержанту Егорову. Он в самом "уголке".

Сержант Егоров находился в самой что ни есть угловой комнате. Как тут можно было жить-размещаться цивильным жителям, одному богу, вероятно, известно, однако для уличного боя комната эта была доброй находкой: окна, выходившие направо и налево, а одно, широкое, с балконом-фонарем, — на самую площадь, давали возможность и глядеть и отстреливаться тоже на все три стороны, без особых хлопот держать чуть ли не круговую оборону.

4

А ночь шла на убыль. На улице уже стало сереть, и в доме можно было хотя и с трудом разглядеть лица людей.

Сержанту Егорову, скуластому, широкоплечему, по виду годов сорока человеку, и принадлежал тот дьяконский бас, коим кто-то был добросердечно назван балдой.

Кто же? Лейтенант Ревуцкий пожал руку сержанту и, стоя рядом с ним в простенке меж окон, огляделся. Здесь, кроме него, Скляренко и сержанта Егорова, еще был всего лишь один, круглолицый, со смуглым, грибным, румянцем на щеках, молодой и, видать, разбитной, веселый человек. Он сидел на полу возле откупоренного цинка, заряжал патронами круглые автоматные диски и, улыбаясь во весь большой рот, скалясь, смотрел на лейтенанта.

— Ну не балда ли ты, Авдеев? — спрашивал, тоже улыбаясь, сержант Егоров.

— А в чем дело? — спросил лейтенант.

— Спрашивает у меня, — охотно, с удовольствием принялся рассказывать сержант Егоров, — где, мол, трассирующие, а где простые лежат. Я говорю: ты читать умеешь? На ящиках написано. А он говорит: во-первых, темно и надписей не видать, а во-вторых… — Тут Егоров махнул рукой. — Да пусть лучше он сам расскажет.

— А я, товарищ лейтенант, про одну старуху ему напомнил, — подхватил разговор Авдеев. — Ее поп так-то по написанному все учил обходиться. Ты, говорит, побольше Евангелие читай, там про все печатно сказано. А бабка ему отвечает, я, батюшка, перестала верить написанному-то. Намедни шла, гляжу: на заборе слово одно выведено, я заглянула за забор, а там только дрова лежат.

— Ну, не оболтус ли, а? — опять с удовольствием спросил Егоров. — После войны куда работать-то пойдешь?

— Я после войны, товарищ сержант, сразу женюсь. А какую вторую мирную работу подсматривать — потом разберемся.

— Вот и весь его разговор, вся его кульминация, — сказал Егоров не то с осуждением, не то одобряя этот беспечно-веселый нрав солдата.

Потом он рассказал лейтенанту о деле, что значит для уличного боя этот самый пятиэтажный "уголок" и что как бы там ни было, а они обязаны удержать его в своих руках до полного победного конца. Но об этом лейтенант знал еще от ротного командира. Он не знал лишь некоторых небольших подробностей, которых ротный не успел или не захотел сообщить и которые посоветовал уточнить на месте.

Эти небольшие подробности были вот каковы.

Командир здешнего взвода был убит в первый же день боев за город. После него взводом командовал старший сержант, пока его тоже не убило. Потом командиром был еще один сержант. Этого прошлой ночью, раненого, переправили в тыл, а потом целый день командовал тут Егоров.

Теперь у него принимал взвод лейтенант Василий Павлович Ревуцкий.

Но взвода-то, к сожалению, уже не было. От взвода оставалось всего лишь шестеро. Лейтенант был седьмым. И им семерым предстояло, чего бы то ни стоило, удержаться в этом разнесчастном "уголке".

— Вот такие дела, товарищ лейтенант, — без особой печали, однако, сказал сержант Егоров. — Подмоги нам ждать больше вроде бы неоткуда. Во всяком случае, на сегодняшний день. И патронов с гранатами нам успели поднести, и сухого пайка, и вы к нам успели, а теперь все пути заказаны. Уже рассвело.

5

Действительной пока они знакомились, наступил быстрый весенний рассвет. Темнота исчезла даже из углов комнаты, и в окна стало далеко и ясно все видать: дома, развалины, мостовую, костел, небо. Тихо и пустынно было вокруг, как в воскресный день.

— Пока не началось, пойдемте, я вас с остальным гарнизоном познакомлю, — сказал Егоров. — Меня вы знаете, Авдеева тоже. Я коммунист, он беспартийный. — Егоров быстро прошел в соседнюю комнату. — Тут у нас (лейтенант, следуя его примеру, так же быстро проскочил мимо выбитых окон), тут у нас, — повторил Егоров, поощрительно оглянувшись на офицера, — пулеметный расчет. Это будет комсомолец сержант Зайцев, командир пулемета, а это его помощник рядовой Жигунов.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал Василий Павлович. — Я ваш новый командир. Фамилия моя Ревуцкий.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант, — просто и приветливо ответил Зайцев, белобрысый, веснушчатый молодой человек, сидевший на корточках возле пулемета и протиравшей его тряпкой. — Будем рады.

Жигунов, уже в годах, стоявший возле стены и, что-то жуя, следивший за улицей, перестал молоть челюстями и, склонив голову набок, изумленно приоткрыв рог, поглядел на лейтенанта, словно на невидаль.

— Патронов хватит? — спросил лейтенант.

— Четырнадцать лент полностью снаряжено, — ответил Зайцев.

— А воду для кожуха где берете?

— А в подвале. Там полон бак. На целый полк хватит, не только что.

— Теперь пойдемте дальше, — сказал Егоров и, выйдя в коридор, миновав несколько пустых, ободранных комнат, вышел на гулкую лестничную клетку, и они очутились в очень даже странно, нелепо после всего виданного здесь лейтенантом опрятной и чистенькой кухоньке. За дверцами буфета стояли стеклянные банки с соленьями и маринадами, гора тарелок, а на гвоздике висел чистенький передничек с крахмальными кружевными рюшками. Посреди кухни, по-барски в мягком кресле развалясь, однако с автоматом на коленях, дремал пожилой солдат в сдвинутой набок каске, расторопно вскочивший и вытянувшийся, как только Ревуцкий с Егоровым показались на лестничной площадке. Второй солдат, с окровавленным, заскорузлым бинтом на голове, в распахнутой шипели с поднятым воротником, бледный, видать, от потери крови, так же, как и Жигунов, стоял в простенке и боком, сторожко, по-птичьи глядел в окно. В опущенной руке его была противотанковая граната.

— Карнаухов, — сказал сержант, указав глазами на солдата с забинтованной головой и в распахнутой шинели. — Имеет два ордена Славы. Вчера ранен. Эвакуироваться отказался. Как, болит, товарищ Карнаухов? — заботливо и почтительно нахмурясь, спросил он у солдата.

— Терпимо, сержант, — равнодушно отозвался тот и вновь принялся глядеть в окно.

— А это, — кивнул Егоров в сторону старика, вытянувшегося словно по команде "смирно", — рядовой Белоцерковский. Еще в империалистическую с немцами дело имел. Бил, стало быть. А это, ребята, — обратился он к солдатам, — наш новый командир лейтенант Ревуцкий. — И улыбнулся лейтенанту, разведя руками. — Вот и весь наш гарнизон.

Когда вернулись в угловую комнату, Авдеев, аппетитно чавкая, ел хлеб с салом, а солдат-связной Скляренко, прибежавший сюда впереди лейтенанта, спал в углу, по-детски свернувшись калачиком.

— Спит, — тихо сказал Егоров. — Устал. — И обратился к командиру: — Давайте и мы поедим с вами, товарищ лейтенант, а то может так случиться, что и недосуг потом будет. Вон уж и солнце всходит.

Они тоже, сидя на полу, принялись есть хлеб с салом. Егоров рассказывал:

— Город этот большой, видать. Я так думаю. Потому что трамваи ходили. Чудные и красивые трамваи.

— Чем? — спросил лейтенант.

— А белые потому что. В белую краску, словно прогулочные яхты, покрашенные. И двери много шире наших. Вот как раз такой трамвай против костела стоит. Они оттуда вчера фаустпатронами стреляли, из трамвая, а нам их достать нечем. А ты поел и поглядывай, — обратился он к Авдееву.

— Поглядываю, — ответил тот.

— Ты не на меня поглядывай, а в окошко. — Егоров вновь по-отцовски, с доброй заботой поглядел на связного. — Застрял, малец.

— Как застрял? — спросил лейтенант.

— До вечера, — ответил Егоров. — Теперь от нас уж не выбраться. Ему бы затемно уходить надо было, а он распоряжения вашего ждал. Ну да ведь и к лучшему это. Нашего полку, как говорится, прибыло. Восьмым будет. Все нам сподручнее. А ты покормил его? — спросил он у Авдеева.

— Не то распоряжения ждать? — вопросом, благодушно ответил тот, заглядывая в окно и держа автомат наготове.

— Ну-ну, — отозвался Егоров.

Доесть хлеб с салом они не успели.

6

Сперва о стену дома с треском, грохотом и вонючим дымом ударилась мина. Егоров, берясь за автомат и поднимаясь, сказал:

— Вот и началось представление. Теперь только гляди в оба.

Они стояли с Авдеевым, прижимаясь спинами к стенам и повернув головы к окнам, сторожко следили за тем, что происходит на площади и прилегающих к ней улицах. А мины тем временем стали рваться вокруг дома одна за другой. Вдруг голосисто, яростно заработал пулемет в соседней комнате, лейтенант бросился туда, крикнул: "Где?" — но, еще не получив ответа, увидел немцев, пытавшихся перебежать площадь, и упавших на брусчатку посреди нее, и раком уползавших, а потом, вскочив, убегавших, петляя, обратно за трамвай, к костелу. На площади осталось лежать несколько неподвижных фигур в темно-зеленых мундирах. Пулемет умолк. Зайцев повернулся к лейтенанту, веснушчатое, с белесыми бровями лицо его мгновенно утратило всю сосредоточенность, какая владела, ям во время стрельбы, он улыбнулся и сказал:

— Во — и боле ничего! Вылазка врага отбита, противник в панике отступил, неся большие потери в живой силе и технике.

Эта фраза удивила лейтенанта Ревуцкого своей ироничностью. "Кто он такой? — подумал Василий Павлович. — Из студентов, из горожан?" Он уже намеревался расспросить сержанта о его довоенной, гражданской жизни, как в соседней комнате застрочили автоматы, и лейтенант опрометью кинулся туда. Стреляли и Егоров, и Авдеев, и мальчик Скляренко, стоя возле окон. Теперь, уже не спрашивая, лейтенант увидел из-за спины Егорова бежавших через площадь немцев. Но и здесь они были вынуждены залечь на брусчатке мостовой, хотя обратно долго не уползали, а затеяли перестрелку, довольно метко попадая в окна второго этажа. Однако люди, отстреливающиеся из этих окон, давно приноровились к такой манере войны и, прячась в простенках, успевали короткими очередями держать немцев на расстоянии и не подпускать к дому. Эта перестрелка, то затихая, то ожесточаясь, длилась долго. Лишь когда солнце уже вовсю стало светить вдоль улицы, здесь наконец все угомонилось. Немцы, зря расстреляв патроны, ретировались, а гарнизон "уголка" перевел дух.

Минуты две спустя тишину нарушил одинокий винтовочный выстрел. Вслед за ним донесся голос Зайцева:

— Молодец, святой отец! Недолго рыпалась старушка в поповских опытных руках.

— Уложил, что ли? — крикнул Егоров.

— Так точно. Наповал.

— У нас Жигунов, кроме винтовки, никакого оружия не признает, — стал объяснять лейтенанту Егоров. — Он охотник с Алтая, белок в глаз бьет, старовер или сектант какой, точно сказать не могу, но Зайцев зовет его за это святым отцом. Ирония, насмешка вроде бы, но он нет, ничего, не обижается. Душа в душу живут, водой не разольешь. А Зайцева я люблю, — признался он. — Я всех, кто ни в каких переделках не унывает, люблю. Добрые, сердечные люди всегда заряжены бодростью и весельем. Глядишь, иного судьба и так гнет, и этак ломает, а он все равно улыбается, песни поет. Сильный, стало быть, человек, красивый. Хотя бывает, конечно, кое-что и не так. — Он помолчал, подумал. — Скучные бывают люди, хотя и правильно все у них, и герои они вроде бы по заслуге… Да вот хотя бы взять нашего Карнаухова. Вы ведь видали его?

Лейтенант живо представил себе солдата в распахнутой шинели, с забинтованной окровавленною марлей головой, как он небрежно, сердито ответил на заботливый, ласковый вопрос Егорова, и, представив все это и еще бледное лицо его, лейтенант почувствовал, как в нем поднимаются неприязнь и отчуждение к этому солдату.

7

Тишину вновь нарушили поспешные, суетливые разрывы мин. Мины часто и густо рвались на мостовой и тротуаре возле дома, стукались, взрываясь, о его стены, не причиняя, однако, гарнизону "уголка" особого беспокойства. Осколки пролетали мимо окон, иные с визгом, иные фырча, словно примус. Опять во всех комнатах кисло запахло толом и пороховой гарью.

Потом фашисты предприняли новую попытку прорваться от костела к "уголку" и по правую его сторону, где их дальше середины площади не пустили автоматчики, и по левую сторону, где Зайцев мастерски ошпарил их потоком горячих пулеметных пуль. Отстрелявшись, он сказал:

— Графиня, вы не за то схватились, вскричал граф.

Потом лейтенант услышал, как он спросил у своего напарника, охотника Жигунова:

— Молился ли ты нынче, Дездемон, а?

— Молился, молился, — благодушно ответствовал Жигунов.

В этот раз по фашистам палил из автомата сам лейтенант. Когда возобновился минометный обстрел, он приготовился было отдавать команды, но, как и в первый раз, никаких команд его не потребовалось. Все опять происходило само по себе как по маслу без его командирского вмешательства, Каждый, словно отрепетировав, знал свое место, свои обязанности, даже связной Скляренко, по недоразумению застрявший здесь, и каждый исполнял эти обязанности добросовестно, исправно и без суеты. Как раз когда надо, застрочили из автоматов Егоров о Авдеевым, к ним присоединился Скляренко, несколько раз во время стрельбы досадливо поправлявший сползавшую на лоб каску, подоспел на подмогу и сам лейтенант, пристроившись по правую руку от Авдеева. Чуть позднее, по опять же как раз вовремя, ударил и зайцевский работяга "максим". Слышны были выстрелы и из кухоньки, где хозяйничали Карнаухов с Белоцерковским.

И все-таки совсем не так представлял свое участие в боевых операциях Василий Павлович Ревуцкий. Совсем не этому учили его. Если действовать по правилам военной науки, соответственно уставам и наставлениям, то он по прибытии в подразделение, тщательно ознакомившись с личным составом и обстановкой, должен был прежде всего все взять в свои руки, правильно расставить и распределить силы, принять решение, поставить перед каждым бойцом его четкую задачу, а потом руководить боем, подавая те или иные необходимые команды и сигналы.

Все это было теоретически. На практике получалось нечто странное и нелепое. Началось с батальона. Кажется, надо ли, можно ли еще четче и красивее, чем он сделал это в подвале комбата, доложить о своем прибытии, но комбат даже изумился такому его рапорту, а когда Василий Павлович попробовал доложить о своем явлении ротному, немцы чуть не убили его, спасибо ротный вовремя одернул и посадил на землю. Теперь здесь. Поскольку принимать здесь в общем нечего, то, стало быть, нечего и брать в свои руки, а остаток гарнизона обязанности знал и исполнял настолько четко и безупречно, своевременно, не дожидаясь его команд и не нуждаясь в них, что ему стало даже неловко, стеснительно от одной лишь мысли, что он здесь не очень и нужен и его присутствие тут в облике офицера вовсе не обязательно.

И в то же время он прекрасно понимал и чувствовал свое офицерское, командирское назначение. Это сказывалось и в вежливом, предупредительном и исполнительном (хотя эта исполнительность ни в чем пока еще и не проявилась) отношении к нему сержанта и солдат, и в той ответственности за "уголок", который никоим образом и никогда нельзя было сдать немцам. И это назначение было весомее и грандиознее всего, и эту значительность его понимал не только сам Ревуцкий, но и каждый из подчиненных теперь ему людей, и стоило офицеру сейчас вдруг распорядиться, приказать что-либо кому угодно из них, как приказ его был бы немедленно принят к исполнению и исполнен. Но что бы ему такое сделать, чтобы убедительно доказать, подтвердить хотя бы лишь себе правоту и достоверность всего этого своего ощущения, своих мятущихся нестройных умозаключений? Разве, быть может, вызвать сюда Белоцерковского, а на его место отправить Авдеева? Но какой в этом смысл? Логично ли, закономерно ли, справедливо ли это? Ведь с таким же успехом он сам мог бы пойти в кухоньку, отослать оттуда Белоцерковского и остаться там с Карнауховым. А почему надо отсылать именно Белоцерковского, а не Карнаухова? Но ведь надо же, черт возьми, командовать, руководить боем, солдатами, проявлять свою волю, знание, умение!..

8

— Глядите, товарищ лейтенант, танк, — прервал его тягостные размышления сержант Егоров.

Лейтенант вгляделся в вылетевшую из-за поворота стальную громадину. Сказал:

— Это самоходка, сержант.

— Еще чище. Вот она сейчас даст нам с вами хорошую взбучку. Где это они раздобыли ее, самоходку эту? Трое суток, с самого первого дня, не было видно ни танков тут, ни орудий ихних самоходных.

Лейтенант Ревуцкий глядел в окно. По площади, чуть покачивая хоботом орудия, темным, зловещим зрачком его, уже нацеленным, как показалось в эту минуту лейтенанту, тютелька в тютельку на то самое окно, возле которого сейчас стоял он, лейтенант Василий Павлович Ревуцкий, нацелясь в Ревуцкого черным зрачком орудия, с ревом неслась самоходка. Но тут же Ревуцкий увидел и человека, отделившегося, оттолкнувшегося от их "уголка" и побежавшего навстречу танку, держа в опущенной руке суповую кастрюлю противотанковой гранаты. Шинель его по-прежнему была распахнута, полы раздувало на бегу, воротник словно подпирал голову, закутанную грязным, окровавленным бинтом. Он бежал, чуть наклонясь вперед, как-то боком, отведя в сторону и назад руку с гранатой.

— Ну вот дело какое… — растерянно сказал сержант Егоров.

— У него немцы сестренку изнасиловали и повесили, — сказал в задумчивости Авдеев. — Мстит.

— Откуда знаешь? — строго спросил Егоров.

— Письмо третьего дни, как раз перед наступлением, получил, убивался очень, а потом заскоруз от злости. Первое письмо за всю войну после оккупации. Он сейчас им даст прикурить, он сквитается, он такой…

Карнаухова увидели не только из "уголка". Советского солдата, выбежавшего в развевающейся шинели на пустынную площадь, увидели и немцы, засевшие повсюду вокруг, где только можно. Поднялась стрельба. Пули и справа и слева сыпались возле Карнаухова на мостовую, но не доставали его, и он все бежал навстречу танку и вдруг, падая вперед, взмахнул суповой кастрюлей и кинул, что было сил, и та, описав дугу, ударилась в бок самоходки, тяжко ухнула с дымом и вспышкой, и самоходка, круто рванувшись в сторону, размотав правый трак, замерла, встав боком к "уголку". Карнаухов лежал на скользких торцовых плитах мостовой, раскинув руки, видный со всех сторон. В "уголке" было тихо. Потом раздался голос лейтенанта:

— Авдеев, вынести Карнаухова из-под огня.

— Есть вынести, — отозвался Авдеев, спешно приладил поплотнее каску на голове и, прогремев каблуками по лестнице, выскочил на площадь.

— Сержант Зайцев, — вновь прозвучал голос лейтенанта, — прикрыть пулеметным огнем действия Авдеева.

— Есть прикрыть, — отозвался из соседней комнаты Зайцев.

Как только Авдеев выбежал на площадь, стрельба немцев разом смолкла. Авдеев бежал к Карнаухову, петляя, скачками, а навстречу ему, от костела, из-за трамвая, выскочило сразу пять немцев.

Но Авдеев был расторопнее, добежал, упал, подполз под Карнаухова, взвалил его на себя, накинул его безжизненно вялые руки на плечи себе и, вскочив, побежал с ним обратно, упал на колени, поднялся, дальше побежал, только уже не так резво, а шатаясь, и было видно, что он вот-вот опять упадет и немцы, уже миновавшие самоходку, нагонят его, возьмут вместе с Карнауховым в плен.

И тут показал свой "класс" сержант Зайцев, ударив из "максима" по-над головами приятелей, но по немецким животам. И посекло тех пять фашистов зайцевскими пулями горячими, повалило в разных неестественных позах возле самоходки.

— Меткими пулеметными очередями отважный сержант Зайцев пригвоздил фашистских выродков к мостовой, — сказал Зайцев, кончив стрелять, сняв пальцы с гашетки. — Капут, матка, сальо, курка, яйка.

После этих его слов бухнуло два винтовочных выстрела. Зайцев сказал:

— Православный христианин Дездемон Жигунов еще более меткими одиночными залпами добил пытавшуюся расползтись фашистскую нечисть.

9

А тем временем Авдеев добежал, шатаясь, до подъезда и рухнул, с Карнауховым на спине, в дверной проем. Белоцерковский втащил их в дом, ему на помощь кубарем скатился со второго этажа Скляренко, послан-шли лейтенантом, и они принялись ощупывать и приводить в чувство отважных смельчаков.

Но не все им удалось. Карнаухов приказал долго жить, а Авдеев, напротив того, был цел, хотя и поврежден немного: пули в двух местах пробили его правую руку, и когда лейтенант Спустился к ним, Авдеев с возбужденным лицом, широко раскрытыми, огненно горящими от пережитого только что страха глазами сидел на полу без шинели, с разорванными рукавами гимнастерки и нательной рубахи, а Скляренко неумело, або как, по зато поспешно мотал ему на руку один бинт за другим.

Белоцерковский, опустив руки по швам, стоял на коленях и горестно, с рассеянной улыбкой глядел на совсем уж теперь бледное лицо Карнаухова с полуприкрытыми глазами.

— Белоцерковский, идите на место, — сухо и требовательно сказал лейтенант. — Вы своевольно бросили пост.

— Слушаюсь, — испуганно вскочив и щелкнув каблуками, сказал Белоцерковский. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

И старый солдат, как мальчишка, побежал вверх по лестнице.

— Ну что, Авдеев? — спросил лейтенант, наклоняясь к солдату и осторожно трогая кончиками пальцев его здоровое плечо.

Авдеев все так же возбужденно, должно быть еще продолжая находиться там, за дверью, на площади, широко раскрытыми блестящими глазами поглядел на лейтенанта и ответил очень громко:

— Ваше приказание выполнено в самом лучшем виде!

Да, лейтенант уже приказывал, и люди, как это и положено в армии, безоговорочно выполняли его распоряжения. И все случилось просто и само собой. Кажется, совсем недавно Василий Павлович никак не мог войти в свою командирскую роль и играть ее, а события вдруг сложились так, что мгновенно возникла необходимость в его команде, он подал ее без промедления, и все его огорчения, тревоги, сомнения рухнули. Все сразу стало ясно и понятно. У него даже не было мгновений на раздумье, стоило или не стоило посылать на площадь Авдеева, он лишь потом подумал, что не слишком ли жестоко обошелся со стариком Белоцерковским, отправляя его прочь от убитого. В те мгновения одно лишь он знал твердо: так сейчас надо делать, необходимо, обязательно, непременно.

Скляренко намотал на авдеевскую руку целых три бинта, помог ему встать на ноги, потом помог лейтенанту отнести Карнаухова в глубь дома, уложить, скрестив руки на груди, возле стены и укрыть плащ-палаткой. После этого все трое поднялись на второй этаж.

10

На площади и вокруг дома было тихо. Только вдалеке, на соседних улицах, слышалась то затихавшая, то разгоравшаяся вновь стрельба. Егоров, стоявший в простенке, был теперь без шинели: полуденное весеннее солнце насквозь просвечивало весь дом и нагревало его. Лейтенант, тоже скинув шинель и аккуратно сложив ее, как его научили старшины в военном училище, встал в соседнем простенке, спросил, кивнув в сторону площади:

— Как там?

— Молчат, товарищ лейтенант. Не нравится мне что-то, как они молчат.

— Не удалось Карнаухова спасти.

— Это я знал, еще когда вы Авдеева посылали. — И, помолчав, как бы в оправдание лейтенанту, Егоров добавил: — Но вынести его оттуда все равно надо было обязательно. Любой ценой. Чтоб не дать на поругание. — И, еще помолчав, теперь уж, должно быть, в оправдание самому себе, продолжал: — Сложен и не сразу понятен человек. Ты думаешь о нем так, и вроде бы все у тебя складывается самым лучшим образом, а он возьмет да и обернется к тебе совсем другой стороной, и увидишь ты совсем другого в нем человека. Всегда говорю себе: не делай преждевременных выводов, смотри ошибешься впопыхах, а делаю и ошибаюсь. Обидно. Вот, выходит, опять осталось нас шестеро. Авдеев теперь не в счет. Стрелять не можешь, Авдеев? — спросил он у солдата.

— Не могу, сержант, — отозвался тот. Он уже успел успокоиться, пришел в себя, возбуждение, ужас и геройство потухли в его принявших прежние, нормальные размеры глазах. — Левой рукой кидаться буду гранатами, — пообещал он.

— Разве что, — согласился сержант Егоров. — Ах, не правится мне это ихнее молчание. Жди беды. Смотри, Авдеев, внимательней.

— Нам приказано удержать "уголок", — раздумчиво проговорил лейтенант. — Хоть вшестером, хоть вдвоем.

— Если надо, как же не удержим, товарищ лейтенант, — убежденно сказал Егоров. — Непременно удержим. Будем живы — не помрем. Только что ж они тут примолкли у нас?

Но беспокоился он напрасно. Немцы следили за "уголком" и стреляли по окнам из пулеметов и винтовок то с одной, то с другой стороны площади. Крупнокалиберный пулемет бил откуда-то из-за трамвая или из-под него. Бил точно и длинными очередями. Выпустит очередь и молчит минут пять. И вновь в окошко летит ошалело целая стая пуль. И это наконец успокоило сержанта. А когда уже за полдень немцы в который раз безуспешно попробовали достать гарнизон "уголка" минами, Егоров и вовсе пришел в себя и повеселел.

Но потом пошло хуже. Целая полоса беспрерывных невезений. На гарнизон, возглавляемый лейтенантом Ревуцким Василием Павловичем, обрушился шквал несчастий. Погиб сержант Зайцев. Немцы в это время пытались мелкими группами подобраться к "уголку", и Зайцев, выкатив пулемет на подоконник, бил по ним отчаянно и весело.

— И врага ненавистного крепко бьет паренек Зайцев, — продекламировал он, стреляя, и тут же рухнул на пол. Над ним склонился Жигунов, он поглядел на солдата мутным, уже неживым почти взглядом и прошептал, усмехнувшись: — Ба-бах, и Зайцева не стало. Помолись за меня, Дездемон. — И с этими словами умолк навсегда.

А немцы начали наседать на "уголок" все чаще и яростнее. Они уже дважды подбирались под самые стены, но вовсе поредевший к тому времени гарнизон лейтенанта Ревуцкого не дрогнул, отбился гранатами.

— Убьют ведь, заразы, мать их за ногу! — кричал, кидая гранаты и морщась от боли, Авдеев. — И жениться не успеешь, бабу попробовать как следует из-за них, мать-перемать…

Потом ранило Белоцерковского, и, когда лейтенант бинтовал его заросшую седым ежиком голову, старик испуганно стоял перед офицером, вытянувшись во фронт. Он же доложил потом, что своими глазами видел, как из роты в течение дня к "уголку" трижды пытались прорваться связные. Один был насмерть подстрелен немцами шагах в десяти от спасительной подвальной двери, а двое уползли обратно ни с чем. Из этого сообщения лейтенант сделал вывод, что в роте, стало быть, помнили о его гарнизоне, следили за "уголком" и что-то хотели приказать ему, передать какое-то очень важное распоряжение, иначе зачем же было посылать связных в такой трудный, опасный маршрут по улицам осажденного, с безумством отбивающегося города? Но что несли связные? Что они должны были письменно ли, устно ли передать лейтенанту Ревуцкому? Все это для личного состава гарнизона оставалось загадочной тайной. И поскольку действовал последний приказ командования, который еще ночью был дан ротным командиром Ревуцкому, о том, что он во что бы то ни стало обязан удержать "уголок" и не допустить до него немцев, — этот последний приказ и продолжал выполняться гарнизоном неукоснительно. Да и то сказать, еще неизвестно, что должны были передать связные. Возможно, конечно, отходить, а возможно, совсем наоборот — держаться до последнего. И это, второе, пожалуй, было вернее, решил лейтенант, поскольку отходить засветло все равно не имело смысла: убьют как миленьких, и до своих добежать не успеешь. Сержант Егоров поддержал такое мнение начальника гарнизона. Вообще лейтенант за день очень сдружился с этим рассудительным, уравновешенным человеком. А когда узнал вдобавок ко всему, что Егоров до войны был сельским учителем, симпатии Василия Павловича к Егорову усилились и окрепли до такой степени, что ему даже стало как-то неловко командовать столь уважаемым, почтенным человеком. А Егоров, как бы понимая эту стеснительность юного и совершенно еще неопытного офицерика, тактично, по-учительски, по-отцовски, по-фронтовому помогал ему, как мог, не терять командирского достоинства.

11

К концу дня их в строю осталось всего лишь трое: убило Жигунова. Тоже, как и Зайцева, враз и наповал, когда он отстреливался. Но к концу этого беспокойного дня кончились настырные, сумасшедшие немецкие атаки. На пустынной площади, на каменных плитах ее, неприкаянно лежали убитые да, как изба, широко, приземисто, стояла самоходка. Что стало с экипажем, никому из личного состава гарнизона Ревуцкого не было известно.

Наступал тихий мартовский вечер, солнце скатилось за крыши разрушенных, кое-где дымящихся домов, на землю стали спускаться, густеть на ней пахнущие дымом пожарищ и разрывов сумерки. А перестрелка продолжалась и в дальних и в ближних концах города, и где-то вдалеке одно время был слышен тревожный и густой гул танковых моторов. Чьи танки ввязались там в бой, паши ли, немецкие ли, куда они прошли, что с ними стало, — опять-таки никто в гарнизоне этого не знал.

Прислушались, погадали, прикинули и, ис придя ни к какому выводу, решили, пока суд да дело, перекусить.

Белоцерковский расторопно покрыл две банки консервов, нарезал хлеба и протянул свою дюралевую вилку-ложку офицеру:

— Ешьте, товарищ лейтенант, подправляйтесь.

Лейтенант высоко оценил этот щедрый, сердечный жест старого солдата, наложил на хлебную горбушку горку мяса и вернул вилку-ложку ее владельцу.

— Спасибо.

— Не на чем, — ответил Белоцерковский.

Так они, переговариваясь о том о сем, поглядывая в окна направо-налево, подкрепились и вроде бы даже отдохнули, посвежели, воспрянули духом.

— Ну, нас они покалечили, конечно, кой-кого и на тот свет хороших людей отправили, которые на земле нужны были позарез, — проговорил Авдеев, привалясь к простенку плечом и глядя в окно на площадь. — Но ведь мы их, гадов, наверно, вдесятеро больше уложили. И вот мне интересно знать, есть ли среди тех, что лежат вон на площади, такие же достойные, как, скажем, Зайцев или Карнаухов, человеки, или все они гады, пробы им ставить негде, туда им всем дорога и жалеть их не стоит?

— Да, наверно, есть, — сказал сержант Егоров.

— Ну? — удивился Авдеев. — И дети у которых остались сиротами и жены молодые, красивые?

— Нету, нету, — поспешно заговорил Белоцерковский, вскочив на ноги и одергивая гимнастерку, расправляя складки под ремнем. — Я так понимаю, товарищ лейтенант, что все они одинаковые враги наши и их надобно всех нещадно уничтожать, как все равно бешеных собак. Они нас хотели было уничтожить, теперь надо, чтобы, мы их всех под корень, начисто. Всех как есть. За что они Жигунова убили? Что он им такого-сякого сделал? У него трое ребятишек осталось, опять же сестренка Карнаухова, изнасилованная и повешенная? Сколько людей наших от дела оторвали, рук-ног, а то и жизней лишили, сказать страшно. Какое у них право на все на это? Нету такого права. Стало быть, всех их вон с лица земли, чтобы и духу ихнего поганого не было.

— Вот как, — сказал сержант Егоров, выслушав торопливую, сбивчивую речь Белоцерковского и поглядев при этом на лейтенанта.

Василий Павлович Ревуцкий понял этот взгляд сержанта как приглашение вступить в завязавшуюся между бойцами гарнизона беседу.

— Сержант Егоров прав, Белоцерковский. Вы тоже, конечно, правы, но не так, как сержант. Там, — он кивнул в сторону площади, — лежат убитые нами немцы, и среди них есть или могли быть хорошие люди. И их тоже не стало. Вы меня понимаете? Запомните, Белоцерковский, наша война не просто русских с немцами, а советских людей, социалистических людей с фашистами. Это война классовая, интернациональная. Но лежащих на площади найдутся и такие, которых затащили в войну с нами обманом, угрозами, и вот они теперь лежат здесь. Разве их не жалко, если с такой точки зрения посмотреть на дело? Жили бы, а теперь? Вы понимаете мою мысль, Белоцерковский? Фашистских бандитов не жалко, правильно сказал Авдеев, туда им дорога, но этих жалко, а убивать их приходится, потому что они идут против нас с оружием.

— Подняли бы руки, — подал робкий голос Скляренко.

— Совершенно верно, — воодушевленно подхватил Василий Павлович. — Подняли бы руки — и остались бы живы.

Он никогда еще не говорил так долго и с таким воодушевлением и убежденностью. Он даже не подозревал, что может, умеет произносить целые речи, хоть на трибуну взбирайся, и не думал сейчас, правильно или неправильно говорит, чувствуя, ощущая всем существом своим, что только так он сам понимает этот вопрос и только так надо сейчас говорить. Произнося перед солдатами свою взволнованную речь, он все это мгновенно почувствовал, пережил, и еще больше укрепился в правоте своих слов, и даже понравился самому себе.

Он не знал, конечно, не догадывался, что понравился и бывшему учителю сержанту Егорову, который, внимательно слушая его, с удовольствием отметил: "Будешь, скоро будешь, милый мальчик, настоящим коммунистом. Голова твоя светла, помыслы, убеждений твой честны и правдивы". Он знал уже, что Василий Павлович Ревуцкий пока еще только комсомолец, еще только на подходе к партии, к рядам большевиков, к посвящению в коммунисты.

12

Меж тем на улице совсем уже смерклось, и легкий морозец снова стал прихватывать ледком, подсушивать лужицы на площади и тротуарах. Скоро вызвездило высокое небо. Начали взлетать над крышами, над обглоданными огнем остовами домов осветительные ракеты, а кто их пускал, где находились наши, где немцы, установить не было никакой возможности.

— Авдеев и Белоцерковский, — сказал лейтенант. — Отправляйтесь в тыл.

— Мы, товарищ лейтенант, тут останемся, — сказал Авдеев.

— Вы свое исполнили, — возразил лейтенант. — Вам обоим нужна срочная перевязка, госпиталь. Идите без разговоров.

Тут раздался голос Белоцерковского:

— Разрешите доложить, товарищ лейтенант, мы все равно не знаем, куда идти, где немцы, стало быть, где наши. Лучше здесь остаться.

— Рядовой Скляренко, — позвал лейтенант.

— Слушаю.

— Вы знаете дорогу на КП роты?

— Так точно.

— Ведите раненых.

— Но…

— Выполняйте приказание.

— Слушаюсь.

— Командиру роты доложите: мы остались вдвоем с сержантом, просим подкрепления. Понятно?

— Понятно, товарищ лейтенант. Только как же вы вдвоем?..

— Выполняйте приказание, Скляренко, да поживее поворачивайтесь.

Лейтенант командовал гарнизоном. Он отдавал распоряжения, которые подчиненным ему людям надлежало исполнять точно и неукоснительно. И, распорядившись, проводив Скляренко, Авдеева и Белоцерковского, он опять, как и днем, оставшись в "уголке" лишь вдвоем с сержантом Егоровым, не стал рассуждать, правильно или неправильно поступил, а знал наверняка, убежденно, что только так должен был решить сию минуту, отправив раненых, запросив у командования подкрепление и установив тем самым связь с ротой.

Ночь полностью вступила в свои права. В окна, когда не светили ракеты, ни зги не было видно, только звезды на небе да трассирующие пули, пролетавшие в разных направлениях через площадь и прошивавшие иной раз "уголок" из окна в окно, насквозь.

13

Сколько времени прошло с тех пор, как Скляренко увел за собой раненых солдат? Двадцать, тридцать минут? Час?

— Продержимся, ничего, — подбадривая себя, сказал лейтенант.

— Будем живы — не помрем, товарищ лейтенант, — отозвался из соседней комнаты Егоров.

И опять они умолкли, наблюдая за улицей и площадью. Потом сержант сказал, появляясь на пороге той комнаты, где был Василий Павлович:

— Я, товарищ лейтенант, с вашего позволения схожу в подвал за водой, пока тихо. Надо долить в кожух, освежить и пополнить.

— Да, да, идите, — поспешно сказал лейтенант. — Я послежу и там и тут.

14

Он очень устал, молоденький лейтенант Ревуцкий, за этот длительный, переполненный смертельными испытаниями, неистовый день. Оставшись один, прислонясь спиной и простенку, он всего лишь, кажется, на мгновение закрыл глаза, как его вдруг, словно током, пронзило: там, внизу, на первом этаже, между ним и сержантом Егоровым, послышались немецкие голоса.

Он не знал немецкого языка, не знал, о чем там идет разговор, но понял, что немцев несколько. Они ходили, громко топая ботинками и посвечивая себе карманными фонариками.

Ах, если бы он знал немецкий язык, то, прислушавшись к разговору внизу, повел бы себя, наверное, совсем не так, как поступил спросонок, услышав приближающиеся по лестнице шаги. Подчиняясь мгновенно охватившему его безрассудному чувству, он выпрыгнул в окно, забыв, что головой отвечает за "уголок".

Ах, если бы он понимал по-немецки! Ведь вот о чем разговаривали немцы:

— Я говорил, что они сами уйдут отсюда. Они не дураки, чтобы в последние дни войны держаться за этот паршивый дом.

— И тем не менее нам три дня не удавалось вышвырнуть их отсюда.

— Тебе придется писать Марте о том, как дурацки здесь погиб ее Август? Ведь ты был его приятелем.

— Погибнуть сейчас… Не хотел бы я разделить участь бедного Августа.

— А что бы ты хотел?

— Остаться в живых, вот что… А ты бы?..

— Я верен идеалам фюрера.

— Заткнись со своим бредом, дерьмо! Услышат русские, они тебе покажут эти идеалы.

— Не рассуждать. Лучше иди и посмотри, что там наверху делается.

— Пришли бы сейчас сюда русские, так я бы без рассуждений поднял руки.

— И был бы избавлен от необходимости писать жене Августа.

— Да. И от его участи.

— Тсс… Что это там такое шлепнулось?

(Это выпрыгнул в окно лейтенант.)

— Нечему шлепаться. Вот тут лежит убитый. Неужели это он и держал нас?

— А ты лучше пойди посчитай, сколько наших ребят лежит на площади…

16

Выпрыгнув и больно ушибив колено, лейтенант быстро вскочил на ноги и скорее прижался спиною к стене. Сердце его часто билось. В голове шумело. "Зачем? — мгновенно отрезвляюще пронеслось в голове средь шума. — Где сержант? Что с ним? — вспомнил он про Егорова, И опять: — Почему я это сделал? У меня автомат, гранаты…"

Его охватил стыд за свой, казалось, непоправимый поступок. И такое омерзение к самому себе возникло в нем, что он заплакал с отчаяния и горечи. Слезы текли по его щекам, а в шумной голове суматошно проносилось одно и то же, одно и то же: "Как же быть? Что мне делать? Сержант Егоров… Где сержант Егоров? Ведь если бы он не спустился в подвал, мне никогда не пришло бы в голову прыгать в окошко. Как мне быть?"

Вдруг он насторожился. За углом послышался шепот. Говорили теперь по-русски.

— Погоди, дай отдышаться.

— Отдышись.

— В какую теперь сторону подадимся? Где наши?

— А я откуда знаю?

— Фу, черт! Давай пересидим здесь до утра.

— А ты наверняка знаешь, что в этом доме никого нет? А кто сюда утром придет, наши или немцы?

Выслушав это, Василий Павлович боком, боком, вжимаясь спиной, затылком в стену, шаря по ней растопыренными руками, придвинулся к углу и зашептал:

— Слушать меня внимательно. Вы кто?

Ответа не последовало. Там, за трамваем, за костелом, взлетела ракета, забормотал пулемет.

— Отвечать немедленно, — тоном приказа зашептал Василий Павлович. — Иначе открываю огонь.

— А ты кто? — отозвались осторожно за углом.

— Начальник здешнего гарнизона лейтенант Ревуцкий. А вы?

— Танкисты. Танк подбит. Пробираемся к своим.

— Сколько вас?

— Двое.

— Выходите ко мне по одному.

Из-за угла, прижимаясь к стене, скользнули две фигуры в комбинезонах.

— Тихо. Здесь немцы. Какое при вас оружие?

— Пистолеты.

— Вашими пистолетами здесь только сахар колоть. Вот вам по гранате. Сейчас будем брать этот дом. Задача ваша: когда я закричу "ура!" и начну стрелять из автомата, вам надо бросить в окна гранаты и тоже кричать "ура!" и стрелять из пистолетов. Я врываюсь в дом, вы за мной следом. Ясно?

Лейтенант, опять уже знающий, что делает именно то, что надо делать ему сейчас, сунул гранаты в протянутые руки танкистов и пробежал, согнувшись, к подъезду. Он вскинул автомат и, строча из него прямо перед собой, истошно закричав и услышав, как рванули в комнатах гранаты, ворвался в дом.

16

Вдоль стены с поднятыми руками, побросав оружие, стояло четверо немцев. Разъяренный лейтенант увидел их при свете мерцающей за окнами ракеты, мгновенно сосчитал и перестал стрелять. Потом, пока не погас бледный свет в доме, он увидел пятого, скорчившегося на полу, обнявшего руками живот, увидел вбежавших с пистолетами в руках и вставших рядом с ним танкистов и сержанта Егорова, вылезшего из подвала с ведром воды.

— Сержант Егоров, — сказал лейтенант Ревуцкий. — Обыщите пленных. Заберите их наверх.

— Шнель, шнель, — скомандовал сержант.

Вслед за немцами и сержантом ушли наверх танкисты. Замыкавшим был лейтенант. Но не успел он ступить на лестничную площадку, как сзади раздался голос:

— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант…

— Кто? — обернувшись и вскинув автомат, зло и бесстрашно крикнул Василий Павлович.

— То я, Скляренко. Чи вы не узнали меня?

— Ты? — радостно вскричал лейтенант.

— Та я ж, — отвечал солдат, выбираясь из подвала. — Людей до вас привел.

17

Не прошло десяти минут, а в "уголке" все изменилось. Дом уже был полон выбравшимися вслед за неутомимым Скляренко людьми. Уже попискивала рация, с кем-то переговаривался телефонист и кто-то другой, не Ревуцкий, свежим, бодрым голосом отдавал распоряжения.

Потом этот другой подошел к Ревуцкому:

— Старший лейтенант Осипов. Трудно пришлось?

— Ничего. Живы будем — не помрем, — сдержанно ответил Василий Павлович.

— Считайте, что объект я у вас принял. А это кто?.

— Танкисты из подбитого танка.

— А это?

— Пленные.

— И пленные?

— А вы как думали?

— Ну-ну! — восхищенно сказал старший лейтенант. — Но они же мне здесь обуза.

— А вы их в подвал посадите. У вас народу вон сколько. Часового — и в подвал.

— Придется. Уходишь?

— Что же мне теперь? Мы свое сделали.

— Валяй отдыхай. — И они пожали друг другу руки.

18

Скоро, миновав подвал и несколько закоулков, три пехотинца и два танкиста выбрались в безопасное место и присели передохнуть. Начинало светать.

— Ну, силен ты, лейтенант, командовать, — сказал один из танкистов, закуривая.

Василин Павлович лишь пожал плечами в ответ.

— Я бы тебе за такую отчаянную храбрость орден Отечественной войны первой степени, не меньше, выложил. Молодец дома брать.

— Наградят, — сказал Егоров.

— А так некому награждать! — ввязался в разговор всезнающий Скляренко. — Командира роты нема, и комбата тоже.

— Почему? — спросил лейтенант.

— Товарища комроты увезли с воспалением легких, а комбата убило.

Василий Павлович живо представил себе хриплый, надсадный голос ротного, усталое, озабоченное лицо комбата, как он пошутил, сказав про Василия Павловича: "Ах, какой отчаянный, бравый офицер". Представил все это, и ему до боли стало жаль чего-то утерянного, навсегда утраченного им в этот день и в то же время радостно и счастливо оттого, что остался жив-здоров и теперь вот вышел из боя и будет, наверное, несколько дней отдыхать.

— А нас сменила свежая бригада. Сейчас на последний штурм пойдут, — говорил Скляренко.

— Товарищ капитан, — сказал один танкист другому, — а ты бы реляцию на лейтенанта написал, раз такое дело, командующему бы подали.

— А что? — сказал тот, которого назвали капитаном. — Ты только напомни мне.

Василий Павлович в смущении покосился на него.

— Я одного не пойму, — сказал сержант Егоров. — Откуда у нас взялись пленные? Только, кажется, спустился в подвал, нашел воду, зачерпнул, как вдруг — стрельба. Выскакиваю, а в доме уже пленные стоят.

— Ладно, покурили — и подъем, — сказал лейтенант, оправясь от смущения. — Подъем — и в путь. Так, товарищ капитан? Вы уж меня извините, если что было не так с моей стороны. Служба.

— О чем разговор, лейтенант, — ответил танкист. — Порядочек, как в танковых войсках. Пошли.

И они, не торопясь, зашагали вдоль разрушенной и вовсе теперь посветлевшей утренней городской улицы, удивляясь, почему вдруг стало так тихо.

Немцы повсюду складывали оружие.

ПУТЕШЕСТВИЯ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Терентий Федорович Шпак, католический священник и другие

Лейтенанта Терентия Федоровича Шпака, начальника волостного отделения милиции, вызвали в уезд к капитану Андзюлису.

Терентию Федоровичу недавно минуло сорок лет, и был он с виду не то чтобы грузен, как человек, на которого и смотреть-то нет никакой охоты, у которого поясной ремень, к примеру, давно уже перестал выполнять свои прямые функции и служит лишь поддержкой навалившегося на него живота. Нет, на Т. Ф. Шпака было очень приятно посмотреть и даже с удовольствием воскликнуть при этом: "Ого! Уродился же детина, дай ему бог здоровья!" Проще говоря, лейтенант Шпак весил около ста двадцати килограммов, и этот вес лейтенанта как раз соответствовал его росту.

Узнав о вызове, лейтенант велел запрятать кобылу, а сам, кряхтя, принялся натягивать сапог на левую ногу. В обычные дни не только по дому, даже по волостному отделению лейтенант имел привычку ходить, обув правую ногу в сапог, а левую в тапочку. В такой странно-разнообразной обуви он и по хуторам разъезжал без всякого стеснения. Да и то сказать, стесняться ему было некого: лейтенанта Шпака, слава мадонне, знал не только каждый житель волостного местечка или окрестный бирюк-хуторянин, но, верно, каждый бандит, которые еще остались кое-где в то послевоенное лето и в волости, и в уезде. Бандиты были вооружены немецкими автоматами да "вальтерами", жили в бункерах и лесных берлогах, вдруг появлялись то тут, то там, подкарауливая и убивая на тихих проселках спешащих по делам представителей власти, особенно коммунистов.

С этими недобитыми фашистскими молодчиками вел непримиримую борьбу лейтенант Т. Ф. Шпак на территории вверенной ему волости.

Т. Ф. Шпаку надлежало выследить, обезоружить и арестовать тех бандитов, чтобы в волости как можно скорее воцарилось полное благополучие, а бандитам в свою очередь хотелось расправиться с Т. Ф. Шпаком, который последнее время действовал так решительно, что у них не стало ни сна, ни отдыха, гонял их по волости из конца в конец, отлавливая или ликвидируя то одного, то другого.

Обувшись, лейтенант Шпак взял автомат, браво глянул на дежурного и направился к двухколесной таратайке, поджидавшей его возле крыльца.

Сперва лейтенант ступил на подножку, и таратайка так накренилась, что вот-вот готова была опрокинуться, а левая оглобля ее задралась к самым кобыльим ушам. Но потом оглобля опустилась, двуколка выровнялась, только рессоры ее почти совсем сплющились. Это значило, что лейтенант уселся посреди экипажа. Скоро, покачиваясь на съезженных рессорах, он ни шатко ни валко уже катил по пыльному проселку в уездный городок к капитану Андзюлису.

Дорога шла полями, холмами, лугами, оврагами, один раз кобыла вброд переволокла экипаж через тихую речушку, выбралась, поднатужась, на взгорок, и Терентий Федорович опять покатил, не спеша минуя придорожные распятия Христа на перекрестках да хуторские оазисы, видневшиеся слева и справа, где подальше от дороги, где поближе к ней. Рожь заколосилась, ветерок гнал по ее разливам волну за волной, в лугах косили и сушили сено, и хуторяне, завидя Терентия Федоровича, прерывали работу, снимали картузы и шляпы, раскланиваясь с ним. А он в ответ поднимал над головой руку, улыбался во весь свой большой рот и кричал басом:

— Лаба дена[2], понас Григулис! Лабас, пан Бережковский!

А в это время капитан Андзюлис, изящный, щеголеватый, подтянутый, с безукоризненным пробором в русых набриолиненных волосах, поскрипывая начищенными до лучезарного блеска сапогами, расхаживал по своему прохладному кабинету и, хмурясь, в нетерпеливом волнении поджидал лейтенанта Шпака.

Всякий раз, когда капитану Апдзюлису приходилось совершать подобную акцию — вызывать в уезд Терентия Федоровича, капитан чувствовал некоторое смущение. Причин для этого имелось вполне достаточно. Во-первых, капитан Андзюлис был ровно на десять лет моложе лейтенанта Шпака. Во-вторых, лейтенант Шпак не только в уезде, но даже в Вильнюсе был довольно известным и уважаемым человеком. В-третьих…

Третья причина заключалась вот в чем: как-то раз вечернею порой, с месяц или чуть побольше назад, лейтенант Шпак вилял на велосипеде по полевой тропочке в самой дальней волостной стороне и, минуя хутора да распятья божии, приближался к своему дому. Вдруг из соседнего лесочка, с треском разорвав вечернюю благодатную тишину, спустившуюся на землю с лазурных небес, по Шпаку саданули автоматной очередью.

Лейтенант враз свалился вместе с велосипедом на тропочку и, не мешкая, принялся отстреливаться. Одну очередь дал, вторую, повременил немного, третий раз выпустил пяток пуль и затаился, озираясь и прислушиваясь.

А вокруг царили мир и благодать. Терентий Федорович полежал еще минуты три, неприлично выругался и поднялся над тропочкой во весь рост. И только тут он почувствовал, что с левой ногой у него будто бы что-то неладно. Она была вроде бы уже не такая, как раньше. Она словно бы неловко подвернулась при падении и вроде бы побаливает. Пришлось опять сесть на тропочку и для выяснения обстоятельств стянуть с ноги сапог. А когда стянул, то из голенища кровь вылилась, и оказалось то прочное голенище с двумя дырками.

Порточина тоже была в крови. И лейтенанту Шпаку стало ясно, что его подстрелили. Не медля ни минуты, он разрезал штанину перочинным ножиком, вытащил из кармана два индивидуальных пакета, перевязал рану и в таком не особенно приличном для офицера виде (одна нога в носке, другая в сапоге) приехал на своем велосипеде в местечко, где врач волостной амбулатории обработал и заново перебинтовал его раненую ногу. С тех пор только в самых исключительных случаях Шпак обувал левый сапог. От постельного режима он отказался, обещая, однако, ежедневно как штык являться в амбулаторию на перевязку.

Это была третья причина, которая всякий раз вместе с двумя первыми приводила в смущение капитана Андзюлиса, как только он вызывал к себе лейтенанта Шпака. Надо сказать, что после ранения Терентия Федоровича делал он это не часто.

Из окна кабинета уездного начальника была видна мощенная крупным булыжником, поросшая кое-где травой, безлюдная в этот жаркий полуденный час городская площадь, и когда на этом булыжнике затряслась и задребезжала таратайка с возвышавшимся на ней засупоненным на все пуговицы лейтенантом Шпаком, капитан Андзюлис еще больше смутился и разнервничался.

Предстоял, по его мнению, откровенный и очень сложный разговор.

Едва капитан успел взять себя в руки и усесться за дубовый стол с зеленой суконной крышкой и могучими, как у Шпака, ногами, в дверь уже стучали.

— Войдите, — нетерпеливо сказал капитан, и лейтенант Шпак, распахнув дверные створки, богатырским строевым шагом протопал по кабинету.

Капитан поспешно, радостно встал, вышел навстречу и усадил Шпака в такое мягкое да низкое кресло, что лейтенанту мгновенно взбрело в голову, будто он развалился на тюфячке, расстеленном прямо на полу. В таком полулежачем-полусидячем состоянии он чувствовал себя очень стесненно, а капитан, опустившись напротив него точно в такое же кресло, наоборот, всем своим видом показывал, будто уютнее и удобнее этого сиденья ничего нет на свете, хоть всю Литву обрыскай.

— Болит нога? — осведомился Андзюлис.

— Совсем незначительно, — поспешно заверил полулежащий-полусидящий Терентий Федорович.

Если капитан Андзюлис, когда ему надо было вызывать к себе знаменитого Шпака, чувствовал неловкость" то и Терентий Федорович перед каждой встречей с капитаном, как говорят, еще за версту вытягивался в струнку и в таком напряженном состоянии представал перед Андзюлисом. Кому кому, а уж Шпаку было хорошо известно, какой умница и храбрец этот с виду вроде бы и застенчивый, и хилый, и даже чересчур вежливый молодой человек. Невозможно представить себе, что он всю войну был советским разведчиком в фашистском логове, состоял в чине обер-лейтенанта гитлеровской армии и, стало быть, ежесекундно подвергался таким невероятным опасностям, какие Шпаку и во сне не виделись. Какой же силой воли, какой выдержкой и храбростью, каким умением обладал этот человек! Терентий Федорович благоговел перед ним.

— Быть может, вам все-таки надо немножко полежать в больнице. — сказал меж тем Андзюлис.

— Совершенно нет, — поспешно возразил Шпак.

— Но в больнице скорее заживет рана.

— Она у меня и так заживет. А и больницу я лягу, с вашего позволения, когда в волости будет полный порядок.

— На территории вашей волости действуют три небольшие банды, всего человек двенадцать.

— Так точно, товарищ капитан.

— Пора бы с ними кончать.

— Скоро кончим, товарищ капитан.

— Всеми этими группами руководит одно и то же лицо. Это очень хитрый и осторожный человек. Он применяет очень хорошую маскировку, и приходится лишь сожалеть, что мы до сих пор еще не добрались до него.

Лейтенанту Шпаку стало жарко. Добраться до главного волостного бандита в первую очередь, должен был он, лейтенант Шпак. Для того он и сидит в волости.

— Если мы возьмем вожака, то остальные, вероятно, сами немедленно легализуются. Я глубоко убежден, что все это им чертовски надоело, и только страх заставляет их повиноваться главарю, выполнять его жестокие указания. Вот он и есть настоящий недобитый фашист. Он жесток и коварен и никогда не остановится ни перед чем. Я думаю, что и ваше ранение — это его рук дело. Нужно принять все меры к скорейшему его разоблачению, Терентий Федорович. У меня есть свежие агентурные данные. Этот человек, по кличке Вилкас[3], большую часть времени проводит где-то у вас в местечке, где-то рядом с вами.

— Но где? — воскликнул Шпак. — Вы сами только сейчас заметили, что он осторожен и коварен.

— Это истинная правда, Терентий Федорович. Но это не значит, что мы должны медлить. Он держит в страхе не только своих одураченных парней, но и большую часть хуторян, угрожая им смертельной расправой и поджогами. Наша задача сейчас состоит в том, чтобы люди могли спокойно спать и работать.

— У меня есть некоторые наметки, но я дока хотел бы воздержаться от огласки.

— Почему же, Терентий Федорович?

— По правде говоря, товарищ капитан, потому, что вы будете категоически против методов, которые я начал применять. Еще немножко, все станет ясно, и тогда я немедленно вам доложу. Осталось только кое-что еще проверить.

— Ну, если немножко, то можно подождать. Хотя должен предупредить вас, что методы ваши чреваты для вас же очень и очень пагубными последствиями.

— Кхе, — неопределенно хмыкнул Шпак.

— Да, очень пагубными, — продолжал капитан Андзюлис. — И в связи с этим я бы хотел задать вам несколько вопросов.

— Я слушаю, товарищ капитан.

— Две недели тому назад, обратите ровно две недели тому назад вы посетили ксендза Беляускаса, с которым в саду имели продолжительную беседу.

— Я его и раньше посещал.

— О том, что раньше, не будем говорить. Будем говорить — две недели тому назад. Так?

— Так точно, — прокашлявшись и еще пуще вспотев, сказал Терентий Федорович.

— Тогда вы сидели за столиком под ивой на берегу пруда. Я не ошибаюсь?

Шпак горестно кивнул в ответ.

— Что вы с ним пили?

— А что с ним можно пить, товарищ капитан?

— Я думаю, что самогон.

— Найкращий, з бурякив, — вдруг перейдя на украинскую мову, подтвердил Шпак.

— Вот видите, Терентий Федорович, — укоризненно сказал Андзюлис.

— Вы, товарищ капитан, знаете, кто он для меня.

— А как вы с ним поступили в тот день?

— А как? — простодушно спросил в свою очередь Терентий Федорович.

— Вы его скинули в пруд. Подняли на руки и швырнули в воду.

— Не было! — вскричал Шпак. — Не швырял я его, товарищ капитан, хотя в той сложившейся ситуации можно было и швырнуть.

— Вы к концу вашей пьянки сильно заспорили, в чем-то вы были не согласны, и в результате этого спора ксендз очутился в пруду. Я не преувеличиваю?

— Так точно, очутился. Но я его не швырял. Позвольте объяснить, как было. Мы заспорили. Ничего не скажешь. А как же было не заспорить? Он мне говорит, будто мы, коммунисты, только притворяемся безбожниками, а на самом деле в душе верим в бога и боимся его, потому что, говорит, каждый человек обязан верить.

Без бога, по его мнению, нет жизни на земле, и про любовь к человеку, это, говорит, сперва сказал бог, Христос, значит, а потом за ним повторили мы. Как попугаи, выходит. Ну, тут мы, конечно, давай спорить. Я вскочил, стол шатнулся, а он спиной к пруду сидел и нечаянно ухнул туда. Вот как было. Так я же его и вытащил.

— Это мне тоже известно, — сказал Андзюлис. — А потом вы стали учить его сквернословию и русским песням.

— Он сам попросил "Катюшу" спеть. Очень она ему нравится. А насчет сквернословия опять вранье. И пели мы проникновенно, шепотом. — Терентий Федорович откашлялся. — Теперь позвольте мне у вас спросить: кто вам накапал на меня?

— А не все ли равно, Терентий Федорович?

— Да очень много неправды, товарищ капитан.

— Прихожане, Терентий Федорович. Просят оградить от вас пастыря, поскольку вы спаиваете его.

— А я уж думал — не сам ли он написал.

— А зачем ему писать?

— Подробности очень интимные. Про стол, про иву, про пруд. И тут же преувеличения, будто Шпак скинул его в воду. Матерщинничал. Нас ведь прихожане видеть не могли. Это уж я точно могу сказать. Вот разве кто из ближних его. А кто там мог быть тогда?

Тут Терентий Федорович умолк и даже приподнялся в волнении на локте.

— Э, те-те-те-те, — наконец проговорил он, уставясь на капитана какими-то странными, вроде бы остекленевшими глазами. — А еще вам эти прихожане, как вы говорите, ничего про нас не сообщили? — нетерпеливо спросил он.

— Сообщили, Терентий Федорович.

— Про алтарь? — вскричал Шпак.

— Вот именно. Вы хотите узнать подробности, которыми я располагаю?

— Нет, не хочу.

— А вы действительно были в алтаре костела?

— Был.

— И сидели там, пока священник читал прихожанам проповедь?

— Сидел.

— А ведь вы оба были пьяны.

— Так ведь он меня, трезвый, в алтарь-то и не пустил бы.

— А зачем вам в алтаре быть?

— Интересно, как у них там, у католиков, устроено все, — загадочно сказал Шпак.

— Да, — в задумчивости промолвил Андзюлис. — А ведь копия этого письма, вполне возможно, лежит уже в укоме. Что тогда делать? Вас могут исключить из компартии.

— Не успеют, — сказал Шпак.

— То есть как? — удивился Андзюлис. — Член Компартии Литвы, лейтенант милиции, начальник волостного отделения пьянствует с местным ксендзом, швыряет этого ксендза в пруд, учит его сквернословию и даже пьяный ходит с ним в костел. Что значит не успеют?

Терентий Федорович помедлил с ответом.

Ксендз Беляускас некогда оказал неоценимую услугу лейтенанту милиции Терентию Федоровичу Шпаку, и об этом знали не только в волости, но даже за пределами уезда.

А совершилось это вот при каких трагических обстоятельствах.

Однако сперва надо рассказать о том, как и почему украинец Терентий Федорович Шпак очутился в Литве.

Терентий Федорович Шпак упал на территорию Литвы с неба в новогоднюю ночь с 1941-го на 1942 год. Занесло его туда на "Дугласе" с группой автоматчиков, следовавшей в один из отрядов литовско-польских партизан. Партизанил Шпак разведчиком и скоро прославился бесстрашием и ловкостью, много раз попадал со своими лихими хлопцами, понасами и панами, в очень сложные ситуации и всегда выходил из этих смертельных переплетов как гусь из воды. Но однажды морозной ночью разведчики вернулись на базу отряда без Т. Ф. Шпака. И вот что странно: никто из них ни по-русски, ни по-литовски, ни по-польски не мог толком объяснить, куда он девался. Был вместе со всеми, отстреливался от карателей, кричал: "Отходи!" — а потом словно провалился сквозь землю. Разведчики отбились от фашистов, отошли, а когда опомнились, Терентия Федоровича Шпака с ними не оказалось.

Но куда же запропастился в ту морозную, звездную полночь бесстрашный партизанский разведчик Т. Ф. Шпак?

А он действительно провалился сквозь землю. Не совсем, конечно, не до самого чертова пекла, но все-таки на десять метров. И все это он сделал по трезвому расчету, поскольку ему деваться в то мгновение уже было некуда, кроме как бесследно сгинуть с лица земли.

Дело в том, что, прикрывая отход своих лихих молодцев, отстреливаясь, он стал смещаться в сторону, заманивая за собой немцев, а когда кончились патроны, покидал в фашистов оставшиеся гранаты и пустился от них что есть духу наутек. А фашисты припустились за ним.

Рано ли, поздно ли, влетел Шпак в сонное, тихое местечко. А погоня все ближе, вот еще миг, и выкатятся фашисты из-за угла всей сворой, навалятся и — конец Т. Ф. Шпаку. Прости-прощай, подружка дорогая…

Заметался Терентий Федорович по местечковым улочкам туда-сюда, вправо-влево, но везде — сонные дома, глухие заборы.

А погоня все ближе, ближе…

И вдруг — колодец. Обледенелый сруб, бадья на цепи.

"Маты ридна! Дэ козаки нэ пропадалы!" — вскричал про себя Терентий Федорович и, не мешкая, завалился в тот колодец.

Погонщики, конечно, проскочили мимо, охрипшая собака скоро смолкла вдалеке, а Терентий Федорович остался в ледяной колодезной воде, которая доходила ему как раз до подмышек.

Что было делать теперь славному партизану?

Страшно стало ему.

Выбраться наружу без чужой помощи было невозможно: все четыре стенки сруба оказались в толстой и скользкой ледяной коросте. Может быть, покричать, позвать на помощь? А кому кричать, кого звать? Заорешь, а рядом вдруг — вот они — полицаи да каратели. Они с радостью помогут выбраться на свет божий партизанскому разведчику. Но что же еще придумать несчастному Шпаку для спасения грешной души своей? Вот если бы он хоть немного пораскинул своими дурными мозгами, прежде чем сигануть в колодец, так, верно, свалился бы в эту ледяную преисподнюю купель вместе с бадьей. Тогда можно бы выкарабкаться на волю по цепи. Но бадья-то, вон она где! Пойди-ка достань.

Поглядел Терентий Федорович с безнадежной мольбой вверх, где висела бадья, и увидел небо, сплошь усыпанное веселыми звездами. Только однажды в московском планетарии видел он такое бархатное, усыпанное мерцающими звездами небо, какое виделось ему из обледенелого колодца.

"И что же теперь тебе делать, Шпак?" — подумал он.

А холод меж тем пробирал партизана насквозь. И начал лихой партизан коченеть. Он уже не чувствовал на себе ни телогрейки, ни ватных стеганых штанов, ни добрых валенок. Ничего этого вроде на нем теперь не было, и он будто бы нагишом стоял в ледяной воде. Все у него начало стынуть. Сперва ноги закоченели, потом в животе все как есть заледенело, а потом и в груди начало холодеть все больше и больше.

А потом Вдруг стало Шпаку жарко. Так жарко, как только бывает жарко в хорошей бане, когда наподдашь парку, сколько душенька твоя хочет. И почудилось ему, будто он лежит под самым потолком и парится березовым веником. Даже баней да размоченной в кипятке березой запахло. Но тут он стукнулся лбом об колодезную наледь, видение враз исчезло, и он опять насквозь промерз.

Так его стало попеременно бросать то в жар, то в стужу, и сколько он простоял в той проклятой воде, то теряя сознание, то приходя в чувство, Шпак уж не мог и представить. Только скоро колодезное оконце вроде бы начало понемногу светлеть и звезды в небе не то таять, не то разгораться сильнее, он никак этого не мог понять, все у него путалось в его не то стылой, не то жаркой промерзшей насквозь голове.

А на самом деле наступал неторопливый рассвет, и к колодцу за водой пришел человек. Он загремел бадьей по обледенелому срубу, и Шпак, впавший было в забытье и увидевший себя на черноморском пляже, на горячем прибрежном песке, очнулся от этого грохота и, трясясь в страшном ознобе, не попадая зуб на зуб, проговорил, задрав лицо:

— Не бойся меня, добрый человек.

Человек оказался не из пугливых. Он заглянул в колодец, увидел, наверное, Шпакову голову, поспешно раскрутил ворот и по-русски сказал:

— Лезь в бадью.

— Сил нет, — сказал Шпак.

— Тебе говорят — лезь, — приказал человек. — И намотай цепь на руки. И держись.

Ах, как повезло в то утро Терентию Федоровичу, что за водой, да еще спозаранку, пришел к колодцу батрак ксендза Беляускаса.

— Ты кто? — спросил батрак, вытащив Терентия Федоровича из колодца.

— Шпак, — молвил, дрожа от макушки до пяток, Терентий Федорович.

— Скворец, в переводе на русский. По-литовски ты будешь варкенас, — объяснил батрак. — А кто тебя в колодец запихнул?

— Нужда.

— Туман, — сказал батрак. — Ну, держись. — И без дальних расспросов подхватил мокрого огромного Шпака за талию и поволок во двор усадьбы, принадлежащей католическому священнику Беляускасу.

Теперь мы почти вплотную подошли в своем рассказе к встрече атеиста и богохульника Шпака с католическим священником, слугою божьим Беляускасом.

Время было раннее, местечковые обыватели только продирали глаза, выползая из-под пуховых перин, и никто из них поэтому не видел, как ксендзовский батрак выловил в колодце и уволок во двор странного человека. Высокая, без единой щелочки, тесовая калитка захлопнулась за ними, и Терентия Федоровича Шпака поглотил мрак неизвестности.

Скоро, растертый спиртом, переодетый в батрацкое белье, которое едва напялили на него, так что кальсоны были чуть не по колено и не сходились на животе, а рукава рубашки доставали только до локтей, хватив сразу три стакана "найкращого самогону з бурякив", Терентий Федорович укрылся овчинным тулупом и заснул на батрацкой постели.

Вот тогда-то возле посапывающего под тулупом Терентия Федоровича и появился католический священник, низенький кругленький, ну чистый бочонок. И хотя был он Терентию Федоровичу одногодком, блестящая розовая лысина сияла на его челе.

Смиренно сложив на животе пухленькие ладони, пошевеливая большими пальцами, он постоял, послушал сопенье спящего незнакомца и, не оборачиваясь, по-литовски спросил у батрака, прислонившегося плечом к дверному косяку:

— Вас кто-нибудь видел?

— Никто.

— Ты не ошибаешься?

— Нет.

— Он русский?

— У него украинская фамилия.

— Это сейчас не имеет значения.

Шпак заметался под тулупом, выпростался по пояс, забормотал что-то такое, из чего священник ни слова не понял (он плохо знал русский язык), а батрак, услышав Шпакову речь, радостно заржал.

Священник укоризненно взглянул на него, обернувшись и положив свою ладонь на лоб Терентия Федоровича:

— У него большой жар.

— Не от самогонки ли? — предположил батрак.

— От самогонки жара не бывает, — убежденно ответил ксендз. — Возьмешь у меня аспирин. Когда он проснется, дашь сразу две таблетки и напоишь чаем с малиной. — И, перекрестив грешного Шпака двуперстным знамением, священник удалился, легко и бесшумно выкатившись за дверь каморки.

А часа два спустя, когда волостная управа объявила о вознаграждении тому, кто укажет, где скрывается советский партизан, священник Беляускас понял, кто есть этот человек с украинской фамилией, уже несколько раз оравший ужаснейшим хриплым басом, разметавшись в бреду, про бога душу мать и еще кое-что похлеще.

Сознание Терентий Федорович обрел лишь на четвертые сутки. Очнулся, ошалело огляделся вокруг и опять впал в забытье. Но теперь уже не надолго, всего часа на три. А когда во второй раз пришел в себя, то первый, кого увидел, был католический поп, лысый, не в пример нашим — гладко выбритый, с белоснежным крахмальным воротничком, выглядывавшим из-под глухого, словно бы бабьего, ворота черной сутаны. Он стоял возле постели, сложив пальцы на круглом животе, и выжидающе, с любопытством смотрел на заросшее колючей щетиной, осунувшееся за эти дни беспамятства лицо Шпака.

— Свят, свят, свят, — слабым голосом сказал Терентий Федорович. — Куда ж это меня занесло?

— Вы должен тихо лежать, — медленно, словно обдумывая каждое слово, сказал ксендз. — Вы кетурис[4] дена кричите в моем доме всякие нецензурные выражения. Очень любопытно уметь так красиво ругаться. Вот он будет вам помогать. — С этими словами ксендз Беляускас обернулся и указал пальцем на стоявшего за его спиной прислонившегося плечом к дверной притолоке ладно слеженного чернобрового малого, одетого в домотканый пиджак поверх толстого свитера и в домотканые же штаны, заправленные в яловые, разношенные сапоги.

— Это что за поп? — спросил Шпак, когда за священником захлопнулась дверь.

— Это мировой поп, — сказал малый, присаживаясь к нему на постель. — Таких попов поискать.

— А ты кто?

— А ты? — спросил малый. — Партизан? Не скрывай, волостная управа всех своих полицаев на ноги подняла, чтобы тебя найти. А не могут. Не могут, и все тут, поскольку поп у них вне подозрений.

— Ладно, пусть так, — сказал Терентий Федорович. — А ты кто?

— Батрак, — сказал малый и засмеялся.

— Ну — врешь.

— Батрак — и все тут.

— Ладно, черт с тобой. Сколько я у вас прохлаждался?

— Четыре дня и четыре ночи.

— Многовато вроде бы. Что ж со мной было?

— Кто тебя знает. Чего-то было, если четверо суток в беспамятстве пролежал.

— Ну дела! — изумился Шпак. — А ты давно батрачишь?

— Да как сказать. Давненько вроде бы.

— Как же ты попал в батраки?

— А вроде тебя. Не помню. Понял?

— Так кто же ты? — вскричал Терентий Федорович.

— Я же говорю: вроде тебя. Зовут меня, между прочим, Юрой. Летчик. Сбили. Упал. И ничего не помню. Ничего. Очнулся на хуторе, руки-ноги перебиты, а на хуторе — опасно. Вот хозяин и переправил меня сюда, к своему попу. Полгода я тут провалялся, а потом, не знаю уж как, поп изловчился и оформил меня вроде бы своим батраком. Вот и живу у него.

— Что же ты к своим не подался?

— А куда? Как найти? Слышно: там партизаны, там партизаны, а найди их. Не найдешь. Да и документов у меня никаких нет, дальше околицы не просунешься. Я и на люди стараюсь поменьше показываться, чтобы глаза не мозолить. Но теперь уж я уйду с тобой. Ты ведь не бросишь меня?

— Ладна, уйдем как-нибудь, — пообещал Шпак и опять задремал.

А два дня спустя он уже стоял на ногах довольно прочно и даже ходил от стены до стены.

Священника он больше не видел. Так и ушли они с Юрой неделю спустя однажды ночью, не простившись с ним и не поблагодарив его.

И опять стал водить в разведку своих партизанских хлопцев, понасов и панов, неугомонный Терентий Федорович Шпак. А тут скоро лето подоспело, наши войска выперли немцев с литовской земли, партизаны оказались не у дел и поехали в Вильнюс, за цивильными назначениями.

На Полтавщине, откуда Терентий Федорович был родом, ни одной живой, близкой ему души не оказалось, ехать туда было и бессмысленно и больно, и он попросил подобрать ему какую-нибудь работенку в Литве. И ему тут же определили должность начальника волостного отделения милиции с поселением в том самом местечке, где он полгода назад, удирая от карателей, сиганул в колодец.

Встреча с ксендзом Беляускасом была очень трогательной. На радостях они выпили две бутылки "найкращого" самогона, благо священник не был ханжой-святошей и, как Шпак, тоже не утруждал других уговаривать себя, если выпадал подходящий случай хватить стакан-другой самогонки и закусить как следует домашним окороком.

Вот каковы были взаимоотношения католического священника Беляускаса и члена Литовской компартии атеиста Шпака к моменту беседы последнего с капитаном Андзюлисом. Если добавить для ясности, что по ходатайству Т. Ф. Шпака и летчика Юры, которого к концу войны удостоили звания Героя Советского Союза, священник Беляускас вскоре был награжден орденом Отечественной войны второй степени за спасение советских офицера и партизана, то взаимоотношения эти приобретут еще большую определенность и законченность.

— Так почему же не успеют? — спросил Андзюлис, поудобнее усаживаясь в кресле и кладя ногу на ногу. — Что значит — не успеют?

Терентий Федорович тоже пошевелился, тоже поудобнее, как ему казалось, растянулся на полу, улегся даже несколько на бочок и после этого загадочно молвил:

— Потому что цель оправдывает средства.

— Хорошо, — сказал капитан Андзюлис. — Мы будем немножко ждать.

— Так точно, — подтвердил лейтенант Шпак. — Совсем немножко.

— Но я не только за этим пригласил вас сюда, — продолжал капитан. — Завтра утром к нам прибудет пограничная мангруппа для прочески Жувантийского урочища. С одним из взводов должен пойти кто-то из ваших людей. Кого вы пошлете?

— Я пойду сам.

— Нет, вы не пойдете. У вас болит нога. Я прошу не возражать.

— Слушаюсь, — смутился лейтенант. — Только по правилам надо бы мне идти. В том урочище, по моим данным, и базируются все остатки наших волостных бандитов.

— Я вторично прошу вас, товарищ лейтенант, не возражать, — твердо и сухо на этот раз сказал Андзюлис. — От вас можно будет назначить младшего лейтенанта Владяниса. Если вы не возражаете против этой кандидатуры, то у меня к вам больше нет вопросов.

Терентий Федорович догадался, что аудиенция закончилась, и легко, даже не охнув, встал на ноги следом за Андзюлисом.

— Разрешите быть свободным?

— Пожалуйста, Терентий Федорович, — ответил капитан и, пожимая его руку, добавил: — Я надеюсь, в данном случае вы проявите максимум благоразумия.

Терентий Федорович лишь неопределенно гмыкнул в ответ, подумав при этом: "Ну то еще бабушка надвое сказала".

Вот так они и расстались, еще не ведая, что ждет их впереди.

Обратный путь начался опять с того, что, когда Терентий Федорович ступил на подножку таратайки, она чуть не опрокинулась на него и оглобля задралась черт знает куда, выше кобыльей головы. Но потом таратайка выровнялась, только просела, словно грузчик под десятипудовым мешком, и капитан Андзюлис услышал в распахнутое окно, как затрепыхались ее крылья, задребезжали какие-то железки и загремели кованые колеса, удаляясь по булыжнику все так же пустынной, полуденно жаркой городской площади.

Выехав за город, Терентий Федорович расстегнул ворот гимнастерки, стянул с левой ноги сапог и облегченно вздохнул.

А вздохнув, принялся размышлять.

"Стало быть, так, — рассуждал он. — Капитану Андзюлису известно, как мы с ксендзом пили самогонку под ивой, как он свалился в пруд, как я его вытаскивал оттуда и как мы с ним пели "Катюшу". Еще капитану известно, что я был в алтаре костела и дожидался там, пока Беляускас бормотал прихожанам свою проповедь. Все это Андзюлису известно от тех самых прихожан, что слушали тогда его разглагольствования. Допустим, что это так. Но откуда все это стало известно прихожанам? Да известно ли? Не написано ли это письмо от имени прихожан лишь одним лицом, которое очень заинтересовано в моей дискредитации? Если письмо написало одно лицо, то это — он. Он постарался опередить меня, чтобы в результате его доноса меня поскорее убрали из волости и, может, даже, как сказал капитан, исключили из партии. Та-ак…"

Терентий Федорович разволновался, вытащил из кармана носовой платок и вытер вспотевшее от расстройства лицо. Такого крутого оборота дела он не ожидал. Не сумел предугадать, что враг постарается опередить его. Ему казалось, что никто не заинтересуется, зачем на самом деле зачастил он в гости к своему спасителю, что они вдвоем делают, о чем говорят.

Но, выходит, кому-то все это было очень интересно. Кто-то следил за ними и, стало быть, подслушивал. А если подслушивал, то, конечно, обратил внимание, что Терентий Федорович неоднократно, после второй-третьей чарки, как бы между прочим, заводил разговор про семинариста, который вот уже второй месяц прислуживает ксендзу в костеле. Семинарист этот направлен к Беляускасу на практику, что свидетельствуют и документы от высшего духовенства. Терентий Федорович видел эти документы, все было как будто в полном порядке, по чуяло сердце бывшего партизанского разведчика, будто неладно что-то с этим семинаристом. И ходил Шпак вокруг да около, приглядывался, присматривался к этому скромному, смиренному, молчаливому и старательному малому.

Дорога все так же шла полями и лугами, то тут, то там под старыми березами и ветлами виднелись хуторские строения, и печальные придорожные распятия Христа, почерневшие и покосившиеся от времени и непогоды, провожали таратайку с восседавшим посреди нее крепко задумавшимся Шпаком.

"Так не он ли действительно? — продолжал рассуждать Терентий Федорович. — Не он ли попытался опередить меня, обезоружить, связать по рукам, по ногам, убрать с дороги, чтобы самому свободнее действовать. Ведь только он видел нас под ивой. Больше никто в поповский сад не заходил. Это я отлично, помню, В алтаре меня видел опять же только он один. А видел ли он, как я осматривал алтарь, пока они справляли свою службу? Наверно, не видел. Он же был с попом в костеле. А может, видел? Э, да черт с ним…"

Терентий Федорович представил себе этого самого семинариста-практиканта, как он, кротко потупясь, всякий раз вежливо кланяется при встрече, его скорбноотрешенную физиономию с гладко причесанными длин-ными волосами, и с досадой и огорчением плюнул кобыле под хвост.

Теперь дело было за самим лейтенантом. Все зависело от его оперативности и решительности действий. Теперь вопрос был поставлен ребром: кто кого? Теперь только бы не опоздать лейтенанту Шпаку.

И, подумав так, Терентий Федорович принялся погонять кобылу, которая совсем разленилась, пока лейтенант прикидывал, что к чему.

Примчавшись в местечко, он не стал терять ни минуты, лишь сунул раненую ногу в тапочку, проверил пистолет и пошел в гости к священнику.

— Очень рад, очень рад! — воскликнул ксендз Беляускас и, улыбающийся, довольный, протянул руки, ринулся, покатился навстречу грузно входившему в его дом разъяренному лейтенанту. — Я сейчас велю накрывать стол, мы давно не виделись, несколько дней, такой большой промежуток времени, — говорил он, взяв Шпака под руку и проводя в прохладную комнату с лоснящимся краской иолом, широкой деревенской дорожкой, с множеством стульев в полотняных чехлах, чинно расставленных вдоль стоп, с фикусами в деревянных кадках и распятием божьим в простенке меж окон.

— Где ваш практикант? Мне надо с ним поговорить, — мрачно и нетерпеливо сказал Терентий Федорович, сев за большой овальный стол посреди комнаты и положив на скатерть свои пудовые кулачищи. — Позовите его.

— К сожалению, его сейчас нет, — сказал священник, огорченно глядя на лейтенанта.

— Как — нет? — взревел Терентий Федорович.

— Но чем вы так обеспокоены, друг мой? — мягко спросил Беляускас. — Он совсем скоро вернется. Я отпустил его навестить больную матушку. Всего два-три дня.

— Ушел, ушел! — простонал Шпак и с таким ожесточением трахнул кулачищами по столу, что ваза с цветами, стоявшая посреди стола, подскочила на целый вершок.

— Нет, не ушел, поехал на велосипеде. Но что же тут есть такого странного? Он навестит матушку и вернется. Еще не кончился срок его практикума.

— Не вернется, — сурово сказал Шпак, совладав С собой. — Теперь уж он не вернется никогда.

— Не вернется? Почему? Он прилежный молодой человек и всегда возвращался. Я его отпускал много раз, — недоуменно поднял брови священник.

— Хех, — Шпак горько усмехнулся. — Вы знаете, какая у него кличка?

— У человека, посвящающего себя духовному сану, не может быть клички.

— А у него есть. Бандит он. Бандит с большой дороги, вот он кто, семинарист ваш. Вы в своем доме бандита укрывали.

— Друг мой, — сказал ксендз, с укором и огорчением поглядев на Шпака, словно на мальчишку, которому надо терпеливо разъяснять самые простые, непогрешимые истины. — В этом доме я укрывал вас. Но я не знаю, что мой практикант есть бандит. Хотя, если бы я знал, что человек подвергается такой большой опасности, какая грозила тогда вам…

— Это как же понимать? — с изумлением воззрился на него Терентий Федорович. — И вашим, и нашим, что ли?

— Нет, нет, нет, — запротестовал Беляускас. — Вы мне не дали сказать, я сбился. Но только богу. Никакой политики. Для меня нет никаких ваших, никаких наших. Бог дал человеку жизнь, и моя обязанность сохранить эту жизнь для бога. Что может быть значительнее и почетнее такой гуманной миссии?

— Гуманной? — вскричал Терентий Федорович, опять потеряв власть над собой. — Вы говорите: гуманность? А когда этот бандит сжигает дотла хутор старика Гладявичуса, убивает на дороге библиотекаршу, совсем почти девчонку, мергяйте, — это тоже гуманность?

— Видит бог. — Тут ксендз поглядел на потолок. — Видит бог, я осуждаю зверства тех лесных людей.

— Ага, осуждаете! — обрадованно воскликнул Шпак. — А он в это время преспокойно живет в вашем доме и в ус не дует. Плевать он хотел на ваши осуждения. Как это понимать? А вы сейчас, случаем, не прячете его от меня? В алтаре, предположим? Там есть где спрятаться.

— Я сказал — он уехал. Его нет. И я не верю, что вы сказали здесь. Церковь была и есть далеко от политики.

— Насчет политики вы мне не загибайте. Тот, кто служит богу на земле, он на земле и живет, а не на небе, в облаках, как говорится, витает. А там, где люди, там всегда политика. Только политики бывают разные. Одно дело, когда ты вместе с народом, другое, если против.

— Когда вернется мой практикант от своей матушки, вы сможете поговорить с ним по всем интересующим вас вопросам.

— Вернется, как же! — вскричал Шпак и, сложив кукиш, показал его священнику: — На-ка, выкуси, чтобы он вернулся теперь. Дурака какого нашел. Ну, да некогда мне дискутировать сейчас. Я могу верить вашему слову, что его ни в доме, ни в костеле нет?

— Он уехал к больной матушке, — упрямо, уж в который раз с достоинством повторил священник.

— А где живет его матушка? — поинтересовался Шпак.

— О, это очень далеко. Надо ехать до Каунаса, потом на Мариамполь.

— Он уехал сегодня?

— Может быть, какой час назад. Подождите, мы сейчас будем обедать и можем поговорить еще, как всегда дружно…

— Нет, покорно благодарю. — Шпак поднялся. — Я уже пообедал у своего начальника и теперь спешу по делам. Спасибо. Всего хорошего. — Ом был предельно вежлив и, откозыряв, не спеша, чтобы не подать вида, что его трясет от злости, вышел из дома священника, решив никогда уж больше не заходить в этот дом.

Он был так разгневан, что всю ночь напролет не смыкал глаз. "Знал или не знал Беляускас, кто скрывается у него, напялив на себя одежду духовного семинариста? — думал Терентий Федорович. — Мог знать. Так же, как знал, кто я, когда прятал меня от фашистов. И летчика Юру тоже. Но мы вели священную войну с фашизмом, мы спасали человечество, весь земной шар от гибели, а этот фашистский выкормыш идет против своего же народа, мстит ему за его правое дело. Ага! И ксендз даже, может быть, в тот самый день, когда от пули этого фашиста упала на дорогу девчонка-библиотекарша, осуждает его в своей проповеди, а тот человеческий изверг тут же крутится в костеле, прислуживает своему божьему наставнику. Ну, так кто же он тогда, этот ксендз Беляускас, служитель божий? Темная лошадка? Как же это у них с богом уживается? — Терентий Федорович был в смятении. Никак он не мог предполагать такого изуверства, лицемерия и ханжества. — Нет, — продолжал рассуждать Терентий Федорович, — он, наверно, все-таки не мог знать, кто таков на самом деле его практикант. Не мог. Пусть для бога, черт с ним, но не мог он так поступить, чтобы прятать в своем доме такого гада и спокойно глядеть в глаза старика Гладявичуса, когда тот слушает его проповедь. Но если он не знал, тогда, стало быть, я обязан был знать. Давно знать, узнать, давно узнать, и тогда наверняка жила бы на свете эта девчонка и стоял бы как ни в чем не бывало хутор Гладявичуса. А я прозевал, проглядел. Он оказался хитрее, умнее меня, этот семинарист по кличке Вилкас. Ах ты Шпак, чертов Шпак, нет тебе никакого прощения. Все ходил, приглядывался, либеральничал, боялся ошибиться, обидеть святую церковь, нарушить суверенитет, чертов Шпак! А он и опередил тебя. Он уже догадывался, что ты подбираешь ключи к нему, взял да и обскакал тебя на вороных, оставил тебя с носом, чертов Шпак… Но только теперь он все равно не уйдет от меня. Хоть вприскочку, хоть на одной ноге, но я доберусь до него. Теперь уж сомнений нет, кто он такой. — Тут его мысли вдруг обратились к капитану Андзюлису, и он даже язвительно проворчал при этом: — Простите меня, товарищ капитан, но в данной ситуации я должен нарушить ваш строжайший приказ и сам пойти на проческу урочища. Да, сам. И ничего со мной вы не сделаете, поскольку это моя прямая обязанность — взять Вилкаса. И это будет даже лучше, когда я возьму его на месте и с оружием в руках. — А потом он вновь подумал о священнике: — Все-таки знал или не знал Беляускас про все это бандитское дело? Э, да черт с ним, наплевать, в конце-то концов…"

Но он только для успокоения себя подумал так: наплевать, а на самом деле ему было вовсе не безразлично, и он очень не хотел, чтобы толстенький, добрый, компанейский и мужественный священник оказался таким отвратительным типом.

Всю эту ночь напролет лейтенант Шпак, беспокойно и зло проворочался в кровати с боку на бок, и к рассвету, когда под окошками волостного управления смолк подкатившийся автомобильный гул, он уже все обдумал и решил.

Он вышел на крыльцо враспояску, в тапочках и, простецки улыбаясь, пожал руку выскочившему из кабины грузовика-фургона пограничному лейтенанту. Под брезентовой крышей фургона плотными рядами сидели на скамейках солдаты. Сзади Терентия Федоровича с автоматом на плече стоял его помощник младший лейтенант Владянис.

— Вот, — сказал Шпак пограничному лейтенанту. — С вами должен был пойти я, но сделать этого, к сожалению, не могу, у меня очень болит нога, к с вами пойдет младший лейтенант Владянис. — И он кивнул в сторону своего помощника. — Желаю вам успешно провести операцию.

Никому, конечно, было невдомек, что он всю ночь не спал и думал, и никто не знал, почему он в начале своих тяжких раздумий решил было ослушаться капитана Андзюлиса и отправиться в урочище, чтобы участвовать в поимке или ликвидации последних волостных бандитов, но к утру вдруг круто изменил свое решение и остался дома.

Когда машина с пограничниками и с забравшимся к солдатам под брезентовый полог помощником лейтенанта Шпака скрылась из вида, Терентий Федорович постоял еще несколько минут на крыльце, подумал, поглядел на небо, потом на часы, вытащил их из кармашка галифе, еще подумал, потянулся, зевнул и пошел домой спать.

У него всегда так бывало: иной раз до рассвета глаз не сомкнет, все думает и думает, прикидывает и так, и этак, но лишь что-нибудь решит для себя раз и навсегда, так мгновенно успокаивается и укладывается отдыхать.

Вот и теперь повторилось то же самое. Думал-думал, места не находил, метался на постели, словно в горячечном бреду, а как догадался, решил задачку — и баста! — можно поспать часок-другой, благо время еще есть, спешить некуда.

Он проспал до полудня, но обедать дома не стал, так как пора было приниматься за дело, и вновь, как вчера, проверив, заряжен ли пистолет, пошел в гости к священнику Беляускасу.

— О! — вскричал ксендз, увидев Шпака, поднимавшегося на крыльцо, и, распростерши руки, покатился ему навстречу. — Вы ушли такой сердитый, что я не знал, чем вас обидел. Но теперь я вижу по вашему лицу, что все обстоит хорошо, не так ли?

— Так, так, — благодушно подтвердил Терентий Федорович, входя в дом. — А рассердился я вчера не на вас, а на себя.

— Я сейчас велю подавать обед, — засуетился ксендз, — и мы, как всегда, посидим и поговорим дружно.

— Это можно, — согласился Шпак, усаживаясь за стол.

Скоро на столе появились и тарелки, и миски с супом, и все прочее, что полагается к обеду, когда за этот стол садятся холостяки, которые ради аппетита и дружеской беседы не прочь пропустить пару, а то и побольше стопок "найкращого".

— Так где, вы говорите, ваш практикант? — спросил Шпак, когда они с ксендзом выпили, как говорится, "дар по виене" [5] и принялись за закуску, состоящую из свежих огурцов и домашнего окорока.

— Он уехал навестить матушку. Всего два-три дня, и он вернется, — ответил ксендз.

— Не два-три, а скоро приедет, — убежденно сказал Шпак.

— Вчера вы говорили здесь несколько другое.

— То было вчера, а то — сегодня. Времена меняются, — загадочно ответил Шпак. — И должен опять вам сказать, что никакой он не семинарист, а самый настоящий бандит и ловко обманывал вас.

— Но документы семинарии…

— Липа.

— Липа? Что такое липа?

— Подделка. Но это мы потом уточним.

— Мне трудно такое понять, но если так…

— Так, так, — заверил Терентии Федорович. — А понять вам трудно потому, что считаете себя вне политики. Но скоро поймете. Вот слушайте, ни к какой мамаше он от вас не ездил. Эта мама тоже липа. Он ездил в Жувантийский лес. Там у него скрывается несколько вооруженных человек, и он изредка навещал их, так сказать, в порядке проверки, инструктажа и совместной работы. А вчера он решил совсем уйти от вас, потому что хитер, ловок и кое-что понял, угадал, опередил меня и решил скрыться. Но не рассчитал. В лесу сейчас пограничники, и он обязательно бросит своих людишек, попробует вырваться из леса, спасти свою шкуру. И если вырвется, обязательно приедет к вам. Деваться ему больше некуда. Лес велик, случиться может всякое, а в вашем доме у него есть еще надежда снова укрыться, переждать, поскольку про меня он тоже может думать всякое..

— Что значит всякое?

— Предположим, счесть меня за дурня и простофилю. Вот я и подожду его здесь.

— Не можно, не можно, — в растерянности повторил Беляускас. — Такой обман не можно перенести. То противоречит самой элементарной светской нравственности…

— Э, — махнул рукой Терентий Федорович, — нашел с кого нравственность спрашивать: с фашиста.

— Не могу поверить, чтобы так было…

Меж тем они уже съели суп, и экономка, довольно молодая, миловидная и, как давно уже заметил Терентий Федорович, даже чересчур свободно распоряжающаяся не только хозяйством, но и самим священником женщина, принесла жаркое, когда вдруг хлопнула щеколда калитки и Шпак, насторожась, сказал:

— Стоп.

И скоро по двору, ведя за руль велосипед, поспешно прошел к крыльцу семинарист-практикант.

— Ну вот, — проговорил Терентий Федорович. — Не три-два дня, а раз-два — и обчелся. Что я вам говорил?

Как раз в это время на пороге столовой появился семинарист. Встретившись взглядом с лейтенантом, как это, впрочем, бывало и прежде при их встречах, он рав-нодушно и смиренно наклонил голову. Ни один мускул не дрогнул на его сухощавом, бесстрастном, с тонкими, нервными, красивыми губами довольно еще юном лице. Вся его фигура, весь его вид как бы говорили: вот я в какой уж раз стою перед вами, но мне совершенно безразлично, что здесь у вас происходит, как безразличны и вы оба, ибо только бог и служение ему значительны и непреклонно важны для меня и составляют всю суть, весь смысл моей жизни. Этот его аскетический взгляд и фанатическая отрешенность были оценены присутствующими довольно своеобразно.

"Силен бандюга, — торжествующе подумал Терентий Федорович. — Но теперь ты меня с толку не собьешь, как ни прикидывайся, словно в театре".

Ксендз, наоборот, глядел на своего практиканта с умилением и восторгом. В эту минуту он начисто позабыл все то, что сказал ему про семинариста лейтенант и что совсем еще недавно ввергло его в смятение и растерянность. Он искренне восхищался смирением и кротостью практиканта и уже дважды выразительно взглянул на Терентия Федоровича, как бы приглашая лейтенанта разделить с ним его восхищение.

— Лаба дена, — поклонившись, сказал семинарист.

Он был в куртке и брюках, заправленных в сапоги.

Одежда его была пыльна.

— Лабас, лабас, — радостно подхватил священник. — Вы так скоро вернулись! Наверное, дома все благополучно, и ваша матушка выздоровела, если вы так скоро приехали назад.

Семинарист молча, глядел в пол.

— Вы голодны? — продолжал кудахтать священник. — Я вижу по вашему, лицу, что вы ничего не ели сегодня. Наверно, ехали всю ночь, не правда, ли? Садитесь сейчас же обедать с нами.

— Благодарю вас, — оторвав наконец свой взгляд от пола, сказал практикант. — Я действительно голоден, но мне прежде надо немного почистить одежду и помыть руки.

— Конечно, конечно. Скорее идите и возвращайтесь, и тогда мы выпьем за здоровье вашей матушки, — благодушествовал священник.

Но лейтенант Шпак, не спускавший с семинариста пристального взгляда, как только тот ступил за порог столовой, выразил свое отношение к нему опять же очень своеобразно.

— Руки! — вдруг резко и повелительно пробасил он, положив перед собой на стол пистолет.

Губы практиканта дрогнули, он слегка побледнел и не спеша, как бы с величайшим трудом, поднял ладони на уровень головы. Серые глаза его глядели теперь на лейтенанта прямо и с злой откровенной ненавистью.

— Нет, нет, не надо! — взмолился священник. — Это есть несправедливость!

— Несправедливость? — с сожалением спросил Шпак. — Ну, пусть умоется, — благодушно разрешил он.

Но это было лишь видимое благодушие. Вся его огромная фигура в эту минуту была так напряжена, что, казалось, от одного его движения полетят на пол, гремя, тарелки, суповая миска, стаканы, ножи с вилками и сам стол перевернется вверх ногами, словно игрушечный. Злоба, вдруг вспыхнувшая в глазах семинариста, нисколько не смутила Терентия Федоровича. Так все и должно было быть. Маска смирения полетела, с семинариста к чертям собачьим. Еще немного, и нервы, выдадут его с головой и со всеми потрохами. Лейтенант продолжал следить за молодым человеком пристально и настороженно.

А тот, опустив руки, уже повернулся и взялся за дверную ручку, чтобы шагнуть за порог, когда Шпак, не очень громко, но отчетливо позвал:

— Вилкас.

Вздрогнув, семинарист замер на пороге.

— Руки, Вилкас, — сказал Терентий Федорович и, легко поднявшись из-за стола, подошел к практиканту и вытащил из кармана его брюк пистолет.

Лейтенант разрядил пистолет, небрежно кинул его на стол, осмотрел обойму, вновь взял пистолет в руки и понюхал ствол.

— Стрелял? — резко и зло спросил он. — Повернись ко мне лицом и отвечай: стрелял? В кого стрелял?

Священник в изумлении таращил добрые глаза на своего практиканта.

— Это под твоим руководством, — продолжал Шпак, — под твоим или нет, отвечай, гад, спалили старика Гладявичуса, убили комсомолку-библиотекаршу, меня подстрелили, будто зайца?..

Семинарист молчал. Обернувшись, он глядел на Терентия Федоровича еще злее. Кроме ненависти глаза его выражали теперь и презрение.

— Молчишь! — с огорчением сказал Шпак. — Ну ничего. Если не хочешь разговаривать со мной, то завтра ты все расскажешь капитану Андзюлису.

Семинарист усмехнулся:

— Этого уже не будет.

— Как ты сказал? — спросил лейтенант, насторожась.

— Ваш Андзюлис уже мертв. Он там, в Жувантийском лесу. Его нечаянно застрелили наши парни, когда их окружили пограничники и они вынуждены были обороняться. Но их тоже уже нет, и теперь невозможно узнать, кто убил вашего Андзюлиса.

— А ты ушел! — вскричал Шпак.

— Как видите, не успел, — со спокойным презрением ответил семинарист. — Мне надо было только переодеться и взять другие документы.

— Бог мой! Бог мой! — взмолился ксендз, чуть не плача. — Я не могу понять, как это можно…

— А, не стони ты, жирный пьяный поросенок, — презрительно прервал его практикант. — Если бы ты только знал, как надоели, опротивели мне твои дурацкие любезности и эта болтовня о всеобщей божьей справедливости. Нет ее! — вскричал он. — Есть наша справедливость и вот они — коммунисты!

— А я что говорил, — проворчал Шпак. Он был мрачнее тучи. Известие о гибели обожаемого им капитана привело его в такую дикую ярость, что он едва сдерживал себя, чтобы не влепить пулю в лоб этого разоткровенничавшегося фашиста.

— И еще ты запомни, божий одуванчик, что за этот советский орден ты бы еще ответил нам как миленький и получил бы по заслугам, — говорил семинарист.

Священник, еще больше изумясь, слушал его. Потом медленно подошел к нему и с той страшной силой и удалью, какие вдруг вспыхнули в нем, со всего размаха влепил семинаристу звонкую пощечину.

Получилось это несколько старомодно, однако чрезвычайно искренне. Терентий Федорович Шпак был этому свидетелем и с удовлетворением отметил про себя: "Э, то уже начинается добрая политика".

Он бы и сам охотно ввязался в такие "политические" события, но права его в данном случае, к сожалению, не как у священника, были очень ограничены. Единственное, что он мог позволить себе, это арестовать бывшего семинариста и отправить в камеру предварительного заключения.

Что он и сделал с удовольствием.

Аминь!

Происшествие на плотине

Из хроники минувших дней

Едут

Был поздний майский вечер 1944 года. В заплеванном и обшарпанном вокзале станции Сидельниково, давно не метенном и не мытом, с высокими пыльными окнами, то и дело хлопающей, словно пушка, дверью, полном транзитных пассажиров сидели на широком деревянном диване старый солдат в полинялой, недавно, видно, стиранной, с беленьким подворотничком гимнастерке, на которой сияла медаль "За отвагу", и девушка угловатая и хрупкая, почти подросток, тоже в гимнастерке, хотя и без погон. Меж ними было разостлано вафельное полотенце, на котором лежали три куска пиленого сахара, два армейских сухаря и стояла почитая банка мясных консервов с воткнутою в нее алюминиевой ложкой. Девушка держала в руках пол-литровую солдатскую кружку и осторожно, с опаской прикасалась губами к краю ее. Солдат, выписанный из госпиталя и уволенный из армии, как он говорил, вчистую, пробирался домой, веснушчатая девчушка тоже спешила в родной город, еще год назад освобожденный от оккупантов, в котором сейчас шло восстановление разрушенной немцами знаменитой некогда гидростанции.

В вокзале было шумно, суетно и, как всегда на узловых станциях, где встречаются поезда разных направлений, бестолково и беспокойно.

— Люди по жизни ходят всяко, милая девушка, — говорил солдат. — Иные несутся по ней сломя голову, в свое удовольствие, как на лыжах, скажем, легко и весело. А иные идут, словно по стерне босиком. По стерне, конечно, тоже можно ходить приноровись, но, если, неумеючи, очень даже бывает больно. Я, к примеру, по жизни даже пятками наперед пробовал ходить, и все равно у меня получались одни только неудовольствия, а проще сказать — срамота. Ты вот, к примеру, опять же, стремишься исполнить свой долг. Так ведь?

— Да.

— А я, к примеру, долг этот исполнил и стремлюсь домой к своей старухе, но нам — что тебе, что мне, одинаково — все равно паровоза не подают. А когда подадут, мы в те его вагоны не попадем никоим образом — полно. Без нас с тобой там народищу хватит. Тебя как звать-то?

— Вика.

— Чудное имя. Вика — такая сеяная трава. Викоовсяная смесь называется. Очень полезная рогатому скоту и лошадям с овцами.

— Мое полное имя Виктория. Но меня так все зовут — Вика, и я привыкла.

— Привыкнуть ко всему можно, это ты права, никуда не денешься. Как говорится, хоть горшком назови, только в печку не ставь.

— На фронте даже Витей звали.

— Вона до чего дошло! Сколько же тебе лет исполнилось, если не секрет?

— Семнадцать.

— И на фронт успела?

— Успела.

— Лихо, однако. И кем же ты там командовала-распоряжалась?

— Я не командовала, что вы! Я простой санитаркой была в медсанбате. Знаете?

— Как не знать, господи боже, упаси мою душу и помилуй. Не забижали тебя?

— Кто же может обидеть?

— Всякие люди бывают на свете. Слыхал, что ни одного человека похожего нет на земле. У жуликов и всяких воров пальцы отпечатывают, стало быть, даже воры один на одного не похожи. Вона что! Родители, папа с мамой, живы?

— Живы. Папа еще на фронте, а мама и младший братик в эвакуации.

— Вевакуация! — горестно сказал солдат. — Страшное это слово: вевакуация. Сколько народу разбежалось по земле российской в разные стороны, спасаясь от фашистов, сказать страшно. Не поверят, если взять да и подсчитать досконально.

Вика вежливо и боязливо, маленькими деликатными глоточками отхлебывала кипяток. Старый солдат угощал щедро, по военному времени богато.

— Ты ешь и пей, не стесняйся, — говорил он. — Сухарь возьми, умокни в кипяток, он враз разопреет. А ты его тут и ешь в свое удовольствие. Ешь. И сахар бери, кусай, ничего. — Солдат был благодушный. Как и подобает старому солдату не только в сказке, но и наяву. — Кто же тебя теперь встретит там, в городе твоем?

— Как кто? Странный вопрос! — Вика удивленно поглядела на старого солдата.

Это было в самом деле удивительно. Именно так всего два дня назад спрашивали у нее мама.

— Кому ты там нужна? — спросила мама.

Она ответила:

— Я не могу сидеть возле вас сложа руки, когда надо восстанавливать папину гидростанцию. Папа ее строил, ты помнишь это?

— Я прекрасно об этом помню, — сказала мама. — Но то был папа, инженер-строитель, а то ты, без профессии и даже без царя в голове. К тому же совсем недавно вернулась с фронта, была ранена и имеешь право на отдых.

— Живы будем — не помрем.

— Точно такие же слова я слышала от тебя, когда ты ринулась на войну.

— А теперь можешь считать, я ринулась на стройку. И можешь написать об этом папе. Я знаю, он одобрит мой поступок.

— Я тоже убеждена в этом, — с горечью сказала мама. — В конце концов, почему я говорю с тобой, как с ребенком… Ты же взрослый человек, на фронте была… Если папа одобрял избранный тобою мальчишеский образ жизни, смотрел сквозь пальцы на то, как ты рвешь платья по заборам и деревьям, брал с собою на охоту и давал стрелять из дробовика, то как же он может не одобрить и это твое своеволие. Ты даже свистеть в четыре пальца умеешь.

— И в два тоже умею. Продемонстрировать?

— Спасибо, я уже слышала не раз. Но должна тебе сказать со всем материнским откровением, что такие, как ты, там совершенно не нужны.

— Точно такие же слова я слышала от тебя, когда ринулась, как ты говоришь, на войну.

— Делай как знаешь, — устало сказала мама. — Сумасбродная девчонка…

— Странный вопрос, — сказала теперь Вика солдату. — Вы разве не читаете газет? Там такое творится! Наша гидростанция объявлена всенародной стройкой. Люди едут со всех сторон. Несмотря на войну, лишения и разруху. И все равно не хватает рабочих рук. Каждый человек на вес золота. Простите, у вас какая профессия?

— Мы плотники-столяра. Топором бревна тесать, рамы-двери вязать — самое наше милое дело.

— Вот и поедемте вместе со мной.

— Спасибо, милая девушка, на приглашении, мне позарез сейчас надо старуху повидать, а уж потом я, может, и приеду к вам.

— Приезжайте! — взволнованно воскликнула Вика. — Вас встретят! Там так нужны хорошие мастера. Там так не хватает людей, вы и представить себе не можете!

— А где их теперь хватает? Везде не хватает, милая девушка. Может, только если на том свете лишку набралось, — сказал солдат, ласково и снисходительно улыбаясь и глядя, как она аккуратно отгрызает от сахарного куска, стараясь, чтоб даже крошечка не просыпалась на худенькие колени, обтянутые синей габардиновой юбчонкой.

Вокзал гудел. Когда за стенами мимо пыльных окон и выщербленных платформ проходили составы, здание ознобно и испуганно дрожало.

Между диванами, обходя сидящих на полу людей, перешагивая через вытянутые ноги, протискивались два моряка в мичманках, сдвинутых на затылок, и в полузастегнутых кителях. Один был широкоплеч, скуласт, белобрыс, приземист, шел сквозь гомонящую толпу, словно таран, другой, с вещевым мешком за спиной и чемоданом в руке, чернобровый, ловкий, легко поспевал за ним.

— Леня, погляди, — сказал тот, что шел сзади, и, тронув приятеля за плечо, остановись, кивком указал на Вику, поднесшую было кружку к губам.

— Кто ты, прелестное дитя, — с улыбкой обратился к ней тот, что шел первым, — куда влекут тебя невзгоды жизни?

Вика тоже с улыбкой глядела на моряка.

— Они кипяточек кушают, — сказал чернобровый, — с армейскими сухариками.

— А вы не занижайте ее, ребятки, она девушка хорошая, зачем забижать, — заговорил старый солдат. — Кушаем что есть. Как говорится, хлеб да соль, едим да свой. Ни у кого, стало быть, не просим. Да и то ладно, и на том спасибо.

— Сережа, ты видал кавалера? — спросил крепыш у приятеля и вновь обратился к Вике: — Наташенька, деточка маленькая, куда ж ты едешь без папы и мамы?

— Ее не Натальей, вы ошиблись, ребята, звать. Ее Викторией зовут, — сказал старый солдат. — Она и на фронте уже побывала и вот теперь едет электростанцию восстанавливать. Она молодец, что говорить, поискать таких. Ее забижать нельзя, грешно.

— Очень милая речь, — сказал один моряк.

— Настоящий адвокат Плевако. Ты видишь у меня на глазах слезы умиления и восторга? — ответил другой.

— Боже мой, — снисходительно и изумленно сказала Вика. — Такие большие глупые парни. Вы всегда такие?

Один сказал с поклоном:

— Всегда, мадам. Раньше были маленькие, а теперь всегда большие. Но мы не знали вашей биографии, вашего мужественного прошлого, настоящего и будущего и просим снисхождения и прощения.

— Мы готовы загладить свою вину и стать вашими верными телохранителями, — подхватил второй. — Поскольку пути наши сошлись и нам с вами предстоит двигаться в одном общем направлении. И просим поспешить. Через тридцать минут будет подан к перрону номер пять наш персональный поезд, а к этому времени нам нужно занять исходные позиции. Для атаки. Для решающего бескомпромиссного броска в вагон.

— Нет, в самом деле, ребята! — воскликнула Вика.

— Доставим в полной сохранности.

— Вы ее не забижайте.

— Папаша, не волнуйтесь. Как вас, Виктория, по отчеству?

— Александровна.

— Разрешите, Виктория Александровна, представиться, старшина первой статьи Леонид Жуков.

— Старшина второй статьи Сергей Ненашев. Водолазы Черноморского флота, откомандированные в распоряжение начальника гидростанции.

Вика быстро собралась: косыночку на голову, чемоданчик и пальтишко в руки и — прощайте, до свиданья. Спасибо вам за все — за сахар, за консервы, сухари — и приезжайте к нам на стройку.

Пятая платформа беспокойно шумела и шевелилась, и когда состав наконец прибыл, подножки вагонов брались яростным штурмом. Вика, вне всяких сомнений, ни на одну из этих подножек не сумела бы попасть, но моряки первыми очутились возле двери, и Вика даже не успела понять, как влетела в вагон.

В вагоне тускло мерцали оплывшие огарки. Где-то тихонько наигрывали на гармошке, откуда-то из-под потолка доносился мощный храп. Люди сидели на лавках и узлах впритирку, лежали на полках и вдоль и поперек и, кажется, даже по диагонали. Весь этот люд с чемоданами, баулахми, мешками ехал, катился в дрожащем, подскакивавшем на стыках рельсов, скрипучем, пропахшем человеческими телами, махорочным чадом и карболкой вагоне в сторону знаменитой на весь мир одной из крупнейших в Европе, выстроенной еще в годы первой пятилетки и теперь разгромленной фашистскими варварами гидростанции.

Вагон качнулся, дрогнул, напрягся и поехал. Вика едва устояла на ногах.

— Не двигайтесь, — сказал Жуков. — Держитесь за меня покрепче. Сейчас организуем вам место.

Ненашев, стоявший подле него, вприщур оглядывавший население ближних полок, тронул за ногу лежавшую неподалеку женщину.

— Эй, тетка, — сказал он, — проснись на минутку, дело есть к тебе.

Тетка шевельнулась, повернулась и села, сладко зевнув и вытерев рот концом сбившегося на затылок платка.

— Ну так что? — спросила она, натянув платок на голову и еще раз смачно зевнув.

Это, оказалось, была не тетка. Это была здоровая, кровь с молоком, с ямочками на щеках, с насмешкой в ясных жгучих очах дивчина, может, всего на год постарше Вики, а может статься, и вовсе ее ровесница.

— А вот что, — в тон ответил Ненашев. — Не будет ли у тебя такого доброго желания несколько потесниться и уступить местечко нашей даме.

— Да какая же она дама, когда в гимнастерке и чеботах! — изумилась дивчина, поглядев на Вику. — Будто я вовсе дура и не знаю, какие бывают дамы. Не морочили б мне голову, а места хватит и для вас, будь ласка, сидайте, я уже выспалась сколько хотела, спасибо, что разбудили, а то и мешок с чемоданом могла проспать, неизвестно, какие люди едут кругом, может, какие и злодеи есть, на лбу у них не написано.

— А в чемодане сало, — сказал Ненашев, присаживаясь рядом с дивчиной.

— Да какое сало! — вновь запела та. — Какое ж теперь сало! Только трохи мама положила, малюсенький шматочек, чтоб не умереть в дороге с голоду. Вот до войны было Сало так сало. Я еще мала была, да и то помню, а теперь какое ж сало, фриц все позабирал, хай ему повылазит, чтоб он подавился тем салом, проклятый.

— А далеко ли вы путь держите, позвольте узнать? — спросил Жуков.

Теперь уж они вчетвером тесно сидели на лавке, на которой подвинулась, как только возможно, синеокая красавица с крупной снизкой зеленых бус, в четыре ряда обвивавшей ее шею.

— Мы? — спросила она с удивлением.

— Вы, — сказал Жуков.

— Мы на гидрострой, чи не знаете?! По спецнабору.

— Какое приятное совпадение! — воскликнул Жуков. — Вы, вероятно, не можете себе представить, но и мы туда же. Сопровождаем Викторию Александровну. Имеем честь, так сказать…

Дивчина, засмеявшись, отмахнулась от Жукова.

— Да тю на вас! — вскричала она. — Какая ж то Виктория Александровна, когда она еще совсем мала и молода. Что вы меня морочите, как не знаю кого, вот же взялись разыгрывать, честное слово, как не знаю кто! — и она вновь отмахнулась от Жукова, показывая в смехе ровные белоснежные зубы и обозначив ямочки на щеках.

— Ну, не будем морочить, не будем, как не знаю кто, — тоже смеясь, проговорил Жуков. — А какая же у вас профессия?

— Еще нема никакой.

— А как величать?

— Да зовите Гапой.

— Агриппиной?

— Ага ж.

— А по батюшке?

— Та зачем вам…

— Та так…

— Та зачем, честное слово…

— Та для порядку, честное слово…

— Для порядку. Семеновна.

— Агриппина Семеновна, Виктория Александровна, — торжественно проговорил Жуков. — Дорогие девочки. Протяните друг другу руки. Сережа! Ты присутствуешь при торжественном церемониале встречи и знакомства двух известных, в будущем, конечно, строительниц ГЭС. У них еще нет профессий, они еще сами не знают, что из них получится в итоге, кем они станут месяц, полгода спустя, однако мне уже кажется, что ты видишь перед собой личности необыкновенные, выдающиеся.

— Ты сказал истинную правду, — подхватил Ненашев. — Мне даже становится страшно от такого предчувствия. Жмите, девочки, скорее руки друг другу. Жмите, и наваждение исчезнет!

— Ну вот, — сказала Вика, пожимая своей маленькой ладонью твердые, сильные пальцы Агриппины. — Два таких больших веселых дуралея.

А за окнами, за тонкой шаткой стеной вагона уже светало, и не прошло, быть может, еще даже часа, как поезд прибыл к месту назначения.

Вика

Выгружались на платформу в виду прокопченного пожаром, с высаженными рамами, вовсе пока еще ни на что не пригодного здания вокзала и сразу смешались с толпой, запрудившей перрон. Люди соскакивали с подножек вагонов, гомоня, перекликаясь, острословя и гремя чемоданами, баулами, чайниками, а среди них уже сновали, метались словно угорелые вербовщики, сзывая, сбивая в кучу своих подопечных.

— Ну, расстаемся, — сказал Жуков. — Спасибо за компанию. Будем и впредь знакомы, Агриппина Семеновна, Виктория Александровна, — пожимал он руки девушек.

— Да тю на вас, — хохотала Агриппина.

Вдруг она прислушалась, насторожилась и, обрадованно воскликнув: "О, то меня выкликают!" — подхватила одной рукой узел, другой фанерный потертый чемоданишко, для прочности несколько раз обмотанный вдоль и поперек крепкой, в палец толщиной, самодельной веревкой, и шибко помчалась, продираясь сквозь толпу, к возвышавшемуся над той шевелящейся и гомонящей толпой, видать, влезшему на ящик вербовщику.

Так было установлено, что фамилия Гапуси — Синепупенко.

— А теперь до свидания, ребята. Мне в горком, — сказала Вика.

— Всего хорошего.

— Счастливо оставаться. До встречи.

И моряки, раскланявшись, пошли вдоль перрона, поглядывая на указатели, развешенные то тут, то там и объясняющие дорогу к управлению гидростроя.

Вика направилась в горком комсомола. Легонькое пальтецо на руке, легонький чемоданчик, которым было можно даже помахивать, словно игрушечным, висит на двух пальцах. Шла, оглядываясь, узнавая и не узнавая город.

Город был в развалинах.

Странное чувство — радости, возникшей от встречи с родным городом, только успела она ступить на перрон его вокзала, и злой, обидной, обжигающей сердце горечи, как только взору ее предстали обожженные, опаленные, превращенные в развалины улицы — охватило девушку. Это странное сладко-горькое чувство тревожно и властно завладело всем ее существом.

Вика прибавила шагу. Словно от того, как скоро она прибудет в горком комсомола и объявит там о своем появлении, многое здесь сразу же может измениться и улучшиться.

Но нет, не так уж было безнадежно плохо, как сперва показалось Вике. Город жил. Несмотря на ранний час, улицы его были довольно оживленны. Трамваи и автобусы с висящими гроздьями пассажиров, которым не нашлось места внутри, с веселым грохотом, звоном и дребезжаньем проносились, обгоняя Вику, вдоль улиц. Афиши приглашали посетить театры драмы и оперетты, сообщали о трехдневных гастролях в городе известного ансамбля пляски и о скором приезде и выступлении в летнем театре парка культуры и отдыха еще более известного фокусника. Да, город жил, и, если приглядеться повнимательнее, без труда можно было установить, что не все дома разрушены и сожжены. Даже те, что и до войны не украшали своим видом его улицы. А завалы и развалины не спеша разбирали пленные. То тут, то там на глаза девушке стали попадаться витрины и вывески бакалей, гастрономов, ширпотребов, канцтоваров, парикмахерских, булочных-кондитерских, часовых и сапожных мастерских, на которые она сначала впопыхах и волненье не обратила внимания.

Горком помещался все в том же, что и до войны, старинном двухэтажном особняке с широким каменным подъездом. Вика, правда, была здесь всего один раз, когда ее принимали в комсомол, тем не менее ей казалось, что она прекрасно тут все знает. Она смело взбежала по каменным ступенькам крыльца и толкнула массивную, с витой медной ручкой дверь вестибюля. Тяжелая дверь неспешно, легко и бесшумно отворилась.

— Здравствуйте, — сказала Вика, входя в кабинет первого секретаря горкома комсомола.

На нее вопросительно и недовольно, должно быть, оторванный от срочного, важного дела, поглядел молодой усталый человек, сидевший за столом, заваленным ворохом бумаг.

— Лядова, — Вика протянула руку.

— Очень приятно, Лядова. — Молодой человек, пожимая ее ладошку, кивнул на стул, стоявший по ту сторону стола, велел: — Садись.

Вика так же храбро, как вошла, села.

— Ну, так что скажешь, Лядова? — нетерпеливо спросил секретарь.

Быть может, от усталости он путал ее с кем-то.

— Я только что с поезда.

— Очень хорошо. А дальше что?

— Мои родители в тысяча девятьсот двадцать восьмом году строили гидростанцию, я здесь родилась, училась в школе, здесь меня приняли в комсомол, я была на фронте, ранена, вылечилась и сейчас вот приехала, — одним духом выпалила она.

— Хорошо. Толково. Пойдешь к нам в горком инструктором, — секретарь уже вертел в руках Викин комсомольский билет. — Заполнишь анкету…

— Нет!

— Как нет? — удивленно спросил секретарь.

— Так. Я же вам, кажется, сказала: приехала строить.

— А нам нужны работники в горком. И не рассуждай, а делай, что говорят.

— Еще как буду рассуждать.

— Ого! — Секретарь удивился сильнее прежнего. Побарабанил пальцами по столу. — Пойдешь комсоргом на чугунолитейный завод.

— Нет, не пойду.

— Пойдешь.

— Дайте-ка сюда мой билет, — сказала Вика, поднимаясь и забирая у секретаря свою комсомольскую книжечку.

— Постой, погоди! — вскричал секретарь, видя, что Вика направляется к двери. — Иди садись.

Вика вернулась.

— Ну?

— Пойдешь в областное управление трудовых резервов инструктором политмассовой работы.

— Нет.

— Как так — нет! Нам нужны опытные комсомольские работники, мы задыхаемся без опытных работников, кадров, а она кочевряжится!

— А я совсем и неопытная. Откуда вы взяли?

— А на фронте была? Воевала? Ранена? — Секретарь вскочил, упершись кулаками в стол. — Это называется неопытная? — Он перевел дух и уже тише, миролюбивее добавил: — А не знаешь, подскажем.

— Я не признаю подсказок. Они лишают человека самостоятельности. Я хочу жить собственным умом. — Вика для убедительности постучала пальцем по своему лбу.

— А я что говорю? — опять вскричал секретарь. — Влепят выговор-другой за отсебятину, сама подсказки запросишь. Тебе еще не лепили?

Вика потрясла в ответ головой.

— Давай иди в трудовые резервы.

— За выговором?

— Лядова, не остри и пойми правильно, что управление готовит кадры для ГЭС. Считай, что ты работаешь на стройке.

— Не научилась еще жить иллюзиями.

— Что ты заладила: иллюзии, иллюзии. Дикое какое-то слово, оскорбительное в данном случае. А мы что здесь, иллюзионисты, что ли? Приказано работать, и работаем. Вот мы-то как раз и не строим никаких иллюзий, а работаем там, где нужнее, где нам приказано партией.

— А я и приехала сюда для этого. Для того чтобы работать там, где нужнее. Вы думаете, мне в эвакуации не нашлось бы подходящей работы? Одним словом, посылайте меня на ГЭС. Кем угодно, куда угодно, но на гидрострой. Вот и всё.

Секретарь уселся в кресло, с сожалением, огорчением посмотрел на Вику и тяжело вздохнул.

— Как тебя звать, Лядова?

— Виктория.

— Ну и язва ты, Виктория, должен тебя обрадовать. — Он сказал это, быстро, размашисто написав что-то на листке бумаги. Протягивая его через стол Вике, добавил: — Пойдешь к комсоргу ЦК на гидрострое Алеше Клебанову.

— Спасибо, — сказала Вика, поднимаясь.

— Все, понимаешь, на ГЭС, на ГЭС, а в городе работать некому, хоть провались совсем.

— Ничего, как-нибудь не провалитесь. С моей помощью вы, быть может, скорей бы провалились, а тут, глядишь, и удержитесь. До свидания.

— Будь здорова, Лядова Виктория.

— Лядова Виктория? Ну, здравствуй, Лядова Виктория, — сказал комсорг ЦК комсомола Алеша Клебанов, поднимаясь навстречу вошедшей в его кабинет Вике. — Мне уже звонили о тебе из горкома. Здравствуй, — и протянул ей левую руку.

Правой руки у Алеши Клебанова не было. Рукав диагоналевой гимнастерки был аккуратно заправлен за ремень. На груди Алеши Клебанова горел, лучился, сиял орден Славы. Алеша Клебанов был белокур, сероглаз, и, возможно, оттого, что лицо его было так по-девичьи нежно, бела и румяно, он казался нисколько не старше Вики. Настоящий девятиклассник. А между тем Алеша Клебанов прошагал добрую половину войны в гвардейском стрелковом батальоне и, дослужившись до звания старшего сержанта, был избран комсоргом этого славного боевого подразделения. Теперь он уже был членом партии и руководил комсомольцами на стройке. Если учесть, что молодежи на гидрострое к приезду Вики было столько, сколько на всех остальных вместе взятых предприятиях города, станет ясно, какой большой объем работ, какая ответственность возлагалась на плечи этого молодого человека.

— Ну, что же мы будем делать, Вика? — спросил Алеша, садясь на клеенчатый, довольно обшарпанный и помятый диван с высокой деревянной спинкой, с тусклым, мутным зеркальцем под верхней полочкой.

Увидев диван, Вика изменилась в лице. Она тихо ахнула. Диван был ей отлично знаком. Никаких сомнении не могло возникнуть. Это их, лядовский, диван. Он стоял у правой стенки столовой, а на полочке лежала вышитая мамою полотняная дорожка с кружевами, а на дорожке стояли фарфоровые слоники. Как диван попал сюда, кто его притащил за несколько кварталов? Вика пригляделась повнимательнее. Вон на боковой дубовой стойке видны очень отчетливые царапины, четыре неуклюжих буквы: "Вика". Это ее рук дело. "Милый мой, — с нежностью подумала Вика, по тут же спохватилась. — Никаких сентиментальностей. Нюни не распускать".

Алеша Клебанов указал кивком головы на свободное подле себя место.

— Что будем делать? — как ни в чем не бывало переспросила Вика, поспешно и чинно усаживаясь рядом с ним и одергивая юбчонку на коленях. — Все, что угодно. Я все постараюсь выполнить.

— Нам нужен комсорг на мехзавод. Как?

— Я была комсоргом школы, — скромно потупясь, сказала Вика.

— Это, конечно, не одно и то же, но нечто близкое, похожее. Попробуем на мехзавод?

Господи, он еще спрашивает! Даже пробовать нечего. Сейчас же, не медля ни мгновенья, Вика приступает к исполнению своих руководящих обязанностей. Перед ее мысленным взором проносится такая картина: комсомольцы мехзавода под ее руководством, конечно, добиваются небывалых успехов, становятся передовиками гидростроя. И вот первомайский парад! С развевающимся знаменем в руках она марширует по широкой, залитой солнцем улице, а следом за ней стройными рядами, четко отбивая шаг, браво держа равнение и дружно взмахивая руками, шагают ее передовики. Трубят фанфары, бьют барабаны, гремят аплодисменты, слышатся возгласы: "Ура!", "Да здравствует комсомол мехзавода!" От такой картины у нее захватило дух. Дрожь пробежала по телу.

— Ну так как, попробуем? — словно сквозь туман слышит она голос сидящего рядом с ней Алеши Клебанова. — Если не решилась, подумай хорошенько еще, не спеши, я подожду. Правильно, конечно, что задумалась. Работа большая, ответственная. Но, учти, вполне самостоятельная.

"Вот собака, — подумала Вика о секретаре горкома. — Уже и про это успел сообщить". Вслух сказала:

— Да, я люблю самостоятельную работу.

— Вот и отлично. Там очень хороший директор завода и тоже любит самостоятельных работников.

— А сколько там комсомольцев? Человек семьдесят будет?

— Комсомольцев там пока еще нет. Ты будешь первая, — бодро ответил Алеша Клебанов, но, увидев изумление на лице девушки, поспешил утешить: — Это как раз то, что требуется для человека, прочно, твердо, самостоятельно стоящего на собственных ногах, не правда ли? Создать заводскую комсомольскую организацию. Это ведь не на готовенькое пожаловать. — Он не давал Вике опомниться, прийти в себя и атаковал, атаковал: — На готовеньком каждый может справиться, если уж не улучшить, то хотя бы не испортить того, что придумано и начато твоими предшественниками. А вот попробовать, как говорят, на голом месте не каждый сможет, не каждому удается.

— Нет, нет, нет, — сказала Вика. — Это дело не пойдет.

— Да я не неволю. — Алеша Клебанов даже поднял на уровень лица левую руку, как бы сдаваясь, капитулируя. Он даже изобразил на лице виноватую, укоряющую улыбку: как же, мол, ты, милая девочка, могла подумать обо мне так дурно. — Не неволю, — повторил он. — Я только рассуждаю о возможностях и способностях тех или иных людей. Ты меня понимаешь? Одному нужны няньки-сиделки, а другому они как раз помеха, он при них скован по рукам и ногам. Одному нужно все готовенькое в самом лучшем виде, как знаменитому гоголевскому Пацюку, а другому все это претит, ему подавай широкое поле деятельности, простор, размах — вот я о чем говорю. Но ты подумай хорошенько, я тебя не неволю, не тороплю. Ты делай как знаешь, я сам не люблю сплеча рубить. Это дрова сплеча хорошо колоть, а в нашем с тобой деле, в нашей комсомольской работе это не годится, таких дров можно наломать, что только ахнешь! Нет, ты подумай, подумай, я не тороплю, я как раз уважаю таких, думающих, но я сразу увидел в тебе черты смелой самостоятельности, решительности, и когда ты сейчас задумалась, не ответила сразу на мое предложение…

Он говорил, а сам зорко и цепко поглядывал на нее. И ждал. Он уже заметил, как изумление исчезло с ее лица и она принялась охорашиваться и хорохориться.

А в Вике действительно назревали перемены. Слушая полную предупредительности и внимания речь этого доброго Алеши, она почувствовала, что ее вновь начал одолевать соблазн первооткрывателя. В ушах вновь загудели победные фанфары. Героические идеи стали шумно наполнять голову.

— Ну так как? — спросил комсорг, в одно мгновение прервав разъяснительную речь, стоило только ему увидеть, что девчушка совсем расхорохорилась и, опять поверив в свои исключительные организаторские способности, готова лезть и в огонь, и в воду, и в пекло к черту, и к быку на рога. — Согласна на мехзавод?

— Согласна, — сказала Вика дрогнувшим от счастливого сознания собственного самопожертвования голосом.

— Вот и хорошо, не будем откладывать.

Алеша поднялся, прошел к столу, написал записку и протянул ее Вике:

— Иди оформляйся. Третья комната налево. И — на завод. Оглядись, осмотрись и приступай. Если что надо, звони, заходи в любое время дня и ночи. Ну, — и протянул ей руку, — дай пожму твою лапу. Ни пуха тебе, ни пера.

Она подхватила чемоданчик, пальтишко и с бодрым, радостным чувством покинула кабинет Алеши Клебанова. Но стоило ей очутиться в длинном: и узком полутемном коридоре барака с дверями по правую и левую сторону и широким окном на торце, как все эти радостные чувства вдруг покинули ее. Она прислонилась к стене и с ужасом ахнула. Только тут она поняла, на что согласилась: быть комсоргом несуществующей организации. Бог ты мой! И уж больше не слышались победные звуки фанфар, все поблекло и померкло перед ее взором.

— Мама, милая! — воскликнула она со слезами. — Что я наделала!

"Кому ты там нужна? — пронесся в ее голове мамин голос. — Тебя прогонят через неделю. Сумасбродная девчонка!"

— Так оно и будет… Так оно и будет, — шептала Вика, продолжая глядеть все в одну и ту же точку, и горькие слезы уже безостановочно катились из ее глаз. — Прогонят через неделю… Пока не поздно, надо отказаться, сказать, что я не могу так, что у меня ничего не выйдет. Но что же мне тогда делать? Возвращаться домой, к маме?

"Люди по жизни ходят всяко, милая девушка, — услышала она голос доброго солдата. — Иные идут, словно по стерне босиком… По стерне, конечно, тоже можно ходить приноровись…"

— По стерне, приноровись… по стерне, приноровись, — плача, шептала она и вспомнила, как в легоньком платьице шла однажды босая по сжатому степному широкому полю и как больно было сперва, даже коленки подгибались, а потом сделалось легче, она приноровилась, стала скользить, не отрывая ног от земли, и стерня уж больше не кололась, а лишь щекотала.

Она поставила у ног чемоданчик, кинула на него пальтишко, облегченно вздохнула, вытерла ладонями слезы, благо в коридоре никто еще не появлялся и не видел, как она плачет.

Появился сам Клебанов. Он широко распахнул дверь, увидел Вику, поднимавшую с пола чемодан, и удивился:

— Ты чего тут стоишь?

— Собираюсь с мыслями, — дерзко сказала она. — Вспомнила, как надо ходить по стерне босиком. Ты пробовал?

— Нет, не приходилось.

— Попробуй обязательно, — загадочно сказала она и пошла вдоль коридора.

Директор мехзавода Евген Кузьмич Поливода, грузный, но подвижный, с хитроватым, вкрадчивым выражением лица, улыбаясь, поглаживая ладонью стриженные бобриком, густые, с редкой сединой волосы, с любопытством и умилением рассматривал Вику, объявившуюся в его дощатой конторке и громко сообщившую о своем вступлении в должность комсомольского организатора. Евген Кузьмич знал Алешу Клебанова, его умение околдовать, когда надо, собеседников, убедить их сделать именно то, что кажется разумным в данную минуту ему, поступить именно так, как он считает в сей момент поступить им следует. Потому Евген Кузьмич Поливода и рассматривал Вику с таким ласковым умилением, что был убежден — явление на завод этой бойкой девчонки не иначе как результат колдовства Алеши Клебанова.

Вика стояла посреди комнатушки и терпеливо ждала, что скажет ей Поливода. К ногам Вики пугливо прижимался сиротски легкий фибровый чемоданчик, на который было небрежно брошено демисезонное пальтецо.

"Стало быть, прибыла со всем оборудованием, — думал, оглядывая Вику, Евген Кузьмич. — Ах ты, бедная девчонка. Не иначе как Алешка околпачил тебя. Что делать, что делать…"

— Милости прошу, очень рад, — засуетился наконец Евген Кузьмич, спохватясь, что пауза затянулась, что такое долгое молчание грозит превратиться в нечто неловкое и обидное для девушки, и, протянув вперед руки, склонив голову набок, насколько позволяла это сделать ему короткая шея, пошел навстречу гостье.

— Поливода. Евген Кузьмич Поливода, а по-русски Евгений Кузьмич, — представился он, встряхнув обеими руками узенькую ладонь девчушки. — Значит, вы к нам комсоргом? Замечательно, прекрасно! Оч-чень хорошо! Давайте присаживайтесь. Оч-чень рад! — И, развернувшись, он проворно перебежал за стол.

"Какой смешной, суетливый дядька", — подумала Вика, присаживаясь на стул, стоявший возле стенки.

— Как вас звать?

— Вика.

— Виктория, — сказал он, с удовольствием сделав ударение на предпоследнем слоге. — Оч-чень хорошо. Ну, Виктория, будем друзьями. Вы мне нужны. А больше всего нам нужна комсомольская организация. Надо возглавить стройку, стахановское движение молодежи. Это же ай как славно, черт меня побери совсем, Виктория, что вы пришли ко мне именно сейчас, в самые напряженные дни. Наш Алеша Клебанов замечательный хлопец, и он, скажу вам, Виктория, по секрету, с одного взгляда понимает о человеке все его значение и куда тот человек пригоден. Я его просил подобрать мне делового комсорга, и уж если Алешка послал вас сюда ко мне, значит, вы как раз и есть тот самый деловой комсорг.

Вика доверчиво глядела на него во все глаза. Было какое-то истинное удовольствие слушать этого шумного человека, встретившего тебя так, словно ты ему знакома еще с пеленок или, на худой конец, с детского садика.

Но вот Евген Кузьмич угомонился, успокоился, однако улыбаться не перестал и умиление по-прежнему не сходило с его полного, гладко выбритого лица.

— А вы, простите за нескромность, обедали? — Он мельком глянул при этом на ходики с гирею в виде еловой шишки, к которой был прицеплен здоровенный болт.

Вика улыбнулась и пожала плечами.

Ходики размеренно чавкали, показывая четверть третьего. После того как она перекусила с солдатом в сидельниковском вокзале, во рту у нее ничего не было. И вот что странно: она даже ни разу не подумала о еде. Но теперь, когда все волнения, вызванные устройством на строительство, оказались позади, когда главное было отвоевано и осмыслено, есть захотелось нестерпимо.

— Ну вот, я и понял, что не обедали, — сказал Евген Кузьмич. — Правда?

— Правда, — согласилась Вика, глотнув набежавшую слюну, и покраснела.

— А где вы вообще обедаете?

Грустно улыбнувшись, она опять неопределенно пожала плечами.

— Нигде? — удивился Евген Кузьмич. — Я так вас понял? Ай-яй-яй!

С этими словами он решительно и поспешно взялся за телефонную трубку и вызвал столовую.

— Говорит Поливода. Прошу начислить на трехразовое ежедневное питание при вашей столовой комсорга завода Викторию Лядову, начиная с сегодняшнего дня. — А положив трубку на рычаг и не снимая с нее пухлой широкой ладони, сказал, вновь изобразив на лице умиление: — Идите, Виктория, покушайте, тут совсем недалечко, в соседнем бараке. А как покушаете и придете назад, я вас буду ждать и поведу по цехам.

Когда Вика ушла, Поливода, не зря не снимавший ладони с телефонной трубки, сейчас же проворно поднял ее и, позвонив Алеше Клебанову, сказал:

— Слушай, Клебанов. Ты прислал до меня комсорга. Так я тебе должен сказать — такая дивчина складная, что я тебе дам. Она у меня сейчас кушает обед в заводской столовой. Большое тебе спасибо за такую рекомендацию.

— Как уговаривались, — ответил Алеша.

— Я и говорю: спасибо за кандидатуру.

— А где же я лучше возьму, Евген Кузьмич, дорогой. Все знаю — и опыта у нее никакого нет…

— Опыт дело наживное, он приходит во время еды.

— И по сложению она, прямо скажем, вроде бы ребенок, никакой представительности, вовсе незавидная.

— Такие миниатюрные как раз и бывают проворнее других.

— Так что же ты хочешь, Кузьмич, никак не пойму тебя.

— А я и говорю: спасибо, мол, Алеша, исполнил свое слово и прислал, как уговаривались, сверхопытного работника.

— Ты тумана не напускай, Евген Кузьмич, а помоги ей поскорее разобраться в обстановке.

— Сейчас на экскурсию как раз поведу.

— Прямо остришь на каждом шагу, Евген Кузьмич.

— Так я ж правду говорю, что пойдем сейчас по местам стройки цехов.

— Вот и отлично, Евген Кузьмич. А то, что она в нашем деле ничего не смыслит, так это все наживное. Надо только как следует помочь ей, подсказать что и как, тогда у нее пойдет.

— А я и говорю: она молодец, пойдет.

— Вот давай сообща и поможем ей покрепче да поскорее утвердиться на ногах.

— Да я всегда и всей душой…

Пока они так вот выясняли и устанавливали свои отношения к комсоргу не существующей пока комсомольской организации механического завода гидросторя, Вика Лядова успела расправиться и с первым (суп-макароны без мяса) и со вторым (пшенная каша без подливки) и, хватив залпом целый стакан третьего (жидкий кисель таинственного серо-голубого цвета), вытерла платочком губы и вновь заявилась в кабинет директора.

— Как раз кстати, — сказал Евген Кузьмич. — Только что звонило ваше высшее начальство-командование и интересовалось, что да как насчет вас, и я сказал, что мы сейчас пойдем с вами, так сказать, по местам боев, устроим ознакомление с цехами. Пошли, — заключил он, решительно поднявшись и с грохотом отодвинув деревянное кресло, на котором сидел и которое едва вмещало его тучную фигуру.

Завод располагался на левом берегу реки, на самой круче, над шлюзами, сухим сейчас, разломанным каналом, по которому до войны происходило оживленное передвижение сверху вниз и снизу вверх пассажирских и грузовых судов, барж, катеров и яхт.

С заводского двора была видна вся плотина, километровой подковой изогнувшаяся между берегами против течения. Внизу, у нижнего бьефа, у подножия плотины громоздились огромные коричневые, серые и фиолетовые валуны, каждый величиною с добрую хату, а то и с двухэтажный дом, но казавшиеся отсюда, с крутизны левобережья, не больше спичечных коробков. Вдалеке, на правом берегу, стояло серое широкооконное здание машинного зала. И машинный зал, и плотина, и часть шлюзов золотились тесовой опалубкой. Опалубкой были перебинтованы и бычки. По проезжей части плотины сновали потрепанные, измазанные бетонной жижей грузовики, ползали паровые краны.

Для спуска воды с верхнего бьефа в могучем железобетонном теле израненной войною плотины были пробиты донные отверстия. Сквозь эти рваные дыры, схлынув за неделю, теперь ровным потоком падала, разбиваясь вдребезги о хаос гранитных валунов, голубая и стеклянная пенящаяся речная вода. Над валунами стояло облако водяной пыли. Иногда в этой пыльной завесе повисала радуга. Как раз в тот момент, когда Вика вышла следом за Евгеном Кузьмичом на заводской двор и остановилась, очарованная открывшейся ее взору панорамой стройки и заречными, подернутыми знойным маревом далями, как раз в этот момент на реку налетел степной ветерок, сплошь пропахший тополиным духом, качнул водяной шлейф над валунами, и радуга враз засияла всеми своими сказочными цветами.

— Пойдемте, Виктория, пойдемте. Время не терпит, — легонько коснувшись ее руки, сказал Евген Кузьмич.

Завод, как и все на гидрострое, был разрушен. Многие здания цехов стояли с обгорелыми стропилами, покореженными балками, закопченными проемами окон и дверей. А некоторые помещения уже были восстановлены, отремонтированы, стекла в их окнах чисты, свежие тесовые двери и ворота покрашены где охрой, где суриком, где берлинской лазурью — куда чего хватило.

Отремонтированные цехи гудели и гремели. В них уже шло изготовление металлоконструкций для плотины и шлюзов.

— Когда мы полностью введем в строй наш завод, то будем иметь огромный удельный вес на гидрострое, — говорил Евген Кузьмич, шагая по двору. — Наших металлоконструкций потребуется неисчислимое количество, и их будут создавать вот здесь. — Он остановился и топнул ногой, словно собираясь пуститься в пляс. — А без металлоконструкций ни плотины, ни шлюзов, ни машинного зала не построишь ни за какие гроши, хоть весь белый свет переверни для этого вверх ногами. Вот какое мы с вами, Виктория, имеем значение. Поэтому нас с вами так и торопят с восстановлением. Скорее, скорее, черт бы нас побрал совсем, поворачивайся, Евген Поливода. — Он вытер огромным, как полотенце, носовым платком шею и лоб, обильно покрывшиеся потом, вытянув за уголок это полотенце из кармана обширных молескиновых шаровар, заправленных в стоптанные солдатские сапоги. — Молодежи у нас полно, — продолжал он рассказывать, — хоть пруд пруди. Весь завод, можно сказать, молодежный. И восстанавливает цеха молодежь, и за станками, прессами, штампами, горнами-наковальнями тоже стоит молодежь. А дальше так еще швыдче пойдет, помяните мое слово, Виктория, не вру, ибо врать не приучен с малолетства, еще мать за вранье била, не щадя своих сил.

За таким разговором Вика и не заметила, как они обошли все цехи. И уже действующие, и восстанавливаемые. И всюду было много молодежи. И Вике теперь предстояло организовать из этих, вовсе не знакомых ей ребят и девчат комсомольскую ячейку. Ну, хотя бы пока не сразу из всех. Хотя бы из какой-то небольшой части. Передовой части молодежи. Но разве она знает, где эта часть. Как допытаться, кто из них передовой, а кто отсталый, кого надо немедленно вовлекать в комсомол, а кого и на пушечный выстрел не подпускать, пока не исправится? А то создаст такую ячейку, что все за головы начнут хвататься от ужаса и изумления.

Ребята-девчата, ребята-девчата… Справа, слева, сзади, спереди, куда ни погляди — всюду молодежь. Рыжие, русые, смуглые, голубоглазые, черноокие, рослые и худенькие, кто дерзко, а кто смущенно глядящие на могучего директора мехзавода Евгена Кузьмича и шагающую следом за ним со строгим выражением на лице девчонку. А кто из них окажется ей другом-приятелем? Надо же, послали создавать комсомольскую организацию, а она самыми мизерными, туманными и приблизительными сведениями ни о правилах, ни о методах приема в комсомол не располагает.

— Так вот, Виктория, мы с вами все осмотрели, механический цех, литейный, кузнечный, сборочный и так далее и тому подобное, — сказал Евген Кузьмич, остановись как раз на той самой левобережной крутизне, откуда и начали они свое путешествие и с которой отличнейшим образом были видны плотина и далекие заречные степные дали. Из кармана шаровар было вновь вытащено носовое полотенце, и Евген Кузьмич, отдуваясь, устало принялся протирать и промакивать им свой затылок, лоб и даже щеки.

— А где вы остановились на жительство, разрешите полюбопытствовать? — спросил он как бы невзначай.

— Нигде, — сказала Вика. — Я же прямо с поезда. Но надо где-то, конечно, устроиться, хотя сегодня, наверное, уже поздно, правда? Быть может, я перекочую где-нибудь в конторе, если вы позволите?

Он, казалось, не расслышал ее вопроса и, заложив руки за спину, щурясь, глядел на раскинувшуюся внизу, по берегам реки и поперек ее, панораму строительства.

Помолчали. Потом, когда Вика, выжидательно глядевшая на Евгена Кузьмича, хотела было вновь повторить свой вопрос, он, не оборачиваясь, предупредил ее:

— Нет, дорогая Виктория, этого делать не разрешу, поскольку столы в канцеляриях существуют для того, чтобы на них писали, выводили всякие дебеты-кредиты, а не для спанья. Сегодня вы переночуете у меня, так и быть, бог с вами, а завтра я устрою вас в общежитие. Теперь же я позволю себе оставить вас на просторе, так сказать, на некоторое время и заняться делами. Приглядывайтесь. Перед концом работы увидимся. Зайдете ко мне.

Вечером у Евгена Кузьмича Поливоды сварили картошку в мундирах и, обдирая пальцами кожуру, ели, макая горячие, дымящиеся картофелины в блюдце с подсолнечным маслом и крупной солью.

За столом велась задушевная беседа.

— И на фронте повоевали? — спрашивал Евген Кузьмич.

— Повоевала, — отвечала Вика.

— Как же мама-то отпустила?

— Так. Сперва я хотела поступить дружинницей в МПВО, а в штабе сказали, чт, о у них мне делать нечего, поскольку это не пионерский отряд, а местная противовоздушная оборона, войсковая часть. Я им сказала: "А я девять классов кончила". А они мне сказали: "Ну и что из этого?" И выпроводили. В горкоме комсомола, в военкомате одно и то же… И тогда я пошла на станцию, там эшелоны воинские стояли, нашла одного начальника и сказала, что я беженка, потеряла родителей. Прикинулась такой несчастной, что просто ужас. У того начальника, наверное, мурашки по коже забегали от жалости ко мне, и он меня скоренько зачислил санитаркой в медсанбат. И я с медсанбатом поехала на войну.

— Ай-яй-яй! — искренне изумился Евген Кузьмич. — А ведь я папу вашего знаю. Я здесь сорок шестой бычок тогда строил, а он на правобережье был. Встречались, как же!

Квартира у Евгена Кузьмича по тем временам, для разрушенного фашистами города, была шикарной: две комнаты и кухня с действующим водопроводом. Но захламлена она была столь же шикарно. У Вики даже дух захватило при виде такого беспорядка. Она попросила ведро, тряпку и швабру, которых у Евгена Кузьмича не оказалось. Тряпка, правда, нашлась, но ведра и швабры не было.

— Ничего, — беспечно сказал Евген Кузьмич, — скоро жена с ребятишками явится, они тут быстро все повытрясут. А вы, как поедите картошки, чайку попьете, тогда лучше уберите со стола посуду, а на стол переложите книги с дивана и ложитесь спать на тот диван. Вот и будет у вас все хорошо. А сейчас лучше расскажите, как же вы к нам пожаловали. По путевке комсомола или каким-нибудь еще путем?

— Каким-нибудь еще путем, — сказала Вика. — Уложила в чемодан два платьица, юбку, буханку хлеба и до свиданья, мама, не горюй, не грусти! Вы поймите меня, Евген Кузьмич, я иначе просто не могла.

— Конечно, не могла! — согласился Евген Кузьмич.

— Вот я и приехала.

— А теперь расскажите мне, человеку в комсомольских делах не сведущему, как вы думаете создавать комсомольскую ячейку. Это ведь дело не шуточное.

— Я понимаю.

— Хотя не такое уж и сложное.

Евген Кузьмич устало, но так же, как и при первой встрече, умиленно улыбнулся.

— В вашем деле важно, дорогая Виктория, одно непременное условие — полнейшее отсутствие бюрократизма. Если не будет бюрократии, у вас все наладится. Поверьте слову коммуниста. А что значит в вашем руководящем положении обходиться без бюрократизма? Это значит — все время быть с людьми, не возноситься над ними, стоять вровень и знать про них все: как они живут, работают, о чем думают, чем занимаются, на кого обижены, чем обрадованы. А самое главное — знать, как работают. Сейчас это самое главное. Вы поняли меня, Виктория?

— Конечно, Евген Кузьмич.

— Вот и славно, милая девочка.

— Когда я смогу провести собрание молодежи?

— Да как вам сказать, — подняв глаза к потолку, молвил Евген Кузьмич. — Пожалуй, денька через три можно будет вам и собраться, потолковать.

Гапуся Синепупенко

Ай, Гапуся, Агриппина Синепупенко! Губы у нее такие сочные, такие яркие, глазищи под черными бровями такие синие, что и сказать невозможно. Надо же, чтоб природа наградила этакой красотой всего одну дивчину, когда вполне хватило бы девчат на пятнадцать, а то и больше. Как поведет она теми очами, как хлопнет ресницами, как захохочет во все горло, во весь свой белозубый рот, так парни и начнут чуть ли не пачками валиться на землю, сраженные в самое сердце ее непревзойденной красотой. И не смотри, что ей совсем недавно сровнялось всего лишь восемнадцать лет. Да, Гапуся Синепупенко принадлежала к категории тех украинских красавиц, которых полно и на Киевщине, и на Днепропетровщине и с которыми по красоте и веселости нрава могут сравниться разве что донские казачки, а по обморочной вопливости лишь одни торговки с одесского Привоза.

До войны Гапуся беспечно цвела, что твой полевой барвинок. И не будь той треклятой войны, она бы и далее так цвела, не зная ни забот, ни горя. Ибо что она видела, чего бачила? Царя не бачила. Даже кулаков настоящих и частных лавочников. И по простоте душевной полагала, что тот дуже богатый колхоз, в котором состояло все ихнее село от малых деток до сивых дедов, так и был в том селе, может, сто, а может, и все полтораста лет. Потом, в школе, она, конечно, кое-что узнала и про царей, и про кулаков. Но в школе же она узнала и нечто большее, как раз подкреплявшее ее умозаключения, а не разрушавшее их: она узнала, что все, что ни есть — и кони, и бедарки, и трактора, и колхозные волы да коровы, и пароходы на реке, — все принадлежит народу.

Ах, пароходы-пароплавы! Чудо из чудес. Они проплывали вверх и вниз по реке как раз мимо Гапусиной хаты, стоявшей на яру в густом вишневом садочке. Которые из них тянули баржи, а которые шли так, в одиночку. Больше всего ей нравились белые, словно гусаки, пассажирские пароходы. Они причаливали к дебаркадеру, на котором висела вывеска с названием их села, матросы устанавливали сходни, и пассажиры перебегали на берег. А на берегу шла бойкая торговля всякими добрыми кушаньями, которые лежали на тарелках, в горшках, в корзинках, лукошках, решетах. Тетки и ребятишки молча ждали возле дебаркадера, когда матросы как следует привяжут свой пароход к тумбам и пассажиры выскочат по узкому проходу на волю. И тогда тетки начинали истошно, весело вопить, расхваливая свой товар и заманивая теми воплями пассажиров. Вопила и Гапуся, когда мама посылала ее на пристань продать то жареную курицу, то ягод, то молока топленого, или кислого, или парного, прямо из-под коровки.

Насмотрелась она тех пароходов, и маленьких, и больших, и вниз ходко плывущих, и вверх тянущихся. Всех, наверное, и не сосчитать. А вот чего в детстве не видала, так машины-паровоза. Она бы и хотела, так разве увидишь, когда от районного центра, где проходит железная дорога, до их села на речном берегу целых двадцать пять километров.

Один раз, правда, еще когда Гапусенька училась во втором классе, она чуть было не побачила ту машину своими собственными очами, ан нет, и тут не удалось. Ее тогда взяли с собой в райцентр мама и брат Иван, чтоб сидела на возу да приглядывала, пока они взвешивают ягоды и сдают покупателям сдачу, а она сползла с корзинок и тихо-тихо пошла себе в сторону станции, чтоб своими очами побачить ту машину. Так нет же, брат Иван хватился ее, закричал: "Мамо, а куды ж подевалась та Наша Гапка, чтоб ей пусто было!" Побежал вдогонку и совсем почти около станции повернул обратно. И еще подзатыльник врезал.

А к чему она была привычна, так это к электричеству в хате. Что такое хата при каганце, она узнала, когда к ним в село нагрянули немцы.

Та проклятая война забрала и татка, и братуху, и сестра уехала по мобилизации, и остались они один с мамой, а тут и фрицы пожаловали, и электричество в селе враз погасло. А шло то электричество от знаменитой ГЭС, что стояла от их села на сто километров выше по реке.

Страшный это был август. Потом-то пообвыклись, пообжились, пообтерпелись, а в тот август было так страшно, что ноги с отчаяния и ужаса подкашивались. Про то, что в село с часу на час придут немцы, Гапуся загадала по лампочке в хате. В последнее время она даже днем не давала маме свет выключать, ибо загадала, что как он погаснет, значит, наши оставляют ГЭС.

И однажды в полдень свет погас. Гапуся пощелкала выключателем туда-сюда, сбегала до соседей — свет нигде не горел. А на другой день и немцы пришли и начали отправлять в свою Германию сперва колхозное добро — овец, пшеницу, яблоки, — а потом по дворам начали шастать и тоже все позабирали.

На дворе у Синепупенков распоряжался полицай Федька Сковорода, которого на селе знали как облупленного поскольку он был из местных и с виду хлопец хоть куда, только с бельмом на глазу. Он тогда учился в районной школе механизаторов, а как пришли немцы, объявился в селе уже паном полицаем с плеткой в руке и с наганом в кобуре. Было тогда Федьке восемнадцать лет, и он решил жениться на Гапусе. Заявился к ним с бутылкой самогона и с пышным, в тарелку величиной, георгином" приколотым к лацкану пиджака, стукнул той самогонной бутылкой о стол, выложил из карманов две горсти конфет и, садясь в красный угол, сказал Гапусиной маме:

— Я до вас по наиважнейшему делу.

— Я вас слухаю, Федор Тимохвеевич, — сказала мама, стоя возле печки и сложив на груди руки.

— Сидайте, будь ласка, в ногах правды нема, — разрешил Федька.

Гапусина мама осталась, однако, стоять.

— Выпьемо, — сказал Федька.

— За шо? — спросила Гапусина мама.

— За то, шоб в этом доме было найкращее богатство и полное изобилие, какого никогда и ни у кого не было и не будет.

— Где ж его взять? — горестно спросила мама. — И того, шо была, позабирали. Вы ж сами, Федор Тимохвеевич, и позабирали.

— Ото я и говорю! — вскричал Федька. — Попали в самую точку. Я позабирал, я и возвертаю и еще кое-чего от себя добавлю. А теперь слухайте меня и не перебивайте: я пришел сватать вашу Гапусю.

— Та ще мала дитина, — сказала мама, побледнев.

— О-го-го! — вскричал Федька. — Уже не мала!

Гапуся слышала весь этот разговор, она была в соседней каморе и, выйдя оттуда, подбоченилась посреди горницы и воскликнула:

— Да где же это видано, где же такое было, чтоб комсомолка шла замуж за полицая?!

— Теперь нема комсомолу, — сказал Федька.

— Это у тебя, пьяницы беспробудного, нема, а у кого потрезвее…

— Шо, шо? — насторожился Федька.

— А вот и то! — истошно кричала уже пне себя Гапуся. — Пришел, расселся, жених шелудивый, самогоном провонялый. А ну, вон с хаты! Чтоб ноги твоей поганой тут больше не было!

— Но, но! — предостерегающе сказал Федька, затыкая кукурузным огрызком бутылку и засовывая ее в карман.

Он допил самогон, вытер рот ладонью, понюхал георгин и полез вон из-за стола.

— Не бывать тому, чтоб ты рассиживался тут в переднем углу! — вопила Гапуся. — Да ты знаешь, поганые твои очи, что в этом углу татко наш садился обедать?!

Федька, криво усмехаясь, прошел мимо нее, словно мимо неодушевленного предмета, будто тут ее и не было, будто никто и не орал тут на него, и, остановясь возле печки, где стояла Гапусина мама, сказал:

Все эти ужасные оскорбления я отвергаю как незаслуженные. Только вы, мамо, учтите и подумайте сами как следует, бо ваша дочка скоро, может, будет иметь бледный вид. Это я вас предупреждаю. Какой вид, я не скажу, это наша военная тайна, но вам надо подумать про мое предложение как следует быть. Вам, мамо, надо крепко решить, помирать ли с дочкой с голоду или жить в богатстве за таким зятем, как я.

— А ну, вон с хаты! — вскричала Гапуся и, круто, по-солдатски развернувшись на все сто восемьдесят градусов — ать-два-три! — пошла прямехонько на Сковороду.

На этом Федькино сватовство можно было бы считать законченным, если б не одно обстоятельство, на которое он тогда намекнул, сказав, что Гапуся якобы скоро может заиметь бледный вид, если и дальше станет так оглашенно орать и отказываться от его предложения. И вот накануне того страшного события он снова появился в хате Синепупенков. Только на этот раз он уже не забирался по-хозяйски в передний угол и не стукал самогонной бутылкой по столу с такой завидной ловкостью и искусством, что кукурузная затычка пулей стрельнула бы из нее в потолок. Он остановился на пороге, уперся плечом в дверной косяк, поиграл нагайкой и спросил:

— Ну так шо?

Синепупенки, мать и дочь, как раз сидели за столом вечеряли, ели затируху и молча уставились на него.

— Ну, так шо, спрашиваю я, подумали чи нет?

— Проходьте, Федор Тимохвеевич, — заискивающе сказала мама, вскочив и суетливо вытерев краем фартука лавку возле стола. — Проходьте, сидайте, будьте гостем. Федор Тимохвеевич.

— Мне рассиживаться некогда, гостювать тем более, благодарствуйте, мамо.

— Вот и катись, откуда пришел, — сказала Гапуся. — Сказано — нет. Нос сперва утри.

Федька Сковорода и на этот раз не обратил на Гапусин дерзкий выкрик никакого внимания, даже ухом не повел.

— Я больше навязываться вам не буду, — проговорил он, обращаясь исключительно к Гапусиной маме, — и сейчас ухожу. Но завтра утром, говорю только вам по секрету, как будущим родственникам, на селе, учтите, будет объявлена мобилизация на работу в Германию и позабирают всех сельских девчат. Ее тоже, — ткнул он нагайкой в сторону сидевшей за столом Гапуси.

— И меня? — вскричала Гапуся.

— И тебя. Но выйдешь за меня замуж, так и останешься на селе. Я отхлопочу.

— Да я лучше в реку из своего садочка брошусь! — запричитала Гапуся, поднимаясь за столом и подбочениваясь. — Да я лучше в ту Германию на каторгу поеду, чем за тебя, предателя народного, замуж идти! Чтоб каждый селянин пальцем в меня тыкал, вслед мне плевался и нехорошие слова произносил!

— Но, но! — предостерегающе, однако добродушно и насмешливо сказал Федька. — За такое может и не поздоровиться.

— Да уж вы ее не журите, Федор Тимохвеевич. Она ще мала дитина, — попросила мама и прикрикнула на дочь: — Цыть, Гапка! Знай, с кем говоришь!

— Вот так-то лучше, мамо, — поощрительно и самодовольно молвил Федька. — А то ж у человека нервы могут и не выдержать. Так вы, мамо, подумайте, быть может, вашей дочке лучше стать по фамилии Сковорода, Вам тоже, мамо, не грех стать моей тещей, поскольку вы были передовой колхозницей, выступали на собраниях как активистка советской власти, получали всяческие премии и на вас некоторые могут донести, случаем. Так что до вечера у вас еще времени полно и даже больше. — И с этими словами он покинул хату Синепуненков.

После того как дверь, скрипнув, захлопнулась за ним, в хате еще долго царило гробовое молчание. Было так тихо, что словно и не сидели в хаге две женщины, или они, быть может, и сидели там за столом друг против друга, но перестали даже дышать и моргать от страха и изумления, какие принес сюда и поселил в них своими жестокими словами полицаи Сковорода.

Первой пришла в себя мама, вздохнула, заморгала, всхлипнула и принялась утирать фартуком слезы со щек.

— Шо ж будэ, шо ж будэ? — спрашивала она, плача. — Неужели тебя и вправду угонят, доня моя родная, и не увидеть мне больше твоих очей, не услышать твоего голосочка…

При этих ее словах очнулась, заморгала, задышала и заговорила и Гапуся.

— Вы лучше о себе, мама, подумайте. Он же про вас тоже кое-какие слова произнес.

— Да шо я, шо я, — всхлипнула мама. — А может, ты, и верно, пойдешь за него и останешься жить на селе, чтоб не ехать в неметчину? Может, то и лучше, быть замужем за таким, как Федька, да не работать в Германии?

— Нет, нет, нет, мама, ни за что на свете! — вскричала Гапуся. — Его ж, гада, выйдя замуж, надо и поцеловать, а он же предатель, меня же стошнит от такого поцелуя. Лучше, мама, смерть принять, руки на себя наложить, чем такое. Лучше уж пускай насильно в Германию везут.

Тут она умолкла и прикусила язык, поскольку поездка в германскую каторгу ее тоже никак не устраивала. А что было делать? Какой совершить выбор, к какому прийти решению? И замуж за Федьку Сковороду никак нельзя, и в фашистскую Германию ехать тоже не сахар. Как же ей быть, как ей вывернуться из этого заколдованного круга? Ну-ка придумай что-нибудь. Ну-ка поднатужься, Гапка Синепупенко, ты ж всегда была горазда на выдумки! Неужели сегодня, сейчас, не вылезая из-за стола, ничего такого не изобретешь, чтоб спасти себя от каторги, а заодно избавиться и от замужества? Неужели не найдется ничего такого разумного, чтоб провести за нос и тех фрицев поганых, и Федьку Сковороду заодно с ними?

— Мама, у нас есть хина? — спросила она после продолжительного молчания, прерываемого лишь горестными, безысходными всхлипами Синепупенчихи.

— Да, есть, — отозвалась та.

— А ну, дайте сюда всю, что у нас есть. Мне ее надо использовать для одного весьма важного мероприятия.

Мероприятие, прямо надо сказать, Гапусе удалось. Когда утром следующего дня всех сельских девчат стали сгонять в больницу на приемочный пункт, где их осматривали-освидетельствовали перед отправкой в неметчину, и по селу поднялся повсеместный рев, и иных девчат выносили из того проклятого приемочного пункта в обморочном состоянии и отливали у колодца водой, Гапуся Синепупенко вызвала своим внешним видом у членов той приемочной фашистской комиссии такое отвращение, что ее немедленно вытолкали из больницы в шею. Перед тем как идти в больницу, Гапуся развела хинный порошок в стакане воды и намазала тем раствором себе и лицо, и руки, и ноги, и вдобавок ко всему, для убедительности, плеснула того малярийного раствора себе в очи, и ее прекрасные синие глаза тоже враз пожелтели.

Было все это летом 1943 года, а несколько месяцев спустя, по осени, когда все листья в вишневом садочке уже опали и по улицам летела паутина, фрицы покинули село, переправившись за реку, а вместе с ними отплыл на ту заречную правобережную сторону и полицай Федька Сковорода.

На селе опять установилась советская власть, и все пошло по-старому, по-колхозному. Не было только электричества в хатах и вообще по селу. Так и шло и месяц, и два, покуда не прослышали, что началось восстановление ГЭС, что из Узбекистана везут кабель, из Армении целый эшелон розового туфа для отделки машинного корпуса и со всех концов Союза на стройку съезжается масса всякого люда. Говорили и другое, что, мол, плотина так разрушена, что восстановить ее все равно невозможно, напрасные старания, что инженеры предлагают лучше забросить ту ГЭС и строить другую, совсем даже в ином месте. А эшелоны с туфом и кабелем уже возвращены обратно за ненадобностью.

Слухов было всяких пропасть, а света на селе не было, и это очень беспокоило Гапусю. Починят или не починят ТЭС? Где б толком про то узнать? Может, у самого колхозного головы?

— Что я хочу спытать у вас про ГЭС, — сказала Гапуся колхозному голове, заявившись как-то в правление. — Чи восстановят ее, чи нет? Что в правлении слышно про то?

В кабинете колхозного головы, одноногого дядьки Ефима, недавно возвратившегося с войны, сидел в это время какой-то чужой, нисколечко не знакомый Гапусе гражданин. Они с головой колхоза многозначительно переглянулись, и гражданин спросил:

— Тебе зачем про то знать?

— Так света ж нема, — ответила Гапуся.

— То верно, — сказал голова, — свету нема, и нам без него Как без рук.

— А ты, может статься, сама поедешь на ГЭС? — спросил незнакомый гражданин.

— А что вы думаете? — спросила Гапуся. — Возьму и свободно поеду, с радостью. Только вот же дядька Ефим как раз меня и не пустит.

— На такое всенародное дело отпущу, — сказал голова. — Перечить не стану. Вот этот товарищ специально к нам и приехал для набора рабочей силы. Поезжай на здоровье.

И Гапуся тут же, не отлагая дела, заключила с вербовщиком контракт, получила подъемные, а явившись домой, еще с порога самым категорическим, не терпящим возражений голосом сказала:

— Мама! Скоро у нас будет электричество, не волнуйтесь понапрасну, колхозный голова сейчас мне все как есть разъяснил популярным языком. И еще, мама, собирайте меня в дорогу. Что там у вас есть — сала, хлеба, яичек печеных, бо я еду строить ГЭС. Мама! — вскрикнула она, видя, что мать по давно уж, может, еще прабабками заведенному здесь обычаю, начинает подбочениваться, чтобы высказать некоторые свои соображения насчет поездки дочки на стройку ГЭС. — Мама! Я еду, и никакого разговора на эту тему не может быть.

Маты ридна! Ее назначили бригадиром!

— Да что вы! Да ну вас! — взмахнула она руками. — Какая из меня бригадирша!

— Комсомолка?

— Так что из того?

— Была бригадиршей в колхозе?

— Так что из того? То колхоз, а тут не знаешь, за что взяться.

— За что взяться — укажут, как взяться — научат. Принимай бригаду, сейчас поведем вас в общежитие. — И с этими словами вербовщик, вздев на нос очки, принялся выкликать, глядя в список: — Евдокия Овчаренко! Анастасия Ужвий! Евдокия Огольцова! Мария Прошина! Александра Пустовойтенко! Людмила Белослюдова! Анна Зайцева! — И, прокричав эти фамилии, прокашлявшись, спрятав очки в карман солдатской гимнастерки с тремя золотыми ленточками за тяжелые ранения, сказал Гапусе: — Вот гляди, какую я тебе бригаду подобрал. Орлы. С такими орлами целые города можно захватывать, гарнизоны разоружать. Поняла? Теперь пошли скоренько в общежитие, я вас представлю комендантше, сегодня весь день вам на устройство, а завтра с утра на работу.

Они дошли до барака, где им дали комнату на восемь коек, со столом, табуретками, марлевыми занавесками на окошках, постельное белье, тюфяки и подушки, а пока девушки устраивались, мыли пол, протирали оконные стекла, стелили постели, Гапуся сходила с вербовщиком к прорабу на стройку и все там узнала: где работать и что делать.

Работать предстояло даже не на самой плотине, на шлюзах или на канале, а в городе, где отстраивались многоэтажные жилые дома. Только и славы выходило, что эти дома принадлежали ГЭСстрою. Дела для бригады были подобраны самые что ни есть черновые: таскать кирпичи, доски, мешать цемент с песком, гасить известь и так далее.

Это очень опечалило Гапусю Синепупенко.

— А что я у вас хочу спытать, — кротко молвила она прорабу. — Вы будете коммунист или беспартийный?

— Я член партии, девушка, с тысяча девятьсот тридцатого года. Ты еще под стол пешком ходила, когда я в партию нашу вступал. Поняла?

— Это я поняла даже очень хорошо, — ответила Гапуся. — Только вы-то что ж так плохо понимаете?

Прораб был худ и костляв до того, что глаза б на него не глядели. А такая жуткая худоба была у него от туберкулеза. Лечился он от этой болезни давно, но на поправку дело никак не шло, особенно за военные годы, когда было и не до лекарств, не до диеты.

Вопрос синеглазой жизнерадостной девушки удивил и озадачил его.

— Что такое?

— Так вы ж плохо понимаете, что мы вовсе не за тем сюда ехали, чтоб дома чинить. Мы на ГЭС ехали!

— А, вот ты о чем, — усмехнулся прораб. — Учти, здесь все одно и то же говорят, так что не ты первая с такими речами выступаешь. Я тебе вот что скажу как коммунист. Ты комсомолка?

— Ага.

— Вот и будешь работать там, где тебя поставят. Как я работаю, как другие. Строить жилье для рабочего класса — так же почетно, как и плотину восстанавливать. Так и бригаде своей скажи и себе на носу заруби хорошенько. А месяц-другой поработаете у меня, отпущу на плотину, препятствовать не буду. Но вы тут проявите себя, покажите, на что способны.

— Это мы сможем, — заверила Гапуся.

Когда, вернувшись от прораба, она рассказала подружкам, что и как, девушки некоторое время посидели, пригорюнясь, на табуретках возле тумбочек и потом затеяли промеж себя скандал.

Скандал начался с того, что кто-то укоризненно, огорченно спросил у Гапуси:

— Что же ты, бригадир, не сказала начальству, что мы приехали сюда плотину строить?

— Ты тоже могла спросить про это у вербовщика. Язык бы не отсох.

И зашумели:

— Ты бригадир.

— Отстаивай наши интересы.

— Правильно, девочки!

— Раз бригадир, значит…

— Что значит? — подбоченилась Гапуся и грозно встала возле одной из девчат, которую и не знала еще, как зовут, и которую страх как напугала своим грозным видом. — Что значит? Хочешь, так я тебе это бригадирство сейчас же и передам? Все мои полномочия? И пойди поговори с начальником. Он такой худющий от всех нас сделался, что едва на ногах стоит. Когда надо будет, через месяц-другой, он мне честное слово коммуниста дал, что переведет нас на плотину.

— А ты и поверила?

— А я комсомолка и должна верить слову коммуниста.

— А я вот не верю. Вранье. Сказал твой коммунист да тут же и позабыл.

— Что?

— А вот и то. Не выйдем на работу — и всего делов.

Эти слова потонули во всеобщем гаме. Так всегда бывает, когда заспорят сразу несколько девушек, или даже девочек, или, не приведи боже, несколько настоящих, знающих себе цену женщин. Тут хоть уши затыкай и беги прочь сломя голову, только бы подальше.

Кричали:

— Правильно!

— Как миленьких обманули!

— Нужны мы им, страсть!

— Пообещал, и ладно!

— Не выходить, и все тут. Что они с нами сделают!

Благоразумные кричали:

— А не выйдем — под суд отдадут!

— Будут они с нами нянчиться!

— Сначала надо научиться специальности, а потом и условия ставить!

К счастью, кричали-надрывались не восемь девушек, всего лишь семь. Восьмая, бригадирша Синепупенко, прислонясь плечом к дверному косяку и скрестив на груди руки, слушала эту коллективную истерику, а наслушавшись вдоволь, оттолкнулась от косяка, прошла к столу, шлепнула по нему ладонью и гаркнула что было сил:

— Кончай базар!

И сразу наступила тишина.

— Так вот что я скажу, — прозвучал голое Гапуси. — Завтра выходим туда, куда нас поставили. А кто не хочет, может сейчас же уматывать из бригады со всеми своими шмотками. Есть охочие? Нету? Тогда и не думайте зазря себе глотки драть. Все!

Вика, Сковорода и водолазы

Увлеченная созданием комсомольской организации, в поисках помощи и опоры среди заводской молодежи Вика неожиданно наткнулась на строителя сборочного цеха Федора Сковороду.

— Здравствуйте вам, — сказал однажды Федька, спрыгнув с подмостьев, где мешал раствор для каменщиков, и вытирая руки о штаны. — Я удивляюсь вам: такую огромную работу проводите среди молодежи и совсем как есть одна. Когда у нас на селе была комсомольская ячейка…

— Здравствуйте! — радостно воскликнула Вика, пожимая его руку. — Вы комсомолец? Это же замечательно! Почему вы не стали до сих пор на учет?

— Так какой же учет, если у меня ни билета при себе, ни каких других документов. Я вам скажу, что при немцах такие документы было нельзя держать, и я зарыл их под хатой, а хату немцы спалили.

— Откуда вы?

— Да тут недалеко, с Каменки. Может, слышали?

И Федька поведал ей довольно правдивую историю о том, как фашисты чинили в селах надругательства над людьми, угоняли на работу в Германию сельскую молодежь и как ему чудом удалось спастись от этой проклятой каторги. Про то, что служил у немцев полицаем, Федька молчал.

Да что можно было рассказать об этом? Все селяне видели, как он ходил по дворам с нагайкой в руке, постегивая ею голенище сапога. И никто не знал, почему он совершал этакое паскудство. А полицай-то он был липовый. В полицаи-то он попал по заданию подпольщиков. Вот какое дело! Но теперь об этом никто не знал, ибо человека, который давал Федьке Сковороде задание вступить в контакт с оккупантами и заручиться их доверием, того человека не было в живых.

Звали того человека Николаем Власовичем Тарасовым, был он завхозом в межрайонной школе механизаторов, в которой учился Сковорода. За день до прихода немцев в райцентр, когда вся школа уже была эвакуирована, Николай Власович позвал к себе в опустевшую кладовку курсанта Сковороду и сказал:

— Этот разговор будет между нами. Никто не должен знать о нем, кроме нас с тобой, понял?

— Понял, — сказал Федька.

— А согласишься ты, не согласишься — дело твое.

— Я на все согласный, что вы мне сейчас предложите, Николай Власович.

— Наступает трудное время. Согласен ли ты помогать нам в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками?

— Согласен, — без промедления ответил Федька.

— Я так и думал, что не ошибся в тебе. Слушай меня внимательно: немцы, занимая нашу территорию, создают из разного отребья, изменников и предателей полицейские команды. Ты останешься здесь, придешь к немцам и предложишь свои услуги. И попросишься к себе в село. Нам в Каменке как раз нужен свой человек.

— А шо робить?

— Что тебе делать, узнаешь потом, когда войдешь к ним в доверие. Одним словом, когда надо будет, мы сами к тебе придем. Придет человек и скажет, что делать.

— Кто ж то будет?

— Скорей всего, я.

— А вас они, случаем, не схватят?

— А это уж не твоя забота, Федя. Ты свое дело исполняй, я свое буду исполнять. А может статься, что к тебе придет кто-нибудь и другой. Запомни слова, с какими он придет к тебе: "Вам кланяется дядька Микола". Понял? Самые простые слова, и ничего больше. Но на селе ты стань на виду, чтоб ни немцы, ни кто другой ни в чем тебя не смогли заподозрить.

Вот так комсомолец Федор Сковорода, восемнадцати лет от роду, стал полицаем в своем родном селе Каменке, пособником немецко-фашистских захватчиков. Шли недели, месяцы, а никто к нему с тем заветным приветом от дядьки Миколы не обращался. В округе все сильнее и сильнее разгоралась партизанская и подпольная борьба, а Федька Сковорода оставался не у дел и терпеливо ждал своего часа. Зимою сорок второго года стало в Каменке известно, что в райцентре схвачен и расстрелян один из руководителей районного подполья Николай Власович Тарасов, тот самый дядька Микола, от которого с таким нетерпением ждал привета Федька Сковорода. Но он и тут не пал духом и продолжал дожидаться связного от подпольщиков. А время бежало, но к нему никто с теми драгоценными для него словами не приходил.

Полную нелепость своего положения он понял, когда пустился из родного села вдогонку за немцами. И чем дальше уходил с ними на запад, тем понятнее и яснее становилось ему, в какую дикую трясину занесла его судьба. Он спалил все свои полицейские документы, три дня просидел на бахче у старого глухого деда и покинул пропахший прелым листом, сеном, кулешом да тютюном дедов курень, лишь когда пришли советские солдаты.

Но домой он не вернулся. В родную Каменку дорога была заказана, он понимал, что может произойти, если явится к селянам, и поступил на железную дорогу рабочим-ремонтником, предъявив в отделе кадров старую, довоенную мятую справку, выданную районной школой механизаторов. Этой справки по тем суматошным, беспорядочным временам вполне хватило для поступления в ремонтную бригаду. Все спасение его теперь заключалось в том, чтобы лучше работать, и Федька лупил молотком по костылям изо всех сил. Его скоро отметили в приказе, но тут на узловой станции, где остановился их ремонтный поезд, повстречался Федьке односельчанин; ехал из госпиталя на фронт; очень Федьке обрадовался, стал расспрашивать про родичей, про соседей, кто жив, кто где, но Федьку эта встреча перепугала до смерти. Расставшись с земляком, он вновь почувствовал всю неустойчивость и шаткость своего положения и начал уж было подумывать о том, что не лучше ли ему пойти куда следует и рассказать все, как было и как он попал в полицаи. Но кто мог подтвердить его слова? Николай Власович погиб. А ведь Федька ту же Гапку Синепупенчиху предупредил об угоне в Германию, а одного красноармейца… Да разве найдешь того красноармейца, которого неделю спустя после прихода немцев на левобережье Федька повстречал в дальней балке, вовсе отощавшего, с потертыми ногами, накормил, дал краюху хлеба и вывел ночью на верную дорогу? Пробрался ль тот солдат к своим? Вот бы теперь повстречать его! Замолвил бы солдат за Федьку доброе слово. Но никто про ту историю, кроме их двоих, опять же не ведал, свидетелей не было, и идти с признаниями было страшно. Как все обернется, поверят ли, не поверят — бабушка надвое сказала, а пока он на свободе и даже в приказе отмечен как стахановец. Но вдруг земляк напишет в Каменку письмо, упомянет о встрече? Подадут селяне запрос на железную дорогу, и капут Сковороде. В то время, к счастью его, объявили набор на восстановление ГЭС. Федька оказался в числе первых, получил документы, стахановскую характеристику, выписку из приказа о благодарности и вновь затерялся в людской сумятице.

Вику Лядову он увидел в первый же день ее появления на заводе, когда она ходила по цехам в сопровождении самого директора Евгена Кузьмича Поливоды.

— Здравствуйте, товарищ директор! — радостно крикнул Федька, лишь только грузный Евген Кузьмич ступил на шаткие подмостья и они даже болезненно скрипнули под ним.

— Вот, пожалуйста, Виктория, познакомься, это один из наших передовиков. Старается. По фамилии этот самый…

— Сковорода, — подсказал Федька, смущенно глядя в директорские очи.

— А это, товарищ Сковорода, — Евген Кузьмич указал кивком головы на Вику, — наш секретарь заводской комсомольской организации.

Федька благожелательно посмотрел на Вику, но не сказал ни слова, поскольку еще не знал, как вести себя с ней, что у нее значится за спиной.

А за Викиной спиной ничего не обозначалось. Она как раз спешно искала тех, кто бы встал-определился за ее спиною и рядом с ней.

Вот так среди ее активистов очутился бывший полицай Сковорода.

Поскольку своего кабинета у Вики пока не было, то она пригласила Федю на собеседование в городской парк.

— Так у меня жизнь сложилась, — рассказывал Федька, — кувырком, вроде бы как пятками наперед. На войну я не смог попасть, хотя в первый же день стремился всей душой биться с фашистской нечистью. В военкомате мне отказали из-за бельма. Фрицы хату спалили, они палили все подряд, всю улицу, комсомольский билет сгорел, и случилось еще кое-что похуже. Но я так думаю, что, может, дубликат дадут, когда все в моей жизни прояснится. А может, как зарекомендую себя хорошенько, примут и заново.

— Конечно, примут! — воскликнула Вика. — Но, быть может, лучше восстановить стаж, написать запрос?

Федька с горечью ответил:

— А кто поверит? Где у меня доказательства? Может статься, те райкомовекие дела все дочиста попалили еще до прихода Гитлера.

— Да, это возможно, — сказала Вика.

— Но главное, я ж ведь сам, без никаких свидетелей, ховал в подполье свои билет. Мне ж могут сказать, что я его спалил саморучно, выбросил по трусости, по предательству.

— Да что ты, Федя! Как можно даже подумать такое, обвинить действительно преданного человека в подлости, трусости, измене!

В это время по аллее не спеша, вразвалочку шли два военных водолаза и, увидев Вику, с радостными улыбками направились к ней.

— О какой измене идет у вас речь? Кто кому изменил? — воскликнул один из них. — Здравствуйте, Виктория Александровна! Мы с другом Сережей очень соскучились по вас. Где вы пропали, Виктория Александровна?

Говоря все это, Жуков посмотрел на Федьку с таким выражением, что Сковорода сразу оценил ситуацию и понял: ему лучше всего скоренько убраться отсюда. Он поднялся и с вежливой улыбкой сказал:

— Так я пойду, товарищ секретарь. А как буду вам нужен, вы меня покличьте.

— Сиди, сиди, — сказала Вика. — Что ты вскочил. — И, обратясь к водолазам, продолжала: — Здравствуйте, ребята! Я очень рада видеть вас. Знакомьтесь, это Федя Сковорода, один из лучших строителей мехзавода.

— Да нет, я пойду, — сказал Федька, нетерпеливо переступив с ноги на ногу.

Водолазы хранили деликатное молчание.

Федька удалился.

— Вот это лучше, — сказал Жуков, садясь на его место.

— Почему вы так недружелюбны к нему, ребята? — огорченно спросила Вика.

— Рожа у него какая-то напуганная, — ответил Жуков.

— Вы очень странно судите о людях.

— Но ведь мы ему, кажется, ничего и не сделали, — возразил Ненашев, тоже садясь на скамейку.

— Выражение лица ничего еще не говорит о душевных человеческих качествах! — воскликнула Вика.

— О! — изумленно сказал Ненашев. — Вы уже знакомы с его душевными качествами? Откуда так быстро?

— Чтоб человека узнать, надо с ним пуд соли съесть, или в разведку сходить хоть разок, или вот как мы с Сережей… — сказал Жуков.

— Он мне все сейчас рассказал о себе.

— Так уж и все? — спросил Ненашев.

— Все. — И она объяснила, какое несчастье случилось с Фединым комсомольским билетом.

— И вы поверили на слово?

— Как же можно не верить в человеческую искренность? — удивилась Вика. — Как же можно жить на земле, не веря людям?

— Сейчас война, Виктория Александровна.

— Вы ожесточились на войне, ребята. Это очень плохо — стать жестоким человеком. Парень, которому вы не протянули руки, храбрый и мужественный человек.

— А вы откуда знаете о его мужестве? Рядом были? — спросил Жуков.

— Нет, это невероятно, — сказала Вика. — Вы, наверное, разыгрываете меня, ребята. Это же страшно — не верить человеку. Неужели можно всех подозревать во лжи?

— Не всех, — ответил Ненашев, — но мы должны иметь в виду и такой вариант.

— Значит, я с таким же недоверием должна отнестись и к вам?

— Можно и к нам. Только наши комсомольские билеты при нас, — сказал Жуков. — При нас они, Сережа?

Ненашев утвердительно кивнул.

— Нет, — убежденно сказала Вика. — Почему бы я вдруг стала не верить вам? Думать, что вы люди фальшивые, недобрые…

— Давайте, Виктория Александровна, поговорим о чем-нибудь более приятном, — предложил Жуков.

— Давайте, — согласилась Вика. — Но я остаюсь при своем мнении: я хочу доверять человеку так же, как и другие люди должны доверять мне.

— Слепое доверие к добру не приводит… — сказал Жуков.

— Но давайте о другом. Например, о том, что мы хотели вас встретить.

— Зачем?

— Да так. Узнать, где вы теперь, на какой находитесь руководящей должности. Разве этого мало?

— О, я, ребята, назначена секретарем заводской комсомольской организации.

— Ого! — восхитился Жуков.

— Поздравляем, — сказал Ненашев. — И большая у вас организация?

Вика несколько замялась.

— Дело в том, — сказала она, смущенно потупясь, — что организации пока нет. Мне еще предстоит создать ее.

— Час от часу не легче! — вскричал Жуков.

— И я даже не знаю, с чего начинать, — призналась Вика. — Голова кругом идет.

— Не унывайте, — сказал Ненашев. — Это дело не такое уж сложное, как кажется. Поможем? — спросил он у Жукова.

— Поможем, — согласился тот.

— Правда? — обрадовалась Вика.

— Еще как, — сказал Жуков. — Созовите собрание, мы придем к вам и поможем. Сколотим актив, а там пойдет как по маслу.

— Это так замечательно, ребята, что мы снова повстречались с вами, даже не можете себе представить! Я так довольна, так довольна! — Вика приложила руки к груди. — И верю вам! И всем хочу верить! Как же иначе, ребята? Иначе же будет плохо, трудно жить на земле, если ко всему относиться с недоверием, как вы говорите. Нет, вы не такие. Вы разыгрываете меня.

— Такие, такие, Виктория Александровна. Просто повидали в жизни побольше вас, вот и стали такими. Осторожнее и внимательнее стали, с оглядкой, чтоб в спину кто не выстрелил, — теперь уже жестко сказал Жуков.

Авангард

Собрание молодежи устроили в просторном, пахнущем масляной эмульсией механическом цехе.

Пришло больше ста человек. Дожидаясь открытия, судачили:

— Что за шум, а драки нет?

— Зачем собрали?

— Карточки дополнительные будут давать.

— Глядите, девочки, матросы пришли.

— Это из водолазной команды, я их видела.

— Такая глазастая, такая глазастая, всех видишь.

— А зачем матросы?

— Знамя переходящее вручать будут.

— А ты его заработала?

— Я чего хоть, то и заработаю. Эй, Сковорода! Скажи нам, Феденька, зачем людей столько собрали?

Сковорода, протискивавшийся в это время поближе к столу президиума, покрытому стираным кумачом с графином воды посередке, нетерпеливо отмахнулся.

— Ах, простите-извините, что я вас обеспокоила.

Лицо Федьки было озабоченно. Сегодня в числе первого десятка молодых строителей он должен был вступить в комсомол. Федька дал на то согласие Вике, но теперь терзался и каялся: не рано ли? Может, сказаться больным, да и смотаться с собрания? К тому же матросы, которых на днях видел в парке, тоже зачем-то пришли. Зачем? Что им тут надо? Что забыли?

Вика, поднявшись за своим председательским столом, постучав карандашом по графину, сказала:

— Товарищи!

Она первый раз выступала при таком большом стечении людей, глазеющих на нее во все свои карие, синие, серые и зеленые глаза, то широко, доверчиво, радостно распахнутые, то хитро, сторожко, насмешливо, себе на уме, сощуренные. Ах вы, очи дивочи! Ах вы, хлопчиков очи! Что вы так уставились на свою комсомольскую руководительницу? Не глядите так, не смущайте. Она же не из пугливых, если уж на то пошло. На фронте, слава богу, военного лиха похлебала, а если и волнуется, так исключительно из-за вас: вдруг Алеша Клебанов, такой обстоятельный и въедливый, возьмет да и признает все ее мероприятия неправильными, ска-жет, что в комсомол не так надо принимать, а в торжественной обстановке или, быть может, при закрытых дверях. Но где взять ту торжественную обстановку? Для чего запирать двери? А если вот так — самых лучших, достойных в авангард и на глазах у всех, чтобы знали, видели, кто пойдет в первых рядах борцов за восстановление хозяйства родины после фашистской оккупации?

— Я здесь родилась, — продолжала Вика, — вот в этом, теперь разоренном, исковерканном фашистскими выродками городе. Мои родители до самой войны работали на здешней ГЭС, которую нам с вами, дорогие товарищи, теперь предстоит восстановить, а они, мои родители, и отец, и мать, строили ГЭС еще во времена славных первых пятилеток. А теперь восстановление ГЭС поручено нам, молодежи, комсомолу, и мы должны — это наша честь, наша обязанность — оправдать высокое доверие партии и правительства. И мы это сделаем. Я была на фронте, ранена и приехала сюда потому, что не могла, как и большинство из вас, сидеть сложа руки. Я хочу участвовать в восстановлении ГЭС, с которой связана вся моя жизнь, где я училась в школе, вступила в пионеры, была принята в комсомол. И славная гидростанция тоже будет восстановлена во всей своей прежней красе нашими комсомольскими руками. И в этом вот основная задача всей нашей молодежи, всех молодых строителей, и это мы выполним, товарищи, выполним!..

Тут такие поднялись вокруг нее бурные аплодисменты, что Вика даже вздрогнула от неожиданности, мигом очнувшись и от дум про Алешу, и от тех слов, которые она только что самозабвенно провозглашала и которых, спроси у нее сейчас, уже и не помнила.

Она сама принялась аплодировать, а нахлопавшись вдосталь, опять постучала карандашом по графину и сказала:

— Девчата и хлопцы! Прошу тишины! Поскольку авангардом нашим является Ленинский Коммунистический Союз Молодежи, а у нас на мехзаводе нет еще ни одного комсомольца, мы сейчас примем в свою комсомольскую заводскую организацию лучших наших ребят и девчат, знакомых и согласных с уставом и программой комсомола. А те, кто будет готов вступить в нашу заводскую организацию на следующем собрании, могут получить у меня анкеты и комсомольский устав для прочтения. У нас здесь присутствуют черноморские моряки комсомольцы Сережа Ненашев и Леня Жуков, представители комитета комсомола стройки.

Она теперь так расхрабрилась, что все волнение с нее как рукой сняло, словно и не было его никогда. Соврав для пущей важности, что водолазов прислал на мехзавод комитет комсомола стройки, она уже первая захлопала в ладоши, и, вдохновленная ее несколько путаной, взволнованной речью, аудитория дружно подхватила аплодисменты.

Водолазы, ничуть не смутясь, встали и торжественно раскланялись.

— А теперь, — сказала Вика, — я попрошу товарищей моряков занять место рядом со мною в президиуме, а всех остальных присутствовать при приеме в комсомол лучших наших заводских ребят и девчат, зарекомендовавших себя как с производственной, так и с моральнобытовой стороны. Если у кого-нибудь возникнет желание выступить или задать вопросы, то пожалуйста. Приступаем к первой кандидатуре. Вызывается стахановец Федор Сковорода. Федю Сковороду вы все хорошо знаете, он зарекомендовал себя за короткий срок отличником производства, во время оккупации родного села немцами Федя Сковорода вел активную борьбу с оккупантами и их прислужниками. Федор, выходи сюда к нам, к столу… Федор Сковорода, — повторила она с беспокойством. — Где ты там?

Среди собравшихся произошло оживленное движение. Стали кричать:

— Федька, ходи до стола!

— Или ты прикипел к лавке?

— Куда же он мог подеться?

— Да сейчас же только тут светил своим бельмом!

— Федька, не дури, дело серьезное!

— Федор Сковорода! Приемная комиссия просит выйти к столу, — с еще большим беспокойством произнесла Вика.

Но Федора Сковороды в цехе давно уже не было. В то время, когда его вызывали, он лежал в общежитии на койке, поджав ноги, схватясь руками за живот, и как только слышал возле двери или под окнами чьи-нибудь шаги, то принимался стонать и охать.

— Федя! — вскричала Вика, вбегая к нему в комнату после того, как собрание приняло в комсомол девять человек и кто-то из задних рядов крикнул: "А Сковорода дома брюхом мается! Дизентерия, а может, тиф, а может, еще что!" — Федя, что с тобой? — спрашивала Вика, присаживаясь рядом с Федькой на койку и отмечая про себя, что постельное белье, мягко выражаясь, не совсем свежее и надо будет поговорить об этом с комендантом общежития. — Ты был в медпункте? Что сказал фельдшер?

— Да я что-то такое съел, и так живот схватило, так схватило, спасу нет, белого свету невзвидел, спасибо, в медпункте дали чегось выпить, какой-то микстуры, и теперь трохи полегчало. Может, к ночи и совсем пройдет.

— Бедный, бедный, — сочувственно молвила Вика.

Ничего у Сковороды не болело, ни в каком медпункте он не был. Просто вдруг чуть не в самую последнюю минуту решил пока воздержаться от вступления в комсомол, сообразив, что негоже ему выставляться на всеобщее обозрение и вообще он маху дал, что заморочил голову этой шальной прилипчивой Вике… И эти два чертова матроса начнут задавать вопросы: да где, да как, да почему? А ты отвечай, стой перед ними навытяжку, потей со страху на виду у общества. Вот тогда и спросят: "А чего это ты, Сковорода, потеешь? С чего это у тебя коленки дрожат? А не был ли ты полицаем при немцах?" И пропадет тогда Федька Сковорода, как шелудивый поросенок.

А пропадать без вины было обидно.

Но как быть? Выбиваться людям на глаза и шуметь что есть мочи? Или прятать голову под крыло? И одно рискованно, и другое опасно. И все-таки, наверное, с комсомолом лучше переждать. На заводе своих, каменских, вроде не было. Но ведь стройка огромная, народищу на ней тьма, вызовут на заседание комитета, а там и объявится какой-нибудь земляк, знакомец. И опять Сковороде будет труба. Ведь правда о нем сгинула в сорок втором году вместе с дядькой Миколой!

Федька был осторожен, дальше заводской проходной да барака, в котором проживал, ходил редко, в самых крайних случаях. Городской парк, к слову сказать, посетил всего один только раз, да и то потому, что этой самой Вике до того приспичило провести с ним разъяснительную беседу, что отделаться от нее не было никакой возможности. А теперь он, кажется, очень даже ловко вывернулся, придумав, что у него схватило живот. Хай предполагают, что хотят, а он себе на уме.

— А мы, Федя, всех ребят и девчат, которые подали вместе с тобой заявления, приняли единогласно, — говорила Вика.

— Добре, — упавшим голосом отозвался Федька. — И меня б тогда…

— Конечно, и тебя. Мы даже не знали, что подумать. Надо же случиться такому несчастью.

— А вопросы очень строгие были?

— Нет, совсем легкие. Общие: о задачах комсомола, о молодых героях войны, о том, какой подвиг мы должны совершить здесь.

— Да меня, может, и не приняли б, — стонал Федька. — Скажут, давай подтверждение, где старый билет подевал, да то, да это. Те матросы, что представителями, с комитета пришли, такие дотошные…

— Совсем нет, Федя! Очень хорошие, добрые ребята. Но ты не думай об этом. Сейчас главное — поправиться, потому что лето, жара, могут быть всякие осложнения. Послушай, а ты не съел какой-нибудь немытой зелени?

"Вот прицепилась, — сердясь, подумал Федька. — Скоро ты уйдешь или еще будешь приставать со своими разговорами?" А вслух страдальчески произнес:

— Да, может, и съел какую там черешню-другую.

— Тогда я тебя сейчас вылечу, — вихрем подхватилась с койки Вика. — Ты непременно должен выпить раствор марганцовки.

— Шо-о?! — вскричал Федька.

— Я, Феденька, сейчас. Жди меня, — и Вика стремглав выбежала из барака.

Заводские бараки стояли кучно, и добежать до своего Вике было проще простого. А на то, чтобы найти в чемоданчике пузырек с кристалликами марганцовки, времени ушло и того меньше.

— Вот, — сказала она, появляясь, запыхавшаяся, в Федькином бараке. — Где стакан? Где вода?

Федька сидел на конке, охватив колени руками, и с немой обреченностью следил за тем, как Вика ловко налила из бачка воды, насыпала в стакан темные крупинки марганцовки, от которых сейчас же поднялись со дна фиолетовые столбики на манер дыма из труб.

— Я работала в госпитале, — говорила Вика, размешивая столбики алюминиевой ложкой. В стакане порозовело. — При отравлении марганцовка, если нет под рукой чего-либо более эффективного, самое лучшее, радикальное средство.

Федька с ужасом и содроганием глядел на стакан в руках комсомольского секретаря.

— Выпей, Федя, — Вика протянула ему стакан, полный розовой мерзости.

— Да нет, — осторожно сказал Федька.

— Выпей, Федя, выпей. Я не отстану, пока ты не будешь здоров.

Федька Сковорода уже знал — она действительно не отвяжется, пока не добьется, чего хочет. Со страхом принял он из маленькой твердой Викиной руки стакан, с тоской глядя при этом ей в глаза.

— Пей, Федя.

Федьку передернуло с головы до пят.

— Я не отстану, пока не выпьешь.

И тогда — была не была — Федька набрал в себя побольше воздуха, шмыгнул носом, крякнул, дунул и выплеснул в рот содержимое стакана, как, бывало, выплескивал самогон.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно сказала Вика. — А теперь ложись, постарайся заснуть, а мне надо спешить в комитет комсомола строительства.

И она отправилась к Алеше Клебанову.

— Ну, Лядова, — встретил ее Клебанов, — освоилась на заводе? Какие новости принесла? Как там дела у Поливоды? Почему не звонила, не заходила?

— Вы же дали мне самостоятельную работу, — скромно сказала Вика, присев на тот старенький родной диван с зеркальцем под полочкой, что стоял когда-то в их столовой. Она легонько дружески-ласково погладила дубовый край стойки с выцарапанными ею и теперь уже еле приметными буквами.

— А, да, верно, — согласился Клебанов. — Самостоятельную. И что же ты там самостоятельного совершила за эти дни? Успела, так сказать, совершить?

— Я организовала авангардную группу из самых лучших стахановцев, провела с ними разъяснительные беседы, занятия по уставу, все они заполнили анкеты, — загибала Вика пальцы, перечисляя свои мероприятия.

— А где ты взяла анкеты?

— Здесь, в орготделе.

— И ко мне не зашла?

— Вы были заняты.

— Рассказывай дальше.

— Сегодня на собрании молодежи всех этих ребят, которых я подготовила, единогласно приняли в комсомол.

— Кем единогласно? Несоюзной молодежью?

— У нас был кворум. На собрании присутствовали два комсомольца-моряка из водолазной команды. Жуков и Ненашев.

— Знаю таких.

— Мы бы еще одного приняли, — продолжала Вика, — очень хороший, старательный, исполнительный хлопец, что ему ни скажешь, все сделает, но он скоропостижно заболел и не смог присутствовать на собрании.

Помолчали. Алеша Клебанов, доброжелательно улыбаясь, глядел на Вику Лядову. Та, склонив голову набок, выжидательно глядела на него.

— Ну что же, Лядова, — сказал Клебанов. — Молодец. Вот и самостоятельность проявила. Находчивость. Недаром на фронте побывала.

— Но ведь там я была санитаркой, — сказала Вика.

— Неважно кем, важно, была, — убежденно сказал Алеша. — Там, в бою, и солдат, и генерал — все едины и ответственны, только разные задачи решают, вот и все. У кого полегче, у кого посложнее, у кого задачка про одну лошадиную силу, у кого из высшей математики. Но если человек побывал на фронте, это уже что-то значит. Этот человек дороже ценится. Поняла меня?

Вика кивнула и сказала:

— У меня один вопрос: если хлопец лишился во время оккупации комсомольского билета, немцы сожгли его дом и билет сгорел, можно восстановить стаж?

— С кем это такой случаи?

— Я просто интересуюсь. Можно?

— Нет, — жестко сказал Клебанов. — Вместе с домом сгорел, сам по трусости сжег — кто докажет? А что он делал, это твой человек? Сидел сложа руки?

— Нет, — горячо возразила Вика. — Сражался, мстил. Людей спасал от рабства.

— Есть свидетели?

— И дом его за это немцы сожгли.

— Я спрашиваю, есть свидетели?

"А в самом деле, — подумала Вика, — я ведь про свидетелей ничего не знаю. Но, наверное, есть".

— Конечно, есть, — сказала она.

— Если есть, другой коленкор. Можно будет подумать и о восстановлении стажа.

— А если нет — заново?

— Заново. На общих основаниях и с внимательной проверкой его деятельности во время оккупации. Бывают случаи, что такие комсомольцы и у фрицев в холуях ходили, своих продавали, а теперь пытаются чужие заслуги перед родиной присвоить. Но если они и не в предателях числились, а просто бездействовали, когда такие, как Зоя, Александр Матросов, Лиза Чайкина, ребята-краснодонцы, бесстрашно, ради нашей победы шли на смерть и муки, все равно таким нет места в комсомоле. И нет им никакого оправдания. И стоит ли таких, потерявших неизвестно где свои комсомольские билеты, снова принимать в комсомол — еще надо внимательно посмотреть и как следует в этом разобраться.

"Как сговорились все равно, — подумала Вика. — Водолазы требуют разобраться, Клебанов туда же гнет. Будто я не понимаю людей. Я все прекрасно понимаю, меня не проведешь…"

— А теперь поговорим о тебе, — продолжал Алеша. — Приглядывайся к Евгену Кузьмичу Поливоде, прислушивайся к его советам, пока он у вас на заводе. Это очень дельный, умный человек, настоящий коммунист.

— Что значит — пока?

— Все может случиться, — загадочно сказал Клебанов. — Повышение, например, по службе и так далее.

Вот ты уже комсомольский работник с организаторским опытом. Тебе бы, конечно, отдельную комнату надо, чтобы было где и подготовиться и почитать литературу в тишине, но погоди — отстроимся, получишь.

— Да я и не нуждаюсь.

— Свой бывший дом, где до войны жила, видела?

— Видела, — вздохнула Вика. — Одни стены. Мне и в общежитии сейчас хорошо, — бодро продолжала она. — Все время с комсомольцами. Утвердите наш протокол.

— Утвердим, за этим дело не станет. Но ты должна помнить — комсорг на заводе лицо разностороннее, многогранное: быт молодежи, культурный досуг, политинформация, производственные успехи — все в кругу твоих обязанностей…

Вика, слушая Алешу, внимательно глядела на его совсем еще юное, с чуть пробившимися золотистыми усиками лицо, и ей вдруг захотелось поцеловать его. Она смутилась этого мгновенного желания и покраснела, отведя глаза в сторону.

"Дура какая набитая, — выругала она себя, — гляди, что вздумала, комсорга ЦК целовать. Да какой же он комсорг, — тут же возразила она себе, — он же просто Алеша. — И рассердилась: — Вот он покажет тебе, какой он Алеша…"

А Клебанов все говорил и говорил и все возвращался к фразе: "А теперь давай поговорим о тебе". Как будто это было главным — личная жизнь и деятельность секретаря комсомольской организации мехзавода Вики Лядовой.

"А почему обо мне? — думала Вика, слушая его и все поглаживая в задумчивости, теперь уже машинально, бортик дивана. — Я ведь пока еще ничего такого и не сделала. Почему обо мне?"

Откуда было знать ей, глупой доверчивой девчонке, что Алеша Клебанов давно уже взял ее, как говорят, на заметку, давно уже приценивается и приглядывается к работе ее.

Так и не поняв ничего, она покинула кабинет Клебанова. Поняла гораздо позже. Поняла и ахнула.

Арьергард

Прошел месяц. Бригада Агриппины Синепупенко уже работала на кладке стен пятиэтажного сорокаквартирного, с балконами, жилого дома. Солнце сияло над головами девчат, теплый верховой ветерок легкими, мягкими порывами налетал на подмостья, трепал волосы, косынки, фартуки. Работали дружно, кладка шла ровно, раствор выдавливался в пазах самую малость, как раз, чтобы подхватить мастерком. Четверо, во главе с бригадиршей, клали стену, двое бегали по подмостьям, подавая кирпич, двое готовили раствор: сыпали в деревянное корыто цемент с песком, заливали водой, мешали, кидали совковыми лопатами в бадьи, тащили к каменщицам-укладчицам. Только руки да поясница ноют к вечеру, только усталость пытается свалить с ног, так что к концу дня кажется — ткнут в спину пальцем, и упадешь как подкошенная. Но умоются, переоденутся, поужинают чем орс по карточкам отоварил — и вновь воспрянут духом.

— Давай, давай! — кричит кто-то из девчат. — Пошевеливайся!

— Даем, даем, — отвечает Гапуся.

Она страсть как довольна: почти вошли в норму. Теперь темпы, темпы! Не отставай от других бригад, пошевеливайся, поспешай да за качеством следи! Вот и начальство, отощавший от болезни прораб, приглядывается уже с ласковой, уважительной улыбкой. Ничего, скоро ты не так еще заулыбаешься, когда распорядятся перевести Гапусину бригаду на мехзавод!

Кто распорядится? Есть кому. Пока до поры до времени Гапуся держит это в тайне. Только долго ли сумеет продержать, кто знает?

У нее есть и другие тайны. Разве это не тайна, что она вот уж дважды встречалась с водолазом Жуковым Леней. Еще какая тайна!

Первый раз она встретилась с ним на танцевальной площадке в городском парке культуры и отдыха.

Гремела радиола, от свежеструганых, политых для прохлады водою досок веранды валило тепло. Жуков был в белом кителе с ослепительно сияющими пуговицами и "крабом" над козырьком мичманки. Если к яростно жгучим пуговицам на кителе, к "крабу" на фуражке прибавить еще, что хлопцев на веранде было куда как меньше девчат, станет совсем ясно, какое впечатление произвел водолаз. Не обращая на устремленные на него взоры буквально никакого внимания, четко печатая шаг, водолаз подошел к Гапусе и вежливо сказал;

— Разрешите вас пригласить.

Гапуся глянула на "краб", украшавший фуражку моряка, глянула на тот "краб" своими прекрасными синими очами, шевельнула темными ресницами и загадочно усмехнулась. Моряк пошатнулся, но устоял. Сдается, он потому устоял, что вовремя широко, словно на палубе корабля, расставил ноги. И в тот же миг литая трудовая рука Гапуси легла ему на плечо, он осторожно, нежно подхватил ее за талию, и они закружились по веранде.

— Я вас где-то встречал, — сказал Жуков, накружившись и теперь уже медленно плывя следом за Гапусей вдоль загородки. — Давайте познакомимся.

— Да мы же знакомые!

— Каким образом?

— Да в поезде. Вспомните хорошенько.

Жуков свел брови, подумал.

— Так. Правильно. Вспомнил, прошу прощения.

— А где же ваш товарищ?

— Мой товарищ сейчас сидит на дне реки. Так сказать, трудится не покладая рук, а я, заскучав без него, пришел сюда и встретил вас.

Жуков и Ненашев, доложив в управлении гидростроя о своем прибытии, поселились в правобережном поселке, в домике, сложенном из саманного кирпича и крытом серой черепицей. В том доме размещалась водолазная команда во главе с мичманом.

Дел у водолазов было много: поднимали со дна реки искореженные взрывами металлические конструкции, растаскивали, выволакивали на прибрежную полосу глыбы железобетона, расчищали речное русло вдоль плотины по верхнему бьефу. Еще рискованнее, опаснее было отыскивать, обезвреживать и поднимать с речного дна мины и авиабомбы, заложенные под уцелевшие бычки и в потерне — внутренней галерее плотины, которые немцы при отступлении не успели или не смогли взорвать.

Упомянув о том, что Ненашев будто бы беспечно возится на речном дне, Жуков несколько исказил факты. Ненашев в это время, бледный и усталый, лежал на койке, приходил в себя. Он давно уже вместе с Жуковым занимался исследованием потерны, стараясь найти в ней такое место, где при тяжелой работе водолазы могли бы отдохнуть, не поднимаясь на поверхность. Чтобы можно было скинуть маску и отдышаться. Нынче они исследовали потерну и наконец-то добрались до того участка, где тоннель оказался не совсем, не до верхнего края, не под пробку заполнен водой. Это было очень важным открытием. Но хорош ли, чист ли там воздух? Вот это-то и надо было установить Лене с Сережей, когда они спустились в потерну второй раз.

Они влезли по веревочной лестнице на дорожный мост, потом по такой же лестнице еще выше на крановый. Потом опустились в провал между бычками и там надели маски, водолазные костюмы, включили кислородные приборы и вползли, чуть не обдирая бока о многометровую бетонную толщу плотины, в потерну.

Они долго шныряли под водой, заполнившей тоннель, плыли скачками и вправо и влево, натыкаясь на бетонные стены, стукаясь о такую же бетонную толщу головами, и наконец вновь нашли то место, где потерна была не заполнена доверху. Они высунули головы из воды, Ненашев первый сдернул с лица маску, вдохнул раз-другой и, потеряв сознание, начал тонуть. Жуков, не успевший снять маски, нырнул, подхватил друга, натянул на него маску и понес на руках, сам уже задыхаясь, вдоль железобетонного, заполненного водою коридора.

Сколько времени все это длилось? Мгновение? Пять минут? Кто знает. Жуков и сам бы не мог точно сказать, сколько. Но теперь Сережа, придя в себя и отдышавшись, спал…

— А где же та ваша девушка, которую вы сопровождали? — спрашивала меж тем Гапуся, танцуя.

— Та наша девушка, — отвечал Жуков, — теперь секретарь комсомольской организации механического завода, у нее под командованием находится целый комсомольский взвод, из которого она в скором времени грозится образовать самую настоящую комсомольскую роту. Ее, между прочим, зовут Виктория Александровна, а вас, если мне не изменяет память, Агриппина Семеновна?

— Запомнили! Надо же! — уважительно воскликнула Гапуся и с благодарностью посмотрела на моряка, который опять при этом взгляде чуть было не упал замертво, сраженный ослепительным сиянием ее очей. Но моряк есть моряк. Он и на этот раз лишь качнулся, а на ногах устоял.

— Что с вами? — спросила Гапуся, почувствовав, как его что-то вроде бы дернуло, повело в сторону.

— Пардон, споткнулся, — сказал моряк.

— Тут такой неровный пол, такой неровный…

— Совершенно справедливое замечание. Меня, между прочим, зовут Леонидом.

— Очень даже приятно слышать.

— Погода стоит очаровательная.

— При такой погоде уже косить пора. Вы сводку Совинформбюро слыхали? Правда чи брешут, что наши войска вступили в Минск?

— Совершенная правда, Агриппина Семеновна.

— Скорей бы уж конец этой клятой войне.

— Будет и конец. Всему свое время… А что я у вас теперь хочу спросить: завтра вечером вы не будете свободны?

— До завтрашнего вечера еще дожить надо. Целый день. Сутки, как говорят.

— Но что такое сутки в наше военное боевое время! Не успеешь оглядеться, а их уже нет. Вы будете свободны?

…Так они говорили, танцуя, и договорились до того, что свидятся будущим вечером; уже не в толкучке танц-веранды, а на тихом правом берегу возле машинного зала, в котором электромонтеры уже приступили к монтажу первой турбины.

На речном берегу произошла их вторая встреча.

Катанье на лодке по речной глади, отражающей, как зеркало, и небо, и облака, и осокори, и торчащих кое-где возле коряг рыболовов; такое медленное катанье даже больше, чем вальс, располагает к задушевному собеседованию.

Во время этого доверительного разговора Жуков узнал не только о детских и отроческих годах Гапуси, беспечально проведенных ею в чистенькой родительской хатке возле вишневого садочка по-над речною кручей, но и о том, как ловко обдурила она фашистов, намазав-шись хинным раствором, и как один местный полицай захотел, чтобы Гапуся стала его женой.

— Старый? — спросил Жуков.

— Кто?

— Да тот полицай.

— Какое старый! — удивилась Гапуся. — На год, а то на два лишь постарше меня.

— Вот мерзавец! — в сердцах сказал Жуков. — Вот подлец!

— А то нет. Успел-таки удрать от правосудия. Хотела б я поглядеть на его рожу, когда б его стали судить. Только вот одного не могу до сих пор понять: почему это он предупредил меня о том, что немцы собираются угонять девчат в Германию?

— А точно, предупредил?

— Это уж точно.

Потом она рассказала, что приехала сюда вовсе не за длинным рублем или чтоб получать паек по рабочей карточке, а из-за того, что у нее сердце обливалось кровью всякий раз, как мама вместо электричества запаливала коптилку-каганец, при свете которой очи мутились слезой и даже нитку в иголку трудно было вдеть. Вот она и приехала сюда, чтобы скорее пустили ГЭС. Но вместо того, чтобы строить плотину или шлюзы, она строит в городе квартиры. Правда, бригада у нее хорошая, ничего не скажешь, дружная, девчата уже научились и раствор месить и не только простую кладку класть, а даже углы выводить, и прораб пообещал, как подвернется случай, перевести их на плотину, но время идет, а они все еще в городе и когда их мечта сбудется — кто скажет?

Узнав таким образом не только о детстве, но и о сегодняшних невзгодах Гапуси, отвечая на ее вопрос: "А у вас как жизнь слагается? Счастливо или нет?" — пошевеливая веслами облака в реке, Жуков рассказал том, что он сирота, не помнит ни отца, ни матери, воспитывался в детском доме, а потом — на флоте да на войне, а там пришлось хлебнуть всего вдоволь: и горя, и радости, и друзей хоронил, и сам тонул, да не утонул, и фашистов бил смертным боем, и фарватеры в Севастополе, в Николаеве, в Одессе и в других освобожденных городах от мин и затонувших кораблей да шаланд расчищал, пока его вместе с Сережей Ненашевым, верным фронтовым корешом, не направили специальным приказом по флоту на ГЭС. А тут тоже работы полно, столько покорежено взрывами, столько еще не разряженных мин, столько завалено в реку металлоконструкций…

— Стойте, стойте, — вдруг прервал свой рассказ Жуков. — Вы хотите работать на строительстве плотины? А не хотите ли вы, чтобы я вам помог перейти туда? Вы комсомолка?

— Комсомолка.

— Так что же мы тут сидим-плаваем, когда нам давно уже надо быть на берегу, поскольку комсомольцы — актив, авангард — позарез нужны на восстановлении завода металлоконструкций, а на том заводе комсоргом наша Виктория Александровна. Она все быстро обтяпает, такая энергичная девчушка, прямо страсть. Так пойдете или нет?

— Надо ж у бригады спросить.

— А вы не спрашивая. Инкогнито, экспромтом. Девочки ничего не знают, но бригадирша самоотверженна и активна, добивается своего, действует решительно, настойчиво, смело, а в результате этих действий издается приказ: бригаду Синепупенко, как отличившуюся на восстановлении жилых городских кварталов, перевести туда-то и туда-то. Девочки узнают, ахнут, вознесутся до небес и, рыдая от счастья, начнут душить в своих объятиях бригадиршу.

— Ну, уж вы такое скажете, — смутясь от Лениных речей, промолвила Гапуся.

— Да, — горячо поддержал Жуков. — И, таким образом, из арьергарда вы в мгновение ока махаете в авангард, в передовые ряды строителей завода металлоконструкций. Виктория Александровна Лядова, первый секретарь заводского комитета комсомола, все это нам быстро обтяпает. Поехали. Правым табань, левое суши! — скомандовал он.

С этими словами, резко и глубоко чертя по воде правым веслом, Жуков развернул лодку и погнал ее к берегу.

Вот к чему привели встречи Агриппины Синепупенко с водолазом Леней Жуковым.

Но поскольку Гапуся не была исключением среди девушек, стало быть, и она не умела долго хранить в себе какую бы то ни было тайну. Тайны обычно изводили Гапусю, не давали ей ни сна, ни покоя. В такие моменты ее всегда выручало одно очень верное, давно испытанное средство: поскорее поделиться с другими своей тайной, раздать ее, коварную, тому, другому, третьему и успокоиться.

Нечто подобное произошло и теперь. Бедная Гапуся крепилась-крепилась, сдерживала-сдерживала в себе сокровенное, но, видя, как весело, дружно работают ее девчата, чувствуя, что тайна прет из нее и вот-вот все равно рванется наружу, поняв, что не в силах сладить с ней, чертовкой, разогнула однажды спину и крикнула, уперевши руки в бока:

— А что я скажу вам сейчас, девчата! Только чтоб до времени не разглашать! Слушайте: нас скоренько заберут в такое место, какое никому и не снилось. И все это нам устроит один знакомый человек да одна знакомая мне дивчина. А заберут нас, если хотите знать, на строительство мехзавода при самой плотине. Теперь давай, давай, чтоб не зря нам такая выпала честь, а как стахановкам! По праву чтоб!

И, взяв в одну руку мастерок, в другую кирпич, кинула раствор, шлепнула, придавила кирпичом, подхватила мастерком раствор, выдавленный из паза. А там еще кирпич пошел! Давай пошевеливайся знай!

Служебные перемещения

Темпы восстановления ГЭС, ее плотины, тугим луком изогнувшейся поперек речного русла, канала и шести шлюзов, гигантскими ступенями спускавшихся вдоль левого берега обочь плотины, мимо разрушенного фашистами города, городских промышленных предприятий, — темпы этих восстановительных работ с каждым днем возрастали. Теперь на освобожденном от оккупантов юге страны с каждым часом увеличивалась острейшая необходимость в электротоке. Вставали из развалин металлургические заводы, шахты, совхозы. Электроголод нарастал. Совет Народных Комиссаров, Государственный Комитет Обороны пристально следили за ходом восстановительных работ на ГЭС, и такая огромная нужда была в скорейшем вводе в строй хотя бы двух-трех ее агрегатов, что ГКО пошел даже на крайние меры: снял с фронта две саперные бригады и бросил их на восстановление гидростанции.

С прибытием этих бригад дело пошло еще энергичнее и живее. Определился основной, главный участок восстановительных работ — левый берег. В связи с этим произошли служебные перемещения. Для укрепления руководства строительством левой части плотины, привыкающих к ней шлюзов, канала и городских жилых кварталов начальником левобережья был назначен Ев-ген Кузьмич Поливода.

Он уже приготовился сдавать дела и в ожидании преемника выгребал из ящиков письменного стола старые, давно уже не нужные, потерявшие всякое значение и важность бумаги, справки, выкладки и расчеты.

За этим занятием и застала его Вика Лядова.

— Евген Кузьмич, здравствуйте, — сказала она. — У меня к вам большая просьба, и я думаю, что вы поддержите ее.

Евген Кузьмич, выпрямившись и шумно дыша, вопросительно поглядел на Вику.

— На строительстве жилого дома работает комсомольско-молодежная бригада. Очень замечательная бригада. Просто чудесные девчата, и работают на "отлично", — одним духом выпалила Вика. — Но согласитесь, Евген Кузьмич, — продолжала она, — если люди приехали в патриотическом порыве восстанавливать ГЭС, а их отправили строить жилые дома, они, конечно, вправе возмутиться, потребовать справедливости. Правда же?

— Правда же, — сказал Евген Кузьмич.

— Им обещали, но это обещание до сих пор не выполнено. Агриппина Синепупенко…

— Кто это такая, Синепупенко?

— Это бригадир той самой комсомольско-молодежной.

— А чего же ты хочешь от меня?

— Согласитесь, Евген Кузьмич, они нам будут как раз кстати.

— Синепупенко?

— Да.

— Очень хорошо. Но ты знаешь, что меня здесь уже нема?

— Как так нема?

— А так, — Евген Кузьмич отдышался. Он вновь был полон доброго снисходительного юмора. — Вот тут теперь один только стол, — он пошлепал ладонью по крышке стола. — А меня уже нема. Перебросили меня.

— Куда? — вскричала Вика.

— А туда, — Евген Кузьмич до того неопределенно взмахнул рукой, что этот жест его мог означать и направо, и налево, и за спину, и даже в небо. — Туда, — повторил он добродушно, — на левый берег.

— Уходите, — огорченно проговорила Вика. — А я так привыкла к вам.

— И я привык к тебе. Но что же делать? А не ты ли сама говоришь, что надо работать там, где всего нужнее, куда бы тебя ни послали, хоть к черту на рога?

— Так.

— О! Видишь?! А твой Сковорода молодец, — переменил он разговор. — Где ты только таких орлов выкапываешь?

— Я вижу человека сразу. Вот и Гапуся Синепупенко…

— Синенупенко, Синепупенко, — в задумчивости, нараспев проговорил Евген Кузьмич. — Все, Виктория, уже тут не хозяин, тут меня уже нема, и я теперь вроде человека-невидимки. Вот зараз придет новый директор, ты его и атакуй. Заходи в гости, будь ласка. И на новую работу, и домой. Жена уже спрашивала про тебя не раз и не два.

— До свидания, — печально сказала Вика. — Я пойду.

— Иди, дочка, — и он поднялся, грузный, красношеий, тяжело сопя, пошел следом за ней, вежливо проводил до двери, крепко на прощанье пожав ее узкую ладошку. Так крепко, что даже пальцы у нее слиплись.

А вернувшись к столу, Евген Кузьмич Поливода снял телефонную трубку и позвонил Алеше Клебанову.

— Слушай, комсорг, — сказал он. — Тут вот у меня сейчас возникла некоторая идея.

— Знаю твою идею, Евген Кузьмич.

— Что ты можешь знать?

— Какая у Поливоды может возникнуть идея.

— Ну, какая?

— Забрать Лядову с собою на левый берег.

— Вот бисова ты душа, Клебанов! Угадал! Попал в самую точку!

— А ведь там у нее будет почти полтыщи человек молодежи.

— Сдюжит. Помогу, отпусти только. Такая она огорченная сейчас ушла от меня, ужас. Волосы дыбом становятся.

— Так ты ее забираешь только потому, что не хочешь огорчить?

— Да нет, не финти, Клебанов. Ты же все как есть хорошо понимаешь, во всем разбираешься не хуже взрослого.

— Вот это уже пошел деловой разговор. Придется уважить тебя, поговорить с ней. По-взрослому поговорить, Евген Кузьмич, или как?

— Валяй по-взрослому. Я сейчас пошлю ее к тебе.

— Посылай, так и быть.

Евген Кузьмич Поливода, не мешкая ни минуты, приказал разыскать Лядову и срочно направить ее к комсоргу строительства.

Распорядясь и повеселев от идеи, что вдруг пришла ему на ум, он вновь принялся готовиться к сдаче дел, бодро, хотя и фальшиво напевая под нос мотив известной и очень популярной в годы его молодости песенки "Кирпичики":

— Синепупенко, Синепупенко, тра-ля-ля, тра-ля-ля, тра-ля-ля…

А Вика в это время уже входила с радостно бьющимся сердцем в кабинет Алеши Клебанова. С каких пор сердце ее начало биться с таким восторгом, стоило лишь кому-нибудь хоть вскользь упомянуть имя комсорга ЦК? С какого момента? Но кто его знает, это бедное девичье сердце, то сладко замирающее, то рвущееся из груди и бросающее тебя то в жар, то в холод…

— Садись, Лядова, — сказал Алеша. — Будет разговор.

Вика села на диван и, по обыкновению дружески погладив ладонью царапины на боковой стойке, восторженно глянула на Алешу и сказала;

— Я слушаю.

— Как там у тебя на заводе?

Вика пожала плечиком:

— Нормально.

— Это я знаю, — сказал Клебанов. — А конкретнее?

Но что же могло быть конкретнее этого всеобъемлющего, определенного, все, кажется, объясняющего слова "нормально".

На заводе ее уже успели и полюбить, и возненавидеть.

Уважал Евген Кузьмич Поливода, комсомольцы, которых теперь на заводе было сто девять человек. Ненавидела комендантша мужских общежитий.

После того как Сковорода выпил по настоянию Вики раствор марганцовки, она пошла к комендантше и изложила ей свои некоторые соображения о чистоте и порядке.

Вот какой у них состоялся разговор:

— Вы комендант?

— Я.

— Почему вы нерегулярно меняете белье в мужском общежитии? На таком белье свиньи спать не будут, не то что люди.

— А ты что, успела поспать на нем?

— Вы бестактная и грубая женщина. Немедленно смените, и чтобы никогда это не повторялось.

— Гляди, какая выискалась! Первый раз вижу такую.

— Теперь будете видеть ежедневно.

— Вывались отсюда.

— Я не только не вывалюсь. Я не выйду из вашей кладовки, пока вы не отсчитаете при мне четырнадцать простыней и семь наволочек. — И с этими словами Вика решительно и прочно уселась на табуретку.

— Да кто ты такая? — вскричала комендантша. — Да я тебя ногтем придавлю, если хочешь знать.

— Не орите, — хладнокровно сказала Вика. — Я комсорг. Представитель комсомола. Заместитель Евгена Кузьмича Поливоды. Ясно?

— Ах ты батюшки! — всплеснула руками комендантша, тут же изобразив на лице не очень искреннюю широкую улыбку. — Ты б так и сказала давно, дитятко мое ненаглядное!

— Прошу без фамильярностей.

— Да какие могут быть разговоры! Вот тебе и наволочки, вот тебе и простыни… Да я сама их и застелю!..

— Так вы и сделаете, — холодно сказала Вика, поднимаясь, — через час проверю.

Через час Федька Сковорода, которому после марганцовки враз полегчало, уже лежал на чистой простыне.

— Вот, — сказал он навестившей его Вике. — Прибежала комендантша, аж глаза вылупила, давай все сдирать и стелить новое, або пожар, або что.

Вика сказала:

— Так должно быть в каждом общежитии. Я добьюсь этого.

И добилась. Но комендантша люто возненавидела ее.

— …Так, говоришь, нормально? — спросил Алеша.

— Нормально, — подтвердила Вика. — Завтра культпоход в городской театр.

— А что там?

— "Фронт" Корнейчука.

— Я уже видел.

— Может, посмотришь с нами еще раз? Не убудет тебя.

Алеша уклонился от ответа.

— Ты вот что послушай, — сказал он. — Не хочешь ли ты другую организаций принять? Не надоело ли тебе на заводе?

— Нет, не надоело.

— А там размах, широта. Вот уж где самостоятельность можно проявить.

— Где?

— На левом берегу. Самое главное сейчас направление. Пойдешь?

— Боюсь.

— К Поливоде не пойдешь?

— К нему пойду.

— Завтра-послезавтра сдашь дела своему заместителю и примешь левый берег. Там тебе будет где развернуться, показать свою самостоятельность.

— Вот ты, бисова фамилия, такая прилипчивая, страсть, — пробормотал в одно прекрасное утро начальник левого берега Евген Кузьмич Поливода, сидя у себя в кабинете и в задумчивости, а может, даже в рассеянности напевая на манер популярных в годы его молодости "Кирпичиков": — Синепупенко, Синепупенко, траля…

Как только он принял левый берег, так прямо в тот же день последовал приказ начальника строительства ГЭС товарища Локтева о том, что в подчинение Поливоде отдается еще и восстановление подсобного хозяйства, расположенного в двенадцати километрах от города, посередь самой что ни есть степи. Тем приказом Поливоде вменялось в обязанность обеспечение строительства коровников, свинарников да птичников всем необходимым. В том числе и рабочей силой. И как раз на это степное строительство срочно потребовалось перебросить еще одну бригаду, и Поливода не знал, где ту бригаду ему взять. И вот он сказал себе: "Стоп, машина!"

Придумал Поливода. Вспомнилось ему, что бригада Синепупенко сейчас уже в его подчинении, что эта бригада просит забрать ее с городских жилых домов, что за нее ратовала сама Виктория, и, стало быть, проще пареной репы будет перебросить бригаду Синепупенко в степь, на подсобку.

И это должностное перемещение произошло самым обычным, ординарным порядком, если не считать взрыва негодования, который — обрушили девушки на голову своей бригадирши. А так все случилось даже очень просто: подали к общежитию расхристанную на военных дорогах, списанную из армейского автобата, трепыхающуюся и дребезжащую клепаными крыльями полуторку, девушки, продолжая громко, вслух выражать чувства, побросали в кузов вещички и покатили на лоно природы.

А чувства их были гневны, мрачны и ужасны. Сперва эти чувства в полном комплекте были выражены Гапусе, телке, дурехе, которую и прораб, и знакомый водолаз, и эта знакомая ее дивчина надули самым нахальным образом. Да как это может быть, чтобы обещать одно, а сделать другое? Это же все равно, что в душу человеку наплевать. А бригадирша, дура набитая, сносила все эти коварные обманы и слепо верила обещаниям.

Но Гапуся недаром считалась опытной бригадиршей. Она внимательно выслушала девичьи речи, выбрала наиболее удачный момент, подбоченилась да и сама взорвалась. И как! Подружки ее даже рты от изумления поразевали и умолкли разом.

— Чтоб всем им повылазило! — кричала Гапуся. — Чтоб та Вика, замухрышка чертова, и на глаза мне больше не попадалась! Чтоб тот Леня — водолаз, ухажер несчастный…

И пошла, и поехала перечислять всякие подробности минут на двадцать пять без передыху. А когда высказалась, то ее бригадирский авторитет в глазах девчат был вновь восстановлен во всем его первозданном объеме. И попробовала было одна из девчат, Дуся Огольцова, предложить "не ехать, и все", да Гапуся так строго глянула на нее своими прекрасными небесными очами, что Дуся первая прытко потащила чемоданчик к полуторке.

Так бригада деревенских девушек, приехавших в город на восстановление знаменитой ГЭС, по стечению нелепых обстоятельств была выдворена из города вновь на степные просторы, в деревню, где кричали петухи, блеяли овцы, раздавалось мычанье, ржанье, кудахтанье, хрюканье, пахло свежим сеном, навозом, скороспелыми яблоками, и о городе, о ГЭС напоминали разве что орсовские экспедиторы, приезжавшие каждое утро на грузовиках за молоком, овощами и другой сельскохозяйственной продукцией.

Хозяйство подсобки находилось в плачевном состоянии, и строителям, брошенным сюда из города, надлежало до осенних дождей, до заморозков-холодов подготовить к зимним условиям разрушенные фашистами, а то и самостоятельно развалившиеся от старости помещения для людей, скота, картофеля и овощей.

Вот как закончились служебные перемещения, продиктованные жестокой необходимостью, заботой о пользе дела и тем не менее принесшие кое-кому одни лишь огорчения.

На пятый, а может, на седьмой день своей новой работы в должности комсорга левого берега Виктория Лядова, зайдя в кабинет Евгена Кузьмича Поливоды, сказала:

— Вы помните, Евген Кузьмич, я вас просила об одной девчачьей комсомольско-молодежной бригаде? Чтобы ее перевести с жилого массива на завод?

— Ну? — заинтересованно спросил Поливода.

— Теперь я прошу перевести эту бригаду на плотину.

— Как фамилия бригадира? — спросил Поливода, хитро сощурясь.

— Синепупепко.

— Я ее, Виктория, уже перевел.

— Уже? — радостно вскричала Вика.

— Уже, — грустно подтвердил Поливода.

— Куда? На бычки? На шлюз? А я их еще не встречала.

— О! — многозначительно провозгласил Евген Кузьмич, подняв вверх указательный палец. — Я ее перевел не на бычки, а на коровники.

— На какие коровники? — удивилась Вика.

— На самые обыкновенные, в которых коровы содержатся. В так называемом подсобном хозяйстве нашей ГЭС.

— Что же вы наделали, Евген Кузьмич! — всплеснула руками Вика. — Такую самоотверженную бригаду молодежи послать лепить коровники!

— Корова, она тоже и тепло, и заботу любит, — вполне резонно заметил Евген Кузьмич. — А нам нужны молочные продукты. Детишкам, например, больным.

— Но пусть там старики работают! А таких девушек надо ставить на основные работы. Неужели вы не понимаете, товарищ Поливода?

— Я все понимаю. Но запутала мне голову эта Синепупенко, будь она неладна. Что ж нам теперь с нею делать?

— Немедленно ставить на плотину.

Евген Кузьмич побарабанил по столу пальцами, вновь напевая:

— Синепупенко, Синепупенко, на заводе теперь… — и тут, шлепнув по столу всей пятерней, решительно сказал: — А их сюда пряником не заманишь.

— Неправда, — энергично возразила Вика.

— Правда. Ты послушай меня: свежий воздух, благоуханье природы, хорошее, не как у нас в столовке, я думаю, питание. Нет, — решительно заключил он, — не поедут ни за какие гроши.

— Поедут, Евген Кузьмич. Такие на крыльях полетят.

— Ты так думаешь? — недоверчиво поглядев на нее, спросил Евген Кузьмич, а помолчав, опять побарабанив в задумчивости пальцами по столу, заключил: — А может, ты права? Чем черт не шутит. Если вернутся, поставлю на бетонировку своего сорок шестого бычка. Справятся?

— Справятся, — подтвердила Вика.

— Только, думаю, они уже не вернутся все равно с той природы. А знаешь ли ты, какой это бычок? — вдруг оживившись, спросил Евген Кузьмич. — Это исторический бычок. Я сам строил его. Вот приедет с войны твой отец, не даст мне соврать, подтвердит. Сам и блок под бетонировку готовил, и с бадьями дай бог как орудовал. Езжай!

И Вика, не теряя зря времени, поехала в подсобное хозяйство и прибыла туда как раз в обеденный перерыв, когда девушки отдыхали в тени того самого коровника, который они обмазывали саманной жижей.

Она подошла к девчатам с радостной улыбкой, поздоровалась как можно сердечнее, а они в ответ ни гугу. Она сделала вид, что не замечает недружелюбия, с которым ее приняли, и спросила, как им тут живется-можется. А в ответ гробовое молчание. Потом одна, маленькая, худенькая и дерзкая, спросила у Гапуси, как бы между прочим стрельнув глазами в сторону Вики:

— Эта, что ли, обманщица?

— Она, — сказала Гапуся. — Как есть она.

— Вам тут так плохо, девчата? — огорченно спросила Вика.

И тогда Гапуся встала, подбоченилась для порядка, грозно сверкнула прекрасными очами и начала речь.

— На черта вы нас загнали сюда! — кричала она, подступая к Вике. — Или мы больше ни на что не способные? Или мы хуже других? Или над нами можно измываться? Такую насмешку сотворили — курятники мазать послали! Где же та справедливость? Или ее уже совсем нема?

— Брось, Гапуся, — лениво сказала одна из девчат, перегрызая травинку и сплевывая. — Нашла перед кем бисер метать. Побереги здоровье.

— Девчата, — прижимая ладони к груди, проговорила Вика.

— Слушать тебя не хотим, Очки втирать приехала, лекцию, мораль читать? — кричала Гапуся.

— Да выслушайте меня! — тоже закричала Вика, и они таким образом стали орать почем зря в два голоса.

— Я приехала, — кричала Вика, — сказать вам, что произошло недоразумение, начальник левого берега Евген Кузьмич Поливода извиняется и просит…

— Не морочь нам головы! — кричала в это время Гапуся. — Хорошенькое дело! Мало того, что выгнали даже из города, не то что с плотины, так они еще всякие насмешки строят, измываются как хотят! Еще извиняться вздумали!

— Девочки, вы не так меня понимаете!..

Гапуся начала было прислушиваться к ее словам, но тут на помощь бригадирше поднялись все девчата, и столько получилось крику, что его с достатком хватило бы на доброе профсоюзное собрание, если бы, конечно, каждая соблюдала порядок, выступала по очереди и с разрешения председателя. Но тут в уши растерявшейся Вики кричали все скопом кому что вздумается, лица у всех были раскрасневшиеся и такие злые, недобрые, что Вика вдруг заплакала горькими горючими слезами и, гордо подняв голову, ничего не видя перед собою от слез, пошла прочь. Только тогда девчата смолкли и очень довольные, что наконец-то высказали накопившуюся в них боль и обиду до конца, принялись вновь сноровисто и весело мазать саманом стены коровника.

Сорок шестой бычок

— А я что тебе говорил?! — восхищенно вскричал Евген Кузьмич Поливода, выслушав Вику. — Я ж тебе то и говорил, что их теперь никакими силами не вытянешь из такого райского места. Я ж тебе то и говорил, Виктория, за каким чертом сдалась им наша плотина, когда кругом степь и благодать, какой придумать невозможно. Воздух и так далее. А здесь дым, пыль, смрад. Крестьянская психология, никуда не денешься. Патриотизм одно, а психология все-таки берет верх. Вот как бывает. А я-то хотел было их на сорок шестой бычок, — сокрушенно покачал он головой. — Место приготовил.

Евген Кузьмич задумался. Даже про гневную, ожесточенную Вику, стоявшую возле стола в позе очень вызывающе воинственной, позабыл на какие то мгновенья.

Сорок шестой бычок…

Евгеи Кузьмич начал строить его в конце незабвенных двадцатых годов, был тогда и молод, и тщедушен, чуть ли не как Виктория. Может, лишь на каких-нибудь несколько годков постарше да, как и подобает мужчине, поплотнее, пошире в кости, посолиднее. Сколько после тех памятных героических лет, когда сдали плотину эксплуатационникам и запустили турбины, сколько, спрашивается, после тех пламенных лет прошло времени? Сколько построено всего Евгеном Кузьмичом, изъезжено по стране? И постарел-то он за это время, и растолстел, Я полысел, и астмой обзавелся. Как схватит иной раз за грудки, так ни вздохнуть, ни охнуть. Последняя его работа была в пустыне Каракум, где прокладывал канал, создавал оросительную систему. Оттуда прямым ходом, без задержки прикатил на ГЭС. Немцы были еще на правом берегу, палили из пушек и миномётов по левобережью, а он уже приступил к восстановлению мехзавода. Еще снаряды и мины рвались на заводском дворе, люди вперебежку, скрючившись в три погибели, перемахивали с места на место, а он, заложив руки в брюки, не спеша расхаживал по заводскому двору и даже у воинов, готовившихся переправляться на правый берег — кто вплавь, кто по плотине, — прослыл храбрецом. А по сути дела никакой он был не храбрец, даже иной раз холодел от страха, когда невдалеке начинали рваться снаряды, готов был бежать от них сломя голову, да проклятая астма не позволяла. Вот и вышагивал гоголем, храбрость выказывал, опытных солдат видом своим поражал.

Когда прогнали немцев с правобережья, Евген Кузьмич спустился на плотину, постоял возле своего, взорванного фашистами сорок шестого бычка, сказал вздохнувши; "Эх-хе-хе!" — и пошел, понурясь, обратно в гору на завод.

Теперь, приняв дела, сразу взял под самое пристальное наблюдение родной свой бычок, сорок шестой по общему счету и тридцатый по числу взорванных фашистами…

— Что? — спросил Евген Кузьмич, очнувшись от размышлений.

— Вы сами должны поехать туда, — твердо сказала Вика.

— Еще чего? — заинтересованно спросил Евген Кузьмич. — На лоно природы? Молочка попить, ухи с карасиков чи с окуньков похлебать?

— Вы сами должны поехать туда, — повторила Вика. — Для восстановления своего авторитета коммуниста, руководителя. Это же очень стыдно, дорогой Евген Кузьмич, — продолжала она, — если целая бригада потеряла веру в честное слово. Это же настоящее ЧП. Надо немедленно восстановить у девушек веру в справедливость!

— А ты у меня для чего, комсорг?

— Так они же прогнали меня! Они даже разговаривать со мной не захотели. К тому же… — Тут она замялась и вопросительно поглядела на Поливоду.

— Ну-ну, — подбодрил тот.

— К тому же не я все это напутала, а вы.

— Это верно! — восхищенно сказал Поливода. — Как говорят, попала в самую точку. Только я туда, в подсобку, на лоно природы не поеду пока, Виктория, есть другие дела, более важные, как, например, неразбериха, которая творится у нас на берегу. Та бригада — дело частное, а у меня их сотни, и неразбериха, путаница, беспорядок на стройке носят общий характер, и тут ты должна мне помочь самым, как говорится, действенным образом. А как помочь, за что тебе взяться, так я и сам пока не знаю. Осваивайся поскорее и давай помогай мне. И хорошенько задумайся над этой моей просьбой про неразбериху. А бригада Синепупенко, я распоряжусь сейчас, чтоб с завтрашнего дня была у меня на плотине. Когда мой официальный приказ прибудет к ним, они дискутировать не станут, схватятся за вещички да и полезут в грузовик. Скоро сможешь свободно наблюдать, как они будут работать у меня на сорок шестом бычке. Я сам преподам им пару уроков. Если, конечно, ты верно говоришь, что они рвутся сюда.

Самой лучшей молодежной бригадой бетонщиц левого берега была бригада Лены Ковшовой. И потому она задавала тон на левобережье, держала у себя переходящее Красное знамя строительства, потому была так хороша, что работала на бетоне в своем теперешнем составе чуть не с самого начала войны. Она прибыла на восстановление ГЭС с Урала, имея за плечами опыт, слаженность, взаимопонимание, а в чемодане бригадирши — добрую дюжину всяких похвальных и победных грамот. Даже грамоту ЦК ВЛКСМ и Государственного Комитета Обороны. Про эту стахановскую бригаду однажды сообщалось в сводке Совинформбюро. Вот какая это была бригада. И не случайно вовсе, конечно, Евген Кузьмич Поливода сразу же, лишь только прибыли радостные Гапусины девчата, послал их на несколько дней к Лене Ковшовой, чтоб научила их, как готовить блок, открывать бадьи с бетоном и прочим другим премудростям.

Поддал только приглядываться, а Гапуся сразу распорядилась совсем иначе. "Зачем стоять да глазеть, — подумала она, — лучше все перенять в работе", — и расставила своих девчат рядом с ковшовцами и на укладку, и на транспортировку, и на бадьи, так что бригада Ковшовой сразу увеличилась вдвое и дни что простаивала: бетонный завод не успевал подавать бетон, плотники ладить опалубку, арматурщики вязать проволоку. И были тогда установлены ковшовцами с помощью Гапусиных девчат рекордные цифры укладки бетона за смену — по двести пятьдесят кубометров. А если б не простои, эта цифра, наверное, была бы умопомрачительной.

А две недели спустя Алеша Клебанов, просматривая ежедневную сводку работ, задержал свое внимание на незнакомой ему фамилии Синепупенко и удивленно сказал, обращаясь к сидевшей тогда в его кабинете комсоргу левого берега:

— Ого! Синепупенко сто семьдесят кубов за смену. Это что за бригада?

— Это Гапуся Синепупенко. Очень талантливая девушка. Недавно переведена Ёвгеном Кузьмичом по личной ее просьбе с подсобного хозяйства. — И как бы между прочим добавила: — Я хочу организовать ее соревнование с Ковшовой.

— С Ковшовой трудно соревноваться.

— У Гапуси свой метод. Евген Кузьмич одобрил.

Евген Кузьмич одобрил. Евгену Кузьмичу так и не удалось осуществить свою идею и самому обучить Гапусю Синепупенко кладке бетона. Он постоял, посмотрел, как она после учебы у Ковшовой распоряжается подругами, и решил не мешать. Умело, понял он, распоряжается.

— Расскажи, что за метод, — попросил Алеша.

— У Ковшовой каждый день новые разнарядки, все на разных работах. Сегодня открывают бадьи, завтра кладут бетон, послезавтра транспортируют, а Синепупенко додумалась закрепить за девчатами постоянные участки. Как встала, предположим, на укладку, так каждый день на укладке. Она этот метод перехватила у кого-то на строительстве жилмассива. И вот результат — сто семьдесят кубов.

— Это же как в артиллерийском расчете! — сказал Алеша, знавший толк во взаимодействиях артиллерийских батарейцев, будь то хоть при орудиях большого калибра, хоть у противотанковых сорокапяток.

— Алеша, — вкрадчиво, как бы между прочим, спросила меж тем Вика. — Ты давно не был в театре?

Она уже в какой раз спрашивала его при случае об этом. А он никак не мог догадаться почему.

— Давно, — с простецкой откровенностью признался Алеша.

Вика даже зажмурилась в предчувствии чего-то необычайного, что вот-вот должно было бы случиться между ними. Вдруг Алеша возьмет и воскликнет: "Вика! Помоги мне восполнить этот пробел в моей жизни! Пойдем сегодня же вместе в театр! Не откажи мне в этой маленькой просьбе!" Что ему стоит? Ах, с каким бы удовольствием она приняла такое предложение! Конечно, не показала бы и виду, будто так уж она и довольна, но…

— Закрутился, — продолжал свои добропорядочные раскаяния Алеша Клебанов. — Наверно, я такой уж неорганизованный человек и никак не могу распорядиться своим временем, чтобы хватило его на все. Не успеешь оглянуться, а день кончился, а надо еще читать, готовиться, и спать хочется как сурку. Поверишь ли, иногда за ночь раза два голову под холодную воду сую, и ничего не помогает. Напасть какая-то, да и только.

— А на днях к нам приезжает Московский театр оперетты, — огорченно молвила Вика. — Афиши уже расклеены по городу.

— Ладно, они как-нибудь и на этот раз без меня обойдутся, — вздохнул Алеша. — А вообще, конечно, надо дисциплинировать себя. Но ты мне лучше про Синепупенко расскажи: кто она, откуда?

— Да почти местная, из села километрах в ста отсюда вниз по реке. Была в оккупации, натерпелась всего.

— А другие девчата откуда?

— Из самых различных мест. Одна даже из Сибири приехала, — упавшим голосом, разочарованно говорила Вика.

В это время бригада Агриппины Синепупенко, закончив смену, отдыхала в общежитии. Кто пил чай, кто взялся за вышивание, у кого нашлась постирушка, а Дуся Огольцова, сидя за столом, читала ужас как потрепанную книжку под названием "Дамское счастье" Эмиля Золя. Это было великолепно. "Экипаж катил и катил. На Венсенский вокзал прибыли как раз к поезду. За все платил Бодю, но Дениза объявила…"

— Когда мы все говорим, никто не читает, — повелительно сказала Гапуся и, подойдя к столу, захлопнула книгу, не дав Дусе, таким образом, узнать, что же объявила Дениза.

Оказывается, книга была захлопнута, потому что все, занимаясь своим делом, к тому же еще говорили. Кроме Дуси, разумеется. В комнате, заполненной койками, длинным столом посередке, табуретками и тумбочками, как все равно в больнице, искусно поддерживался несмолкаемый гомон, поскольку, случалось, говорили по две сразу, а изредка даже все вместе хором.

Разговор шел о соревновании с бригадой Лены Ковшовой.

Надоумила их на это Вика Лядова. Она завела обычай обходить по утрам стройку, чтобы знать, не нужна ли кому-нибудь ее скорая помощь. Побывав у Ковшовой, удостоверясь в том, что все девушки здоровы, веселы и сегодня опять обещают уложить за смену не меньше ста восьмидесяти кубометров, крикнув Лене на прощание: "Жми, дорогая! Держи знамя!" — минут двадцать спустя уже была в блоке сорок шестого бычка.

На сорок шестом бычке, на огромном сорок шестом ребре, держащем вместе с такими же могучими железобетонными ребрами великую дугу плотины со всеми ее сооружениями, пешеходной и проезжей дорогами, трамвайными путями, — на сорок шестом бычке, выстроенном некогда под руководством молодого инженера Евгена Кузьмича Поливоды, теперь день и ночь шли восстановительные работы. Бригады плотников, арматурщиков, бетонщиц, сменяясь, спешили, старались изо всех сил.

Поднимались из развалин и другие бычки, искалеченные фашистскими варварами, и там всюду тоже кипела напряженная, неустанная работа. Например, на двадцать восьмом, где работала прославленная бригада Лены Ковшовой, ежедневно ставились рекорды по укладке бетона. Здесь развевалось на сквозном речном ветру победное переходящее Красное знамя строительства.

Были смельчаки, пытавшиеся завладеть этим Красным знаменем, однако все их устремления оканчивались неудачами. Никто пока не смог не только опередить, по даже приблизиться к знаменитым бетонщицам. Сто восемьдесят кубометров за смену — такого еще никому не удавалось. Все бригады строительства держались на почтительном расстоянии, укладывая лишь по сто сорок — сто пятьдесят кубометров. И вот появилась новая, никому доселе не известная бригада Агриппины Синенупенко. Сто семьдесят кубов! Это уже было близко, совсем рядом с достижениями прославленных стахановок. И надо было без промедления поддержать и закрепить успех никому еще не известных бетонщиц. Этим и занялась Вика Лядова.

Сегодня у них произошел такой разговор.

Лядова. Сколько вчера уложили, девочки?

Синепупенко. Сто семьдесят.

Лядова. Молодцы! Так держать. Вы уже Ковшову подпираете!

Кто-то из бригады. Куда нам!

Еще кто-то. Мы пока помаленьку!

Лядова. Вызывайте Лену на соревнование.

Синепупенко. Тю на тебя! Как же можно! Она ж такая знаменитая! С ней сам начальник строительства товарищ Локтев за руку здоровается, не сойти мне с этого места, если вру.

Лядова. Ну и что же? У вас теперь почти одинаковые показатели. Серьезно подумайте. Есть все основания отобрать у нее знамя.

Кто-то из бригады. И отберем. Нам бы только бетону побольше да простоев поменьше!

Лядова. Это общая беда. Бетонный завод не успевает. Ковшова тоже иногда простаивает. Думайте, девочки!

И вот в общежитии шел такой разговор:

— А что в самом деле, возьмем и отберем у нее знамя.

— И верно, девчата.

— Прыткие какие: отберем! Она с этим знаменем, может, век не расстанется.

— Будто никто из нас не соревновался с ней. Не вышло же. Если б так просто — давно бы отобрали.

— А возьмем и отберем. Вчера сто семьдесят кубов, сегодня сто семьдесят. Что, нас на сто восемьдесят не хватит?..

— И верно, зачем мы сюда приехали? Зачем? А так и с подсобного хозяйства нечего было вертаться.

Тут-то Гапуся и захлопнула Дусино "Дамское счастье".

— А что, читать уже запрещено? — обиженно спросила Дуся.

— Поставим вопрос, чтоб все поровну, как ей, так и нам. Бетон поровну, опалубку вовремя…

Дуся, отложив книгу, прислушалась к гомону. Известно, что делать свое дело и в то же время вести серьезную непринужденную беседу может далеко не всякий. Такое совмещение получается лишь у искусных мастериц. А девочки из Гапусиной бригады как раз и были такими мастерицами, что только держись! Они и чай пить, и гладью вышивать или стирать — на все были горазды. На разговоры тоже.

И вот Дуся Огольцова, вслушавшись и вникнув в беседу подруг, поняв, наконец, смысл этой беседы, куда все клонится, поднялась с табуретки и воскликнула:

— От-бе-рем! Еще как отберем! И напишем такие слова: "И звонкой песнею пускай прославятся среди героев наши имена!"

— Совсем ошалела! — сказала Людмила Белослюдова, занимавшаяся рукоделием, с ласковым любопытством, не поднимая, однако, головы от вышивания, исподлобья поглядев на Дусю.

У всех девчат, у кого на Кубани, у кого на Урале, а у кого и не так далеко, были близкие и родные: мамы, братишки, бабушки, а у Люды Белослюдовой на фронте был даже настоящий жених. И он писал ей нежные письма, которые читали всей бригадой, и Люда все время очень переживала за него, и девушки тоже сердечно переживали вместе с ней, а когда от жениха долго не было весточек, их охватывали дурные предчувствия, и они начинали ухаживать за Людой, словно за больной, предупреждая все ее желания.

В бригаде была еще одна Дуся, но та была степенна, добродушна, рассудительна, высказывалась лишь в крайних случаях, не то что Дуська Огольцова. Фамилия у второй Дуси была Овчаренко, и вообще ей больше шло имя Евдокия. Так ее и звали.

Еще в бригаде были Маша Прошина, Саша Пустовойтенко, Аня Зайцева и Настя Ужвий. Настя и Саша приехали из-под города Николаева, Аня из-под Камышина на Волге, а Маша Прошина, как уже известно, из Сибири.

Все они, в том числе и Евдокия Овчаренко, были под стать своей бригадирше: плотные, здоровые, любящие поработать и довольно красивые. Не такие, конечно, красавицы, какою была сама Гапуся Синепупенко, но все же у каждой была своя прелесть, свое очарование, так что многие хлопчики со стройки не прочь были познакомиться с ними и дружить. Да и как было не заглядеться на них, даже на маленькую Дуську Огольцову, тоже, разумеется, по-своему красивую, хотя и свободно смахивающую на мальчишку; как было на них не заглядеться, когда у одной брови вразлет, у другой — коса русая до пояса в руку толщиной, у третьей… Ах, да разве можно перечислить тут все прелести девичьего очарования! Вот взять, к примеру, Люду Белослюдову. Она и вовсе кажется некрасивою, но стоит ей улыбнуть-ся, и милее этой девушки, думаешь ты в ту минуту, нет никого на всем белом свете. Разве что опять одна Гапуся Синепупенко…

— Так что решаем? — спросила Гапуся. — Надо ж что-то решать, а то прения затянулись и скоро придет Вика.

— Вы-зы-вай! — сказала Дуся.

И тут раздался вежливый стук в дверь. Такой вежливый и осторожный, что всем девушкам стало ясно: это Гапусин ухажер Жуков настоятельно просится впустить его.

На этот раз он пришел с другом. Водолазы осторожно и в то же время решительно ступили в девичье общежитие.

— Ах! — изумленно глядя на водолазов, воскликнула Дуся. — Это вы!

— Это мы, — сказал Жуков. — Здравствуйте.

— Присаживайтесь, — радостно засуетилась Гапуся, придвигая к столу табуретки. — Что же вы? Садитесь. Не хотите ли чаю? У нас хорошая заварка.

— От чая мы никогда не можем отказаться. Не так ли? — обратился Жуков к спутнику. Тот усмехнулся, и оба они, сняв мичманки, сели к столу.

— Сегодня хорошая картина, "Два бойца", — сказал Жуков. — О двух товарищах, фронтовых друзьях.

— Мы ее видели еще в прошлом году. А ты, Гапа, ведь не видела? — и Маруся Прошина выразительно поглядела на бригадиршу, наливавшую чай в большие глиняные кружки.

— Где ж я могла ее побачить, когда у нас в прошлом году еще были немцы? — отозвалась Гапа.

— Мы как раз с Сережей собрались в кино, — сказал Жуков. — У нас есть билеты.

И тут вошла Вика Лядова.

— О, да здесь мои друзья! — сказала Вика. — Здравствуйте, ребята.

Она остановилась рядом с Сережей, сунув руки в кармашки платьица, и все, кто был в комнате, почему-то смутились и стали в смущенье ждать, как развернутся события дальше.

А Вика ничего такого необычного не заметила, поскольку еще продолжала мысленно пребывать в кабинете Алеши Клебанова и радостные чувства от встречи с ним, как всегда теперь бывало за последнее время, переполняли ее. Пусть он опять не понял ее тонкого, деликатного, осторожного намека. Наверное, в самом деле занят, устает как проклятый. Все-таки не кому-нибудь, а ведь лишь ей, Вике, признался он в неумении дисциплинировать себя. А ведь даже это одно что-нибудь да значит!

— Ну как, девочки, решились? — спросила Вика.

— Решились, — сказала Гапуся.

— Сеанс, между прочим, начинается ровно через двадцать минут, — сказал Жуков, выразительно взглянув на Гапусю. — Вход в зрительный зал после третьего звонка воспрещен. Билеты возврату не подлежат.

— Так я ж сейчас, — пропела Гапуся, зардевшись, — только причешусь.

— Виктория Александровна, — сказал Ненашев, галантно склоняясь к Вике, — не будет ли у вас желания посетить с нами летний городской кинотеатр и просмотреть в нашем обществе кинобоевик?

— А что? — сказала Вика, с улыбкой подняв к нему лицо. — Я с удовольствием.

"Ого!" — подумали тут все девушки.

Из городского парка над речною кручей отлично видно, если подойти к парапету, строительство. Сюда с реки доносится звон забиваемых свай, гудки и пыхтение паровых кранов, рев грузовиков, шум ссыпаемой из автомобильных кузовов щебенки и даже порою самый обыкновенный стук топора. Смешавшись меж собой и усилившись чистотою прохладного вечернего воздуха, звуки поднимались над рекою, над стройкой и вновь смешивались здесь уже с шарканьем ног по дорожкам, людским говором, звуками музыки, лившейся из репродукторов.

В парках, как известно, происходят встречи. Заранее обдуманные, обговоренные, условленные, запланированные и неожиданные, даже самые невероятные.

Так совершенно неожиданно у входа в кинотеатр, в толпе, дожидавшейся, когда покинут дощатый, крытый брезентом, сарай, предыдущие зрители, шумно повалившие по окончании сеанса из распахнутых дверей, Гапуся заметила…

Нет, это ей померещилось.

Она с изменившимся лицом, на котором выразились изумление, оторопь, гнев, глядела через плечо стоявшей напротив нее Вики вслед промелькнувшему и исчезнувшему, смешавшемуся с толпой, потерявшемуся в ней человеку.

— Ты что? — настороженно спросил Жуков, перехватив ее взгляд.

— Да нет, этого не может быть, — как бы про себя проговорила Гапуся. — То мне, верно, привиделось, будто сейчас мимо промелькнул один знакомый человек. Но откуда было ему тут взяться? Нет, то я просто обозналась.

Встречи

А это действительно был Сковорода.

И дернула же его нечистая пойти в кино, чтоб посмотреть на тех двух бойцов. Чуяло его сердце, будет что-то неладное, и надо было прислушаться к тому чутью, не ходить, проваляться на койке с книгой в руках. Так нет же, крепился-крепился, и спасу не стало, как захотелось кино поглядеть, и вот — на тебе! Ладно, куда ни шло, Вика или те же нахальные водолазы. С ними — здравствуй, до свидания, и весь разговор. А как увидел Гапку Синепупенко, аж вспотел. Хорошо, что народу много валило из кино, успел увильнуть, спрятаться в толпе.

Только когда пулей влетел в свой барак, плюхнулся на койку, только тогда перевел дух, пришел в себя. Даже подумал: "А может, это не Гапка вовсе была? — Но тут же отверг эту мысль. — Нет, то была она. Что же теперь мне делать с ней? Ведь если узнает, что я тут, сейчас же раззвонит на всю стройку, что был полицаем. Что делать, что делать? Как быть? Живешь и всего боишься. Даже из барака лишний раз выйти на улицу боязно, все думаешь — какой-нибудь знакомый встретится и опознает. Что тогда? Надеялся, нет здесь знакомых людей, а Гапка — вот она! — объявилась тут как тут. А кто виноват, кто виноват? — забилась в голове, истошно заныла тоскливая мысль. — Сам виноват. Дернула нечистая послушаться Николая Власовича и записаться в полицаи. А мог бы в партизаны уйти. Теперь расхлебывай как знаешь. И никакой тебе не будет веры. Мама родная, сил больше нема ховаться. Чем подтвердить, что ты по заданию пошел к немцам служить? Чем? Работаешь, стараешься изо всех сил, в передовиках ходишь по праву. Фамилия на стахановской доске посередь завода вывешена, сам директор Поливода хвалил. Тут бы радоваться, а ты каждое утро идешь мимо той доски, читаешь свою фамилию, а сердце кровью обливается: а ну какой-нибудь знакомый человек придет, прочтет, да и задумается — кто ж это такой, скажет, Сковорода Ф. Т.? Очень знакомые инициалы. Уж не Федька ли это, полицай из Каменки? И загремишь за милую душу. Срам-то будет какой! Скажут: порядок немецкий поддерживал? Добро у селян забирать немцам помогал? Гад ты, скажут, Сковорода, нет тебе никакого прошения. А ты что в ответ? Так то ж Николай Власович мне велел, скажешь? А тебе заявят: не смей примазываться к славе героя-подпольщика, замученного фашистами! А ты что в ответ? Скажешь, ждал, кто придет с приветом от дядьки Миколы, да и не дождался? VI тебе поверят? А ведь мог в полицаи и не записываться. Заявил бы Николаю Власовичу, что не желаю, мол, такую паскудную роль играть, и был бы, как все граждане-люди, как Гапка, например… На Гапке, дурак, захотел жениться, на Синепупенчихе. Как же, самая красивая на все село будет у меня в женах! Черт поволок свататься! Но ведь я-то от неволи ее спас! И это не в счет? А где ж тот солдат, которого я от немцев сховал и на верную дорогу вывел? Где б найти его?"

Так он думал, сидя в растерянности и смятении на койке.

Через день после того злосчастного кино по радио сообщили: "Комсомольско-молодежная бригада бетонщиц, работающая на сорок шестом бычке, вызвала на соревнование знаменитую бригаду Лены Ковшовой. Обе бригады в первый же день работали с большим трудовым подъемом и уложили по сто восемьдесят-пять кубометров бетона, что пока является рекордом для строительства ГЭС!. Но в своем обязательстве по соревнованию стахановки решили добиться укладки ста девяноста кубов. Борьба за знамя, которое, казалось бы, прочно укрепилось над двадцать восьмым бычком, где работает Ковшова, разгорается. В беседе с корреспондентом радио Агриппина Синепупенко, руководящая второй соревнующейся бригадой, сказала, что ее девушки приложат все усилия, чтобы завладеть переходящим знаменем".

Прослушав эту передачу, Федька вовсе пал духом. "Пропаду я, — чуть не плача от отчаяния, думал он, — скоро совсем пропаду. Ведь Гапка тут, она же враз объявит про меня. Может, самому все ж таки пойти да и рассказать, как было? Сил больше скоро будет нема ховаться".

Думая столь суматошно, он даже не подозревал, как скоро и при каких обстоятельствах предстоит ему встретиться с Гапусей, фамилия которой с тех пор, как она вступила в соревнование с Ковшовой, замелькала на страницах городских газет.

Несколько дней, может быть, даже целую неделю бригады шли почти вровень, то одна чуть вырвется вперед, то другая, и совсем было смутно и неизвестно, кто придет к концу месяца первым, у кого будут лучше показатели, в чьих руках окажется переходящее Красное знамя. И вдруг все пошло наперекосяк: ковшовские девчата добрались наконец до ста девяноста кубов, а Гапусины вдруг скатились до ста семидесяти. Когда все уже были уверены, что соревнование, так счастливо, бойко и стремительно начавшееся, провалилось, что Синепупенко оказалась не готовой к длительной борьбе и выдохлась, как она вдруг снова уложила со своими девчатами сто восемьдесят семь кубометров, потом — сто восемьдесят шесть, потом — сто девяносто и вдруг опять, словно в яму провалясь, сто семьдесят два. А ковшовцы меж тем каждый день исправно выполняли обязательства.

Алеша Клебанов провел на эту тему довольно огорчительный разговор с Викой Лядовой.

— Соревнование не было подготовлено, — с раздражением сказал он.

— Было, — дерзко возразила Вика.

— Не было. У тебя, я замечаю, все с налету, с повороту, по цепи врагов густой. С бухты-барахты.

— Ничего подобного. Ты не смеешь так говорить.

— Смею. Я тебе раньше говорил, что одного желания бороться с Ковшовой мало. Нужны еще и возможности. А этих возможностей у твоей Синепупенко нет.

— Есть.

— А в чем тогда дело?

— Я сама не знаю.

— Вот именно, не знаешь. А мне, между прочим, партком поручил разобраться в этом деле.

— Вот и разбирайся.

— Уже разобрался. Все кроется в твоей необузданной фантазии, самостоятельности, проще говоря. Тебе не кажется, что ты иногда слишком много берешь на себя, преувеличиваешь свои полномочия?

Алеша был зол. Он только что выслушал очень едкие замечания секретаря парткома по поводу соревнования.

— Нет, не кажется, — Вика с огорчением и обидой глядела на Алешу. И столько в этом, почти еще детском взоре было укора, разочарования, растерянности, но в то же время и упорства, что Клебанов, перехватив этот взгляд, почувствовал себя как-то неловко, неуютно. Пройдясь по кабинету, скрывая жалость, что вдруг охватила его, сказал, глядя в окно, стоя спиной к ней:

— Иди и разбирайся сама. Завтра утром доложишь мне.

— Хорошо, — сдержанно ответила Вика. — Доложу. До свидания-.

Девчата во главе с синеглазой бригадиршей бездельничали. Гапуся сердито поднялась навстречу Вике и подбоченилась.

— Здравствуйте, девочки, — бодро крикнула Вика. — Почему сидим?

— А про то мы как раз у тебя хотели бы спытать, — горько усмехнувшись, сказала Гапуся. — Не знаешь? Вот это худо, что сам комсорг не знает, почему ее комсомолки позорятся на всю стройку, и кто в том поганом деле виноват, и с кого надо спрашивать…

— Я пришла разобраться…

— А ты не знаешь, где надо разбираться? Чего ты сюда пришла? Не знаешь, где виновного искать, что мы простаиваем? Почему Ковшовой выдают бетона сколько хочет, а нам отказ? Как же, Ковшова знаменитая, с ней сам начальник строительства за ручку здоровается, попробуй-ка не дай ей, сразу вызовут чи в постройком, чи в партком, а то и к самому товарищу Локтеву. А нам кому жаловаться?

— Девчата, выслушайте меня! — воскликнула Вика. — Нету порядка!

Порядка? Тут Вика вроде бы прозрела, очень отчетливо вспомнив, как Евген Кузьмич Поливода не так давно просил ее поскорее разобраться в своих комсомольских, делах и помочь ему навести на строительстве левого берега порядок. В делах она разобралась, даже соревнование молодежных бригад организовала, а вот насчет того, как навести порядок, ничего не могла придумать, хоть ты тресни. Но теперь она как раз и поняла, что ей делать, прозрела. Очень даже отлично знает теперь. Члены бюро, свободные от работы, будут дежурить на плотине. Красные повязки на рукавах. Неограниченные полномочия. Прямой телефон к Поливоде, к диспетчеру, на все левобережные мастерские, на все склады. Комсомольский пост. Журнал происшествий за время дежурства и какие приняты меры. Откуда все это вдруг стало известно ей? Где это было? Или она прочла в книге, в газете или сама все сейчас только что придумала? А какое это имеет значение: сама — не сама!

— Молодец? Действуй! — сказал Поливода. — Поддерживаю полностью и бесповоротно!

Внеочередное заседание бюро. В повестке дня один вопрос: о создании на строительстве левобережья комсомольского поста. Круглосуточное дежурство. Список дежурных, Первая В. Лядова.

В протоколе заседания кратко: "Заслушав сообщение Лядовой о полной поддержке комсомольского поста начальником строительства левого берега и профорганизацией, принять предложение единогласно".

— Здорово! — сказал Клебанов. — Только так дело не пойдет. Шире, Вика, шире надо, милая!

"Милая! Боже мой! — проносится в ее голове. — Он не оговорился?"

А Клебанов уже вышагивал в возбуждении от стола к двери, расправляя левой рукой гимнастерку под ремнем, говорил:

— Должен быть главный комсомольский пост. На всем строительстве. Разве вам подчинятся лесозавод, бетонный завод? Они вас будут игнорировать. Да разве только в вас и в них дело? А вот когда главный пост, когда ему подчинят по приказу Локтева всех! Да, да, да! На главном посту будут дежурить члены комитета стройки!

Он был возбужден. Ему невероятно как понравилась выдумка этой девчушки с восторженными глазами. И, поняв, почувствовав всю прелесть и силу этого ее неожиданного предложения, он продолжал развивать свою мысль:

— Приказ по строительству об утверждении такого поста и подчинении ему всех, кого бы то ни было. Даже твоего Поливоды. Идем сейчас же к Локтеву. Немедленно.

Он схватил ее за руку жестко, сердито.

Для комсомольского поста выделена дощатая хибарка посреди стройки. Приказом за подписью самого начальника строительства Локтева дежурный по комсомольскому посту наделен правами почти главного диспетчера. В толстую, прошнурованную и пронумерованную бухгалтерскую книгу дежурные вписывают происшествия и результаты их устранения.

С первого же дня существования комсомольского поста бетон стал поступать равномерно во все бригады. Соревнование вновь развернулось на полный ход. На специальном щите мелом каждый день отмечалась сменная выработка. Ковшова и Синепупенко шли теперь почти с одинаковыми показателями. Сергей Сергеевич Локтев, грузный, старый, рослый, обходя стройку, на этот раз пожал руку и зардевшейся от удовольствия Гапусе.

— Молодцы, — сказал он. — Молодцы.

Над стройкой в жарком полуденном зное повис напряженный гул работы. Локтев, под чьим руководством пятнадцать лет назад строилась ГЭС, а теперь возрождается из руин, сопровождаемый Поливодой и другими инженерами, не спеша шагает вдоль левого берега, обходит горы щебня, котлованы, перебирается по шатким мосткам через канавы, в которые укладывают электрокабель. Шум компрессоров, грохот перфораторов, шипение паровых кранов, гудки, лязг, скрежет лебедок и железа — все это сливается над стройкой в единый, мощный, победный гул труда. "Что ты сделал для восстановления ГЭС?" — кричит, вопрошает хлопающий на ветру, выцветший под жаркими лучами солнца плакат. Добравшись до сараюшки, в котором разместился комсомольский пост, Локтев садится передохнуть за шаткий самодельный тесовый столик, притягивает к себе книгу дежурств, говорит:

— Ну, дежурная, рассказывай, как идет жизнь.

Перед ним стоит щупленькая бойкая девчушка. И он глядит на нее, на ее веснушки, вздернутый носик, глядит даже с восхищением. Большой, мудрый, изрядно потрепанный жизнью человек, много видевший и перевивший, глядит на эту девчушку и улыбается.

— Дежурная по комсомольскому посту Лядова, — рапортует девчушка. — Все идет нормально. Утром…

Утром, не успела она закрепить булавочкой на рукаве платья свою красную повязку, перед ней уже появилась Лена Ковшова.

— К третьей голове шлюза с береговой стороны совсем нельзя подъехать, сама сейчас видела. Дорога совсем развалилась. Они же задерживают бетонировку, черти!

— Хорошо, Лена. Хорошо, сейчас будет все в порядке. — И Вика позвонила Евгену Кузьмичу. — Евген Кузьмич, здравствуйте. О добрым утром. К третьей голове шлюза с береговой стороны совсем нельзя подъехать. Задерживается бетонировка.

— Ну, как ты там? — спрашивает Евген Кузьмич Поливода. — Как ты там, выдумщица?

Поливода очень доволен своей выдумщицей. Комсомольский пост, установленный на строительстве, быстро навел порядок не только на левом берегу.

— Нормально, Евген Кузьмич.

— Через полчасика сходи, не посчитай за труд, на третью голову, проверь, как там. Сейчас дам команду.

Полчаса спустя, побывав на третьей голове шлюза, Вика сделала первую запись в журнале за смену:

"8.00. Бригадир бетонщиц Л. Ковшова сообщила, что подъехать к голове № 3 шлюза с береговой стороны нельзя — дорога сделана плохо.

8.05. Сообщила тов. Поливоде.

8.30. По указанию тов. Поливоды начаты дополнительные работы по планировке дороги и отсыпке щебня".

День разгорался. Пришел старый усатый мастер Блохин. Грузно опустился на заскрипевшую под ним табуретку, шлепнул по столу ладонью величиной чуть не с лопату и хрипло сказал:

— Ну, комсомол, помогай.

И Вика помогает. В журнале дежурств появляется новая запись:

"8.45. По заявлению старшего мастера бетонных работ В. Г. Блохина срывается график бетонировки шоссейного моста — задерживаются работы по опалубке блоков. Говорила с прорабом Оценко, который руководит работой по опалубке.

9.00. Бригады Харченко и Бондаря ускорили работу по опалубке блоков. Заканчивают опалубку первой, второй и третьей стенки правой стороны моста".

Написав это, Вика даже не успевает поставить точку, как в дверях появляется сам прораб Оценко и с порога орет:

— Нажимай! Нажимай на лесозавод, чтоб им всем повылазило от такой работы!

И Вика, даже не дослушав его, сразу поняв, в чем дело, берется за телефонную трубку и "нажимает", а в журнале возникает такая запись:

"9.20. Не хватает лесоматериала для опалубки под бетонировку шоссейного моста, прекращаются работы по опалубке на галерее. Нужны доски — сорокамиллиметровые и дюймовки.

Звонила директору завода Ермоленко.

9.40. Прибыла с лесозавода машина с дюймовкой".

Начальник строительства С. С. Локтев, водрузив на нос очки, листает журнал, читает свежие, сего дня записи:

"12.35. Агриппина Синепупенко жаловалась на некачественный бетон. Звонила начальнику смены бетонного завода Королеву.

12.50. Бетон стал поступать улучшенного качества. Выдает бригада Соколенко".

— Соколенко, — в задумчивости говорит начальник строительства. — Если мне не изменяет память, это лучшая бригада на бетонном заводе. Так?

— Совершенно верно, — говорит Вика. — Самая лучшая комсомольско-молодежная.

— А как у Синепупенко дела? — спрашивает Локтев. — Как она, по-вашему, за знамя дерется?

— Вот уже седьмой день подряд больше ста девяноста кубов за смену, — говорит Вика.

— Но Ковшова, Сергей Сергеевич, смею заметить, тоже, как говорится, дает прикурить. И кто из них впереди окажется в этом месяце, сказать не берусь, — вступает в разговор Евген Кузьмич Поливода.

— Кто бы из них ни победил, — говорил Локтев, захлопывая журнал, — выигрывает в результате наше общее дело. Так, комсомол? — обращается он к Вике. — Обе достойны всяческой похвалы. И Ковшова и Синепупенко.

Вика вспоминает: разговаривая с начальником смены бетонного завода, она для пущей важности сказала ему:

— Вы знаете, между прочим, для кого выдаете этот бетой? Для Агриппины Синепупенко. Вы, наверное, знаете нашу знаменитую Синепупенко, которая соревнуется с Ковшовой?

— Ладно, — ответил начальник смены, — знаю вашу Синепупенчиху. Я вам на это вот как отвечу, запишите там в свой журнал, раз на то дело пошло, запишите, что для вашей Синепупенко будет выдавать бетон наша известная Соколенко. Знаете нашу Надю Соколенко?

— Благодарю вас за такое внимание, — ответила Вика, — про Надю Соколенко мы тоже наслышаны даже очень хорошо…

— Ну, препятствий никто не чинит? — спрашивает Сергей Сергеевич Локтев, поднимаясь. — Запомни, комсомол, у меня на столе пять телефонов работает. Вот так. Поняла? Пошли, инженеры, дальше.

Инженеры почтительной гурьбой вываливаются следом за начальником строительства в полуденный зной, царящий над рекою, наполненный грохотом, лязгом и гулом стройки.

— Лядова? — вдруг останавливается Локтев. — Это из каких же ты Лядовых? Не Александра ли Лядова дочь?

— Да, моего папу зовут Александром. Он вместе с вами работал здесь.

— Очень хорошо помню его. Где он?

— Командует саперным батальоном. На фронте.

— Пиши ему привет от меня. Скажи, что отвоюется, пусть, не мешкая, едет к нам. Дел у нас еще много.

Вика стоит в дверях хибарки и, приложив ладонь козырьком, чтобы не резало глаза ослепительно сияющее на речной глади солнце, долго глядит вслед удаляющейся толпе начальства.

Потом она идет к сорок шестому бычку и, задрав голову, кричит, увидев в дверях опалубки подбоченившуюся Гапусю, поджидающую, должно быть, где-то замешкавшуюся машину с раствором.

— Как дела?

— Нормально!

— Бетон?

— Высший класс!

— Жми!

— Жмем! Як там у Ковшовой? Роблят?

— Тоже жмут!

— От добре!

…Добре, добре! Вот уж третью неделю эти бригады работают без выходных по двенадцать часов в сутки. Спешат закончить бетонировку бычков, раньше срока сдать их правительственной комиссии.

После смены усталые, потные Гапусины девчата всей бригадой спускаются к нижнему бьефу плотины и там, за шлюзом, скинув брезентовые робы, ситцевые платьица, с радостным визгом, вскриками, восклицаниями кидаются в воду.

Отважная бригадирша, разоблачась, уложив на голове косу, повязав ее косынкой, нынче первою плюхнулась с бревенчатых мостков, ахнув, вскрикнув от удовольствия, от обжегшего всю ее с головы до пят огня студеной воды. И тут у бригадирши свело ногу. Не успели девчата понять, что произошло, а Гапуся закричала уже совсем не радостно, а тревожно и ушла под воду. Вынырнула, колотя руками, вытаращив от ужаса синие очи, хватая ртом воздух пополам с водой, и опять скрылась, теперь уже надолго.

— Тонет, тонет! Спасите! — кричали девчата, заметавшись по мосткам.

Ах, как бы пригодился тут водолаз Жуков! Но он был сейчас далеко, на правобережье, и ничего об этом горе не знал.

Но кто-то уже прыгнул в воду с берега, нырнул, подхватил потерявшую сознание девушку.

Собралась возбужденная толпа. Одни стали спорить, как надо правильно вытаскивать из воды утопленника, другие, встав на колени, принялись делать Гапусе искусственное дыхание. Кто-то распоряжался:

— Разойдись! Р-р-разойдись! Дайте воздуху!

Девчата жались на берегу, когда Гапуся открыла глаза и, изнеможенно сидя на прибрежной гальке, растерянно и удивленно, как бы спрашивая: "Где это я, что со мною?" — огляделась.

В толпе оживленно заговорили:

— Отошла.

— Очухалась.

— Где спаситель?

— Убежал.

— Гляди, какой совестливый.

— А я знаю его.

— Кто? Откуда?

— Надо бы в газету написать: человека из реки спас.

— Как фамилия?

— Да я ж хорошо его знаю!

— Как фамилия?

На следующий день в городской газете под заголовком "Происшествия" была напечатана заметка, в которой говорилось: "Купавшаяся в реке бригадир бетонщиц Г. Синепупенко, почувствовав мгновенную боль в ноге, стала тонуть. Девушку спас проходивший мимо молодой человек, без раздумий бросившийся в воду.

Этот скромный юноша попытался остаться инкогнито, но корреспонденту газеты удалось установить его фамилию и место работы. Им оказался стахановец мехзавода Федор Сковорода".

Он влетел в барак еще шустрее, чем после просмотра кинофильма про двух бойцов. Батюшки светы! Совсем пропал! Пошел на реку постирать ковбойку с майкой, так все было тихо-мирно, хорошо, и вдруг — человек тонет, а по прибрежным мосткам мечутся, суетятся бестолковые полуголые девчонки, визжат, плачут. Федька прыгнул в воду как был, в штанах и ботинках, и ухватил утопающую за волосы. Когда вытащил на берег, поглядел в лицо и чуть было сам сознание не потерял — Гапка! Ровно подрядилась преследовать его. Подхватился Федька бежать. Примчался в барак, плюхнулся на койку, сердце где-то в горле колотится. Отдышавшись, стал соображать, что теперь да как будет с ним. Про майку с ковбойкой, которые не то на берегу забыл, не то в реке утопил, и горевать не стал. Что страдать об одежде! Ведь она такая, эта Гапка. Она отчаянная, страсть! Ни на что не посмотрит. А как ему теперь быть? И не лучше ль все-таки рассказать все как есть? Или подождать? Если Гапка была без сознания, значит, того, кто ее вытаскивал из реки, не видела, значит, опять все может сойти, как после кино?

Не сошло. Заметка, опубликованная на следующий день в городской газете, спутала все Федькины предположения. Федька впал в отчаяние.

Но сообщение газеты произвело сильное впечатление не только на него. Вике, например, оно доставило огромное удовольствие. То, что совершил Ф. Сковорода, лишь усиливало и укрепляло ее добрые чувства к нему. "Да, — с гордостью говорила она себе, — я тысячу, тысячу раз права, когда отстаиваю свое мнение о людях. Не я ли твердила всем, что Федя хороший, достойный товарищ? Я! Разве не правда, что он замечательно работает, скромен в быту и поведении? Правда. И вот он совершил подвиг — рискуя собственной жизнью, спас незнакомую ему девушку. Надо пойти и поздравить его, пожать ему руку".

Она не любила изменять свои намерения и откладывать задуманное в долгий ящик. Именно этим следует объяснить ее скорое появление у Федора Сковороды, в унынии метавшегося по бараку.

— Я пришла поздравить тебя, Федя, — торжественно сказала она.

Федька с удивлением поглядел на нее.

— Ты спас человека.

— Да пустое, — тоскливо, но настороженно, однако, промолвил он. Что-то почудилось ему в приходе Вики тпкое-этакое, еще не понятое, не осознанное им, но явно хорошее, спасительное для него.

— Ты совершал подвиг, равный тому, что совершают люди на фронте, — звонко и взволнованно говорила меж тем Вика.

— Да какой это подвиг, пустое, — стеснительно потупился он. — Любой бы человек, взять хоть тебя, когда видишь, что кто-то тонет…

— Это, конечно, правда, Федя, любой человек должен поступать именно так.

— А я ж то самое и говорю: о всяким может случиться. Когда человек в беде, так его надо спасать, а не топить еще больше.

Федька начинал гнуть свое, поняв, что в лице этой девчонки сможет обрести заступника. Пусть небольшого, не очень сильного, но бойкого и горластого.

— Я тебя прекрасно понимаю, — говорила Вика. — Когда ты идешь навстречу людям с добрыми чувствами, они не могут платить тебе злом. Другое дело враги. Но с ними и разговор другой.

— Вот именно, — воодушевленно подхватил Федька. — Так надо еще и разобраться, настоящий ли вражина тот человек.

Вика внимательно и заинтересованно поглядела на него.

— Слушай, Федя, у меня идея: тебе надо непременно познакомиться с той девушкой, которую ты спас.

— Да не-е, — поспешно сказал Сковорода, — ни к чему.

— И не возражай. Я ее отлично знаю. Это прекрасный человек, комсомолка, общественница. Она будет очень рада, поверь мне!

— Нет! — Федька уперся на своем. Он был непреклонен. — Такое дело не пойдет. Мне некогда, и я вообще не охоч до всяких знакомств. С ними потом только одни хлопоты.

Он даже побледнел при этом. Лицо его показалось Вике каким-то странным, испуганным. Она была огорчена, что не удалась эта прекрасная, вдруг возникшая у нее затея.

— Ты странный человек, — сказала она, холодно поджав при этом губы. — Скромность, конечно, скромностью, но и здесь преувеличивать тоже не годится.

— Да нет, — сказал Федька, смягчась. — Как-нибудь в другой раз, если…

А в это время девушки на сорок шестом бычке уговаривали Гапую обязательно сходить на мехзавод и поблагодарить спасителя.

Гапуся долго отмалчивалась..

Теперь у нее не было никаких сомнений, что Федька Сковорода, бывший полицай, посмевший сватать ее себе в жены, тоже здесь, на стройке. Значит, в парке ей вовсе тогда не привиделось, это на самом деле Федька промелькнул мимо нее в толпе, выходившей из кинотеатра.

Первым ее желанием, когда прочла газету, было пойти и рассказать кому следует про этого паршивца, пусть его призовут к ответу. Но вскоре Гапуся заколебалась. "Где же та правда"? Он спас меня от немцев, вытащил из воды, не дал утонуть, — думала она в растерянности. — Смогла бы я жаловаться, когда б утонула? Как же мне быть? По совести ли это будет — заявлять на него? Вот, дивитесь, скажут добрые люди, человек ее и от неволи и от смерти спас, а она на него заявление сделала, в тюрьму упекла. Это же не девка, а черт какой-то. В ней ни души нет, ни совести. И все это, конечно, так. Но что же мне робить? Может, показать вид, будто никакого Федьки не знаю? Могла же я не читать тон заметки в газете? А так будет по справедливости и по чести? Или еще посоветоваться с кем?".

Гапуся пребывала в смятении.

Девчата тем временем расхваливали спасителя. По их словам, он так строен и пригож, что хоть картину с него рисуй.

— А бельмо есть? — спросила Гапуся. — На левом глазу?

Бельма на левом глазу Гапусиного спасителя никто не заметил.

— То вы со страху не разглядели, — сказала Гапуся. — У него бельмо на левом глазу.

— Чем критиковать, ты лучше сходи и поблагодари.

— Еще успеется. Я его так могу поблагодарить, что век помнить будет меня.

— Как увидишь, так и влюбишься.

— Плетете, сами не знаете чего.

— Не будь бесчувственной, Гапочка.

— Вот я и думаю, как мне свое чувство лучше проявить.

— А что долго думать? Пришла и сказала: здравствуйте, великое вам спасибо, дорогой товарищ, что спасли меня от неминуемой гибели. И пожми ему руку.

— Как же!

Переговариваясь, они укладывали последние кубометры бетона, опрокидывая бадьи со стылой жижей, выравнивая ту жижу лопатами, хлюпая по ней резиновыми сапогами, уминая, утрамбовывая перфораторами.

Работы на сорок шестом бычке заканчивались. Плотники в тот день сколотили последнюю опалубку. Девушки уже знали, что завтра дело у них начнется очень опасное: по приказу Локтева их бригаду перебрасывали на бетонировку донных отверстий. Пришла пора снова поднимать воду до рабочей отметки. Электрики заканчивали монтаж первого агрегата.

Вика дежурила на комсомольском посту в вечернюю смену, когда к ней пришла Гапуся Синепупенко.

— Доброго здоровьечка, Вика, — сказала она, присаживаясь на скамейку, вкопанную возле входа в дощатую сараюшку поста.

Вика стояла в дверном проеме, прислонясь к косяку плечом. Невдалеке по свежевырытой глубокой канаве электромонтажники тянули, раскручивали с огромной катушки многожильный кабель. Вика следила за их действиями и еще за тем, как плотно и добросовестно засылают они свою канаву. Жаркое косое вечернее солнце отбрасывало длинные тени от надстроек плотины, где-то совсем невдалеке тяжко сопел и вздыхал кран.

— С хорошей погодой, — сказала Гапуся после некоторого молчания. — А я шла мимо и думаю, дан зайду на комсомольский пост, может, есть какие новости чи еще что.

— Тебя какие новости интересуют? — спросила Вика. — С фронтов?

— У нас на фронте есть свой человек, — с достоинством сказала Гапуся, — может, знаешь, Люды Белослюдовой жених. Он, правда, не пишет, на каком фронте, на Первом Украинском, а может, на Третьем Белорусском, но пишет, скоро войне будет конец и они повсеместно бьют фрицев.

Помолчали, "А с чем же ты все-таки пожаловала ко мне? — подумала Вика, приглядываясь к Гапусе. — У тебя ведь есть какое-то другое, более важное дело, которое привело тебя сюда".

— Мы завтра на донные отверстия встаем, — сказала Гапуся.

— Я знаю, — сказала Вика. — Не страшно?

— А чего? — Гапуся удивленно пожала плечами. — Я уже один раз тонула. Тебе ж это известно.

— Мне известно не только это, — улыбнулась Вика. — Я даже знакома с человеком, который спас тебя.

— Я сама с ним знакома.

— Как? Уже?

— Уже, — сказала Гапуся. — Я что хочу спытать у тебя как у комсорга, вполне официально: чи есть, чи нема оправданья тем личностям, которые прислуживали у немцев?

— Нет, — твердо сказала Вика. — Предателям и изменникам Родины оправдания никакого нет и не может быть.

— Я тоже так думаю, — огорченно вздохнула Гапуся. — И как же мне быть? Ума не приложу. Голова идет кругом.

— А что? — насторожилась Вика.

— Да тут такой случай, даже трудно себе представить, чтоб такое могло случиться. Я только тебе одной про то расскажу, только дай честное слово, что между нами, хорошо?

— Ладно, — согласилась Вика.

— Так слушай хорошенько: тот человек, который меня спас… — Тут Гапуся сторожко поглядела направо-налево и, понизив голос, произнесла. — Тот человек был у немцев полицаем.

— Федя Сковорода? — вскричала Вика.

— Он.

— Не может быть!

— Еще как может.

— Предавал людей?

— Да нет, — замялась Гапуся, — того, чтоб конкретно предавал, сведений не имею, а полицаем был. И за меня сватался. И предупредил, когда немцы собрались угонять девчат в Германию. И теперь из воды вытащил. Без него я б утонула. Как же я на него донесу?

— Ты должна это сделать. Это твой гражданский долг.

— А как?

Вика не ответила. "Невероятно, — проносилось у нее в голове. — Старательный, исполнительный Федя Сковорода прислуживал нашим врагам! Неужели я неправа? Неужели мое отношение к людям ошибочно? Но как совместить его самоотверженный стахановский труд на восстановлении ГЭС, его поступок на реке с предательской деятельностью? Я запуталась! Я ничего не понимаю!"

— Где же та правда, кто скажет? — вопрошала тем временем Гапуся. — Кто мне скажет — по чести ли, по комсомольской ли совести будет объявлять людям о человеке, который спас тебя от лютой гибели? Меня еще батька, да и мама с сестрой и с братухой учили, да и в школе преподавали, что на добро надо отвечать добром. А как же теперь? Ну, добрые люди узнают про Федьку и то, и это, а что скажут те добрые люди про меня? Дивитесь, скажут люди, на эту неблагодарную девку! Эту злыдню человек от неволи спас, из реки вытащил, а она донесла на него, еще не успев и просохнуть.

— А все-таки ради правды ты должна это сделать, — сказала Вика. — Как бы кто ни думал потом о тебе, но справедливость должна восторжествовать. Человек должен получить все сполна по заслугам. — Вика поймала себя на том, что подражает сейчас и интонацией, и решительностью Алеше Клебанову. Да, именно так сказал бы в данном случае сам Алеша. — Но ты не ошиблась? — спросила она.

— Мне б да Федьку Сковороду не знать! — воскликнула Гапуся. — Когда мы с ним в одной школе учились! А может… — Гапуся помешкала, вопросительно поглядев на Вику. — Может, лучше сделать вид, что я никакого Сковороды здесь и не видала и газеты не читала?

— И это, ты считаешь, будет честным и благородным поступком с твоей стороны?

— А кто его знает, — уклончиво ответила Гапуся, — я ж к тебе с тем и пришла, чтоб посоветоваться.

Вика твердо сказала:

— Ты должна объявить все, что знаешь о нем. Не сделаешь ты, сделаю я.

— Коль на то пошла, так и ты не сделаешь, — проговорила Гапуся, поднимаясь и подбочениваясь.

— Почему? — удивилась Вика.

— А потому, что честное слово дала. Разговор между нами. Я еще подумаю, может, трохи…

Договорить им не удалось. В будке поста требовательно затрезвонил телефон, и Вика кинулась на зов его. Звонили с головного шлюза. Просили ускорить подачу бетона. Вика принялась звонить на бетонный завод, там долго не отвечали, а когда наконец переговорила с диспетчером завода, сообщила об этом разговоре на головной и вышла из будки, то Гапуси подле нигде уже не было.

Вика села на скамеечку к задумалась.

Бетонировка донных отверстий пошла полным ходом. Сперва их захлопывали железными щитами. Вода взбухала, но между щитами и рваными краями отверстий оставались щели, она врывалась в них шумно и угрожающе яростно. Щели затыкали обрезками труб, обернутыми войлоком, и тяжелыми просмоленными шарами из пакли и проволоки. Потом под воду спускались водолазы, чтобы окончательно заделать щели мешками с цементом и деревянными клиньями. И когда вода, наконец усмирясь, лишь скупо сочилась из-за щита, в донные отверстия входили бригады бетонщиц. Девушкам подавали бетон со стороны нижнего бьефа, опуская вагонетки с проезжей части плотины на толстых стальных тросах. Девчата подхватывали вагонетки и принимались за скоростную укладку железобетонных пробок.

А вода продолжала сочиться со всех сторон щита, сквозь узкие промоины и щели, готовая в любую минуту выдавить проволочные шары, трубы, обернутые паклей, мешки с цементом и хлынуть, мгновенно и легко смыв своим ревущим шквалом и бетонную жижу, и девушек, которые, стиснув зубы, спешили укладывать и утрамбовывать эту жижу в отверстия.

Работали, стараясь не думать о том, что впереди тридцатиметровая стена ледяной воды, едва сдерживаемая железным щитом, с боков и сверху бетонная толща плотины, а сзади — нижний бьеф, гранитные фиолетовые валуны, которые, если поглядеть сверху, с берега или с плотины, кажутся не больше спичечной коробки, а отсюда, из донного отверстия, величиной с двухэтажный дом.

Они работали в резиновых костюмах. У них стыли руки, в костюмы просачивалась холодная вода. Хватало булавочного прокола, чтобы вода попала в костюм и раздула его, как мешок.

Особенно трудно было подгонять бетонные пробки под верхнюю стенку. Работали, лежа на бетоне. Дело шло без помех, происшествий, и лишь при бетонировке седьмого дойного отверстия случилось сразу две беды: в тоннель прорвалась вода и в щель втянуло ногу водолаза.

Бригада Синепупенко, работавшая в это время в тоннеле, несмотря на аварийное положение, отказалась подняться на плотину, пока не заделает отверстия. Тогда к девушкам спустился сам Евген Кузьмич Поливода. Они работали, стоя по колено в воде. Агриппина что-то кричала. За шумом, царившим в тоннеле, слов издалека понять было невозможно.

Мутная холодная вода рвалась в щель, хлестала по ногам, а они упорно продолжали подвозить и укладывать бетон все так же по-своему, четко и слаженно, как артиллерийский расчет.

Евген Кузьмич скоро почувствовал, что холод начинает ломить, сковывать его ноги дикой болью. Две рослые девушки, тяжело дыша, с трудом толкали мимо него вагонетку с бетоном. Он узнал их забрызганные водой и цементом, посеревшие от холода лица. Это были Настя Ужвий и Маша Прошина. Евген Кузьмич нагнулся, уперся плечом в вагонетку и помог девушкам толкать ее.

— Водолаза втянуло ногами в щель! — крикнул он Агриппине, поравнявшись с нею.

— Кого?

— Водолаза Жукова.

Гапуся закричала не своим голосом:

— Давайте быстрее, давайте быстрее! — Схватила Евгена Кузьмича за рукав, едва пересиливая шум, рвавшийся из-за щита, катившейся возле ног воды, прокричала ему на ухо: —Если заделаем, ему станет легче? Его спасут?

"Вряд ли, — хмуро подумал Евген Кузьмич, — вряд ли", — но ничего не ответил, лишь неопределенно пожал плечами.

Он привел с собою бригаду водопроводчиков, чтобы загнать воду в трубы, чтоб она не размывала бетон, взялся было работать вместе с ними, но, чувствуя, что начинает задыхаться в этом сыром, стылом, душном, полном грохота тоннеле, побрел к выходу.

Когда Вике сказали, что в седьмое донное отверстие прорвалась вода и там осталась бригада Синепупенко, она сломя голову побежала на плотину.

Там суетились встревоженные люди, снаряжали водолазов. И то, что под воду готовились спуститься сразу двое и что это были самые лучшие водолазы, Жуков и Ненашев, — все это красноречиво говорило, что размеры бедствия почти катастрофические.

— Как там девушки?.. Как там мои девушки? — спрашивала она то у одного, то у другого, тоскливо и испуганно заглядывая в лица людей, толпившихся у парапета.

— Ничего, ничего, крепись, комсорг, — сказал Клебанов. — Сейчас водолазы заделают брешь. Это гвардейцы.

— Но девушки! Как они?..

Клебанов промолчал. Евген Кузьмич Поливода был еще там, внизу, в тоннеле, и никто пока не знал, что творится в седьмом донном.

Помолчав, Клебанов неопределенно сказал:

— Работают.

"Уму непостижимо, родные мои!" — подумала Вика и тут, побледнев от того решения, которое вдруг приняла, храбро и отрешенно пошла к железной лестнице, свисавшей с проезжей части над нижним бьефом. Клебанов схватил за руку, сухо сказал:

— Стой. Там тебе нечего делать.

И она покорно стала вместе со всеми ждать, надеяться, что водолазы, уже спустившиеся к тому времени под воду, скоро заделают промоину, все страхи пройдут и опасность минует девушек.

Время шло, но от водолазов долго не было никаких сигналов, и люди, возбужденные, встревоженные, смотрели на мичмана, стоявшего у телефона, смотрели с надеждой, нетерпением и отчаянием.

Вот лицо его напряглось, сосредоточилось. Он поспешно встряхнул трубку, продул ее еще раз, встряхнул и плотнее прижал к уху.

— Говорите толком, Ненашев, что там стряслось у вас? Что с Жуковым? Что? Сейчас?

И тогда мичман, испуганно оглядев толпящихся возле него людей, сказал:

— Старшину Жукова втянуло ногой под щит. Ненашев пытается вытащить его.

Толпа ахнула, колыхнулась, загомонила встревоженно, словно улей.

Под водою случилось вот что. Водолазы спешно укладывали мешки с песком, когда Жуков почувствовал, что не может шевельнуть ногой. Сначала он подумал, что запутался в какой-нибудь старой, забытой на дне конструкции, но потом понял — ногу втянуло под щит. Холодная испарина покрыла его тело. Он знал, что это значит, если вот так втянет под щит. Сколько уж отверстий заделал он, но все обходилось благополучно, он даже не думал никогда, что с ним может случиться такое несчастье. Сейчас тоже не стоит думать. Пусть Сережа делает свое дело — затыкает промоину мешком с цементом. Ведь там, за щитом, в тоннеле, девчата, они тоже, наверное, не думают, что вода может с минуты на минуту хлынуть во всю ширь и смыть их. Работают, и все. Кладут свой бетон, и все.

Он сообщил наверх нарочито равнодушным голосом:

— Тут такое дело. Меня, кажется, присосало к щиту.

Но там уже знали об этом от Ненашева. Бросив укладывать мешки, Сережа принялся возиться с Жуковым, а тот отогнал от себя друга. Нечего время зря терять. Он подождет. Пусть лучше скорее заделывают промоину, а его можно будет вытащить потом, когда минует опасность у девчат, у Гапуси. "Вот ведь досада, — подумал он. — Я тут лежу и ничем не могу им помочь, ничего не могу поделать".

Ничего не мог поделать. И в глазах стало зеленеть. Зеленые круги, зеленая вода…

Он закрыл глаза. Дышать стало труднее. Сколько времени он под водой? Как там у Гапуси в тоннеле дела? С трудом поднял Жуков тяжелые веки и огляделся. Ненашева не было. Значит, ушёл наверх.

— Ну, как там, Жуков? — послышалось в телефоне.

— Ничего, — с трудом разжал он губы. — Тяните.

И его вновь стали поднимать, и опять ничего не вышло. Ногу как будто припаяло к плотине. Но тяжелее всего была голова. Она гудела, как барабан. Жуков слышал, как гулко и беспокойно толкалась в виски кровь. И когда он подумал о барабане, ему послышалась музыка. Будто по улице идет флотский оркестр и играет походный марш, а впереди всех шагает барабанщик, бьет колотушкой по барабану: бум-бум!

Бум-бум!

Бум-бум! Бум-бум! — стучала в висках кровь. И ему казалось, потому его не могут поднять, что у него очень тяжелая голова.

Ног Жуков не чувствовал вовсе. Они словно онемели. А тут еще захотелось курить. Ужас как захотелось выкурить махорочную самокрутку. Стоит, выкурить, и сразу полегчает, это уж точно, как пить дать, как дважды два — четыре. И тогда его сразу, без хлопот поднимут на плотину.

— Как ты, Жуков? — слышал он далекий, слабый голос в телефоне.

Мичман словно шепотом спрашивал его, а он старался бодро и весело кричать в ответ:

— Ничего!

Ему не хотелось кричать. Он бы с удовольствием совсем не отвечал, молчал себе и молчал, но они там, наверху, все допытываются, такой этот мичман прилипчивый, не приведи боже. И ничего не слышит, хотя Жуков кричит почем зря. "Глухие, что ли?" — в отчаянии думал он и вновь шептал, едва разжимая тяжелые губы:

— Ничего, ничего…

А ему казалось, что он кричит во всю глотку.

Вика подбежала к поднявшемуся из тоннеля, тяжко, с хрипом, с болью дышащему разинутым ртом Евгену Кузьмичу. Схватила за рукав спецовки.

— Что там у них?

— Работают, — сипло выдохнул Евген Кузьмич.

— Жуков! Жуков! Ты слышишь меня, Жуков? — кричал в телефон мичман. Он так кричал, что даже закашлялся. — Жуков, ты слышишь меня?

Он умолк, вслушиваясь, сжимая трубку, отмахиваясь свободной рукой от людей, наседавших на него, и все разом затихали. Немного погодя мичман передавал:

— Говорит: "Ничего". Вот ведь какой золотой человек. "Ничего!" Шепотом говорит, едва слышно.

В толпе, окружавшей мичмана, был и Федька Сковорода. Там же он повстречал и Вику.

— Что ты здесь делаешь? — строго и отчужденно спросила она.

— Беда такая, — сказал Федька. — Прямо с завода заскочил. Поглядеть. Водолаз-то тот самый, знакомый?

— Да, знакомый. Отойдем-ка в сторонку, — сказала Вика, хмурясь. — Есть к тебе разговор.

— Пожалуйста, — и Федька охотно последовал за Викой в сторону от толпы. — О чем разговор?

— Федя, — сказала Вика, остановись и с брезгливой гримасой оглядев его. — Я про тебя знаю все. Это правда?

— Что? — выдохнул Федька.

— То, что рассказала мне Агриппина Синепупенко.

— О! — воскликнул Федька. — Уже успела! Я ж так и знал, что она не тот человек, чтоб промолчать. Но оно и к лучшему, поскольку мне надоела такая жизнь, чтоб от людей ховаться. Если бы я стал полицаем по своей доброй воле, а то было б за что.

— Тебя заставили?

— Да нет, сам, но не по своей воле. — И Федька рассказал, с каким нетерпением ждал человека с распоряжением от подпольщиков, да не дождался, поскольку Николай Власович, должно, унес с собою их тайну.

— Но, быть может, кто-то знает в районе? — спросила Вика.

— Вряд ли. Если б знали, я так думаю, тогда б пришли. А теперь одни только свидетели, что ходил в полицаях. Все селяне могут засвидетельствовать. Вот какая моя биография. Билет под хатой сгорел? Сгорел. Доказательства есть, что не сам спалил его? Нету. В полицаях ходил? Ходил. Есть доказательства, что по заданию подпольщиков ходил? Нету. Я одного красноармейца два дня в балочке ховал, хлеба дал, на верную дорогу вывел, но и здесь доказательств нету, свидетелей не было.

— Это верно?

— Что?

— Красноармеец, подпольщики?

— Свидетелей нет. Какие могут быть доказательства? — почти зло ответил Федька. — Только одно мое честное слово. А на слово верят теперь?

— Ах, если бы было какое-нибудь доказательство! — с отчаянием воскликнула Вика. — Это бы меняло все дело.

— А то я не знаю.

— Но зачем же ты меня обманывал?

— Да ты прицепилась как репей.

— А я тебе верила, как честному человеку.

— А я тебе врал, как человек. На одной правде люди живут, что ли?

— На одной.

— Другой раз тебя так припрет, что не хочешь, а соврешь. Сам себя нехорошими словами обзываешь, а врешь.

— А быть может, ты и сейчас неправду говоришь?

— Сейчас я правду говорю. Не веришь?

Вика строго, внимательно поглядела на него.

— Хочу верить, — решительно сказала она, помолчав. — Все-таки надо верить людям. Иначе как жить на земле?

— Эх! — восторженно и отчаянно вскричал Федька. — Вот то добре. Вот то по-людски! Да я за такие слова что хочешь!.. — И, ни секунды не медля, он перемахнул через перила и быстро, ловко полез вниз по лесенке.

Девушки, грязные, мокрые, озябшие, работали что было сил. Бетон ложился все плотнее, пробкой затыкая донное отверстие. Гапуся не выпускала из рук лопаты. Руки ныли от боли. Вдруг она увидела, как в углу, прислонившись спиной к стенке, присела на корточки Дуся Огольцова и застонала:

— Я больше не могу, не могу… Сил больше нету у меня… Что хотите делайте со мной…

Слезы текли по ее мокрому, озябшему лицу.

— Что? — подбоченясь, подтупила к ней Гапуся. — Встань! Бери лопату! Живот до людей! Все могут, она одна выискалась, не может А другие могут?

Она отчаянно кричала на девушку, а сама чувствовала такую усталость, что тоже готова была сесть рядом с нею на пол — и будь что будет! Хай все пропадает пропадом!..

Но другие девчата работали неутомимо, как заведенные: Люда, Маша, Аня, Настя, Евдокия. А она, Агриппина, выходит, хуже их, чтоб бросить лопату и зареветь от изнеможения? Как бы не так!

И она властно орала на Дусю, пока та не поднялась и не взялась окоченевшими руками за свой совок. Откуда Гапусе было знать, что и остальные девушки давно уже вконец выбились из сил и работают лишь потому, что работает она, их бригадирша. И стоило б ей бросить лопату, как они тоже сейчас же бы побросали все и завыли вместе с ней от усталости и горя. Но она, приведя в чувство Дусю, продолжала класть бетон, восхищаясь и удивляясь их силой (откуда та сила только берется у них!), в свою очередь удивляя их своим неистовым упорством, в котором они черпали ту неукротимую силу.

Дело на укладке подвигалось, бетонная пробка росла, но вот что-то застопорило с подачей, Гапуся кинулась туда, где возились возле вагонетки, соскочившей с рельсов, Люда Белослюдова и Саша Пустовойтенко, и увидела какого-то парня, только что спрыгнувшего с лестницы.

— Где бригадир? Где бригадир? — кричал парень, ухватившись за вагонетку, помогая девушкам возвратить ее на рельсы.

— Я бригадир, — сказала Гапуся, подбежав. — Чего треба?

Вагонетку поставили на колею, парень выпрямился, и Гапуся, глянув на него, ахнула — Федька Сковорода! Вот как опять они повстречались!

Они стояли друг против друга, на самом краю, над пропастью, над мокрыми, в пене, фиолетовыми валунами.

— Помочь вот!.. — прокричал Федька.

— Так что ж ты стоишь, окаянная твоя рожа! — закричала Гапуся так же пронзительно, как только что кричала на Дусю. — А ну, берись! Толкай! Пошли!

И они покатили вагонетку к поджидавшим их, устало опершимся на черенки лопат девчатам.

— Давай кидай! — властно распорядилась Гапуся, сунув в Федькины руки отобранную у Дуси лопату.

И Федька Сковорода покорно, расторопно и размашисто принялся швырять бетон, загребая его на полный совок что было силы.

— Как там с водолазом? — спрашивала Гапуся.

— Еще не вытащили, — отвечал Федька.

Теперь ему, вспотевшему, тоже до нитки промокшему и грязному, разъярившемуся в работе, казалось даже странным, что он мог так долго и трусливо скрываться от людей, вместо того чтоб встать перед ними, выложить им правду, как случилось, поглядеть им в очи и сказать: "Помогите, люди добрые!"

Наконец подняли водолаза. Люди на плотине облегченно вздохнули: если удалось освободить ногу Жукова из-под щита, значит, бетонная пробка теперь забита девчатами наглухо и все главные работы в донном отверстии окончены. Водолаз лежал на разостланном брезенте, сведя к переносице брови. Оглядев столпившихся около него людей усталым взглядом, отвернулся и, шумно вздохнув, едва слышно спросил:

— Как там?.. — И долго молчал, закрыв глаза, кусая и облизывая губы.

— Что, что? — наклонилась к нему Вика.

Он шевельнулся, равнодушно оглядел ее и прохрипел:

— Девушки… Гапа как? — И, увидев рядом с Викой страдальчески сморщенное лицо друга Ненашева, протянул дрожащую руку: — Закурить дай, Сережа…

Когда его увезли в больницу, толпа поредела, разбрелась и на месте происшествия остались лишь Клебанов да Вика. Стояли возле парапета, глядели, как поднимаются по узкой железной лестнице усталые Гапусины девчата. Последними выбрались на проезжую часть плотины сама бригадирша и Федька Сковорода.

— Ну вот и все, — сказал Клебанов, обращаясь к Вике. — А ты боялась.

— Ничуть, — бодро сказала Вика.

— Между прочим, поговорим о тебе, — продолжал Клебанов. — Я на днях уезжаю в Москву учиться, и тебе придется, по всей вероятности, принимать дела.

— Что ты, Алеша! — испуганно воскликнула Вика. — Какой из меня комсорг ЦК!

— Хороший выйдет комсорг. На фронте была?

— Ну так что?

— В рабочем котле варилась?

— Еще недоварилась как следует.

— Доваришься.

— Я, наверное, еще плохо разбираюсь в людях.

— А кто в них хорошо разбирается? Всякий человек очень сложен.

— Я могу напутать, ошибиться.

— Не узнаю тебя, Вика! — с укором сказал Алеша. — Ты что, утратила вкус к самостоятельной деятельности? Ты же любишь самостоятельную работу, смелость, дерзание. А ошибки исправимы. Но, насколько Я понимаю, ты что-то пока еще не ошибалась.

— Но вот чуть было не ошиблась. Чуть-чуть. — Она глядела вслед Сковороде, удалявшемуся рядом с Гапусей и Ненашевым. — Это как, хорошо?

— Не всегда.

— Вот видишь. Но скажи, мы обязаны верить людям, доброму, честному слову их?

— Должны.

— Я тоже так думаю. — Помолчали. — Лучше б ты не уезжал, — тихо сказала она, опустив глаза.

— Почему? — удивился он.

— Так.

— Еще увидимся, — раздумчиво проговорил Клебанов. — Быть может, еще увидимся. Но почему же ты плачешь, что с тобой?

Цыганочка

Путешествия и приключения неудачника репортера

Вместо предисловия

Страшная злая серая крыса Зависть много лот подряд в прошлом беспрестанно грызла мою душу.

Я завидовал репортерам. Завидовал с самого первого своего робкого лепета, напечатанного нонпарелью в конце последнего столбца маленькой раненной газеты.

Еще занимая пост ответственного секретари редакции заводской, многотиражки, выходившей по вторникам, штат которой состоял из редактора и упомянутого выше ответственного товарища, я восторженно завидовал репортерам, мечтая во что бы то ни стало и непременно прославиться на этом поприще.

Моим кумиром тогда был рыжий, подслеповатый и суетливый репортер районной газеты Моня Изаксон. Меня поражало, что он не пишет, а сразу диктует свои репортажи машинистке, держа возле самого носа блокнот, заполненный одному лишь ему попятными крючками.

Позднее объектом моей неугомонной зависти стал Аркашка Григорянцев, репортер центральной отраслевой газеты. Мы с ним когда-то работали вместе на химзаводе, давно не виделись, я даже не знал, что он трудится репортером, а когда он рассказал мне кое-что из своей производственной практики, я чуть не лопнул от переполнившей меня зависти.

Помнится, он сидел, элегантно положив ногу на ногу, лениво пошевеливая ступней, обутой в немыслимо красивый оранжевый ботинок на каучуковой подошве, рассматривал меня дружески-снисходительно и рассказывал эпизоды из своей репортерской жизни.

Боже мой! Что это была за жизнь! Чего он только не рассказывал мне! Вот вызывает его главный редактор: "Товарищ Григорянцев, дорогой Аркаша! Расшибись в доску, а сделай. Только на одного тебя надежда. В столицу прибывает герой Н. На привокзальной площади грандиозный митинг, вход по пропускам, нашей газете пропуск не дали, а репортаж о митинге должен появиться в очередном номере. Давай, Аркаша, товарищ Григорянцев, действуй".

И он действует.

Сперва он околачивается в толпе зевак возле милицейского оцепления, невдалеке от того места, где устроен проход для гостей, приглядывается, присматривается, прицеливается и вот уверенной твердой поступью, подняв воротник пальто и нахлобучив на глаза кепку, устремляется в проход следом за солидным, важным товарищем. Важному товарищу милиционеры отдают честь, а у отчаянного Аркашки требуют пропуск. Что же делает в столь критический момент находчивый репортер?

Находчивый репортер многозначительно кивает в сторону удаляющегося важного товарища, таинственно и зловеще шипит: "Ты что, не видишь?" — и ошалевшие милиционеры расступаются перед ним, приняв его за сыщика или бог знает за кого.

И вот он возле трибуны, строчит в блокнот обо всем там происходящем, потом галопом мчится в редакцию и — все в порядке! Репортаж готов!

Я представляю себя на месте Аркашки, шмыгающим с поднятым воротником пальто мимо неусыпного оцепления, и со стыдом, горечью понимаю, что мне никогда не стать репортером. Мне не совершить не только такого, но даже более незначительного поступка. У меня все будет не так. Меня сразу же уличат во лжи и, чего доброго, вдобавок наломают шею. Чтобы не повадно было.

Я завороженно смотрю ему в глаза.

— Была еще история, — жеманничает. Аркашка, глядя в потолок. — Нужно было срочно взять интервью у наркома.

Аркашка оценивающе оглядывает меня, соображая, должно быть, стоит или не стоит раскрывать передо мной все свои главные козыри, оттопыривает толстую, сочную нижнюю губу и, решив, что не стоит, продолжает:

— Какого наркома — это для тебя неважно. Наркома союзного значения. И все. На этом — точка. Можно было взять интервью у какого-нибудь зама, в крайнем случае — у помощника, наконец, — у начальника главка, но, ты понимаешь, все это второй сорт. А вот если у самого наркома… Понимаешь? Это уже сенсация. Мы всем утираем нос.

Одним словом, это был опять же невероятно героический, достойный вновь прославить моего друга поступок. Мой друг пробрался к наркому, ловко минуя все преграды, возникавшие на его пути, и взял у наркома интервью. А куда наркому было деваться, когда он увидел, как в его кабинет этакой вальяжной походочкой входит пройдоха репортер? Некуда было деваться наркому.

Слушая Аркашку, я с тоской понимал, что мне с таким моим прямолинейно-бесхитростным характером никогда не стать репортером. Куда там!

А стать репортером очень хотелось. Даже после войны, когда я был принят в редакцию одного из самых популярнейших, известнейших еженедельников на должность разъездного очеркиста. Чем плохо быть очеркистом? Так нет, меня, вопреки здравому смыслу, все равно продолжало, как в омут, тянуть в репортеры.

А какие у нас в еженедельнике были тогда репортеры! Зависть вконец истерзала душу мою.

Один из них, например, выискал не то в Челябинске, не то в Омске старичка со старушкой, проживших в мире и согласии ровно пятьдесят лет, и устроил этим почтенным божьим одуванчикам золотую свадьбу. Под новобрачных была подана тройка серых, в яблоках, лошадей. Пир закатили в самом лучшем городском ресторане, собрали уйму гостей, созвали из других городов всех сыновей, дочерей, внуков и правнуков, а одного малого, солдата, воинский начальник отпустил по такому торжественному случаю в отпуск, и он прилетел на золотую свадьбу прадеда с прабабкой на самолете черт знает откуда. Две недели подряд весь город только и толковал про эту свадьбу, про то, что самый лучший кондитер сделал специальный торт величиной с автомобильное колесо, и про то, сколько сливок, масла и шоколада ухайдакал он в это сооружение за счет директорского фонда и профсоюзной кассы завода, на котором всю свою жизнь проработали старичок со старушкой.

А другой репортер пронюхал, что в Москве, проездом, всего на одну ночь, остановился маршал Чойбалсан, помчался к нему на дачу, добился приема, и скоро в нашем еженедельнике появилась очень интересная беседа маршала Чойбалсана с этим репортером.

Да что там говорить! Это были настоящие ребята, почище Аркашки Григорянцева.

А у меня все шло наоборот. Когда мне однажды поручили взять интервью у командующего военным округом, я десять дней проболтался в приемной маршала и за все эти дни, как ни пыжился, не смог пробраться дальше вежливых, корректных и, как мне казалось, уничижительно презрительных ко мне адъютантов командующего.

И все-таки мне по-прежнему очень хотелось стать репортером, даже несмотря на то, что самые неожиданные неудачи всюду сопровождали меня.

А жизнь в редакции еженедельника шла своим черёдом, размеренно и безалаберно. Составлялись самые строгие планы на несколько номеров вперед, а потом все эти планы вдруг летели в тартарары, и тогда не только редакторам отделов, литсотрудникам или репортерам, но и нам, разъездным очеркистам, приходилось довольно туго. Все это, возможно, случалось из-за того, что фантазия нашего главного редактора Алеши не знала удержу и ни ему, ни нам не давала ни сна, ни отдыха.

Буран в Архангельске

То было раннею весной…

В командировки мы ездили парами: один писать-описывать, другой — фотографировать. И при таком спаренном методе труда мы не только дополняли, но иногда и выручали друг друга. То, бывало, получался хороший очерк, но выходили средненькие фотографии, то, наоборот, — фотоснимки бывали такие, что глаз от них не оторвешь, а очерк вял, и сер, и уныл, и скучен до такой безобразной степени, что при чтении его начинали ныть зубы.

Пары очеркистов и фотокорреспондентов за время работы, разумеется, пригляделись друг к другу, притерлись характерами, сдружились, произошел, так сказать, естественный, непроизвольный отбор этих пар, и я, в результате такого отбора, чаще всего отправлялся в путешествия по стране с Мишей Славиным, малым добрым, ласковым, долговязым и старательным.

В один прекрасный день нашему Алеше взбрела в голову довольно оригинальная идея: разослать три пары корреспондентов в три различные географические точки нашего отечества, расположенные на сорок втором меридиане, а потом поведать миру со страниц еженедельника, что происходило в этих точках тридцать первого марта. А точки были выбраны на карте такие: Архангельск, Сальские степи и Сухуми.

Нам с Мишей достался Архангельск.

Недавно я просматривал еженедельник, вышедший в одно из апрельских воскресении 1946 года, где были напечатаны наши корреспонденции, проиллюстрированные фотоснимками. Все-таки здорово придумал тогда неугомонный Алеша: вся страна, что говорится, сверху донизу, от Архангельска до Сухуми, от сугробов до цветущих магнолий. Вот каково оно, отечество наше!

"Еще накануне все кругом было тихо, — писал я в том номере. — Деревянные тротуары Архангельска, очищенные от снега лопатами и метлами, были чисты, как надраенные палубы лесовозов, зимующих во льдах возле города. По краям тротуаров протянулись сплошные, выросшие за зиму сугробы в рост человека, на крышах деревянных домов спокойно лежали чуть ли не метровые снежные шапки, до боли в глазах белеющие на солнце.

Вечером над городом заиграло северное сияние. С горизонта поднялись в темную высь столбы белого неясного света. Еще много народу было на улице, и все видели, как расчертили черное небо эти гигантские, белые, колыхающиеся, призрачные колонны. Они быстро росли, ширились на глазах людей, изумленных величием природы. Светящиеся колонны, колыхаясь, разгорались все ярче и ярче, будто кто-то из-за горизонта все время раздувал их холодное пламя. Вот столбы соединились между собой — и весь горизонт как бы задернуло светлым колеблющимся гигантским пологом. Вверху, под небесным куполом, появился темно-красный шар, а от него волнами во все стороны побежали вниз веселые ленты-радуги.

В этот вечер на городском стадионе происходили соревнования конькобежцев. Как и всегда в последних числах марта, зима в Архангельске была в полной силе, еще не тронутая теплом. На улицах, полях и скверах снежный покров достигал 60 сантиметров. Люди кутались в шубы, стояли морозы.

О весне в Архангельске в конце марта только начинают думать. Недавно закончилось областное совещание председателей сельсоветов. Несколько дней подряд, по-северному не торопясь, обсуждали вопрос, как готовятся коллективы к весеннему севу. Агрономы, правда, уже составили планы весенних работ, но ведь времени-то впереди еще много! Сеять в области начнут примерно в десятых числах мая. И сейчас большинство колхозников работает на лесопунктах: валят мачтовый, строевой, первейший во всем мире лес Советского Севера. Работа эта зимняя.

Весной, только тронется лед на Двине, начнется сплав, и работы в лесу прекратятся. Лесорубы разойдутся по домам, по колхозам. А сейчас, пока зима, в заснеженных лесах области ежедневно заготовляется по 35 тысяч кубометров древесины".

И дальше было написано:

"У стенки торговой пристани стоит ледокол "Ленин". Он в любую минуту готов к отплытию. Команда живет на корабле, из широких труб ледокола лениво тянется дымок. Ледокол стоит под парами, готовый, ломая лед, идти в Белое море, а если нужно, так и дальше — туда, где понадобится его могучая пробойность.

Недели через две ледокол будет взламывать лед на Двине — для моряков начало весны. И поэтому весна на Двине здесь наступит почти на месяц раньше весны колхозной".

Нет, я тут ничего не приврал, никак не погрешил против совести. И тем не менее все было как бы и так, да немного не так.

Видит всевышний, я старался как мог. Для того чтобы Север в эти дин выглядел суровым Севером, я ну если не подтасовывал карты, то, признаюсь здесь как на духу, в поте лица умышленно делал некоторые определенно "северные" акценты.

Обратите внимание: я написал, красоты ради, что "люди любовались северным сиянием, изумленные величием природы". Любовались, быть может, и все, но величием природы были поражены лишь я да Миша Славин. Приезжие. Которым все это было в диковину. А для архангелогородцев сияние было таким же привычным явлением, как, скажем, радуга в Подмосковье.

И далее строчил я: "Люди кутались в шубы, стояли морозы".

Что говорить, я из кожи лез вон, лишь бы сделать свой репортаж исключительно северным, ни на секунду не забывая о том, что другие пишут из Сальска, где идет полным ходом весенняя пахота, и из Сухуми, где цветут магнолии и даже купаются в море.

Вот я и старался. И о совещании председателей сельсоветов, и о толщине снежного покрова, и о ледоколе, и о том, что весна на Двине начнется на месяц раньше, чем в колхозах.

Одним словом, мною были приняты все необходимые меры к тому, чтобы выполнить поручение Алеши, не ударить лицом в грязь, сделать все, что только зависит от меня, чтобы Север предстал перед нашими читателями истинным Севером.

Но каково было моему другу! Он уныло бродил по улицам, увешанный фотоаппаратурой, но так за весь день и не сделал ни одного снимка. Ах, это мартовское солнце. Оно испортило все настроение милому, добропорядочному Мише. Натура была явно не та. Архангелогородцы, конечно, радовались теплому безмятежному солнечному дню, снег на припеке подтаивал, с заснеженных крыш свисали длинные, слезящиеся сосульки. Одним словом, был самый ординарный московский мартовский денек с ослепительно сиявшими под солнцем сугробами, с длинными голубыми тенями, а от тротуаров в иных местах даже поднимался легкий парок.

"Все пропало, — безнадежно и печально бормотал Миша. — Все пропало".

Мы побывали, между прочим, на базаре, где я купил несколько килограммов мороженой печорской наваги, которой в то время в Москве днем с огнем нельзя было найти; потом заглянули в комиссионный магазин, и Миша увидел там какую-то чудо-оптику. Эта оптика была так великолепна, что у Миши, когда он вцепился в нее, побелели пальцы. Стало ясно: мы должны приобрести ее. Подсчитали все наши материальные возможности, отложили деньги на обратную дорогу (прошу обратить внимание — в мягком вагоне), на то на сё, и чудо-оптика стала безраздельной частной собственностью Миши Славина.

Потом мы пили пиво, видели северное сияние, так поразившее наше неискушенное воображение, и улеглись спать.

Бедный и счастливый Миша долго не мог заснуть. Наступал последний день марта. Что-то он принесет, как сумеет Миша выкрутиться, если опять будет сиять солнце и капать с крыш? Мне-то было, конечно, легче. Я мог просто обойти молчанием и эти левитановские тени, и эти предательские сосульки. Ну а Миша? Как он изловчится и запечатлеет сосулистый подмосковный денек на фотопленке, чтобы он, оставаясь безмятежно ярким, в то же время был яростно северным? Ведь в противном случае не только в нашей командировке, но и во всей Алешиной затее не будет никакого смысла. Все дело заключалось в контрастах. Я прекрасно понимал, какие горькие, беспокойные мысли бродят в добропорядочной Мишиной голове, но чем я мог помочь ему?

Однако все шло будто по заказу. Будто наш проницательный Алеша предвидел, что ошибки с его затеей произойти не может.

— Вставай! — радостно орал Миша.

Нескладный, в нижнем солдатском белье, с растрепанными русыми волосами, он метался, чуть не приплясывая, по комнате, наступая на завязки кальсон, и орал, словно оглашенный:

— Красота! Красотища-красота!

Было утро. Миша не врал: на улице была та самая красотища-красота, которой не хватало ему весь вчерашний день. На улице неистовствовал буран. Да какой! Одно загляденье. Вот что про этот буран написал я в своем репортаже: "Буран бушевал весь день, беснуясь, крутя снег, с каждым часом все свирепея. К полудню белая непроницаемая пелена закрыла от города старый петровский остров — Соломбалу. Все его доки, стрелы кранов, мачты отстаивающихся на зимовье малых и больших кораблей — все скрылось от взоров архангелогородцев". И дальше: "Рано утром ветер налетел на город, бросая в стены домой, в лица пешеходов колкий, сухой снег, срывая с заборов афиши о гастролях трансформатора Мартини".

Миша, вновь обвесившись со всех сторон аппаратурой, вихрем вылетел из гостиницы и растворился в снежном мареве. Он пропадал чуть ли не весь день, носясь по городу и фотографируя аэросани на Двине, корабли во льду, закуржавленные березы, людей, прячущих лица от стремительных вихрей снега. Я, вероятно, не ошибусь, если скажу, что в тот день на весь Архангельск Миша Славин был единственным человеком, с лица которого не сходила радостная, блаженная улыбка, так он веселился по поводу налетевшего на город бурана. Но как на эту радостную физиономию смотрели архангелогородцы? Один, вероятно, с недоуменном, другие — с осуждением, а третьи даже, быть может, с опаской: черт его знает, что это за блаженный вдруг появился на городских улицах?

Ах, как он был кстати для нас, этот буран!

А теперь — скорее в Москву, в редакцию. Промедление смерти подобно. Билеты для нас заказаны завхозом обкома, забронированы в кассе вокзала, стоящего на том берегу Двины. Подхватываем чемоданы, переправляемся через реку на ледоколе, стучимся в окошечко кассы, выдающей билеты по броне.

Вы помните, дорогой читатель, когда мы покупали в комиссионном магазине чудо-оптику, то отложили деньги на билеты в мягком вагоне? Я тогда просил вас обратить на это особое внимание. Так вот, словно в отместку за то, что мы так по-телячьи ликовали целый день, нас на железнодорожном вокзале поджидала довольно печальная новость: один билет для нас был забронирован в мягкий вагон, а второй, к великому нашему изумлению, оказался забронированным в вагон международный. Все бы ничего, но я, помните, купил навагу, а Миша — эту самую чудо-оптику, и денег мы, помните ли, оставили в обрез, только на два билета в мягком и тридцатку на еду. Мы могли перебраться в любой вагон. Даже в бесплацкартный. Но все билеты давно были проданы. Все, кроме наших двух. Но разница стоимости мягкого и международного билетов "съедала" последнюю нашу тридцатку.

Что было делать? Мы с Мишей до того ошалели, что долго не могли произнести ни слова. Вернуться в город и уехать на следующий день? Но из гостиницы мы выписаны, наш номер наверняка уже занят новыми постояльцами. И нужны будут деньги на завтрак, на обед, ужин, на оплату жилья. Нет, этот вариант отпадает. К тому же нам надо спешить. В редакции нас ждут. Продать навагу? Но кто ее здесь купит? И надо же было мне, дураку, приобретать этих замороженных рыбешек, черт бы их побрал! Миша тоже хорош: оптику, видите ли, надо было во что бы то ни стало купить ему.

— Ну что? — остервенело спрашиваю я у своего спутника.

— Давай поедем, — печально предлагает Миша.

— Две ночи и день не евши, не пивши?

— Неужели не вытерпим? — с сомнением, однако, спрашивает он.

— Вот и я то же думаю.

— Давай постараемся, а? — Миша ласково глядит в мои злые глаза.

И мне становится почему-то неловко перед ним. Словно это я все подстроил: не только навагу, погромыхивающую в моем пустом чемодане, но и эту чудо-оптику и неожиданную чехарду с билетами.

— Поехали, — отрешенно машу я рукой. — На фронте бывало и похуже.

— Конечно, — обрадованно подхватывает Миша. — В вагоне и тепло, и спать можно сколько хочешь.

И вот — лиха беда начало — едем.

Я — в мягком, Миша — в международном.

Ночь прошла вполне благополучно. Как в мягком, так и в международном. Мы с Мишей преспокойно выспались вместе со всем населением поезда.

А утром я понял, что жестоко просчитался. Прогадал. Миша ехал не только комфортабельнее, чем я. Он ехал один в купе. А это при нашем положении давало ему немалое преимущество передо мной. Он, если бы захотел, мог в своем одиноком, купе волком выть с голоду, произносить трагические монологи, метаться из угла в угол, жевать поясной ремень, прыгать с полки на полку. Одним словом — творить любые чудеса, и никто бы его не увидел и не услышал. Но каково было мне, когда я ехал сам-четверт! Скоро я понял весь ужас своего положения.

Я проснулся не то от яркого солнечного слега, плотно забившего купе от пола до потолка, не то от оживленного громкого говора моих попутчиков, уже умывшихся, причесавшихся, прибравших постели. Теперь они готовились к самому главному — утренней трапезе и раскладывали на столике всяческие дорожные съестные припасы.

Общеизвестно, что человек, вырванный из привычных для него домашних условий и помещенный в купе железнодорожного вагона, тут же, как кролик, начинает торопливо есть все, что попадает ему под руку. При этом он съедает за один присест в три-четыре раза больше того, что он обычно съедает, находясь в домашних, привычных для него условиях. В вагоне он может запросто, не моргнув глазом, съесть пару куриц, десятка полтора вареных яиц, килограмм колбасы, столько же сыра, выпить стаканов пять чаю и, икнув от удовольствия, победно после этого оглядеться. Самые яростные приверженцы диетического, строго ограниченного питания, очутившись в железнодорожном вагоне, немедленно, в силу действующих в этом вагоне условных рефлексов, превращаются в преотличнейших обжор. А я не учел этого непременного условия всех железнодорожных переездов от Бреста до Владивостока, от Архангельска до… Короче говоря, я не учел, что, попав в вагон, автоматически становлюсь обжорой. Да еще каким — избранным. Обжорой без средств пропитания.

Я всегда ел мало, и, сложись подобная ситуация в домашних условиях, я бы легко промаялся без еды не только до следующего утра, но, быть может, даже до вечера дотянул, если уж на то пошло, да если еще на спор. Но железнодорожное купе как фактор, неотразимо и мгновенно превращающий нормального человека в обжору, я не учел. Каюсь.

Итак, проснувшись неизвестно от чего (солнечный ли луч, голоса ли спутников), еще не осознав полностью, кем уже стал, поселившись в вагоне, я доброжелательно свесил голову и поглядел на своих спутников. Очень симпатичные люди. Двое мужчин и женщина. Еще вчера, ложась спать, деликатно отказавшись разделить с ними вечернее чаепитие, легко при этом соврав, что очень плотно поел в городе, я познакомился с соседями. Они ехали в Москву на какое-то межзональное совещание, были дружны, веселы, к ним тогда пришли еще двое из соседнего купе, и они долго и мило болтали я смеялись там, внизу, вспоминая знакомых и разные забавные истории. Нынче эти соседи тоже пришли к моим спутникам в гости и устроили коллективный и обильный завтрак. Они стали есть не спеша, со вкусом, с разговорами. Да и куда им, собственно, было торопиться? В купе тепло, до Москвы далеко, за окном ослепительно сияет веселое солнце, искрятся снега, на столике, на диванах разложено и то, и се, и пятое, и десятое… Снеди-то всякой навалено, бог ты мой праведный! И соленые огурчики, и отварная трещечка, и мясо холодное, и колбаса, и куриные гузки да ножки… Разглядывать нет больше мочи!

И во мне разгулялся дикий, звериный голод. Быть может, еще и потому, что я всё время думал о том, что в моем чемодане лежит одна лишь мороженая навага. И еще о том, что до Москвы нам ехать целые сутки. Мне тогда было невдомек, что голод мой объясняется совсем иными причинами и еще со вчерашнего вечера, как только тронулся поезд, я нахожусь уже совсем в ином качестве, превратясь в самого типичного железнодорожного пассажира, и мне так нестерпимо хочется есть не потому, что я действительно проголодался, а только лишь потому, что такова судьба всех пассажиров: жевать и чавкать с утра до ночи.

Я отвернулся к стене и зажмурился. Но это не помогло. Затылком, спиной я чувствовал, как мои спутники выпивают по стопочке, крякают, закусывают, слышал их непринужденную болтовню.

— Сосед, — немного погодя крикнул кто-то из них. — Полно спать, пора за дело приниматься. — И они весело засмеялись. — Давай к нам за компанию.

Притворяться спящим было бессмысленно. Я перевернулся с боку на бок, вновь свесил голову, премило улыбнулся и сказал бодрым голосом:

— С добрым утром. Большое спасибо за приглашение, но я уже позавтракал. Когда вы еще спали. Привычка такая — завтракать чуть свет. Привычка дурацкая, но что же поделаешь? Рано начинаю работать, чуть свет, а без завтрака не могу. — Я чувствовал, что завираюсь, но остановиться уже не мог и продолжал нести околесицу: — В вагоне, конечно, какая работа, правда? Ну, так я решил основательно выспаться. Приятного вам аппетита.

И с этими словами я лег на спину и смежил веки. И как только я сделал это, перед глазами замелькали, замельтешили стопки, куриные ножки, соленые огурцы, скибки мягкого ржаного хлеба, вареные яйца, стаканы с крепким горячим чаем и снова куриные ножки и вареные яйца.

Тем не менее я все-таки проявил достаточно мужества и самообладания и пролежал так, судорожно сжимая глаза, до тех пор, пока мои неторопливые попутчики не покончили наконец со своим роскошным завтраком.

Когда они собрали со стола и, сытые, отяжелевшие, разомлев, развалились на диванах, я вновь изобразил на лице доброжелательную улыбку и спрыгнул с полки.

Выходя в коридор, Я услышал за своей спиной такой разговор:

— Странный человек, — сказал один.

— Да, — сказал другой, — завтракает в темноте.

— А вы заметили улыбку? — сказала женщина. — Он так жалко улыбается, будто его высекли.

Я поскорее прикрыл за собою дверь.

Поезд лихо подкатил к станции. Пассажиры, стремясь поскорее выполнить свои обязанности, сломя голову ринулись изо всех вагонов к ларькам, буфетам, продуктовым киоскам, и несколько секунд спустя все они уже что-то поспешно ели.

Я брел по платформе, стараясь не смотреть на жующих вокруг меня людей. Навстречу, горестно ссутулясь, высоко, по-журавлиному поднимая ноги, вышагивал осунувшийся, поблекший, побледневший и какой-то странно печальный Миша.

— Ну как? — тихим голосом, подозрительно, затравленно оглядываясь по сторонам, спросил он.

— Соблазнов много, — неопределенно ответил я, тоже заговорщически оглянувшись.

— Плохо, — признался он. — Очень есть хочется. Прямо не могу.

— Продай оптику, — сказал я.

— Да кому ее здесь продашь? — Он уныло покачал головой. — Ни одного знакомого человека на весь поезд.

— А ты не думай об еде. Вот я не думаю — и… хорошо. Все в порядке. — Мне стало жаль его. Он был на голову выше меня, как говорят — крупнее, и есть ему, естественно, тоже хотелось больше, чем мне. Каково же ему, бедняге, приходится, если я почти не в силах терпеть?

Мы постояли еще немного, потолковали о том, нельзя ли где-нибудь сварить мою навагу, пошарили по карманам, смутно надеясь, что у кого-нибудь завалялась трешка, а то и целых пять рублей, но ничего не обнаружили и побрели к своим вагонам. Благо уже дважды пробили в колокол.

А время шло. Стрелка часов завалила к полудню. Стало быть, наша берет! Нам остается голодать куда меньше суток.

Однако не рассказать ли мне своим спутникам, положив руку на душу, в какой переплет попали мы с Мишей на архангельском вокзале, не одолжить ли у них на пропитание десятку-другую рублей? Они бы, конечно, не отказали, эти симпатичные, веселые, добрые люди.

Но у меня не хватало духу. Умение просить — удел не каждого. И я продолжал кривляться. Я ввалился в купе этакой вальяжной, истомленной походкой и презрительно, сыто кривясь, небрежно проговорил:

— Ну и водка в здешнем буфете. Где ее только такую делают. Вроде касторки.

Мои спутники с участием смотрели на меня.

— Впрочем, солянка была неплоха, — продолжал я, забираясь на свою полку.

— Снова спать? — удивленно спросили у меня.

— Да, — беспечно воскликнул я, умащиваясь на полке.

— А быть может — в пулечку? — предложили мне снизу. — После обеда в самый раз.

Я вновь притворился спящим. Сколько я так притворялся, не помню, но только в долгом времени аль вскоре действительно сладко и блаженно заснул. И меня посетили обильные кулинарные сны. В этих снах я видел селедку по-русски, с горячей рассыпчатой картошкой, с холодным сливочным маслом. А потом я увидел пельмени. Пельмени предлагались мне на выбор — и с маслом, и со сметаной, но все это я решительнейшим образом отверг и решил есть их с уксусом, предварительно крепко поперчив.

Но как бывает во всех сновидениях, мне не удалось не только насытиться, по даже одного паршивого пельмешка проглотить. Я успел наколоть его на вилку, даже поднес ко рту, чувствуя обжигающий, взрывной жар сочного мяса и перца, как меня разбудили.

За окном догорала вечерняя заря. В купе уже было сумеречно, однако огня еще не зажигали. В дверях, заслонив своей длинной тощей фигурой весь проход, оперевшись руками в косяки, стоял Миша.

— Вот, проснулся, — сказал Миша. — Он лучше меня расскажет.

— О чем? — спросил я.

— А как мы с тобой ездили на Кубань.

Месяца три назад мы с ним были на Кубани, в Приморско-Ахтарской станице. Даже дальше — в колхозе "Красный боец", расположившемся тремя хуторами километрах в двадцати от станицы вдоль Бейсовского лимана.

Это был интересный колхоз. В начале 1946 года он справлял двадцатипятилетие своего славного существования. Вместе с ним праздновал двадцатипятилетие председательской деятельности и его организатор и бессменный руководитель депутат Верховного Совета СССР Петро Степанович Тамаровский. Юбилей задумано было отпраздновать торжественно. Решили созвать гостей из многих районов. На праздник в колхоз приедут из Краснодара и даже из Москвы. Маляры, нанятые в районном центре, старательно отделали под масляную краску правление колхоза и клуб.

Посетили этот колхоз и мы с Мишей. Конечно, это была срочная поездка, и в редакции, по обычаю, торопили, просто в шею гнали нас в эту командировку. Как всегда, в редакции что-то "горело", что-то "летело", заведующие отделами во главе с Алешей в панике и отчаянии хватались за головы, сотрудники меньше рангом словно угорелые носились по коридорам и этажам.

Мы познакомились с Петром Степановичем Тамаровским, кузнецом Глуховичем-старшим, вместе с которым, будучи бойцами Красной Армии, только отвоевавшись, они закладывали колхоз, парторгом Григорием Иваненковым, заместителем Петра Степановича Глуховичем-младшим, и они нам все как есть порассказали, и Мише было что фотографировать: и ровные, в садочках, улицы хуторов-бригад, и птичьи стада на ферме, и россыпи отборной пшеницы в колхозных закромах. Я не знаю, как там в "Красном бойце" сейчас, но даже в том, голодном 1946 году в правленческих амбарах лежали сотни чувалов с зерном, заработанным колхозниками, — некуда девать. Особенно понравился мне сам Петро Степанович, человек уже в годах, но крепкий, здоровый, с задубленным на жестких степных ветрах да под яростным степным солнцем крупным лицом. Говорил он не спеша, держался с достоинством, на людей поглядывал весело, доброжелательно, хотя и с этакой своеобразной хитрецой, присущей лишь русскому смекалистому мужику, который даже когда спит, и то всегда себе на уме. Под стать ему были и его ближайшие соратники — и кузнец, и заместитель, и парторг.

"Они накроют для гостей стол так, что доски будут трещать, — с восторгом писал я в репортаже о колхозе. На столе будет мед с колхозной пасеки, свое виноградное вино, фрукты из своего сада. Приколют крупных свиней, зарежут кур и баранов. Сядут гости за стол, поднимут стаканы, подивятся, спросят: кто же таких закусок наготовил — больно хороши! И тогда им укажут на лучших свинарок Корнееву и Буровинскую, на старого чабана Огненко, на доярку Нину Водолага, на птичниц, на садовода, на одногектарниц из бригады Михайловой…"

Мы и с этими людьми тоже познакомились, и они, как и председатель Петро Степанович, привели нас с Мишей в полнейший восторг, так душевно красивы, величавы и скромны все они были.

И вот о встрече-то с ними, о том, как они живут и работают, любят свой колхоз, начало которому было положено в те далекие двадцатые годы, когда пахать в степь выезжали с винтовками за спиной (кругом рыскали белогвардейские банды), обо всем этом мне и надо было рассказать своим спутникам по вагону, и пока я собирался с мыслями, они вместе с Мишей выжидательно, с любопытством смотрели на меня. Не знаю почему, быть может оттого, что я лежал на полке в теплом купе мягкого вагона и притом был дьявольски голоден, вероятно все-гаки поэтому, но меня помимо воли моей вдруг понесло совсем в другую сторону.

Свесив голову с полки, я стал рассказывать о том, как мы добирались от Краснодара до Приморско-Ахтарской. Стояла лунная, морозная ночь. Старенький пустой вагонишко кряхтел, трещал, вздрагивал от холода. Дрожали в этом еле освещенном тряском помещении и мы с Мишей. К полночи мы окончательно окоченели в своих фронтовых сапогах и довоенных потертых демисезонных пальтишках. Окоченев, мы стали двигаться, шарить по вагону, в надежде найти где-нибудь более или менее теплый уголок. И нашарили. Вдоль боковой стенки, чуть ли не под потолком, вдоль багажной полки тянулась теплая труба парового отопления. Ликованию нашему не было предела. Мы ловко, как обезьяны, забрались на полку и прижались спинами к трубе. Когда забрезжил рассвет, мы уже почувствовали спинами тепло парового отопления и даже начали было согреваться, как поезд резко стал тормозить, и вагонишко затрясло, будто малярика.

Первым полетел Миша. На узенькой багажной полке вообще было трудно удержаться, а когда вагонишко затрясся и запрыгал, мы, задремавшие было, вовсе лишились всякой опоры и как знаменитое ньютоновское яблоко ссыпались на пол, нисколько не ушиблись и, развеселившись, враз согрелись. А тут на остановке в вагон с гомоном, смехом, топотом ввалилась ватага бойких женщин, как скоро выяснилось, работниц Ахтарского рыбозавода, до Ахтарской оказалось езды всего два перегона и мы с Мишей обрадовались этому сообщению так, будто прибывали не в районный городок, а невесть куда.

…— Но все это, конечно, ерунда. Ну, позябли, свалились с полки, с кем не бывает, правда? — обратился я к своим архангельским спутникам. — А вот когда нам дали на обратную дорогу петуха…

В Приморско-Ахтарской нас определили на постой к Лебеденкам, к деду Павлу да тетке Ульяне.

Хатка у них была чистенькая, с маленькими веселыми окошками, крашеными полами, но промерзала к утру не хуже того задрипанного вагона. Впрочем, она согревалась очень стремительно всего от пары-тройки охапок соломы.

Дед Павел был тощенький, угрюменький, застенчивый, как говорят — пришибленный жизнью, годами. Впрочем, думается, его пришибло не столько этими двумя обстоятельствами, сколько непререкаемой властью супруги — толстой, громогласной тетки, с обвисшими пудовыми грудями.

— Та шо вы, скаженные! — поутру начинала она кричать истошным голосом во дворе на поросенка, козу и "курей". — Та тю на вас! Объилы нас с дидом дочиста!

— Анфиса Петровна, Анфиса Петровна! — минуту спустя уже сладким голосом кричала она своей соседке. — Чи не бачили вы, будуть нынче в райторге крупу отоварювать? Будуть? Ото я дывлюсь, куда то старая Гончариха чуть свит с сумкой подалась.

А дед в это время знай помалкивал на кухне, то и дело подсовывая в печь жарко схватывающиеся там огнем пучки соломы.

Старики были милые, занятные, очень жаль, что мы так мало "погостювали" у них: пару дней до отъезда в колхоз, пока за нами не прикатила легкая рессорная бедарка, запряженная резвыми вороными конями, да пару суток по возвращении из колхоза, пока мы с Мишей бродили по приморским улицам станицы и однажды ездили на розвальнях, посмотреть, как идет подледный лов судака.

В день отъезда мы долго были на рыбозаводе, и рыбачки, работавшие там на сортировке и укладке в ящики судака, узнав, что пришли московские корреспонденты, дружно накрасили губы. А были они в теплых шалях, в брезентовых да резиновых куртках, напяленных поверх ватников. В лабазах, где они работали, стояла такая же стужа, как в том вагоне, в котором мы с Мишей прибыли в станицу.

До нашего отъезда оставалось минут сорок, когда мы вернулись в хату Лебеденок, чтобы расплатиться и распрощаться с этими милыми стариками.

— О, ось воны и явились! — зло и радостно закричала тетка Ульяна, как только мы вошли во двор. Я ж говорила, шо то за народ с Москвы. Воны ж гаки непрактычни, таки непрактычни!

— А в чем дело, тетя Ульяна? — с тревогой спросил я, не чувствуя за собой никакой вины и в то же время поддаваясь беспокойству, исходившему от истошного вопля нашей доброй хозяйки.

— Вони ще спрашивають! — отчаянно всплеснула она руками. — Вони ще спрашивають! Та до вас тут приходив человик с райторга и прынис вам на дорогу продуктив! — вскричала она еще яростнее.

— Очень хорошо, — благодушно сказал Миша.

— Хлиба буханку, — продолжала орать тетка Ульяна, — кулек конхветов та ще й петуха.

— Ну и отлично, — сказал Миша.

Тут тетка Ульяна подбоченилась и, склонив голову набок, саркастически посмотрела сперва на Мишу, потом на меня.

— Гляньте, люды добри! — вновь торжествующе закричала она. — Старый, иди и ты подивись на тих московських! — возопила она, обращаясь к двери.

Дед Павел не спеша вышел на порог и, прищурясь, виновато улыбаясь, стал смотреть на нас. И, должно быть, не увидев ничего удивительного, тихо и ласково обратился к супруге:

— Шо ж ты орешь, Ульяна?

— А як же воны будуть исты того петуха? Воно ж живое существо! Я ж хотила приризать та сварить, а старый балакае: может, воны его живым в Москву повезуть? — вне себя кричала тетка Ульяна. — Берите, тю на вас да и на тот райторг. — И с этими словами перстом императрицы она указала на петуха, привязанного за ногу к забору.

Петух был очень хорош. Большой, упитанный и осанисто красивый. Он с независимым видом ходил возле тына, поглядывая, как бы прицениваясь к теткиным курам. Он понимал, шельмец, что живым в Москву мы его не возьмем, а резать его (он тоже понимал это) нам было некогда. Нам пора было спешить на вокзал.

А конфеты в кулечке оказались слипшимися подушечками, и справедливой тетке Ульяне так не хотелось расставаться с ними.

Петуха и конфеты мы оставили забавным нашим старикам и с буханкой хлеба да с таранкой, проданной нам на рыбозаводе, отлично добрались до Москвы.

Но тогда у нас была буханка хлеба. Целая буханка кубанского хлеба. Тогда была тарань.

…— Слушай, — прервал мои рассуждения Миша. — Выйди на минутку.

Он глядел на меня по-волчьи пронзительными от голода глазами. В их блеске, очень страшном, горело нетерпение.

— В чем дело? — с тревогой спросил я, выйдя вслед за ним в шаткий коридор вагона.

— Неужели ты не мог поменьше трепаться, — сказал он раздражением. — Развел ахинею на целый час про этих ахтарских Лебеденок. Ну к чему все это?

— Ты же сам предложил!

— Я предложил! — Миша вроде тетки Ульяны всплеснул руками. — Я думал — скажешь пару слов для приличия. Я же тебе и подмаргивал, и кивал. Завелся, не остановишь. Ну, ладно, давай свою, навагу скорее. Мои проводники взялись поджарить ее. Такие хорошие дядьки, как я только утром ещё не догадался. Я им говорю, что дня не могу прожить без наваги, язва, говорю, желудка у меня и принимает только одну навагу. А они говорят: "Так давай, поджарим, что же ты раньше не сказал, голодный целый день ходишь". Пошли скорее.

И вот мы с Мишей сидим в его комфортабельном международном купе и, обжигаясь, прямо со сковородки, едим преотличнейшую печорскую навагу, а наевшись досыта, до отвала, долго, до полуночи, блаженствуем, развалясь на диване.

Некоторые товарищи вправе спросить: ну, а для чего ты все это описал? Что здесь такого поучительного и назидательного, чтобы истратить на эту историю целый ворох бумаги, печатной краски и драгоценного читательского времени?

Да бог его знает, для чего, — скажу я. Неудачник, он и есть неудачник. Хвалиться ему нечем. Что ему вспомнить, кроме неудач? Но разве неудачи не могут быть поучительны? Хотя бы для командированных? Вот их сколько мотается из конца в конец по великим просторам отечества нашего.

Белорусские акварели

Но мне бы не хотелось только на этих двух историях, пусть малопоучительных, зато вполне обстоятельно иллюстрирующих всю беспомощность и несостоятельность моих репортерских устремлений, только на них взять да и закончить свои воспоминания. Тем более, что мы с Мишей Славиным всегда так старались сделать все как можно лучше, выполнить любое задание редакции, и право же не только мы одни были повинны в том, что у нас иногда все так нелепо и печально выходило.

Вот поехали мы в Белоруссию, в Минск, осененные самыми радужными надеждами, и все у нас так славно складывалось, что и придумать вроде бы нельзя, а что в конце концов получилось? Почти срам. Почему — почти?

Да потому, что… Впрочем, так и быть, расскажу по порядку.

Минск в те предмайские теплые, солнечные дни 1946 года выглядел нисколько не лучше, чем тогда, когда мы с боями освобождали его от оккупантов и нашему 132-му пограничному полку за эти бои было дано право впредь называться Минским.

Минск был в развалинах. Кроме Варшавы, во всей Европе не было ни одной столицы, которая была бы так разрушена немецкими оккупантами, как столица Белоруссии. Вильгельм Кубе, рейхскомиссар Белоруссии во время оккупации, однажды цинично объяснил, почему это сделано.

"Крупные города Белорутении (то есть Белоруссии) — Минск, Витебск, Гомель, Могилев — превращены в развалины, — говорил Кубе. — Нет необходимости восстанавливать все эти города, так как город портит белорутина (то есть белоруса), потому что он привязан к земле".

Вот, оказывается, почему от всех зданий, после пребывания в Минске оккупантов, осталось менее одной трети. На Ленинской улице — вместо домов груды кирпича. Там, где раньше была гостиница "Европа", — покоробленный тротуар, а в него вдавлены, словно под прессом, осколки оконного стекла. Что же здесь происходило при немцах? Какие бушевали здесь пожары, если даже асфальт кипел и осколки лопнувших стекол шлепались в него, как в болотную жижу! Два года прошло, как город освобожден, а вновь отстроенные здания пока считают по пальцам: одно на Советской улице, одно на улице Карла Маркса. На Комсомольской стоит деревянный павильон. Это детский универмаг. Пленные немцы растаскивают завалы, складывают в кучи кирпич, расчищают площадки для новых зданий. В городе, если говорить военным языком, пока шли бои местного значения, а в тылу исподволь готовилась крупная операция, накапливались силы для широкого, решительного наступления. Вокруг Минска сооружались кирпичные, деревообделочные, гипсовые заводы, создано четыре лесных промысловых хозяйства, по республике разъехались вербовщики строителей. Для этих строителей на окраине города сооружаются одноквартирные и двухквартирные дома. И когда все вспомогательные производства будут подготовлены — многотысячная армия бетонщиков, плотников пойдет в последний и решительный бой. Я видел макет центральной части города. Там жилые коттеджи располагались среди парков и фруктовых садов.

А пока в городе отстроен и пущен хлебозавод, обувная фабрика приступила к производству дамской обуви, первые радиоприемники выпустил радиозавод, закончилось оборудование велосипедного завода. Началось строительство автомобильного и тракторного заводов.

Теперь даже не верится, что минские автотракторные заводы тогда только-только начинали строиться. Те самые прославленные теперь на весь мир заводы. Впрочем, что ж тут такого. Ведь прошло без малого четверть века с тех пор, как мы с Мишей теплыми предмайскими днями мотались из конца в конец по городу в "эмке", любезно предоставленной в наше распоряжение вторым секретарем ЦК Компартии Белоруссии профессором Тимофеем Сазоновичем Горбуновым.

На третий, наверное, день нашего пребывания в Минске мы рано утром явились в кабинет профессора. Надо было узнать, о ком, конкретно уже, посоветует он написать. Разговор должен был идти, разумеется, о знаменитых людях Белоруссии. А кто, если не профессор Горбунов, лучше всех знает этих людей?

— Ну, познакомились с городом? — спросил он, когда мы расселись возле его стола.

— Познакомились, — сказали мы.

И тут зазвонил одни из телефонов, стоявших на столе. Тимофей Сазонович снял трубку, послушал, нахмурился, озабоченно ответил кому-то:

— Ладно, хорошо, — взял другую трубку и уже властно приказал: — Мою машину к подъезду.

— Вот что, — уже стоя, проговорил он, прибирая на столе. — Прошу меня извинить. Я должен срочно уехать. — Он усмехнулся: — Француженки удрали. Если хотите, поехали со мной вдогонку.

И вот мы мчимся по шоссе в колымаге ЗИСа, и Тимофей Сазонович рассказывает, полуобернувшись к нам, в чем дело.

В Белоруссии гостит делегация французских женщин. Захотелось этим любопытным гостьям посмотреть, как живут после войны белорусские колхозники. А надо понимать, что лишь год прошел, как кончилась война и села Белоруссии, особенно вокруг Минска, очень пострадали от оккупантов. Показывать разрушенное село, бедный колхоз, разумеется, какой смысл? Было на примете и село богатое (фашисты пулей вылетели из него, даже самой малой амбарушки подпалить не успели), и колхоз в этом селе крепкий. Позвонили: так, мол, и так, примите французских гостей как следует, по-белорусски, покажите и расскажите, как живут колхозники. Еще вчера вечером было вроде бы все в порядке, а сегодня утром француженки вдруг заартачились: не хотим, мол, ехать туда, где все для нас приготовлено, а хотим ехать туда, где о нашем приезде и слыхом не слыхивали. Развернули карту минских окрестностей, ткнули пальчиками и приказали переводчице: везите нас вот сюда. И расселись по машинам. И уехали в колхоз "Новый шлях", где о их пребывании на белорусской земле действительно слыхом не слыхивали.

Теперь мы катим вдогонку за ними.

А француженки тем временем достигли своей цели, остановились и вылезли из машин посреди широкой улицы на лужайке. В деревне было тихо. Все колхозники работали в поле, никто гостей здесь не ждал и не встречал, и Тимофей Сазонович Горбунов правильно, конечно, огорчался и тревожился, что француженки по собственному капризу взяли да и изменили маршрут поездки.

Мы настигли француженок на веселой солнечной лужайке, где они топтались в нерешительности, оглядываясь по сторонам и разглядывая пустынную деревню.

— Ну что же, гостьи дорогие, — сказал Тимофей Сазонович, любезно приподнимая шляпу и приближаясь к француженкам, — заходите в любую хату, будьте как дома, отдохните с дороги, поговорите с колхозниками.

И мы всей компанией ввалились в первую попавшуюся на глаза хату. Это была хата бригадира Михалевича.

— Здравствуйте, хозяйка, — сказал Тимофей Сазонович жене бригадира, — принимайте гостей из Франции. Они очень интересуются нашей колхозной жизнью.

— Пожалуйста, милости просим, сядайте, — ответила бригадирова женка и поклонилась, а потом с достоинством, хотя и ласково поглядела на непрошеных гостей.

Француженки загомонили, стали заглядывать туда-сюда, в одну комнату, в другую. Какая в горке посуда? На чем спят хозяева дома? Это была что-то вроде санитарной инспекции. Но как бы она, эта иностранная комиссия, ни была придирчива, в хате бригадира Михалевича царил идеальный порядок, и француженки хором воскликнули:

— О, у вас, наверное, есть дочь! Так чисто!

Горбунов, сняв шляпу, сидя на лавке, вытирал лоб платком и весело поглядывал то на хозяйку, то на гостей. Как только он представил хозяйке француженок, так и помалкивал, весело, хитровато, по-мужичьи поглядывая на гостей.

Пока француженки сновали по хате, хозяйка стояла, скрестив на груди руки, прислонясь плечом к печке. Печь была так побелена, что слепило в глазах, так она сияла, озаряя своей белизной всю хату, а над шестком полоской синели лютики-цветочки, старательно выведенные не очень-то, видно, умелой, однако чрезвычайно, должно быть, прилежной рукой хозяйки. Чуть улыбнувшись, не спеша, словно разговаривая с соседкой у колодца, хозяйка ответила:

— Верно. Угадали. Учительница моя дочь. — И с этими словами подойдя к окошку, широким, вольным жестом руки показала: — Вон ее школа на горе стоит.

Француженки с жаром заговорили, обращаясь к переводчице, и та, выслушав их, сказала хозяйке:

— Ответьте, пожалуйста, как вы живете сейчас? До войны вы жили лучше?

"Ну-ка, хозяйка, расскажи, не стесняйся", — как бы говорил, подбадривая бригадирову женку, веселый, хитрый взгляд Тимофея Сазоновича. Встретившись со мною глазами, он кивнул: послушай, мол, сейчас она выдаст им по-нашему, по-белорусски, по-народному.

Хозяйка помедлила с ответом. Вышла в сени, принесла, легко, беззвучно поставила на стол большую крынку молока, потом, не торопясь, нарезала, прижимая к груди буханку хлеба, большие, щедрые ломти и, разливая молоко в стаканы, словно забыв о том, что хотели узнать у нее досужие гостьи, сказала:

— Откушайте.

И уж только тогда, когда француженки взялись за хлеб да за стаканы с молоком, проговорила, как бы между прочим, как бы невзначай:

— А насчет жизни, так я думаю, что во Франции тоже до войны лучше жили, — и вопросительно поглядела на гостей.

"Ну, видал дипломата?" — ликовал обращенный ко мне горбуновский взгляд.

Должен сказать, что, кроме нас с Мишей, никто, разумеется, не знал, что на лавке, уперевшись руками в широко расставленные колени, сидит второй секретарь ЦК Белорусской компартии. Ни хозяйка не знала, ни француженки, ни переводчица. Сидит и сидит человек, никому не мешает, дружелюбно поглядывает то на того, то на другого, всем приятельски улыбается. Что за человек? Хороший с виду человек. Ну и пускай сидит себе да улыбается.

— Что, что она сказала? — спрашивали меж тем француженки у переводчицы.

Та, оборачиваясь направо-налево, перевела им слова крестьянки.

Француженки согласно, удовлетворенно закивали:

— О, да, да!..

— Вот именно, — с прежней своей хитроватой мужицкой улыбкой проговорил Тимофей Сазонович.

А француженки продолжали атаковать хозяйку хаты:

— Сколько колхозники имеют усадебной земли?

— Как управляется колхоз?

— Председатель колхоза получает больше, чем все остальные колхозники?

Тимофей Сазонович подбадривающе щурился на хозяйку. Ну, ну, не робей, — как бы говорил его взгляд, — рассказывай, как все на самом деле.

И бригадирова женка принялась им обстоятельно объяснять, да так разошлась, особенно когда вспомнила о довоенной колхозной жизни, что ни прервать, ни остановить хотя бы на мгновение ее красноречие было уже невозможно. Да ее никто и не собирался останавливать. Переводчица едва успевала за бригадировой женкой, а француженки, да и я вместе с ними, знай строчили в свои блокноты.

А колхоз действительно был хорош. Он и тогда, в тот трудный послевоенный год, уже выглядел довольно крепким общественным хозяйством, а перед войной, как рассказала нам Михалевичиха, лучше "Нового шляха" и в помине ничего нигде не было. Да посудите сами: вдоволь общественного хлеба, скота, машин. У каждого колхозника своих по две коровы, по десятку-дюжине овец, пасеки, птица всякая. Сам Михаил Иванович Калинин приезжал в гости к колхозникам "Нового шляха". Михалевичиха помнила, приезжал он летом, на троицу, и встречать его вышли всей деревней. Впереди шли гармонист и скрипач, без перерыва игравшие веселую музыку, а за ними, табуном, шли девки с букетами цветов. "Ну, что, — спросил Михаил Иванович, — как живете?" — "Хорошо", — ответили колхозники. "А сколько с гектара ржи собираете?" — "По восемьдесят пудов". — "Мало, — сказал Михаил Иванович. — Надо по сто". — "Добьемся!" — воодушевленно закричали молодые. Но Михаил Иванович в ответ им такие слова сказал: "А вы погодите. Дайте старики скажут. Они настоящие-то хлеборобы". Ну, старики, как Михаил Иванович похвалил их, петухами стали глядеть, только бороды знай оглаживают. Рады.

— Да что говорить, — заключила свой рассказ бригадирова женка отрешенным взмахом руки. — Хорошо жили. Дай бог вам так жить там во Франции. А вот как немец пришел — всю жизнь нашу и порушил. Сад колхозный вырубил, гидростанцию разорил и все у нас поразбирал: и колхозное, и наше, а нас всех выгнал в лес, в землянки. Но теперь опять хорошо живем.

Пока велся этот обстоятельный рассказ, в деревне поднялся переполох, ибо появление на лужайке легковых автомашин не осталось, разумеется, незамеченным, и не успела Михалевичиха рот закрыть, как в хату вошел встревоженный, запыхавшийся, запыленный и небритый председатель колхоза "Новый шлях" Леон Павлович Логуновский. Он поспешил сюда прямо с поля, оповещенный вездесущими хлопчиками о появлении в деревне неизвестных легковых автомобилей.

— А вот и сам председатель, — проговорил Тимофей Сазонович и, вероятно, для того, чтобы дать передохнуть бригадировой женке, предложил: — Покажите, товарищ Логуновский, колхозную гидростанцию. Как вы ее восстанавливали, как она работает. Наши гости интересуются.

И все мы, попрощавшись с радушной хозяйкой, вышли из хаты и направились к речке Усяже, перегороженной плотиной. На берегу речки свежо, словно печь в хате Михалевича, белело новое здание колхозной гидростанции.

Логуновский не менее обстоятельно и с таким же удовольствием, что и бригадирова женка, стал объяснять француженкам, как они всей деревней, навалом, под руководством старого колхозника Мандорова, строили гидростанцию, и ее током сейчас приводится в движение три молотилки, соломорезка и освещаются все 189 деревенских домов.

А пока он рассказывал (должен заметить, что рассказывал он в умышленно замедленном темпе, все время озираясь, откашливаясь, гмыкая), колхозный кладовщик успел приготовить в избе колхозницы Марии Буцко угощение для гостей. К себе домой, как я потом узнал, позвать француженок председатель постеснялся: жил он с семьей в маленькой, тесной чужой избенке. Председательский дом спалили немцы; а вновь отстроиться он, за делами да хлопотами, пока так и не успел. А жаль, сейчас думаю, что не позвал он" тогда француженок в эту тесную и маленькую хатку. Агитировать за советскую власть, так агитировать.

Француженок угощали яичницей с салом, творогом, сметаной, медом. Логуновский, поерзав за столом и поежась, словно от озноба, уже несколько раз зыркал с опаской в сторону Тимофея Сазоновича. Председателю колхоза, в отличие от бригадировой женки и представительниц французской делегации, было доподлинно известно, на какой должности находится этот плотно сколоченный, чуть располневший и словно бы посторонний в хате Буцко человек. Тимофей Сазонович и впрямь казался очень занятым яичницей и будто бы не замечал все возрастающего беспокойства председателя колхоза. Наконец Логуновский отважился и, крякнув, суетливо потерев руки, предложил француженкам выпить водки. Те очень шумно, но, как мне показалось, не очень охотно запротестовали.

— Жалко, — с искренним огорчением сказал Логуновский. — Мы, грешным делом, любим нашу крепкую. — И огорченно махнул рукой кладовщику, который угодливо выглядывал из сеней. Кладовщик скрылся.

Тут Тимофей Сазонович хмыкнул и насмешливо, озорно глянул на разочарованного председателя, как бы спрашивая у него: что, не удалось, братка?

А оживленный разговор за столом меж тем не смолкал ни на минуту, хотя и сметана была отменно густа, и творог свеж да маслянист, а мед янтарно-прозрачен, а сало стрекотало и фыркало на сковороде. Говорили о колхозной жизни, и, конечно, о фашистской оккупации, и конечно же — о славных белорусских партизанах. Вспомнили добрым словом и о французском Сопротивлении, о летчиках из полка "Нормандия — Неман", а когда закончили угощаться и вышли на улицу, начало вечереть.

Француженки, я видел это, были довольны поездкой в колхоз; довольны были колхозники, что не ударили лицом в грязь перед иностранцами, свалившимися как снег на голову, приняли их, как должно быть в Белоруссии, со всем радушием; довольно поглаживал щеки уже усевшийся в свою зисовскую колымагу и Тимофей Сазонович, когда Логуновский окликнул проходившую мимо нас женщину. Была она миловидна и моложава.

— Зина, иди-ка сюда, — поманил он ее пальцем и, обращаясь к француженкам, сказал: — Познакомьтесь, у вас побывала.

— О! — хором вскричали француженки, узнав от переводчицы, в чем дело, и вновь схватились за свои блокноты.

— Это верно, побывала, — с доброй, мягкой, чуть застенчивой улыбкой сказала Зина, пожимая француженкам руки. — Два года прожила у вас во Франции, в Марселе. Конечно, не в гостях, немец угнал. Потом на побережье Ла-Манша на укреплениях работала. И там проживала у одной старушки, она мне как мать была. — Тут Зина еще больше застеснялась и вопросительно, с беспокойством глянула на Логуновского точно с таким же выражением, с каким сам Логуиовский совсем недавно зыркал на Тимофея Сазоновича.

Но в отличие от Тимофея Сазоновича, который, как известно, сделал вид, будто не замечает, что происходит в душе председателя, и таким образом предоставлял Логуновскому право самому решать столь щепетильный вопрос, как угощение французских дам белорусским самогоном, — в отличие от Тимофея Сазоновича Логуновский по-простецки кивком подбодрил Зину, и та, зардевшись, спросила у француженок:

— А не можете ли вы привет ей передать? У меня и адрес есть.

— О, ля-ля! — закричали француженки и захлопали в ладоши. — Давайте скорее адрес, и мы обязательно передадим, Это так неожиданно! Так прелестно!

Зина побежала к себе в хату за адресом, а мы с Мишей полезли в колымагу Тимофея Сазоновича.

— Все. Поехали, — сказал он и долго после этого молчал.

Потом, когда мы миновали чуть не полдороги, вдруг обернулся к нам и спросил:

— Ну, не жалеете, что день потерян?

— Мы его отнюдь не считаем потерянным, — высокопарно сказал Миша.

— М-да, — в задумчивости проговорил Тимофей Сазонович. — Я тоже не считаю. — И опять помолчал, подумал о чем-то, видимо своем, так как, по моему разумению невпопад, спросил: — Хороший народ у нас в Белоруссии, а? Хотя бы вот та же бригадирова женка. Какой прекрасный агитатор колхозного строя. — И опять помолчал. — А вы знаете, быть может, там, в том селе, куда мы планировали поездку француженок, такого задушевного разговора могло и не быть. Там все, конечно, было бы значительнее, торжественнее — президиум, речи, подарки, застолье. А впрочем, там ведь точно такие же Логуновские и Михалевичихи живут, так что… — Он оживился, как бы встряхнулся, что ли. — И вот еще о ком напишите непременно: про нашего профессора Корчица Евгения Витольдовича. Корчица, директора нашей госпитальной хирургической клиники.

И на следующий день мы с Мишей были приняты профессором Евгением Витольдовичем Корчицем.

Невысокий, плотный, слегка располневший с годами человек встретил нас на пороге своей квартиры и весело, по-сорочьи склонив голову набок, уставился снизу вверх на Мишу. А квартира его, надо сказать, находилась в самой клинике. То ли потому, что в Минске тогда было неимоверно трудно с жильем — каждая комнатушка расценивалась на вес золота, — то ли потому, как объяснял сам Евгений Витольдович, так жить было ему удобнее и полезнее для дела, ближе к больным, но он прекрасно проживал в двух маленьких комнатушках нижнего этажа больничного помещения.

— Если дежурный врач сомневается в диагнозе, — сказал Евгений Витольдович, — пусть даже если это сомнение возникнет в два, в три часа ночи, я всегда у него под рукой. Он идет ко мне, я прошу в таких случаях не церемониться с моей персоной, будит меня, мы отправляемся в палату и общими усилиями рассеиваем эти сомнения. Вот так. — И, склонив голову набок, он внимательно, с любопытством опять же поглядел на Мишу. Ему, видно, доставляло удовольствие смотреть на этого долговязого, простодушного малого.

Он был словоохотлив, говорлив, подвижен, весел, добр и о своей работе рассказывал увлеченно, щедро, радостно, я едва успевал записывать его красноречивое повествование.

А рассказать Евгению Витольдовичу было о чем.

Вот, например, какая занятная история приключилась с ним в городе Коканде. Было это давным-давно, много лет назад, и Евгений Витольдович тогда числился еще сравнительно молодым врачом. По улицам Коканда в то время расхаживало много зобатых людей. Евгений Витольдович навел справки: зобатых было больше половины всех жителей города. Получив столь объективные статистические данные, он искренне огорчился. Ему было очень жаль этих несчастных страдальцев. И он стал усиленно, энергично заманивать их в больницу. Но они шарахались от доброго доктора, как черти от ладана.

И это еще больше удручало и огорчало Евгения Витольдовича. Он долго ломал голову и никак не мог понять, почему кокандцы с такой злостью, с таким остервенелым страхом и недружелюбием косятся на него, стоит ему лишь заикнуться об операции. Больше того, они явно гордились своими зобами. Вот какая странная штука!

И все-таки он разгадал, в чем дело. Ларчик, оказывается, просто открывался: дело было в мулле. Старый пройдоха испугался, что этот настырный доктор может своими операциями пошатнуть его репутацию, и распространил по городу слух, будто бы зоб это вовсе не болезнь, а благословение, ниспосланное аллахом правоверным жителям Коканда. Вот в Андижане, например, днем с огнем не найдешь зобатого мусульманина, а в Коканде их сколько хочешь, сколько твоей душе угодно, хоть пруд пруди. А что это значит? А значит это, что зобом, стало быть, надо гордиться, носить его с честью и не поддаваться на провокации этого смутьяна врача.

Что было делать Евгению Витольдовичу? Сидеть-посиживать пока сложа руки и ждать, как сами по себе повернутся события? Никакие уговоры, убеждения и заверения на зобатых правоверных не действовали. Они носились со своими зобами как курица с писаным яйцом и ничего не хотели признавать. А события тем временем поворачивались и наконец в один прекрасный день повернулись так, что у Евгения Витольдовича аж дух захватило.

— А еще говорят, нет бога! — патетически воскликнул он, хотя и считался убежденным атеистом.

Дело в том, что аллах, видимо, вспомнил наконец про ревностного, услужливого кокандского муллу и в знак своей величайшей признательности ниспослал и ему свое благословение в виде преотличного зоба.

И мулла захрипел, и, горюя, тайком, словно воришка, прошмыгнул в дом к Евгению Витольдовичу, и молвил такие слова:

— Я слышал, ты умеешь лечить эту болезнь, — ткнул он пальцем в свое горло, раздувшееся, как у кобры. — Сделай милость, вылечи меня. Ничего не пожалею, что попросишь — все отдам, только вылечи, верни, пожалуйста, голос мой обратно, Мне аллаха надо с мечети славить, а я хриплю, как несмазанная арба. Что будем делать? Аллах обидеться может. Вылечи, будь добрым человеком.

В этот трагический для муллы момент Евгений Витольдович, думается мне, даже подскочил от радости и, потирая руки, взволнованно забегал по комнате.

— Хорошо! Хорошо! Это очень хорошо! — вскричал он вне себя от радости. И обратился к мулле: — Слушай меня внимательно, старец. Я вылечу тебя, но только с одним условием. Выполнишь ли ты его?

— Что хочешь проси, все сделаем, — поспешно ответствовал старец.

— Так вот, ты должен дать мне честное слово, что, когда выздоровеешь, велишь всем твоим правоверным идти ко мне лечиться. Дашь такое обещание — в два счета освобожу тебя от зоба, и ты снова заорешь, как новорожденный младенец.

— Все сделаю, как скажешь. Только лечи скорее, — просипел мулла.

И вот две недели спустя прооперированный Евгением Витольдовичем мулла бодро, по-фельдфебельски завопил с мечети:

— Правоверные! Слушайте, слушайте, слушайте, как мы говорим. Бог послал несчастье, мы заболели зобом и потеряли голос, а теперь приезжий доктор нас вылечил. Слушайте, слушайте нас, и все, кто болен, идите скорее лечиться к этому доктору.

И правоверные косяками поперли в больницу к Евгению Витольдовичу. Три тысячи зобов вырезал тогда Корчиц при активном содействии городского муллы.

Правда, очень любопытная история? А другие и того интереснее. Я уж не помню точно, когда случилось другое среднеазиатское происшествие. То ли это было в те ранние годы, то ли гораздо позднее, во время эвакуации. Не стану врать. Не помню, запамятовал — и все тут. И не буду обманывать. Но опять же там, в Узбекистане, Евгений Витольдович столкнулся с ужаснейшей болезнью — пендинкой. Болезнь эта продолжается годами, и тело человека годами бывает покрыто незаживающими язвами. У доброго доктора Корчица даже сердце заныло от жалости к этим обреченным на долгие муки людям. И он принялся за дело. Выписал всевозможную английскую и калькуттскую литературу, где хотя бы намеком упоминалось о проклятой пендинке, испробовал все рекомендуемые этой литературой средства и способы лечения, но — увы! — все они оказались неэффективны. Крохотный розовый, с желтыми прозрачными крылышками комарик знай себе разносил пендинку по среднеазиатской равнине. Достаточно было одного укуса этого комарика, чтобы человек тяжело и надолго заболел. Евгений Витольдович, славная беспокойная душа, немало помучавшись, нашел-таки метод лечения этой ужасной болезни. По его методу пендинка на третий день исчезает бесследно. Стало быть, человек, обреченный раньше на долгую болезнь, выздоравливает теперь быстрее быстрого.

— У нас в клинике разные болезни, — рассказывал Евгений Витольдович. — Вот посмотрите, полюбуйтесь на этого паренька, — кивнул он в сторону окна, за которым не спеша прогуливался юноша в больничном халате, подпоясанном, на манер извозчичьего армяка, бинтом. На ногах у паренька были шлепанцы без задников.

— У него так завернулись кишки, — продолжал профессор, — что пришлось удалить две трети тонкого кишечника, и он жив, наш милый мальчик, вот, пожалуйста, уже ходит, и я скоро выпишу его.

Профессор Корчиц был воистину счастливым кладом для репортера. И репортер спешил, суетливо записывал все, что рассказывал профессор, боясь пропустить хотя бы одно слово. Надо сказать, что этот репортер лишь сейчас, к старости, и то при помощи журналов "Здоровье", "Наука и жизнь", "Знание — сила" и некоторых собственных наблюдений кое-как, через пень колоду, поднаторел в области медицины, его теперь, разумеется, сразу голыми руками не возьмешь, на мякине не проведешь, особенно если вопрос касается гипертонии, стенокардии, валидола, нитроглицерина и горчичников, но тогда, он даже в этом деле ни черта не смыслил, был самым дремучим профаном, Митрофанушкой, а тут такой фарт подвалил, только успевай, не зевай, знай записывай в свой блокнот, смотри только не переври что-нибудь в этих удивительных рассказах профессора.

Надо же такое: три операции на сердце, и все три пациента живы-здоровы!

Первую сердечную операцию профессор сделал 13 февраля 1927 года. В этот же день в Париже известный хирург Ленорман тоже зашивал сердце, и его больной остался на столе: сердце вырвалось из рук Ленормана.

— Когда сердце сожмешь в ладони, — не спеша рассказывал Евгений Витольдович, — оно так забьется, что вот-вот выпорхнет. И чем больше сжимаешь, тем сильнее оно бьется, а когда вводишь иглу — просто нет сил удержать его. Но я говорю ему: "Стой!.."

Позднее, в репортаже, посвященном этому мудрому белорусскому кудеснику, я писал, захлебываясь от восторга: "Насколько совершенна его работа, можно судить хотя бы по тому, что на многие операции профессором установлен точный расчет времени, движений рук, размер разреза. Этим методом оперируется зоб, удаляется желудок. Зоб оперируют в течение восьми минут. Операция на сердце длится две минуты. Об этом трудно писать без волнения. Ни секунды больше. Иначе наступает смерть. Впрочем, профессор Корчиц оперировал сердце за минуту и сорок пять секунд.

Вдумайтесь, что можно сделать за это время, — с пафосом восклицал я, еще не ведая, какие жуткие грозовые тучи сгущаются над моей бедово-бесшабашной головой. — В течение мгновений он успевает подержать в руке бьющееся человеческое сердце. Да, сердце вынимают из грудной клетки, из мешочка, и держат в руках, — тараторил я с апломбом крупного медицинского специалиста. — В 1946 году в Минске Корчиц впервые в мировой практике зашил левое сердечное ушко. Это была его третья операция".

Я и сейчас, поднаторев в медицине, не могу сказать, есть ли у сердца левое ушко, и сколько вообще у него этих ушек, а тогда и подавно ничего не знал и сообщил читателям лишь то, что в свою очередь сообщил мне глубокоуважаемый профессор. О, каким уважением проникся я тогда к нему! Впрочем, это уважение к Евгению Витольдовичу Корчицу не заглохло, не потухло во мне и по сей день. Я и по сей день с величайшим благоговением вспоминаю эту нашу душевную беседу.

Но вернемся к третьей операции, которая, как рассказал мне Евгений Витольдович, а я — читателям нашего еженедельника, длилась всего лишь минуту и сорок пять секунд. Надо сказать, что все три операции были, как их называют, неплановые, срочные, когда человеческая жизнь исчисляется мгновениями, держится на волоске. Все три пациента Евгения Витольдовича были ранены в сердце, и не было времени даже на то, чтобы их перевезти, а последнего даже перенести на несколько шагов с улицы за дверь в вестибюль, из которого он только что, закончив работу, вышел в полночь и упал на ступеньки с торчащим под лопаткой финским ножом.

Дальше события разворачивались с колоссальной кинематографической быстротой. Телефонный звонок в клинику, и вот профессор Корчиц, поднятый этим тревожным звонком с постели, как был в пижаме, лишь накинув на плечи пальто, схватив саквояж с инструментом, даже не успев зашнуровать ботинки, мчится на "виллисе" к месту трагедии.

И вот ярко освещенный подъезд министерства, умирающий на ступеньках человек. Профессор, выскочив из машины, на ходу сбрасывает пальто, засучивает рукава, распахивает саквояж, приказывает облить руки йодом и — спешит, спешит пробраться к сердцу. Надрез кожного покрова, руками ломает ребра, и вот оно, раненое сердце, и вот они, эти минута и сорок пять секунд. И лишь когда по истечении этих секунд сердце вновь на прежнем своем месте, Евгений Витольдович разрешает перенести раненого в вестибюль. Теперь уже легче. Можно передохнуть, забинтовать человека и отправить в уже стоящей возле подъезда "скорой помощи" в клинику.

Так все было той памятной предвесенней ночью в Минске, так был спасен Евгением Витольдовичем Корчицем обреченный на гибель человек, так рассказал мне об этом позднее сам профессор. Но я ничего этого в своем репортаже не описал. Только сообщил, что операция на сердце длилась столько-то времени. И скоро мне пришлось горько раскаяться, что зря я не описал, как было дело. Зря не сказал, какая это была срочная, безотлагательная операция, когда — вот уж воистину по-суворовски — промедление смерти подобно! Напиши я об этом, и, быть может, все пошло бы дальше совсем по-другому.

Однако если ты истинный неудачник и самим богом тебе от рождения, как деду Щукарю, положено нести на своем горбу этот многострадальный крест, ну если не до самой гробовой доски, то хотя бы до тех пор, пока ты не перестанешь воображать из себя этакого заматерелого волка-репортера, — так вот, если ты истинный неудачник, то разве ты можешь все предвидеть, предугадать, как репортаж твой, детище твое, может вдруг обернуться против тебя же самого да так шарахнуть тебя по твоему беспечному темени, что ты даже не успеешь узнать, с какой стороны он и вдарил по тебе.

Не прошло, наверное, недели после опубликования в нашем почтенном еженедельнике моего белорусского репортажа, как меня, прибывшего, помнится, в самом благостно-радостном состоянии в редакцию, потребовали к главному. Я тогда никак не мог понять, почему друзья мои и вообще все сотрудники еженедельника с таким сожалением, огорчением и растерянностью смотрят на меня. Особенно огорчен был Миша Славин. Он чуть не плакал, добрая душа, когда здоровался со мной, приговаривая:

— Ты только не волнуйся, все обойдется…

— Что обойдется? — спросил я настороженно.

— Да это самое… — огорченный Миша не находил слов.

— Что "это самое"? — нетерпеливо закричал я.

Тут-то меня и позвали к главному редактору, и Миша не успел объяснить, почему мне не нужно волноваться и "обойдется это самое".

Алеша встретил меня, оскалив в смехе все свои прекрасные зубы. Он и до сих пор так смеется, будто хочет похвастаться своими здоровыми, ровными, крепкими зубами.

— Вот полюбуйтесь, дорогой мой, многоуважаемый, — назвал он меня по имени и отчеству, — своими фантастическими измышлениями в области медицинских наук, в коих вы оказались на поверку совершенно несведущим человеком.

И с этими словами он протянул мне газету. Не такую уж, прямо скажем, влиятельную, но в области медицины кое-что значащую. И в этой газете я прочел заметку, где говорилось, что я (в заметке меня несколько раз язвительно называли бардом) оказал очень плохую услугу известному, многоуважаемому, достопочтенному и т. д. и т. п. профессору Корчицу, исказив, извратив все существующие доселе понятия и представления об операциях на сердце. Одним словом, явствовало из этой ядовитой заметки, так операции на сердце никогда не делались и не делаются, и я, стало быть, несчастный бард, поставил в неловкое положение К. В. Корчица. Но не менее ужасающее заключалось в подписи. Заметка была подписана генералом медицинской службы, известнейшим хирургом, доктором паук, профессором Д.

Грешным делом, я до сих пор не могу понять, для чего уважаемому профессору Д. захотелось встревать в эту историю. Но тогда мне было не до размышлений. Эта заметка так неожиданно вдарила репортнра-неудачника по башке, что, как поется в песне, в глазах у него помутилось. И он, наверное, очень жалостливо поглядел на смеющегося Алешу и словно сквозь туман услышал его веселые слова:

— И потрудитесь, дорогой мой, многоуважаемый… — тут он опять назвал репортера по имени и отчеству, — написать письменное объяснение всего случившегося и через полчаса представить мне.

И репортер поплелся вон из редакторского кабинета.

Однако объяснение я смог представить не через полчаса, а лишь на следующий день. А за это время я скрупулезно перечитал все свои минские записки и передумал бог знает что. Прежде всего надо было установить, кто кого ввел в заблуждение: я ли редакцию, меня ли профессор. Но в моем репортаже все было точно так, как значилось в блокноте. Стало быть, я в спешке, возможно, записал что-либо не то? Или… Нет, этого не могло быть, я не мог допустить и мысли о том, что путаница, фальшь были внесены профессором Корчицем. Тогда что же могла случиться? Кто же был виноват? Я лихорадочно перебирал в памяти эпизод за эпизодом, как мы с Мишей разъезжали по разрушенному, только что начавшему подниматься из развалин городу, как догоняли вместе с Тимофеем Сазоновичем Горбу новым удравших было француженок, как сидели в кабинете Евгения Витольдовича Корчица и как я едва успевал записывать в блокнот его удивительные рассказы, а записывая, проникался к нему все большим уважением, переросшим в конце концов в истинный восторг перед этим добрым, жизнерадостным, энергичным, вездесущим человеком. Его, между прочим, давно уже занимал вопрос возможности применения хирургии к лечению грудной жабы и гипертонии. Когда мы так мило беседовали с ним, у него уже были большие, подтвержденные неоднократными опытами работы, которые он собирался обнародовать. Он был настолько убежден в этих своих теоретических изысканиях, что хоть сейчас готов был прооперировать человека, больного грудной жабой или гипертонией. Тогда я был здоров, как бык, а то бы не мешкая, без раздумий предложил себя к услугам Евгения Витольдовича. Ах, если бы тогда была у меня теперешняя гипертония! Я был так уверен в профессоре Корчице, в том, что он непременно вылечил бы меня, что ни с кем бы и советоваться не стал, даже с Мишей Славиным, и, не задумываясь, не колеблясь ни секунды, засунул бы свой блокнот в карман и со спокойной душой улегся бы на операционный стол.

К окончательному восторгу, граничащему с умилением, я пришел, помнится, когда профессор сказал:

— А скоро я отправлюсь в отпуск.

— Где вы собираетесь отдыхать? — спросил я.

— В разных местах, — сказал он. — Я, видите ли, дорогой мой, провожу свой отпуск в сельских и районных больницах. Сельские врачи очень нуждаются в консультациях, в советах. Там так много работы, любопытного, так много больных, которым надо срочно помочь!

— Как вы туда добираетесь? — спросил я, малость ошалев от такого объяснения.

— А как придется, — мило улыбнувшись, сказал он. — На поезде, на самолете, где в автомобиле, где на катере, где на лошадке. И, знаете, я прекрасно отдыхаю. Прекрасно!

Нет, он не хвастался. Я в этом могу поклясться. Но что же все-таки произошло? Что писать мне в своей объяснительной записке?

На следующее утро я пошел в редакцию. Настроение у меня было такое ужасное, будто меня туда тянули на аркане. Я нисколько не сомневался в том, что совершил нечто непоправимое, что Алеша непременно выгонит меня из еженедельника, демонически и дружески при этом хохоча. В записке, лежавшей в моем кармане, значилось, что я признаюсь в полнейшей своей медицинской безграмотности, что в репортаже описано лишь то, что было рассказано мне человеком, глубоко мною уважаемым, которому безгранично верил и продолжаю верить. Конечно, ответ этот никого не мог удовлетворить, поскольку причина ошибки, допущенной мною на страницах еженедельника и выявленная с таким глубоким сарказмом ведомственной газетой, не была мною выяснена или, как говорят, осознана до конца.

Итак, я приготовился к самому худшему и для храбрости даже принял "внутрь" в баре, что был в те славные времена на площади Пушкина, где было всегда так шумно и весело и где официантки, если бывала нужда, записывали нам в долг.

Первый, кого я встретил в редакции, был заведующий отделом информации Шинберг.

— Смотри! — радостно кричал он, размахивая перед моим носом какой-то бумажкой, — Смотри, смотри! Это же черт знает что! — Он был так возбужден и радостей, что долго еще махал и тряс над моей головой этой бумажкой.

Наконец Шинберг изнемог, запыхался, и мне удалось заполучить ее.

И я не поверил своим глазам.

На официальном бланке директора Минской хирургической клиники, ректора Минского медицинского института, доктора медицинских наук, профессора Корчица было написано примерно следующее:

"Все, что сказано в репортаже о моих операциях на сердце, истинная правда. Если уважаемый коллега профессор Д. хочет детально познакомиться с моими методами, покорнейше прошу его посетить мою клинику, и я все ему объясню. Аналогичное письмо послано в газету.

Прошу редакцию еженедельника проследить за публикацией моего опровержения". И стояла подпись — "Е. Корчиц".

— А! — отдышавшись, вновь закричал Шинберг. — Видал? Вот как у нас! Знай наших! — Он схватил меня за рукав. — Идем к Алеше.

И мы побежали к главному.

— Объяснение принес? — спрашивал по дороге Шинберг.

— Принес.

— Порви к чертовой матери!

И я разорвал. А клочья бросил с удовольствием в корзину возле редакторской двери.

И все обошлось для меня опять же вполне благополучно.

Алеша прочитал письмо профессора, покрутил его в руках и сказал:

— От записки Корчица Д., конечно, скорчится.

О, он умел, наш веселый Алеша, когда надо, да и когда не надо, блеснуть остроумием.

Вот как бывает в жизни репортера, особенно такого, как я, неудачника. Ведь все, казалось, шло хорошо, а вот поди ты — чуть не выгнали с работы. И откуда! Из самого почтенного, самого знаменитого, самого уважаемого еженедельника среди всех, существовавших тогда журналов.

Одно время мне стало мерещиться, что мое сплошное репортерское невезение происходит оттого, что в этом каким-то образом повинен Миша Славин. Каким образом, я, конечно, не мог вообразить, но, думалось мне, если я поеду в следующую командировку с каким-нибудь другим фотокорреспондентом, у меня все будет выглядеть совсем по-другому.

Скоро мне такой случай представился, и я отбыл в далекий и загадочно-таинственный для меня Узбекистан, в страну чудес и тюбетеек, отбыл в содружестве с Григорием Андреевичем, попросту — с Гриней, веселым, большеглазым, неутомимым на выдумки бухарским евреем.

В стране чудес и тюбетеек

Гость необходим как воздух. Но если он вовремя не выйдет, можно задохнуться.

Приключения наши начались еще в поезде, но это были такие шальные и в то же время невинные, на наш взгляд, приключения, что мы, резвясь всю дорогу, даже ни разу не удосужились подумать о тех последствиях, которые волокли за собой эти шаловливые, праздно беспечные железнодорожные дни. Правда, от самой Москвы весело проводить эти дни очень активно взялись помогать нам два чрезвычайно приятных узбека. Познакомясь, я просто души не чаял в них, так они мне понравились. Они оказались хорошими и давнишними Гриниными приятелями. Представляя их мне, особенно крупноголового крепыша, Гриня сказал:

— В Ташкенте он будет для нас добрым ангелом.

— Вполне возможно, — несколько загадочно сказал крепыш на чистом русском языке, а другой, высокий, молодой, красивый, только приветливо и снисходительно улыбнулся.

Эти два славных парня были вызваны в Москву для каких-то собеседований, утверждений и повышений в должности. Они вдосталь насобеседовались и повысились в должностных рангах, однако на все это дело им пришлось ухлопать будто бы два месяца с гаком, и они, конечно, вовсе за это время поиздержались. Откровенно говоря, у них, как и у нас с Мишей Славиным в Архангельске, денег оставалось тютелька в тютельку на одни железнодорожные билеты. Ну вот мы с Гриней и выручали их от всей души, как могли. А дорога, между прочим, дальняя, съестных припасов мы с беспечным, вроде меня, Гриней прихватили самую малость. Да и напасешься ли на пять-то дней!

И вот по утрам вчетвером мы отправлялись завтракать в вагон-ресторан и завтракали широко, хлебосольно, как истинные гурманы — с наслаждением, с водкой, с пивом, и не торопились покидать этот исключительно удобный и уютный, так и располагающий к философским рассуждениям вагон. А потом оставшееся до обеда время коротали у себя в купе, обозревая проносящиеся мимо окна окрестности, а потом обедали так же неторопливо, как завтракали, с многозначительными, пространными, обширными и согласными по-старосветски разговорами, и опять же с… Одним словом, наше вынужденное дорожное безделье мы коротали преотличнейшим образом, я никогда так долго и комфортабельно не путешествовал, и когда мы прибыли в Ташкент, расстались на вокзале со своими очаровательными спутниками, грошей у нас с развеселым Гриней от четырех тысяч осталось ноль целых и четыре сотни. Во всем этом, как тут же мы с Гриней решили, были виноваты ресторанные цены. Черт знает, в самом деле, как дорого берут в этих вагонах-ресторанах, сплошной грабеж. Не успеешь глазом моргнуть, как у тебя в кармане уже ничего нет. Разве мелочишка какая-нибудь.

И все бы, конечно, ничего, черт бы с ними, с этими ресторанными ценами, но нам предстояло прожить в Ташкенте не день, не два, а целый месяц. И сразу возникла задача с двумя неизвестными: как прожить тридцать дней на четыреста рублей этим двум бесшабашным неизвестным, если даже за одну гостиницу они должны будут уплатить раза в два больше вышеуказанной суммы. Как? Я не знал. Я впал в уныние. Наше ближайшее будущее казалось мне безнадежно мрачным. Хоть сейчас же возвращайся обратно. Но вот беда — и на обратную дорогу денег у нас уже не было. Просвистели! Повторялась моя архангельская история. Излишне нарезвившийся репортер-неудачник получил свое по заслугам. А Гриня меж тем был по-прежнему философски беспечен и весел.

Мы сняли номер в гостинице, уплатив по Грининому настоянию за много-много дней вперед, и развалились на кроватях, отдыхая от веселых дорожных приключений. Впрочем, отдыхал только Гриня, а я панически мучался.

— Что же мы будем делать? — канючил я. — Как же мы будем жить здесь целый месяц?

Гриня дремал. А может быть, даже спал. Он не обращал на мои интеллигентские стоны никакого внимания.

И я, не видя поддержки, постепенно угомонился. Я как-то даже вдруг смирился со своей печальной участью и стал размышлять. Здраво, обстоятельно. И вот что мне в результате этих размышлений вспомнилось. Еще мальчишкой я читал повесть С. Григорьева "Кругосветка", и в ней, между прочим, рассказывалось о том, как А. М. Горький, будучи без денег, чтобы отправиться в путешествие на лодке с бедными ребятишками, продал свои часы. "Стоп! — скомандовал я себе. — Внимание. Разберемся без паники. Горький, оказавшись без денег, не задумываясь, взял да и продал часы. Как просто — продал, да и все тут. Часы продал Горький. Но если Горький продал часы, то мне, стало быть, сам бог велел. Если Горький ничего не видел в этом дурного и не задумываясь загнал часы… Это же здорово — продать часы и положить в карман деньги. Вот-то Гриня удивится и обрадуется!"

Я покосился на Гриню. Он лежал неподвижно, смежив веки и сложив руки на груди. Спал беспечно и праведно. Гриня посапывал.

Я осторожно спустил ноги с кровати, сунул их в ботинки, пригладил волосы, подхватил пиджак и шмыгнул за дверь.

На улице было по-летнему тепло и солнечно. Журчали арыки. Огромные сильные урючины были сплошь покрыты бело-розовым цветом, источавшим тонкий медовый запах. Всюду, где только можно, остро топорщилась из земли молодая трава. В Ташкенте стояли бдагодатные мартовские дни.

Я никогда не был в этом шумном, веселом, зеленом, солнечном городе, полном тюбетеек, полосатых ватных халатов, широких, радужно нарядных женских шелковых платьев, арыков, прокопанных и вдоль и поперек, полных прозрачной текучей воды. За всю свою жизнь я нигде не видел сразу столько ишаков, старательно семенящих на тоненьких ножках под огромными и, вероятно, очень тяжелыми тюками поклажи. Думается, взвали эти тюки на спину лошади, она зашатается и, чего доброго, упадет, а бедный безответный ишачок — топ-топ-топ — семенит да семенит. И хоть бы что. И ему, и хозяину его. А — жалко.

Так я шел по улицам вечнозеленого каменного города, радостно, восторженно приглядываясь к нему, и скоро ноги мои остановились около часовой мастерской. И я снял часы с руки. Великолепные фронтовые часы со светящимся циферблатом, антиударные и непромокаемые, и молча протянул часовых дел мастеру. Он осмотрел их со всех сторон, потом вопросительно воззрился на меня.

— Сколько они стоят? — просил я.

— Я бы дал тысячу рублей, — ответил он.

— Давайте тысячу и считайте их своими, — сказал я как можно развязнее, будто продавать часы для меня было самым плевым делом и занимаюсь им я не первый и не последний раз. Но в эту минуту я, черт бы меня побрал, почему-то готов был сгореть со стыда, готов был провалиться сквозь землю. Быть может, потому, что мне никогда в жизни еще не приходилось заниматься такой куплей-продажей! От одной мысли, что меня могут заподозрить в мошенничестве или воровстве, бросало то в жар, то в холод.

Часовых дел мастер не спешил. Он оценивающе оглядел меня с ног до головы, наморщил лоб, поднял глаза к потолку, подумал, потом опять критически поглядел на меня и лишь после этого не спеша спрятал мои часы в стол, вынул из кармана бумажник, отсчитал тысячу рублей и, ни слова не промолвив, протянул мне деньги. Я тоже, ни слова не говоря, положил их в карман и вышел из мастерской. Помнится, по дороге я несколько раз воровски оглядывался, боясь, что за мной кто-нибудь следит, подосланный этим подозрительным мастером.

Гриня, уже выспавшийся, развалясь в кресле, весело болтал с кем-то по телефону.

— Хоп, хоп, хоп, — говорил он. — Якши, рахмат[6].— И, повесив трубку, спросил у меня: — Где ты был?

— Часы загонял, — с горечью сказал я.

— Зачем?

— А жить на что?

— Загнал?

— Загнал.

— Кому?

— Часовому мастеру.

— За сколько?

— Вот, — гордо сказал я, выкладывая перед ним пачку денег.

Гриня пересчитал их и сказал:

— Пойдем вернем ему эти деньги и скажем, что он жулик.

Я запротестовал. Скандалить с часовщиком было для меня еще постыднее, чем продавать ему часы.

— Значит, не пойдешь? — спросил Гриня.

— Не пойду.

— Ай-яй-яй. Значит, будем обходиться одними моими часами?

— Пока не кончатся мои деньги. А потом и твои загоним.

— Ай-яй-яй, — сказал Гриня, восхищенно глядя на меня. — Нехорошо совершать дважды необдуманный поступок. Мы не будем продавать вторые часы. Они нам пригодятся, поскольку я завтра получу три тысячи рублей за альбом, которые не успел получить в прошлом году. Вот, — он небрежно кивнул на телефон, — сейчас договорился. Ну, а теперь пойдем есть шашлык, раз мы стали вдруг такими богатыми.

И мы пошли в шашлычную и по дороге — бог ты мой! — чуть не каждый третий встречный оказывался Грининым знакомым.

— А-а, здравствуй! — кричал ему, весь расплывшийся в улыбке, словно вот-вот растает в ней, толстый, усатый чистильщик обуви. — Когда приехал?

— Здравствуй! — словно глухому кричал Гриня. — Сегодня приехал.

— Э, уртак, салям алейкум![7] — приветствовал его минуту спустя ловкий, стройный черноглазый парень в тюбетейке, кителе и шароварах, заправленных в легкие шевровые сапожки.

— Алейкум салим! — радостно кричал Гриня. Они с размаху, как барышники на ярмарке, хлопнули по рукам, захохотали, обнялись, расцеловались и о чем-то оживленно заговорили, перебивая друг друга, по-узбекски.

Так, раскланиваясь и расшаркиваясь направо и налево, мы продвигались к нашей заветной цели — шашлычной и, надо сказать, прибыли туда не скоро.

Знакомые то и дело окликали Гриню и по-русски, и по-узбекски, и кроме чистильщика обуви да ловкого парня в кителе, оказавшегося работником местного радиовещания, нам повстречались: председатель корейского колхоза из района Той-Тюбе, актер драматического театра имени Хамзы, писатель Михаил Шевердин, какие-то две очень застенчивые великовозрастные девицы из Одессы, застрявшие в Ташкенте со времени эвакуации, и еще человек, наверное, пятнадцать самых различных возрастов, профессий и национальностей. И всем им Гриня представлял меня несколько театрально и торжественно, и все сейчас же начинали любезно расспрашивать меня, не устал ли я в дороге и как мне нравится в Ташкенте.

Последним Грининым знакомым на нашем пути в шашлычную был высокий старик, с большими, изрядно уже седыми вислыми усами, как у Т. Г. Шевченко, на гаком же величественном и добро-насмешливом лице. Он был строен, как тот малый из радиокомитета, и точно так же, как тот малый, одет. Только на кителе его была Золотая Звезда Героя Социалистического Труда и значок депутата Верховного Совета. И уже не он, а Гриня первый с поклоном произнес приветствие. Это был великий узбекский колхозник Хамракул Турсункулов, на всю страну прославленный председатель прославленного колхоза. Он приехал на сессию Верховного Совета республики, открывавшуюся утром следующего дня.

— Здравствуй, здравствуй, — покровительственно и величаво сказал он Грине. — Давно я не видел тебя. Как поживают твои родные, все ли здоровы, благополучно ли в вашем доме?

Возможно, он что-нибудь другое сказал, я не знаю узбекского языка, но по выражению его лица мне показалось, что именно это проговорил он, с отцовской снисходительностью, покровительственно усмехаясь, глядя на моего приятеля.

Мы с Гриней должны были самым первейшим делом, как можно скорее послать в свой еженедельник репортаж о начале сева хлопчатника. Но сеяли пока только на юге республики.

А под Ташкентом — когда?

Именно об этом, — я догадался, глядя на лицо моего приятеля, — спросил он прославленного из прославленнейших хлопкоробов.

Аксакал протянул руку, сорвал с дерева листок, помял его в пальцах и, покачав головой, вдруг по-русски сказал:

— Еще рано. Еще могут быть заморозки. Может быть, через несколько дней.

И мы любезно распрощались и пошли своей дорогой. Гриня объяснил: если Хамракул Турсункулов не сеет, значит, никто под Ташкентом не сеет, хотя у всех (оторви мне голову, — сказал Гриня) давно готовы к севу и семена, и машины. Но они ждут, когда выведет на поле своих колхозников Хамракул Турсункулов, когда он скажет им, как полководец: "Теперь пора", — и тогда вслед за ним на поля ринется все Подташкентье. Так повторялось из года в год. И никогда еще не было никаких отступлений от этого твердого правила.

Однако нынче все оказалось несколько иначе. Один из Грининых приятелей, корреспондент фотохроники ТАСС, присоединившийся к нам и чайхане, сказал, что, кажется, в Янги-Юльском районе начал сеять хлопок сосед Хамракула Турсункулова Саттар Каюмов.

И на следующий день мы выехали к этому председателю, столь дерзко нарушившему издавна заведенный порядок.

Утро было безоблачное, яркое, сочное от весенних красок. Цвел урюк, на других деревьях заметно прибавилось зелени, словно за ночь их основательно подкрасили. Мы катим в "виллисе", организованном для нас одним из веселых наших дорожных спутников, большеголовым крепышом, которого Гриня назвал ангелом-хранителем. Мы катим мимо глинобитных заборов, мимо фруктовых садов, кишлаков и виноградных плантаций. Кругом, куда ни глянь, работают трудолюбивые дехкане: кто — с лопатой возле арыка, кто — около машины, что-то прилаживая, пристраивая к ней. А пот смуглый, морщинистый, крепкий как орех, белобородый старик в тюбетейке и халате привязывает ишака к дереву около чайханы, решив, видно, посидеть на коврике, всласть попить несравненного душистого кок-чая, и не торопясь потолковать о том о сем со степенным и превелико любезным чайханщиком.

А мы все катим и катим, и я гляжу на все это: на дувалы, на ишаков, на огромные — выше человеческого роста — колеса арбы, катящиеся вслед за ишаками, на придорожные — над арыками — ресторанчики-чайханы — и никак не могу наглядеться на эти чудеса Востока.

В Ташкенте, когда мы пытались хоть что-нибудь узнать о Саттаре Каюмове, про которого — вот удивительно! — совершенно ничего не слыхал всезнающий Гриня, нам сказали следующее: три года назад нынче возглавляемый им колхоз был беден, как церковная крыса, хлопка собирал всего только по девять центнеров с гектара и задолжал к тому времени государству больше трехсот тысяч рублей. Но тут прибыл Саттар Каюмов, окончивший сельскохозяйственный институт, и засучив рукава взялся за дело. Одним словом, как сказали нам, в колхозе теперь уж полное изобилие, и в нынешнем году эти воспрянувшие духом колхозники, воодушевляемые своим неутомимым председателем, бахвалятся собрать хлопка с гектара не меньше пятидесяти центнеров. Удивительно: три года назад — девять центнеров, а теперь — пятьдесят! Даже я понял, какая это разница! За три года предприимчивый, расторопный председатель вежливо рассчитался с долгами и повысил урожайность хлопка почти в шесть раз! Нам, разумеется, захотелось узнать, как он дошел до такой жизни.

И вот он — Саттар Каюмов. Белолицый, плотный человек сидит на корточках с краю хлопкового поля и ковыряется в земле пальцем. Как мы потом узнали, это он следил за тем, глубоко ли ложатся в землю хлопковые семена. По полю ползает небольшой трактор, волоча за собой сеялку и шлейф густой пыли.

Увидев нас, Саттар Каюмов резво поднялся, и не успели мы представиться, он как родным братьям обрадовался нам, засиял, заулыбался.

— Надо знать, как падает в землю зерно, — прямо с ходу принялся объяснять он. — Зерно должно ложиться в зависимости от влажности почвы. Если почва влажная — мы кладем зерно на два-три сантиметра, мало влажная — пожалуйста, на четыре сантиметра. Всегда надо, чтобы зерно попало на влагу. Тогда будет хороший урожай. Потом мы ежедневно следим, за зерном. Мы следим, как оно набухает, как оно всходит. За этим следят все колхозники, звеньевые и бригадиры. Потом они следят за каждым листочком, за каждой коробочкой.

Карие глазки Саттара Каюмова весело, хитро щурятся, ощупывая нас. Он говорит не умолкая. Он великий оптимист, и потому, вероятно, ему все кажется прекрасным, особенно люди, окружающие его. Это, по его мнению, самые лучшие люди. Если верить ему, это самые лучшие люди не только в Янги-Юльском районе, не только в Узбекистане, не только в СССР, но и на всем земном шаре.

— Вот, пожалуйста, это наш самый лучший универсалист, — радостно кивает он в сторону проезжающего мимо нас трактора, на котором восседает малый в замасленной куртке. — Он обещал обработать своим трактором тысячу пятьсот га. А на сеялке сидит Нусрат Убайдуллаева, у нее лучшее комсомольское звено. Обратите внимание, она всегда сама засевает поле. Всем сеет бригадир, а она не доверяет даже ему. Вот, пожалуйста, лучший бригадир Зариб Сарымсаков. Эй. Зариб-ака! — что есть мочи заорал он, обращаясь к высокому, запыленному, в выгоревшей на солнце тюбетейке человеку. — Сколько ты будешь обрабатывать хлопчатника в этом году?

Зариб Сарымсаков, не то в задумчивости, не то в полудреме стоявший около мешка, в котором, словно белые короткие черви, лежали хлопковые семена, встрепенулся и, засмеявшись, тоже заорал во все горло:

— Сорок восемь гектаров!

— Вот, пожалуйста, сорок восемь гектаров, — победно говорил нам Саттар Каюмов. — Вот теперь он стоит и ждет, когда Нусрат Убайдуллаева засеет свой участок.

Трактор вновь приближается к нам, оглушительно треща, жарко воняя бензиновой гарью. На развороте Нусрат Убайдуллаева, лихорадочно трясясь на сеялке, что-то кричит бригадиру, тот поспешно подхватывает обеими руками мешок и так, словно обнявшись со своим старинным приятелем, с которым не виделся лет двадцать, бежит вслед за сеялкой, комично спотыкаясь о комья земли. Вот он догоняет сеялку, и Нусрат Убайдуллаева помогает ему, все спотыкающемуся на бегу, ссыпать семена в бункеры. Нусрат — красавица и модница. В ее ушах блестят массивные золотые серьги. Смуглые легкие руки ее трижды опоясаны возле запястья толстыми серебряными браслетами.

Трактор ползет, пыля и воняя дальше по полю, бригадир, вытирая потный лоб рукавом, устало возвращается с опорожненным мешком под мышкой на свое место.

И тут беспокойство охватывает меня: не очень ли смело, резво, весело взялись они за сев хлопка? Ведь даже самый почтенный из почтеннейших аксакалов Хамракул Турсункулов пока что осторожничает, выжидает. А ведь колхоз его рядом с колхозом Саттара Каюмова.

— Не рано ли, Саттар-ака? — спрашиваю я.

И, как бы отвечая на беспокойство мое, он возбужденно и весело отзывается:

— Природу нужно себе подчинять, чтобы все было по нашему вкусу. А как же? Три года назад в колхозе собирали девять центнеров с гектара. В прошлом году мы подняли урожай до тридцати трех центнеров. В этом году будем бороться за пятьдесят. Надо смело проводить ранний сев. Это гарантирует раскрытие коробочек, и мы можем до дождей снять хлопок. Когда выпадут осадки, мы успеем сдать весь урожай. Я все продумал. Все! Я даже поговорил со стариками. У нас каждый старик прикреплен шефом к бригаде. У нас есть Усман Абдуллаев. Ему семьдесят два года. Это самый лучший наш старик. Он оказывает неоценимую услугу. Слушайте, что он вспомнил. Нам не хватало навоза для удобрения полей. Абдуллаев вспомнил, что бай, у которого он работал пятьдесят лет назад батраком, складывал лишний навоз в яму. Старик Усман пришел к бригадиру и сказал: "Пойдем посмотрим, там есть в одном месте навоз". И мы из этой ямы по его указанию вырыли сотни тонн перегноя. Вот какие у нас старики. Если надо, они, пожалуйста, вспомнят все. А в этом году мы под хлопок вывезли много других удобрений. На сто процентов используем механизацию и произведем шахматный сев. Если мы решили бороться за пятьдесят центнеров с каждого гектара, то надо смело применять методы передовой науки. А как же?

Он вопросительно поглядел на нас. Мне стало неловко под его доверчивым взглядом. Этот добрый словоохотливый человек, кажется, всерьез считал нас с Гриней специалистами по хлопку.

— Конечно, — сказал я поспешно. — А как же иначе?

— А теперь пойдемте, — решительно сказал он.

— Куда? — спросил Гриня.

— В нашу колхозную чайхану. Будем кушать шашлык, плов, самсу, манты и пить кок-чай. Это самая лучшая чайхана во всей Ташкентской области, а я еще ничего не ел с трех часов утра. А как же?

Мы шли по аллее колхозного сада, выложенной кирпичом, а навстречу нам, под цветущими урючинами, шли две девушки в бархатных жилетках поверх ярких шелковых платьев, а к жилеткам были прикреплены медали "За доблестный труд в Великой Отечественной войне".

— Вот, пожалуйста, — завидя их, еще больше повеселел Саттар Каюмов. — Это наши лучшие молодые колхозницы Курбан Сайдаламова и Камсоной Каримова. Они из третьей бригады. В прошлом году их звено собрало шестьдесят три центнера с гектара. По вы, наверное, думаете, что наш колхоз занимается только хлопком? Так не надо думать, — с укором, осуждающе покачал он головой, поглядев на меня. — Вот смотрите — наш сад. Целых восемьдесят гектаров. Там у нас тридцать два сорта яблок: белый налив, симиренко, шампанский… Тридцать два сорта! — вскричал он. — Какие хотите! А быть может, вам нужны пчелы? Пожалуйста, есть пятьдесят ульев. Виноград? Пожалуйста, есть виноградник на десяти гектарах. Двенадцать сортов. Есть такой сорт — мускатный. Кладешь в рот ягоду, и уже во рту, пожалуйста, самое лучшее мускатное вино. Есть у нас тысяча овец и коз, сто восемьдесят коров, двести тридцать лошадей. У нас все есть! — опять радостно вскричал он. — Наш колхоз радиофицирован. Я могу давать задание бригадиру по радио через свой радиоузел, чтобы бригадир не ходил туда-обратно шесть километров. Конечно, хлопок у нас главное. Но мы должны сами себя кормить. Своим хлебом, своим мясом, своими овощами и фруктами. Так мы решили три года назад и теперь можем прокормить не только свой колхоз, но даже весь наш Янги-Юльский район. Пожалуйста.

Так мы шли не спеша с поля в чайхану, а Саттар Каюмов без умолку радостно рассказывал о своем колхозе и про своих колхозников. На берегу мутного полноводного арыка под огромным безобразным тутовым деревом стоял старик и подравнивал кетменем берег. Он был смугл, морщинист, белобород. Выцветшая тюбетейка прикрывала темя его, белая, широкая, неподпоясанная рубаха была расстегнута на смуглой груди.

— Вот, пожалуйста, — еще пуще обрадовался, увидев его, Саттар Каюмов. — Это наш лучший старик. Его зовут Юнус Мамадалиев.

— Уже был, — сказал я.

— Кто? — озадаченно спросил Саттар.

— Лучший старик уже был.

— А! — лукаво прищурясь, засмеялся он. — Тот был лучший, а этот еще лучше. У нас все старики в кишлаке такие: этот лучше этого, а этот лучше того. И получается замкнутый круг, потому что каждый старик самый лучший.

В это время мы поравнялись с Юнусом Мамадалиевым — с очередным самым лучшим в кишлаке стариком, — и Саттар сказал ему:

— Пусти воду на эти грядки.

Старик выпрямился, посмотрел на грядки, как пыжится на них лук, и нехотя сказал:

— Я думаю, не надо пока пускать.

— Ты пусти — потом увидим, надо было пускать или не надо, — сказал Саттар и пошел дальше, заложив руки за спину.

Мы с Гриней поспешали за ним. Шагов через десять я оглянулся. Мне хотелось узнать, выполнит ли старик распоряжение своего уважаемого председателя. Черта лысого. Упрямый старик и не думал пускать на луковые грядки воду и продолжал преспокойно заниматься своим делом — старательно подравнивать берега арыка.

"Эге! — подумал я. — Тут что-то не чисто. С такой дисциплиной далеко не уедешь. Если каждый будет делать только то, что ему взбредет в голову и преспокойно плевать с высокой колокольни на распоряжения руководителя колхоза, что может получиться?"

— В нынешнем году, — как ни в чем не бывало говорил меж тем Саттар Каюмов, — в нынешнем году я хочу защищать кандидатскую диссертацию. "Стахановская агротехника за повышение урожайности хлопка" — вот как будет называться моя тема. Это будет в ноябре или в декабре.

— Что же будет в основе вашей диссертации? — вежливо осведомился я. Червь сомнения уже закрался в душу мою, и я все думал об упрямом старике, как спокойно он отказался выполнить распоряжение своего председателя и как этот уважаемый председатель столь же спокойно сделал вид, будто меж ним и стариком ничего особенного не произошло и будто мы с Гриней ничегошеньки не заметили. Не знаю, как Гриня, направо и налево без устали снимавший самых лучших в колхозе девушек, стариков, бригадиров и универсалистов, но меня, как говорится, на мякине не проведешь. Я стреляный воробей. Глаз у меня наметай. Я все подмечу, все схвачу этим своим профессиональным репортерским глазом. Дрожь восторга, восхищения самим собой пробежала по мне от макушки до пяток. Я почувствовал себя всесильным, всемудрым.

— Что будет в основе? — переспросил лукавый обманщик председатель. Он прищурился, посмотрел в небо и сказал. — А вот все, что я вам рассказывал, все, что мы применяем, и как мы за три года от девяти центнеров с гектара стали снимать тридцать три, а теперь хотим снять пятьдесят. Разве этого мало? Я сделаю к тому времени диаграмму, чтобы показать все наглядно.

— А как у вас с дисциплиной? — как бы между прочим спросил я. — Согласитесь, это ведь очень важно — крепкая дисциплина в колхозе, не правда ли?

— О, конечно, конечно, — сказал он. — А как же иначе? Если каждый будет делать что захочет, что получится из этого?

— Вот именно, — многозначительно сказал я.

— Вот именно, — повторил он. — Плохо получится. Совсем плохо.

Я ничего не сказал на это, но про себя подумал: или Саттар Каюмов прожженный лицемер, пробы ставить негде, или все, кому не лень, обманывают его, нисколько не уважают, не слушаются и делают, что хотят, а он, по простоте своей душевной, ничего об этом не ведает. — Так подумал я, только что вернувшийся с фронта, привыкший в армии к немедленному выполнению любых распоряжений старшего по должности. Однако что-то было все же не так. Но что? Ведь если в колхозе царит сплошная анархия, то как же Саттар Каюмов ухитрился вытащить его, как говорят, из грязи в князи? Ведь это не шутка — так разбогатеть за какие-нибудь три года!

Мы сидели в чайхане, под нашими ногами, под дощатым полом, без устали лопотал мутный, веселый, холодный арык, и густой медовый дух цветущей над чайханою урючины мешался с запахами древесного угля, мяса, лука и перца. Шашлык был прекрасен, он таял во рту, лепешки мягки и свежи, жаркий банный дух самсы обжигал рот, и кок-чай, прекрасный, лимонного цвета кок-чай утолял нашу жажду. Мы с Гриней нахваливали все это на все лады, а Саттар Каюмов вежливо, блаженно и счастливо улыбался.

Час спустя, отяжелевшие от столь обильного завтрака, мы возвращались в поле все той же дорогой по берегу арыка, и под могучим тутовым деревом по-прежнему копался все тот же белобородый старик. Ничего, казалось, за этот час здесь не произошло, если не принимать во внимание, что земля между луковыми грядками была такая мокрая, будто тут недавно прохлестал ливень.

Мне стало неловко. Все мои пинкертоновские сомнения, подозрения, спесивые умозаключения не стоили ломаного гроша. Я виновато покосился на Саттара Каюмова и едва сдержался, чтоб не попросить у него прощения. Немного погодя, собравшись с духом, я сказал:

— А все-таки он полил грядки.

— А как же! — воскликнул Саттар Каюмов. — Если скажешь — надо, чтобы было сделано. — Он помолчал. — Знаете, старики очень упрямый народ. С ними надо разговаривать спокойно. Их надо уважать. Они самолюбивы, но много знают и все сделают, если ты их уважишь. Молодые, конечно, тоже показывают свой характер. Их тоже надо уважать, и они тоже тогда все сделают. А у нас в колхозе еще не было такого случая, чтобы кто-нибудь ослушался и не выполнил твоего распоряжения или сделал так, как ему вздумается.

И лишь тут я окончательно прозрел и понял, в чем дело, почему у Саттара Каюмова все колхозники, куда ни погляди, куда ни ткни пальцем, самые лучшие, почему у них за три года произошли такие разительные перемены. Ведь это же очень просто: Саттар Каюмов любит колхозников, он даже любуется ими и не скрывает этого, а они в свою очередь не скрывают своих симпатий к нему, и так они ловко душевно сошлись, полюбились, поверили друг в друга — председатель и рядовые колхозники, что сообща дружно и быстро наладили пришедшее было в упадок коллективное хозяйство.

Примчавшись в гостиницу, мы, не мешкая и не канителясь, принялись за дело: я уселся строчить свой репортаж, а Гриня укрылся в какой-то гостиничной кладовке и стал проявлять пленку. К утру следующего дня все было готово: набело переписанный репортаж о самых лучших звеньевых, бригадирах, девушках-красавицах, стариках, о милейшем и добродушнейшем их ранее Саттаре Каюмове, сдобренный дюжиной Грининых иллюстраций, был запечатан в конверт и отправлен авиапочтой в адрес еженедельника.

Мы стали ждать дальнейших распоряжении.

Они скоро прибыли. Дня три спустя, спозаранку, мы получили из нашего еженедельника такую подписанную Алешей телеграмму: "Прочтите "Правду". Срочно вышлите репортаж одной девушке героине".

Наша деятельность, как говорят, вновь забила ключом.

Мы ринулись в вестибюль гостиницы, к газетному киоску, и тут же, не отходя от прилавка, поспешно развернули газету "Правда". На первой полосе ее был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Социалистического Труда знатным хлопкоробам Узбекистана. В списке том было две женских фамилии: Замира Муталова и Тилля Туранова. Конечно, решили мы, это и есть те знатные девушки, и об одной из них мы должны срочно сделать по распоряжению Алеши репортаж для нашего еженедельника. Но о которой?

Мы помчались за консультацией и разъяснением к нашему доброму ангелу-хранителю. Да, он уже читал Указ и все знает. Завтра этот Указ будет перепечатан республиканскими газетами. О какой из девушек лучше всего сделать репортаж для еженедельника? Он взял в руки газету и, нахмурив чело, глубокомысленно задумался.

Мы терпеливо ждали, что он скажет. И вот некоторое время спустя он заговорил.

— Да, — важно молвил он. — Слов нет, Замира Муталова достойна всяческих похвал. Но она еще раньше была награждена и медалью "За доблестный труд", и орденом "Знак Почета", и орденом Трудового Красного Знамени, и о ней, как вы сами понимаете, не однажды печатали статьи и очерки в республиканской и центральной прессе. Она и сама не однажды выступала на различных слетах, совещаниях, и мы, честно говоря, несколько избаловали ее своим излишним вниманием. Как будто у нас нет других столь же достойных кандидатур. Есть, есть! — Он даже пристукнул при этом кулаком по столу. — К тому же, — продолжал ангел-хранитель, — Замира плохо говорит по-русски, а ты, — он строго взглянул на меня, — как мне известно, не знаешь узбекского языка. Так?

— Так, — виновато сказал я, пожав плечами.

— Вот видишь, — даже несколько обрадованно, с упреком проговорил он. — Тебе с ней будет трудно. А вот что касается Тилли Турановой — совсем другое дело. Тилля Туранова прежде всего клад для тебя. — Он опять взглянул на меня, но теперь уже поощрительно улыбаясь, — дескать, не робей, дуй до горы! — Тилля Туранова закончила русскую десятилетку, это раз, — торжественно провозгласил он. — Эта знатная девушка владеет русским языком так же свободно, как ты, например. Теперь дальше. Тилля Туранова девушка неизбалованная, скромная, даже больше того — застенчивая. Она впервые добилась таких высоких успехов, они еще не вскружили ей голову, это два. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, какой это клад для тебя, какая неожиданная находка, какой великолепный материал, а? — Он был щедр, благодушен и великолепен в этой своей отеческой доброте. Он глядел на меня покровительственно и ободряюще. — Таким образом, решено: вы едете к Тилле Турановой.

Он врал самозабвенно. Я тогда еще не знал, что можно врать с таким вдохновением, и узнал об этом несколько позже. А тогда наш добрый ангел-хранитель быстро организовал для нас автомобиль с хлопающим на ветру вылинявшим тентом, и мы, подняв шлейф загородной пыли, резво помчались навстречу самой сногсшибательной сенсации.

Все выяснилось сразу же, как только мы, потные и пыльные, вывалились, промчавшись сорок с лишним километров, из автомобиля.

А выяснилось такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Выяснилось, что скромной, неизбалованной, даже застенчивой девушки, окончившей русскую десятилетку, свободно, в совершенстве владеющей русской речью, этой самой девушки по имени Тилля Туранова на белом свете не существовало. Существовал и здравствовал рыжебородый правоверный мусульманин Тилля Туранов. Действительно, это он добился таких высоких показателей по выращиванию хлопка, что удостоился звания Героя Социалистического Труда. Однако где-то кто-то что-то слегка напутал, в результате чего он из Тилли Туранова превратился в Тиллю Туранову. В момент нашего прибытия он ходил по своему хлопчатнику с кетменем в руках такой яростно злой, что мне показалось, будто у него в глазах то и дело сверкают молнии. На почтительном расстоянии от него стояла толпа бородатых однокишлачников и потешалась над ним как могла. А что может быть позорнее для правоверного, чем превращение его волею судьбы в презренную женщину? Э, худо!

Ни о какой задушевной беседе, ни о каком интервью конечно же не могло быть и речи. Тилля Туранов пребывал в таком шоковом состоянии, что свободно мог трахнуть меня кетменем по башке, если бы я сунулся к нему со своими дурацкими в данном случае вопросами.

А Гриня все-таки изловчился и издалека сфотографировал его телеобъективом, и мы помчались обратно к нашему доброму ангелу-хранителю, так самозабвенно навравшему нам с три короба про несуществующую застенчивую девушку. Вот тут-то я и понял, как ловко и внушительно можно врать. Тут-то я и понял, что для людей типа нашего ангела чистосердечно признаться в чем-либо, чего он не знает, невыносимо труднее, чем сделать вид, что он прекрасно во всем осведомлен, и, напыжась, наплести бог невесть что.

"Как-то он будет выглядеть, когда мы расскажем ему про рыжую бороду Тилли?" — со злорадством подумал я и приготовился увидеть на лице враля-хранителя смятение, растерянность, раскаяние, смущение.

Ничего подобного. Он выслушал нас и с озабоченностью на челе, как ни в чем не бывало, сказал:

— Мы уже знаем об этом. Нам позвонили из района. Больше того, скажу вам: уже был разговор с Москвой, ошибка произошла при перепечатке списка, и нам разрешено внести соответствующее исправление. Завтра в наших республиканских газетах Указ Верховного Совета будет опубликован с поправкой. Вот так. — И ни слова не сказал про находку, про клад, который неожиданно прямо с неба валится мне в руки, будто вовсе это и не он зачарованно всего несколько часов назад пел нам песнь про младую деву, сидя за тем же самым столом, за коим он и сейчас восседает, очень важный и озабоченный неотложными делами.

Указ был опубликован не только с поправкой, но даже проиллюстрирован портретом Тилли Туранова, сделанным Гриней, как уже известно, издалека при помощи телеобъектива. Позднее были напечатаны портреты всех Героев, но пальма первенства все-таки была отдана много выстрадавшему Тилле Туранову. Вот, мол, каков он, наш славный Тилля, полюбуйтесь на него. Полюбуйтесь, какая роскошная у него борода. И совсем ничего не значит, что он глядит на вас с газетной полосы, мягко выражаясь, несколько раздраженно. Если бы вы только знали, уважаемые читатели, как туго пришлось ему вчера, когда он яко тигр ходил по хлопчатнику, а поодаль стояла толпа насмешников однокишлачников и потешалась над ним. Кроме того, поодаль же некоторое время крутились два каких-то подозрительных субъекта, и один из них был с блокнотом, а другой с фотоаппаратом в руках.

Теперь из юных героинь оставалась одна лишь Замира Муталова, и мы с Гриней, не мешкая, выехали к ней в Той-Тюбе, маленький, прокаленный солнцем городок, расположившийся в сорока километрах от Ташкента среди рисовых и хлопковых полей на большой оживленной дороге. Сзади городка, словно причудливые декорации уличного фотографа, теснились и громоздились в сизой тени не то далекие, не то устрашающе близкие горы, на вершинах которых уютно, будто отдыхая, лежали облака призрачных и великолепно-неожиданных очертаний. Невдалеке от этого городка и проживала в родном своем кишлаке знаменитая на всю страну девушка Замира Муталова.

Но чем же она хороша?

Вот какова ее незатейливая биография. Отец девушки, бывший батрак Мутал Каимов, теперь был председателем колхоза, раисом, а старший брат Абдумалик — студентом Ташкентского университета, будущим юристом. Он-то и поведал мне все про свою славную сестренку. Три года назад, когда Замире было четырнадцать лет, началось ее стремительное восхождение на олимп знатного гражданина Отечества нашего. И все началось с колхозного собрания. Эта отчаянно смелая девчонка, не стесняясь никого на свете, даже почтеннейших седобородых аксакалов, главных деревенских мудрецов, дерзко, во всеуслышание заявила:

— Еще идет война, стране нужен хлопок, и я могу вырастить по сто центнеров с гектара.

И тут поднялся невообразимый шум. Старики смеялись так, что даже закашлялись. Это заявление показалось им сущим вздором. Они считали, что собрать даже половину такого урожая трудно. Тем более девчонке. Тут нужны сильные руки. А какая сила в руках ребенка? Ей, предположим, хорошо вспашут поле, внесут больше удобрений, даже столько, сколько она захочет. Но дальше дело у нее все равно не пойдет.

Однако правление колхоза поддержало эту дерзкую девчонку. Ее определили звеньевой в бригаду очень опытного хлопкороба Джуманахара Камилова, отвели участок в пять гектаров, она собрала своих школьных подруг: Турсупову Хайру, Таджибаеву Заядат, Саттарову Ульмас, пригласила в поливальщики старого Джурбая Назарова и принялась за дело.

Девчонкам было трудно сразу привыкнуть к тому, что потребовала от них Замира. Она заставила подруг вставать, когда рассвет чуть только забрезжит на небе, и дотемна работать в поле. Только старому Джурбаю было это легко и привычно. Сухой и костлявый, он, как сыч, весь день торчал среди хлопчатника и даже по ночам, когда измученные девочки спали под навесом, устало разметавшись во сне, бродил по полю, слушал, как шумит тугими плотными листьями хлопчатника теплый ночной ветер. Дело в том, что старый мираб считал своей обязанностью поливать поле по ночам, справедливо полагая, что земле ночью достается много больше влаги, чем днем.

А девочки даже обедали в поле. Часов в десять старухи и босоногие мальчишки принесли им завтрак, потом приносили обед, и они, наскоро перекусив, вновь принимались за работу. Колхозники, уходящие с поля под тутовое дерево, чтобы переждать в его косматой тени полуденную жару, удивленно глядели, как работает со своими подружками Замира. Даже зной не мог изнурить и прогнать с поля этих отчаянных юных колхозниц.

И к концу дня получалось, что их неутомимые, проворные руки прикасались к каждому кусту по пять, по шесть раз, когда другие, те, что рассиживались и полеживали в полдень под тутовым деревом, могли сделать это лишь по три, по четыре раза. И хлопок на плантации Замиры Муталовой рос, тучнел буквально на глазах. Ведь хлопок любит человеческое внимание и хорошо растет лишь тогда, когда чувствует ласковую заботу ловких рук.

Среди лета уже всем было ясно, что хлопок у девочек много сочнее и гуще, чем у других.

И все-таки в тот год они не собрали ста центнеров с гектара. Они не оставили на поле ни клочка, подобрали даже курак — поздние, не успевшие распуститься коробочки — и, засиживаясь до полуночи, вскрывали их руками при свете керосиновых ламп.

В тот год они собрали всего по шестьдесят восемь центнеров. Но даже такой урожай был сказочно велик, никто еще в округе не снимал столько хлопка.

Но что упрямая Замира? Смирилась?

Ничего подобного. Она вновь во всеуслышание заявила, что в будущем году опять хочет собрать по сто центнеров.

Теперь на ее участке положили по десять тонн удобрений на гектар. Она всю вспашку прошагала сзади плугов и почем зря ругала трактористов, если, упаси боже, ей казалось, что они уменьшили глубину пахотной борозды. После трактора девочки прошлись с кетменями по участку, взрыхлили все поле, разбивая комья, сделав землю мягкой как пух.

И опять они работали, забыв, как и в прошлом году, про все на свете, кроме хлопка. Теперь они собрали по девяносто семь центнеров. Это было уже близко к намеченной цели, и Замира вновь заявила колхозникам, что не отступит от своего намерения и соберет все-таки сто центнеров. Настойчива она была, смела и дерзка.

К тому времени слава о ней катилась по всему плодородному Узбекистану. О ней знали всюду — в Бухаре, Хорезме и Андижане, Прав был наш ангел-хранитель — она выступала на совещании хлопкоробов в Ташкенте, и ее портрет был напечатан в газете "Комсомольская правда". После этого ей стали писать письма даже из Ленинграда и с Дальнего Востока. Старики уже не смеялись и не болтали, что большой урожай могут снять только сильные руки.

На третий год ее ноле было вспахано еще тщательнее, и удобрений положили больше, чем раньше. Колхоз тоже не хотел ударить лицом в грязь и осрамиться на весь Советский Союз.

Шло лето 1946 года, первое лето послевоенной пятилетки. Девушки дневали и ночевали в поле. Им некогда было ходить в кишлак, и они жили под навесом, сделанным между двумя тутовыми деревьями.

Каждый куст хлопка был у них на учете, за каждым кустом они следили и ухаживали, как следит и ухаживает мать за ребенком.

Однажды Джуманахар Камилов (к тому времени он стал председателем колхозного совета урожайности), обходя хлопковые поля, показал Замире один куст, который, по его мнению, был пропащим: хиленьким стоял кустишко, худосочный — толку с него ни на грош. "Пропадает он у тебя, Замира, — сказал Камилов. — Погляди, какой недоросток". Замира оглядела кустишко и ответила: "Вы запомните его, хорошо? А осенью мы еще раз посмотрим, хорошо? Только запомните его, а то, чего доброго, не найдете потом". — "Его и искать нечего. Он и так за километр приметен", — сказал Камилов. И вот осенью Замира привела его на то же самое место, и у Камилова брови полезли на лоб от удивления. Тот самый недоросток, который казался ему среди лета совершенно пропащим, стоял вровень со всеми, увешанный множеством раскрывшихся коробочек. "Как это ты сумела его вырастить?" — спросил Камилов. "Одна из нас не отходила от него, как доктор от больного, и он поправился. Он был, наверное, чем-то болен тогда. Все можно сделать, если захочешь".

И вот — наконец-то! — она сдержала слово. С ее участка было снято по сто одному центнеру с гектара. Теперь она хочет снять по сто двадцать центнеров.

Все это очень толково рассказал мне про Замиру Муталову ее брат, будущий юрист Абдумалик, я записал слово в слово его рассказ в блокнот. Гриня, пока мы сидели с Абдумаликом на супе[8] под тенью урюка, набегался по кишлаку да по хлопковым полям, где вовсю пылили тракторы и без устали трудились, взмахивая тяжелыми кетменями, колхозники, сделал много всевозможных снимков, в центре которых была худощавая, лукавая, гордая, кареглазая смуглянка Замира, и нам можно было бы со спокойной совестью убираться восвояси.

Однако мне не хотелось уезжать из кишлака так скоро. Мне хотелось побыть еще немного в узбекской деревне, совершенно отличной от русской или, скажем, украинской и даже кавказской. И если упустить такой удобный случай и не приглядеться к ней попристальней, не запомнить своеобразия красок, запахов, звуков, обычаев, привычек, — когда еще удастся побывать так вот запросто в кишлаке? Да и удастся ли?

И я предложил Грине остаться здесь до следующего утра. И веселый компанейский Гриня сразу же, без каких-либо уговоров согласился и объявил о нашем намерении колхозному раису, Замириному папаше Муталу Каимову. Это был тихий, очень внимательный, предупредительный человек. Он, кажется, очень любил помолчать, послушать, что говорят другие, и не спешил высказывать свои соображения. Одним словом, он был совершеннейшей противоположностью веселому, разговорчивому Саттару Каюмову.

Мутал Каимов ни на минуту не отлучался от нас, вежливая, застенчивая улыбка не сходила с его опаленного знойным узбекским солнцем доброго лица в течение всего моего долгого разговора с будущим юристом Абдумаликом.

Потом мы ходили с Абдумаликом по кишлаку, по пыльным, мягким его улочкам, вдоль которых тянулись глинобитные заборы с тесовыми калитками, и вся жизнь кишлака была за этими заборами и плотно прикрытыми калитками, и мне просто не терпелось заглянуть за эти заборы и узнать, что там.

А там, вероятно, было то же, что и во дворе раиса Каимова: тандыр, супа, виноградник, курятник, небольшой огород, узкая, вдоль всей стены жилого дома, веранда, и двери, и окна, и комнаты, застеленные коврами, и беспокойно мечущаяся в клетке перепелка, и горы подушек да одеял, аккуратно сложенных в нишах гладко обмазанных и побеленных стен, и охотничьи ружья в простенках.

Раис колхоза, отец героини и будущего юриста, с улыбкой сопровождал нас и все помалкивал. Это происходило, как я решил, потому, что гости из Москвы были несколько неожиданны для него, их внезапный визит немного огорошил этого милого доброго крестьянина, и он пока решил лучше молчать, предоставив сыну своему, студенту Абдумалику, отвечать на все вопросы дотошного репортера и вообще развлекать его разговорами, благо будущему юристу было все это хорошей практикой для развития студенческого красноречия.

И словоохотливый Абдумалик развлекал нас с Гриней весь день напролет: даже во время обеденного угощения, когда мы с Гриней, развалясь на ковре, вкушали обжигающий перцем и жаром янтарный плов, а студент и его папа удобно сидели возле нас, скрестив под собою ноги, и Мутал Каимов не один раз уж говорил, беспокойно улыбаясь: "Кушайте, пожалуйста, кушайте", — и при этом подливал нам в пиалушки водку из чайника.

А мы пили и кушали и Абдумалика слушали. Он поведал нам историю ферганца Ибрагима, приезжавшего узнать секреты Замириного мастерства и проработавшего в ее звене до поздней осени.

…Утром я встал очень рано, чуть забрезжил рассвет. Мне хотелось посмотреть, как просыпается кишлак, как начинается рабочий день узбекского крестьянина.

Только вышел я за околицу, как рядом раздались мерные удары по железу. Это бригадир звонил в кусок рельса, подвешенного к тутовому дереву, стоявшему на краю хлопкового поля. Рельсина ржавая, надтреснутая. Дребезжа, она раскачивалась под ударами, сперва тихо, потом все сильнее, словно рассказывала усатому бригадиру что-то свое, скучное и печальное. Корявая толстая ветка, к которой на проволоке подвешена рельсина, поскрипывая, вздрагивала, как от боли.

Бригадир собирал колхозников на работу.

В деревне хлопают калитки, и в чистом, свежем утреннем воздухе из-за глиняных дувалов слышатся пенье петухов, мычанье коров, блеянье овец и коз и то тут, то там раздаются громкие голоса только что проснувшихся и вышедших на улицу люден.

Вот это-то мне и надо было увидеть и услышать, и, возвращаясь в дом раиса Мутала Каимова, я был очень счастлив, что мы с Гриней, стало быть, не напрасно остались здесь ночевать.

На ступеньках терраски сидел только что проснувшийся Гриня. Из комнаты доносились голоса раиса и будущего юриста. Говорили они по-узбекски и несколько возбужденно. Они, конечно, не знали, что Гриня прекрасно владеет узбекским языком, и были неосторожно откровенны.

— Садись, — сказал Гриня, подвигаясь на ступеньке и скаля в веселой улыбке белоснежные крупные зубы. — Надо собираться в Ташкент.

— Сразу?

— Да.

— Почему?

— Они дело говорят, — он кивнул в сторону комнаты, из которой доносились голоса отца и сына. — Раис говорит: "Неужели эти настырные корреспонденты останутся у нас еще на целый день? С ума можно сойти. Мне же работать надо, а тут изволь нянчиться с ними".

— Врешь ты, — не поверил я.

— Помолчи. — Гриня погрозил мне пальцем. — А сын отвечает: "Вы, отец, не знаете, наверно, что у них такая работа. Чтобы написать статью, им надо много знать и много видеть. Без этого им нельзя". А отец говорит: "Мне тоже надо работать, мы хлопок начинаем сеять, мне ни минуты терять нельзя". — "Идите и работайте спокойно, — говорит ему сын. — А я побуду с ними". Так что собирайся, дружище, — заключил Гриня свой рассказ, — и давай сматываться отсюда. Нечего обременять своим присутствием хороших людей. — И тут он сказал мне ту самую мудрую восточную поговорку насчет гостя и воздуха, которую я привел перед тем, как начать свой рассказ об Узбекистане.

Мы быстро собрались, распрощались с отцом и сыном, причем сын был искренне огорчен нашим скорым отъездом, уговаривал погостить еще, хотя бы до завтра, а отец по-прежнему виновато, застенчиво и деликатно улыбался. Все-таки мы у них позавтракали, нельзя было обижать гостеприимных и хлебосольных люден, уселись в автомобиль, прикомандированный к нам ангелом-хранителем, и покатили в Ташкент.

По дороге, вьющейся меж рисовых и хлопковых полей, под лучами доброго, щедрого, мартовского азиатского солнца можно было много о чем не спеша, с чувством, толком и расстановкой пораздумать, и после некоторых размышлений мне в голову — в который уже раз! — пришло убийственное для меня заключение о том, что я в самом деле окончательный и исключительный неудачник. Допустим, что все свои прежние краснодарско-архангельско-минские репортерские неурядицы я бессовестно и легко свалил на Мишу Славина. Но кто же теперь был виноват в том, что вместо девушки Тилли Турановой оказался краснобородый Тилля Туранов? Кто был виноват в том, что бес попутал меня остаться ночевать в гостеприимной семье действительно очень занятого своими деревенскими заботами Мутала Каимова? А кто был виноват в том, что я, возомнив черт знает что о своей репортерской прозорливости, чуть не заподозрил Сатгара Каюмова в очковтирательстве?

Сваливать на Гриню все это было бы по меньшей мере бестактно и совсем уж бессовестно. Значит, и в прежних своих неудачах виноват был только я. Да. Так и надо решить: все репортерские нелепости продолжаются только по моей вине. И ни при чем тут ни Миня, ни Гриня. А я, действительно как дед Щукарь, никак не могу угадать, хоть плачь, с какой стороны снова вдарит меня моя нелегкая и бескрайне уважаемая мною репортерская судьба. Какая нелепость, предположим, уже подстерегает, караулит мою беспечную особу и уже приготовилась предстать перед очами моими завтра или, на худой конец, послезавтра?

Отправив в Москву репортаж о Замире Муталовой, мы стали собираться в дальнюю дорогу. Нам приспичило побывать в племенном каракулеводческом совхозе, расположенном у черта на куличках: в полупустынной степи Чрта-Гуль. Мы, конечно, могли бы поехать по какому-нибудь другому, более благоустроенному адресу, например в благословенную цветущую Фергану, но друзья ташкентцы соблазнили нас тем, что в совхозе сейчас самое горячее время, начался массовый окот ярок, в отарах каждый день родится по пятьсот ягнят, и жребий был брошен. Ко всему прочему в управлении совхозов республики, как только узнали, что столичные корреспонденты очень желают поглядеть, как они, эти каракулевые ягнята, появляются на свет в весенней полупустынной степи, окружили нас такой заботой, так захлопотали, заторопили нас в дорогу, что не успели мы и глазом моргнуть, как уже мчались в машине ранним прохладным утром на аэродром, где поджидал нас арендованный специально для нашего перелета в совхоз двухместный (включая багажник) самолет.

Солнце еще только-только взошло, и по всему аэродромному полю, и на крышах ангар, и даже на крыльях нашего небесного тихохода сияла роса. Летчик, молодой, скуластый малый, поджидал нас возле своей машины, воинственно уперевшись кулаками в бока и широко расставив ноги.

— Порядок? — почему-то спросил он, оценивающе оглядев нас с ног до головы.

— Порядок, — ответил Гриня.

— Тогда — по местам. Поехали.

И мы быстро расселись по местам. Летчик, разумеется, забрался к своим рулям, Гриня облюбовал пассажирское сиденье, а мне, естественно, ничего не осталось, как лезть в багажник. Просторный такой багажник, а в нем вместо кресла самая обыкновенная тесовая лавочка, и когда я уселся на эту тесину, то оказалось, что торчу, чуть не по пояс высунувшись из самолета, между летчиком и Гриней, у которых виднелись одни лишь головы.

Признаться; я первый раз летел над землей в таком открытом, декольтированном виде и по своей врожденной беспечности не придал этому особого значения и не принял никаких мер предосторожности. Да я и мер-то этих никаких не знал.

Невообразимо тарахтя, мы поднялись в воздух и, чуть покачиваясь, поплыли над землей, над этой весенней благодатью, над кишлаками и городками, над квадратами полей, обрамленных большими и малыми арыками. Все это было очень хорошо видно мне из моего просторного багажника, и еще железную дорогу, по которой ползло какое-то странное серое существо. Я закричал летчику, показывая на это существо, он оглянулся и тоже заорал что было силы, но я ничего не понял из-за этого чертовского тарахтения, и, только когда мы прилетели в Самарканд на перекур, летчик объяснил, что странное серое существо, ползшее, извиваясь, по железной дороге, оказалось мчащимся сломя голову дизельным поездом, курсировавшим между Ташкентом и Ферганой.

Так вот, долго ли, скоро ли прибыли мы в Самарканд на перекур и, разминая затекшие ноги, потопали к бочкам с водой и к ящику с песком, возле которых и закурили с блаженством.

— Ну как? — спросил летчик.

— Великолепно, — сказал я. — Только холодновато.

— Теперь будет теплее — пообещал он. — Мы летим все южнее, и солнце выше поднялось. Надеюсь, вы там поживете хотя бы денька три? — недоверчиво как-то и подозрительно оглядев нас, спросил он. — Мне говорили, что вы там останетесь.

— А что? — спросил я с той же подозрительностью.

— Мне бы лучше возвращаться одному, — неопределенно ответил он, кинув окурок папиросы в бочку. Там их, набухших и пожелтевших, плавало бог знает сколько.

— А что? — опять спросил я. — Не все ли равно — с нами или без нас.

— Вот именно, что без вас лучше, — сказал он, с огорчением уже глядя на меня, словно на младенца, который не понимает самых прописных истин. — Без вас я целую сотню, если не больше, ягнячьих тушек на своей пролетке увезу. Понял?

— Нет, — сказал я. — Не понял.

— Вот и плохо, — еще пуще огорчась, молвил он. — Там, в совхозе, освежеванных ягнят сейчас навалом. Там, наверно, половину новорожденных сейчас каждый день режут на каракуль. Учти: самый лучший каракуль получается с однодневного ягненка. А ты когда-нибудь ел такого каракулевого ягненка?

Я такого ягненка никогда не ел.

— Вот поживешь там, поешь и узнаешь, что это такое. Они там объедаются этими ягнятами. Им девать их некуда. А когда они тебе этого ягненка еще в овечьем молоке сварят — пальчики оближешь. Это же лучше всяких цыплят-крольчат и еще незнамо чего. Теперь если ты учтешь, что паши семьи, как и все граждане СССР, пока что получают мясо по карточкам, тебе еще яснее все станет. Уразумел?

— Уразумел, — сказал я.

— Тогда поехали.

И мы пошли к самолету, уселись на свои места, самолет ужасно затарахтел, задрожал мелкой дрожью, мы докатили, подскакивая, по аэродрому и, оторвавшись от земли, поплыли, покачиваясь и тарахтя, вроде бы не так-то уж и быстро.

Вот скрылся Самарканд с его чудесными тесными улочками, садами, минаретами и дворцами. И опять под нами не спеша потянулись поля, кишлаки и райцентры. Только селений становилось все меньше и меньше. Начались неоглядные степные просторы, сплошь усеянные красными маками. Никогда в жизни не приходилось видеть мне такой, от горизонта до горизонта, ярко-красной земли.

Летчик был прав. Теперь воздух заметно потеплел, солнце согрело меня, шишом торчащего из багажника, я разомлел, и мне вдруг безудержно захотелось спать. К тому же так монотонно тарахтел двигатель, так мягко покачивался с крыла на крыло наш старенький аэроплан… Веки мои начали смыкаться. Я еще видел в полусне какую-то большую мутную стремительную реку, с песчаными отмелями и перекатами, которую мы не спеша перелетели. И на этом можно было бы поставить точку. На этом можно было бы считать мою несчастливую репортерскую деятельность законченной, так сказать, логически завершенной, ибо, сладко, безмятежно заснув, я чуть было не вывалился из самолета. Сколько я проспал, шут его знает, не могу сказать. Однако проснулся я оттого, что почувствовал себя несколько стесненным, что ли. Я инстинктивно, пожалуй даже не успев раскрыть глаза, мертвой хваткой уцепился обеими руками за край багажника. И вовремя, так как ноги мои уже торчали за пределами самолета. Пред очами моими была земля. Я как бы ничком витал над ней. Все это длилось какие-то мгновения. Потом ноги мои снова вобрались в багажник, я уселся на своей скамеечке, но не успел вытереть холодный пот со лба, как меня стало вываливать из багажника в другую сторону.

Однако теперь я уже был умудрен опытом и не только руками, но и ногами уперся что было силы в стенки багажника. Нет, я не испытывал страха. В эти мгновения я был, пожалуй, лишь несказанно удивлен тем, что со мной происходят такие необыкновенные чудеса. Я успел заметить железнодорожные пути, тройку одиноких пирамидальных тополей, домики, сараи и Гриню, сидящего сзади меня и фотографирующего эти тополя и сараи. И тут самолет пошел на посадку. Это мы, оказывается, прибыли на центральную усадьбу совхоза, и, пока я спал, летчик делал над усадьбой виражи, соображая, с какой стороны удобнее посадить самолет. Окончательно я очухался, лишь когда колеса аэроплана коснулись земли и покатили нас, подскакивая, к сараям совхоза. И тут я совсем уверовал, что мне уж больше не вывалиться из самолета, очень обрадовался, и только мы остановились, этаким ловким спортсменом выпрыгнул из багажника. Вскоре вылезли из своих уютных гнезд Гриня и летчик.

— Что же ты, черт паршивый, чуть было не вывалил меня, — обратился я к водителю аэроплана.

— А ты разве не привязывался? — спросил тот с удивлением.

— А ты говорил, что я должен привязываться?

— Так это же каждый пассажир должен знать.

— А я не знал. Да ты и сам не привязывался.

— Мне-то что. У меня в руках рулевое управление.

— Черт паршивый, — сказал я.

— Ну ладно, ведь не вывалился же, — миролюбиво проговорил он.

— Только и утешения, — сказал я.

— А я снимаю и никак не могу понять, — вмешался в разговор молчавший до этого Гриня. — Что это, думаю, мы еще не приземлились, а он уже ноги начал из самолета высовывать.

— Грузи своих баранов и чеши обратно один, — сказал я летчику. — Мы на поезде уедем.

Надо сказать, он с радости так нагрузился, что едва оторвал свой аэроплан от земли.

А мы с Гриней были радушно приняты в распростертые объятия директора совхоза, который давно уже поджидал нас, предупрежденный радиограммой из Ташкента. Мы удобно устроились в одной из комнат его квартиры, и жена его, молчаливо улыбающаяся нам, легко и бесшумно то появляющаяся, то исчезающая, не успели мы умыться, принесла на огромном блюде целую гору только что сваренной молодой баранины. Тех самых однодневных ягнят, которых здесь напропалую режут для каракуля и которых так расхваливал летчик во время нашего самаркандского перекура.

Летчик не соврал. И вообще это был славный малый, и я, кажется, напрасно придирался к нему и хотел поругаться с ним за то, что он чуть было не вывалил меня из своего самолета. Директор совхоза, сидевший с нами за столом и с любезной улыбкой наблюдавший, как мы с Гриней уписываем за обе щеки ягнят, рассказал, что этот летчик очень любит летать к ним в совхоз, особенно весной, во время окота, прекрасно осведомлен во всех совхозных делах и может сажать свою машину около совхоза хоть днем, хоть ночью, хоть в жару, хоть в холод.

Директора звали Давроном Юсуповичем. Он был строен, сухопар, легок в ходьбе, порывист и в гимнастерке, в мягких юфтовых сапожках больше походил на отчаянного кавалериста, чем на хозяйственника-администратора.

На хозяйственника-администратора отличнейшим образом походил Вадим Михайлович Юдин, с которым в тот же день познакомил нас Даврон Юсупович. Все в Юдине так словно бы и кричало, что ему непременно надо быть хозяйственником: и возраст, и солидность, и полнота, и молескиновая куртка, и легкомысленная кепочка, и волосатые галифе, заправленные в смазные пропыленные сапоги. Но Вадим Михайлович был ученым, известным специалистом по научному и систематизированному отбору и размножению племенных животных, кандидатом наук, заслуженным деятелем науки Узбекской ССР. Вадим Михайлович преподает в Московском пушном институте и каждую весну, вот уже десять лет подряд приезжает сюда, в дикую полупустынную степь Чрта-Гуль. Вадим Михайлович Юдин продолжает дело своего учителя, академика Иванова. Скоро и Юдин станет академиком, всего через несколько лет.

Это ведь он ввел племенной отбор ягнят, организовал строгий учет, доказал неправильность и вредность существовавшего ранее мнения, что приплод от первоклассных овец ничем не отличается от потомства овец низкого класса. Теперь за каждой яркой, за каждым бараном установлено наблюдение, и вся их родословная, чуть ли не с пятого колена, вписана в толстые тетрадки, хранящиеся в юртах у бригадиров и в канцелярии племхоза.

И многое уже теперь доказано. Прежде всего превосходство племенных первоклассных овец. Тысячи таких ярок и баранов, выращенных и проверенных по потомству, переданы совхозам и колхозам Казахстана, Украины, Крыма. А какие это ярки! Какие бараны! Бог ты мой! Вот хотя бы "Каракум один". Он с рождения до двадцати дней сохранил прекрасный завиток, блеск, шелковистость, а во взрослом состоянии имеет крупную конституцию, сухую, легкую голову, крепкий костяк. В его шерсти отсутствует и грубая ость и слишком тонкий пух. После машинной стрижки шерсть его становится волнистой и по своему строению аналогична валько-ватому завитку каракуля. Она распадается на поверхности туловища в той же закономерности, как завитки ягненка.

Все эти премудрости про знаменитого барана я выписал позднее из книжечки про племхоз, сочиненной и любезно предоставленной в мое распоряжение Вадимом Михайловичем Юдиным.

А в тот вечер мы с Гриней, Давроном Юсуповичем и Вадимом Михайловичем долго, до потемок, до звезд в высоком бархатном небе, до степного туманного холодка гуляли по главной усадьбе, состоящей всего из дюжины кирпичных двухквартирных домиков. Уже затарахтел движок, в распахнутых окнах зажглись желтые теплые огни, где-то включили приемник, и зазвучала далекая, очень странная и необыкновенно грустная здесь, в полупустыне, Шестая симфония Чайковского, адажио, то самое место, где плачет и жалуется на судьбу человеческую кларнет и вместе с ним горько, безутешно рыдают скрипки. Мы остановились и долго слушали молча, восхищенно, пока не пронесся с нарастающим гулом шагах в ста от совхозной усадьбы, выхватив из мрака три посеребрившихся в свете фар тополя над полузабытым полустанком, скорый из Ташкента и, промелькнув празднично освещенными окнами вагонов, не скрылся в густой степной темноте вместе со своим грохотом.

И тут мне подумалось о том, как же скучно, наверное, все время жить здесь, в этой далекой, оторванной от мира усадьбе тому же Даврону Юсуповичу. Можно, допустим, приезжать сюда каждый год на месяц, на два, как это делает Вадим Михайлович. Но ведь он знает, что рано или поздно он уедет отсюда домой, в Москву, что пребывание его в этой усадьбе носит временный характер. Но жить и знать, что ты не месяц и не два, а, быть может, до самой гробовой доски обязан прозябать в этом захолустье — ведь можно зареветь от ужасного огорчения.

Стараясь как можно деликатнее, чтобы не обидеть своим вопросом, грубой бестактностью его, я промямлил все это, перемежая всяческими "так сказать" и "как говорится", обращаясь к директору-кавалеристу Даврону Юсуповичу. Ничуть не удивясь и не обидясь, он засмеялся в темноте и сказал:

— Нам думать так некогда. Так может думать только бездельник. А у нас очень много всяких дел, занятий, и тот, кто родился в степи, никогда и ни за что не сменяет ее на город. Тому, кто любит степь, в городе тесно, душно и так же страшно и одиноко, как горожанину в степи.

Тут вмешался в разговор Вадим Михайлович:

— К нам в пушной институт поступает очень много городских девочек. Это очень милые девочки, но мне иногда кажется, что они идут в наш институт, не имея никакого представления о своей будущей профессии, а только лишь потому, что им необходимо высшее образование. Здесь на практике сейчас шесть таких девочек. Пятеро живут в юртах, в бригадах, а одна ездит со мной, помогает мне при бонитировке.

— Что это такое, простите? — спросил я.

— Вы поедете со мной завтра в степь? — спросил он.

— Обязательно.

— Вот и увидите воочию. А вкратце это оценка и разбивка, классификация баранов и овец в зависимости от качеств. Запомнили?

— Вряд ли.

Он засмеялся и продолжал:

— Так вот эти девочки держатся сейчас молодцами. А? — обратился он к Даврону Юсуповичу.

— Вы говорите совершенно верно, — отозвался тот. — Они сейчас держатся молодцами.

— А почему? — спросил Вадим Михайлович.

— Потому, что знают: рано или поздно уедут отсюда в свой любимый город, к своим театрам, троллейбусам, метро, танцевальным вечерам.

— Вот именно, — подхватил Вадим Михайлович. — И я боюсь, что вряд ли они приедут сюда на постоянное местожительство. Каракулевые шубки они смогут носить, и весьма успешно, а вот вырастить каракулевую овцу им, вероятно, будет все-таки не под силу. А можем ли мы винить в чем-либо этих горожанок? Нет, не их бы к нам к институт на каракулеводов учить. А? — опять спросил он у Даврона Юсуповича.

— Справедливо заметили, — ответил тот.

— А кого? — спросил я.

— Завтра сами все увидите, — ответил Вадим Михайлович.

Мы остановились как раз около дома, в котором квартировал Вадим Михайлович. Помолчали.

— Ну, спокойной ночи, а то весьма прохладно становится, — проговорил он и пошел от нас к крыльцу. В темноте мы услышали неспешный скрип ступенек и его голос: — Чур, чтобы чуть свет быть на ногах, уважаемые корреспонденты. Как говорят гадалки — предстоит дальняя дорога.

Дорога и верно была дальняя. Вообще никаких дорог не было. Мы словно угорелые с рассвета допоздна носились в широченном, просторном "додже" по степи, стремглав скатываясь в балки, лихо взлетая на пригорки, давя черепах, изумляя собирающихся улететь в наши подмосковные края степенных журавлей. Они, как я приметил, всюду, где бы они ни повстречались, с укором смотрели вслед нам. А кругом алели маки, ярко зеленел горький нефант, теплый ветер кидал нам в лицо сильные запахи весенней степи. Степь густо пахла эфирами и мятой. Это был запах любимой овцами травы шувах.

Как это веселый, смуглый и сухой, как Даврон Юсупович, шофер "доджа" Миша безошибочно перевозил нас из бригады в бригаду, до сих пор для меня остается тайной. На первых порах мне казалось, что мы появляемся в бригадных станах внезапно, словно басмачи. Ничего, кажется, вокруг на десятки километров нет, только небо, солнце да степь, но вот скатываемся в какую-то балку, вымахиваем на пригорок, и — гляди ты! — словно из-под земли возникают приземистые кошары, тепляки, кутан, обнесенный невысоким глиняным дувалом, войлочные юрты, и дремлющие, лежа возле них, по-стариковски оттопырив нижнюю губу, насмешливые, почтенные, знающие себе цену, верблюды, и глубокомысленно задумавшиеся, растопырив тоненькие ножки, милые печальные ишаки, и злые, лохматые овчарки, с остервенением бросающиеся со всех сторон под колеса нашего "доджа".

Но вот Вадим Михайлович не спеша бесстрашно вылезает из машины, и собачий гвалт немедленно затихает. Собаки виновато отходят в сторону, даже делают вид, что ничего особенного и не случилось и они вовсе не набрасывались на машину. И у меня складывается такое впечатление, что ученого-селекционера В. М. Юдина в пустыне Чрта-Гуль знает каждая собака.

Скоро я понял, что басмаческая внезапность нашего появления в бригадах носит довольно относительный характер, так как стройные, ловкие молодые чабаны в белых длинных рубахах с отороченными тесьмой воротами явно всюду поджидают нас, и стоит белобородым аксакалам-бригадирам, любезно раскланявшись с Вадимом Михайловичем, гортанно, повелительно крикнуть им, как они сразу расторопно распахивают кошары и, орудуя герлыгами, с помощью собак, молчаливо, бесцеремонно и настойчиво теснящих боками, толкающих мордами суетящихся, отчаянно орущих овец, загоняют отару в ворота кутана.

Овцы сгрудились, притихли. Возле их ног трутся несмышленые курчавые доверчивые ягнята.

В кутан заходит Вадим Михайлович и сопровождающие его лица (мы с Гриней тоже принадлежим к оным). Ученый усаживается на скамеечку, которую всюду возит с собой в автомобиле, и начинается та самая бонитировка, которую вчера Вадим Михайлович обещал показать нам.

Чабаны бегают по кутану, ловят ягнят, хватают их на руки и выстраиваются в почтительную очередь перед Вадимом Михаиловичем.

— Кто отец ярки? — спрашивает Вадим Михаилович, гладя ягненка, поставленного чабаном на столик и так, должно быть, перепугавшегося, что не дрогнет, не шелохнется, глазом не моргнет: игрушка, да и только.

Вопрос этот обращен к Оленьке, тон самой милой студентке-горожанке из пушного института, которая практики ради сопровождает Вадима Михайловича, являясь при этом его своеобразным адъютантом. Она киевлянка.

Я смотрю на нее и думаю: да неужели ты приедешь сюда и будешь здесь жить, и сердце твое не разорвется от тоски по родным тебе киевским улицам, каштанам, Владимирской горке, Крещатику, опере, днепровским песчаным отмелям? Или ты уже придумала себе совсем иную судьбу, и то, что происходит сейчас здесь, тебя в самом деле совершенно не беспокоит, не волнует, не радует, как беспокоит, волнует и радует Вадима Михайловича, который, лишь увидел своих ягнят, овец и баранов, так и забыл обо всем на свете. Но погоди. А почему это у тебя такое очень уж деловое, сосредоточенное лицо? Или ты действительно увлечена этими овечьими заботами и готова прожить в этой чудесной пустыне хоть тысячу лет, чтобы, подобно Вадиму Михайловичу, восторженно и отрешенно создавать еще лучшие экземпляры каракулевых овец? А быть может, это все-таки лишь искусное твое лицемерие, поскольку ты прекрасно знаешь, что никакие силы не способны затащить тебя в эти дикие, выжженные безжалостным солнцем просторы?

Меж тем восемнадцатилетняя девочка, с ямочками на щеках, в клетчатой ковбойке и туристских сатиновых шароварах, раскрывает рукописный журнал и, полистав его, хмуря брови, сообщает:

— Восемьсот девяносто девять.

— А! — радостно вскрикивает Вадим Михайлович. — Правнук "Каракума"! Вот он какой молодец! Даврон Юсупович, полюбуйтесь-ка. — И гладит, гладит, любуясь совсем уж окостеневшим с перепугу ягненком. Баран "Каракум один" — гордость совхоза. Вырастил его чабан Нарбай-баба Хал Муратов, высокий, прямой, изящный белобородый араб. В совхозе очень много чабанов-арабов. Это потомки тех самых переселенцев, которые некогда пришли в здешние полупустынные места с овечьими отарами, облюбовали их для пастбищ и остались на вечные времена. Сейчас в отарах Нарбай-баба тринадцать сыновей "Каракума один", около тысячи потомков этого лохматого красавца барана передано другим овцеводческим хозяйствам.

Приглаживая ягненка и внимательно в это время осмотрев его со всех сторон, Вадим Михайлович говорит:

— Элитный. Вылитый прадед. В стадо.

Судьба ягненка решена: ему милостиво дарована жизнь. Вадим Михайлович легонько подталкивает счастливчика в сторону Оленьки.

Оленька, приняв ягненка, пробивает ему уши специальными щипцами, действующими по принципу канцелярского дырокола. В уши вставляются жестяные плоские серьги с выдавленными на них номерами. Делая это, Оленька страдальчески морщится. Руки ее пачкаются в крови, и она, как мне кажется, не совсем еще уверена, что не причинила счастливчику никакой боли. Она опасливо косится на ученого.

— Ну что, в чем дело? Над чем вы задумались? — спрашивает Вадим Михайлович, перехватив ее взгляд. — Опять эти негодные щипцы? Возьмите другие. Что? И те не годятся? О, черт! Этот завод не может изготовить настоящих щипцов. Знаете, — обращается он к нам с Гриней, — в прошлом году мы приглашали сюда мастера с завода, чтобы он убедился в действительной негодности того, что они делают для нас. Мы ему сказали: "Вы делали, вы и попробуйте, можно ли овцеводам метить ягнят этими адскими машинами". Он попробовал свои щипцы на одном ягненке, на другом да и швырнул их в степь. Помните, Даврон Юсупович? — Он оживленно поворачивается к директору, приглашая этого вежливого тонконогого кавалериста вступить в разговор.

Тот, тактично улыбаясь, утвердительно наклоняет голову, дескать, как же мне не помнить такое историческое событие.

— И ничего, — снова обращаясь к нам с Гриней, продолжает Вадим Михайлович.

— Ничего, — решительно подхватывает, словно клинком рубя при этом воздух ладонью, Даврон Юсупович.

— А когда уезжал, заверял нас: "Поставлю вопрос, изменим, улучшим". До сих пор ставит. А из-за этих бессовестных людей в некоторых совхозах бросили метить отары, и у них, конечно, никто не примет овец, будь они хоть трижды первоклассные. Черт бы его побрал, этот завод, из-за него кто-нибудь другой вместо нас выйдет на первое место по каракулю.

А улыбающиеся, довольные чабаны все тащат и тащат да ставят на стол перед его очами ягнят, и Вадим Михайлович, возмущенно ругая незадачливых работников далекого металлургического завода, осматривает младенцев и по-божески, без долгих раздумий, распоряжается их судьбой: одного отправляет резвиться в благословенном раю (стаде), другого безжалостно отдает на заклание.

Но вот наконец бонитировка в бригаде Нарбай-баба Халмуратова закончена. Оленька моет руки и о чем-то шепчется с однокурсницей, проживающей в бригаде и поливающей ей на руки из тонкогорлого медного кувшина, а Вадим Михайлович, взяв под мышку свою скамеечку, не спеша идет к машине, и все почтительно тянутся следом: и корреспонденты, и чабаны, и директор-кавалерист.

Оленька, размахивая журналом, догоняет нас, и вот мы уже мчимся дальше, ветер опять кидает в лицо нам тугие, терпкие запахи степи, хлопает, словно стреляет, брезентовой крышей "доджа", и чабаны, сгрудившись возле юрт, и худенькая девушка-студентка среди них долго смотрят вслед нам и машут, машут не переставая.

День был большой, какой-то широкий, утомительно жаркий, и в каждой бригаде повторялось все сначала: Вадим Михайлович со своей скамеечкой, Оля с журналом и дыроколом в руках, яростные, а потом стыдливые псы, равнодушные, презрительные верблюды, юрты, кошары, овцы, ягнята, неугомонная радость на лице ученого, кровь на Олиных пальцах, чрезмерно суетящиеся, поспешающие молодые чабаны и степенные, величественные, благосклонные бригадиры. Все это, примерно к полудню, начало мне потихоньку надоедать. Не то чтобы у меня пропал интерес к жизни чабанов, к тому, что сейчас делается у них в бригадах, чему все они, возглавляемые Вадимом Михайловичем, так безудержно радуются. Все это было очень любопытно, однако я устал задавать бригадирам одни и те же вопросы: как идут дела, хорош ли нынче в бригаде приплод, лучше ли он прошлогоднего, на какое место они рассчитывают в соревновании. Иного я, хоть убей, ничего не мог придумать. От жары, что ли?

И вот — новая личность. Фигура изумительная, колоритная, античная, атлетическая, прямо Аполлон степной. Даврон, Юсупович представляет его нам с напыщенной торжественностью, словно на цирковой арене:

— Исмаил Чулиев, непревзойденный мастер стрижки овец. Стрижет по сто двадцать штук в день. Другие чабаны, не успевая, гонят к нему своих овец, он стрижет без разбору всех подряд.

Даврон Юсупович рассказывает, а Исмаил Чулиев, этот степной тяжелоатлет, стоит напротив нас и, избычась, из-под черных, насупленных бровей, в упор и почему-то необыкновенно зло, почти не моргая от злости, смотрит то на меня, то на Гриню.

Я поспешно вытаскиваю из кармана блокнот, карандаш, я хочу задать ему пару-тройку теперь уж совсем не стандартных, надоевших мне самому, вопросов, но Даврон Юсупович мягко, предостерегающе касается ладонью моей руки и предупредительно говорит:

— Не трудитесь. Он все равно ничего вам не скажет.

— Почему?

— Он глухонемой.

— Вот бедняга, — огорченно сказал я.

— Ничего не сделаешь, — тоже с огорчением вздохнул вежливый Даврон Юсупович. — Природа иногда играет нехорошие шутки с человеком. Она дала нашему знаменитому Исмаилу все: силу, красоту, ловкость, а взамен отняла голос и слух. Очень безжалостно.

— А почему он так зло смотрит на нас? — спросил Гриня.

— Он у нас мужчина сумрачный и не любит пришельцев. Очень его злит, когда в бригаде появляется кто-нибудь из посторонних. Он даже к Вадиму Михайловичу не сразу привык.

— Он у нас молодец, — говорит подошедший в это время Вадим Михайлович и снисходительно, по-приятельски, но, как мне кажется, довольно опасливо хлопает по плечу вдруг радостно заулыбавшегося и что-то замычавшего знаменитого стригаля. Думаю, Вадим Михайлович всякий раз побаивается, как бы и по его плечу не вздумал любезно хватить в ответ своей тяжелой литой ладонью этот огромный человек.

Исмаил Чулиев был первым и единственным человеком в степных совхозных бригадах, с которым я, очнувшись от сонной одури, вконец было сморившей меня, захотел поговорить совсем о другом, чем с аксакалами-бригадирами. Но, как это и должно было случиться с неудачником, ничего путного у меня не получилось. Интервью не состоялось. Собеседники не смогли понять друг друга.

А Исмаил все глядел и глядел на нас с Гриней. Но теперь уже не отупело-зло, а очень осмысленно, презрительно и насмешливо. Видно, появление Вадима Михайловича успокоило и ободрило его.

— Ну, так что? — спросил Вадим Михайлович, поглядев сперва на солнышко, а потом на часы. — Пора бы и перекусить, а? — теперь он поглядел на Даврона Юсуповича.

— Совершенно с вами согласен, — сказал директор-кавалерист.

И тут я, с усилием оторвавшись от загипнотизировавших было меня темных глаз Исмаила, пряча блокнот в карман, увидел невдалеке от нас, над ярко пылавшим костром огромный закопченный казан. В нем было полно овечьего молока, а в том кипящем, булькающем, парящем и пузырящемся молоке варились ягнята. Они варились целиком — с головой и ногами. Я подошел поближе и заинтересованно, снедаемый любопытством, заглянул в казан. Ведь я первый раз видел, как варят в родительском молоке молодых барашков. Но — несчастный! — лучше бы я не делал этого. На меня из казана глядели кротко-голубые печальные бараньи глаза. Потом они исчезли в круто кипящем молоке, а в другом конце казана тут же высунулась головенка и глянула на меня с укоризной такими же небесно-голубыми глазами.

Мне стало тошно. Я подумал, что ни за какие коврижки никому не удастся теперь уговорить меня присесть возле казана, как это скоро сделают, должно быть, чабаны, и отведать ягненка. С меня хватит этих ангельских голубых наивных глаз, то и дело высовывающихся из кипящего молока. Но неужели Вадим Михайлович и Даврон Юсупович собираются утолять свой голод именно этими голубоглазыми ягнятами? С них станется!

Но нет, тревога моя напрасна. Вадим Михайлович, Даврон Юсупович и Оленька, размахивающая своими адскими щипцами-дыроколами, направляются к машине. Поспешаем вслед за ними и мы с Гриней.

— Передумали, что ли? — удивляется Гриня. — Я бы не прочь был сейчас ягненочка съесть.

— Но здесь мы с тобой не властны. Мы только гости, — говорю я, сделав вид, что тоже не отказался бы от трапезы. — Хозяевам всегда виднее.

Им было действительно виднее.

Мы снова мчимся по горячей пахучей степи мимо журавлей, мимо каравана верблюдов, шествующих с тюками на спине сзади торопливо семенящего под белобородым седоком ишачка, шествующих бог весть откуда и бог весть куда.

Степь, степь, степь. Ни конца ей, ни края. Скрылись юрты, кошары, немой красавец атлет Исмаил возле казана с голубоглазыми ягнятами. Все исчезло, растаяло, растворилось в знойном мареве, в уж думаешь: а было ли? Были ли все эти отары, лохматые псы, чабаны с посохами в руках, с орденами и медалями на ватниках, халатах и длинных домотканых рубахах? Не приснилось ли, не почудилось ли все это? Ведь вот куда ни кинь глазом, опять ничего не видно, только разве журавли да повстречавшийся печальный караван. Да и их уж больше не видать. Только степь да степь кругом да жаркое высокое небо над той пустынной степью.

Но что это? Мы опять сломя голову скатываемся в какую-то балку и мчимся по дну ее, как по городской улице, а справа и слева от нас, врытые в землю, словно блиндажи на фронте, где с задвинутыми на засов, где с распахнутыми настежь дверями стоят домики и сараи. Да какие сараи! Длинные, прохладные. По балке-улице бегают ребятишки, снуют женщины с браслетами на запястьях, бусами на шее, а у некоторых черноглазых красавиц серьги висят не только в ушах, а даже в ноздре. Ах, эти милые, стыдливо прячущие от нас любопытные глаза дикарки!

Куда же мы вдруг приехали?

На сыроваренный завод племхоза. Сюда из всех бригад на верблюдах, ишаках и полуторках свозят овечье молоко, из которого здесь приготовляется прекрасный сыр.

В одном из сараев, за дощатым самодельным столиком мы и переждали полуденную духоту. Это было истинным, неповторимым наслаждением — очутиться в таком прохладном сарае, войдя в него из жаркой, как баня натопленной солнцем степи. Мы пили густое холодное овечье молоко, которое принесла нам в запотевшем кувшине очень стройная, гибкая чернобровая таджичка в длинном чуть не до пят, красном с черными продольными полосами платье. Тяжелые серебряные серьги покачивались в ее ушах. Даврон Юсупович сказал ей что-то по-таджикски, она застенчиво усмехнулась и быстро, словно ящерица, скользнула за дверь. Выпив залпом стакан молока, вышла следом за ней и Оля.

— Помните наш разговор вчерашний? — спросил Вадим Михайлович. — Видели эту красавицу? Которая молоко приносила? Вот таких бы нам в институт побольше. Вот их бы на каракулеводов учить. Хорошие вышли бы каракулеводы. Они бы не задержались в первопрестольной столице нашей матушке Москве, их никакими соблазнами не удалось бы задержать там даже на неделю. Так или не так, Даврон Юсупович?

— Совершенно с вами согласен, Вадим Михайлович, — тут же отозвался вежливый директор.

Вадим Михайлович хотел еще что-то сказать, но вернулась студентка-практикантка, и он замычал под нос себе какую-то мелодию и забарабанил пальцами по столу.

Напившись молока, наевшись сыра с лепешками и малость отдохнув, мы снова отважно пустились в путь, и опять была ослепительно-жаркая степь, безлюдье, а потом вдруг — отары, юрты, почтительные чабаны с ягнятами на руках, а потом вновь безлюдье, необозримые просторы и несусветная жара.

На центральную усадьбу мы вернулись к вечеру, когда и зной пошел на убыль, и ветер, весь день трепавший брезентовую крышу нашего авто, стал куда как прохладнее.

Приехали — и каждый поспешил к себе: Оля — к себе, Вадим Михайлович — к себе, шофер — к себе, а Даврон Юсупович не то что поспешил, он просто галопом умчался в контору совхоза. Поплелись в свою комнату и мы с Гриней.

Приплелись, скинули пиджаки, ботинки и развалились на койках.

Пришел Даврон Юсупович. Мы слышали, как он стучал соском рукомойника, фыркал возле крыльца, перекликался с женой, потом ходил по соседней комнате, постукивая своими ладными кавалерийскими сапожками.

— Пойдем на станцию, — предложил Гриня. — Вдруг там открыт буфет с распродажей всевозможных горячительных напитков.

— Ну, как же, — сказал я, поднимаясь, однако, — держи карман шире.

Мы вышли из дома и побрели к трем высоченным пирамидальным тополям, под которыми приютился станционный домик. Тишина, покой и вечное умиротворение царили вокруг, в том числе и в станционном домике. Ни о каком буфете, конечно, не могло быть и речи. Да и кому он тут нужен, этот буфет.

— Слушай, — сказал я самым решительным образом. — Это все из-за меня. Теперь-то я окончательно понял, что из-за меня.

— Что из-за тебя? — спросил Гриня.

— Всё. Сперва я думал, что во всех моих неудачах виноват кто-то другой, но теперь я знаю, что всюду и везде виноват один только я.

Гриня с веселым изумлением, как на сумасшедшего, глядел на меня. Он и в самом деле спросил:

— А ты не сходишь с ума?

— Погоди, не таращи свои библейские зенки, — сказал я. — Ты знаешь, что такое неудачник?

— Не знаю, — признался он.

— Где тебе знать. Тебе всегда везет, счастливчику.

А я словно заколдованный: куда ни повернусь, обязательно какая-нибудь неприятность со мною случится. Ведь не ты, а именно я заснул в самолете и начал ноги из него не вовремя высовывать.

Он засмеялся. Потом взял меня за рукав и сказал:

— Погляди, что это такое?

— В самом деле — что бы это могло быть?

Возле железнодорожной насыпи горел костер, а вокруг него сидели какие-то фигуры.

И мы подошли к этим загадочным фигурам, освещаемым в сумраке жарким и зыбким пламенем костра. Сидели мужчина, женщина и семеро ребятишек. Самый младший, лет шести, что ли, был в мужском пиджаке, на лацкане которого сиял орден "Мать-героиня". Мужчина был безмолвен. Женщина и ребятишки орали так, что было не понятно: не то они скандалят, не то веселятся.

— Здравствуйте, — сказал Гриня, присев на корточки возле костра.

Семейство не обратило на нас никакого внимания и продолжало галдеть. Мужчина равнодушно сказал:

— Здравствуй.

Над костром, в казане, только не таком огромном, как у чабанов, варились ягнята, и граждане, окружавшие костер, пререкаясь и перекликаясь на непонятном нам языке, завороженно глядели на варево. Женщина иногда помешивала в нем большой щербатой деревянной ложкой, чуть отворачивая от огня голову, небрежно повязанную цветастой шалью с длинными кистями.

— Позвольте узнать, — обратился Гриня к мужчине, — кто вы и откуда?

— Закурить будет? — спросил мужчина. Он был кудряв, горбонос, чернобород.

Я протянул ему портсигар. Сунув папиросу в рот, он ловко выхватил из костра красный уголек и, не слеша перекидывая его с большой рабочей ладони на ладонь, прикурил.

— Узнавай, если охота, — проговорил он, глубоко, с удовольствием затянувшись. — Мы цыгане. Вот, — он обвел рукой галдящих возле костра граждан. — Семья моя.

Это было удивительно: цыганская семья на забытом богом полустанке в полупустынной степи Чрта-Гуль. Каким шальным ветром занесло их сюда? Что им, лошадникам, делать тут, в овцеводческом совхозе?

Бородатый глава семьи, глядя в огонь, попыхивая папироской, не спеша поведал нам о своем житье-бытье. Он не лошадник, он медник. У него золотые руки искусного мастера и непоседливая цыганская душа. Его везде с радостью принимают на работу, но он нигде не может прожить больше двух-трех месяцев. Привычка к странствиям неугомонно влечет его на новые места. Здесь он тоже не усидел. Директор такой хороший человек, дай ему бог здоровья, хорошие деньги платил, квартиру дал, а поди ты! — потянуло цыгана на новые места. Теперь они поедут в Кашкадарью. Съедят последний раз совхозных барашков да и сядут на поезд.

— Поспела, — сказала мать-героиня, покопавшись ложкой в казане.

— Давайте с нами баранов есть, — сказал цыган.

— Большое спасибо. — Гриня поднялся и галантно раскланялся.

Цыган поднял на меня глаза:

— Дай еще папироску, добрый человек, не пожалей для путешественника. Цыган в дороге…

— Поиздержался? — спросил я, вытряхивая ему в ладонь половину портсигара.

— Что делать, — сказал он. — Дальняя дорога без конца лежит у цыгана.

Мы ушли от них в ночь и долго еще слушали, как они весело галдят, принявшись за баранину.

На крыльце стоял Даврон Юсупович. Он был в майке, галифе и тапочках на босу ногу.

— Куда вы пропали, товарищи корреспонденты? — озабоченно воскликнул он. — Вадим Михайлович просил передать вам его брошюру о нашем совхозе, возможно, она вам пригодится, там все описано, лучше не скажешь, я ее положил на стол. Какие у вас будут планы на завтра?

— Завтра мы уезжаем.

— Так скоро? — оживленно встрепенулся он.

— Когда будет поезд в Ташкент?

— Утром. Но я думал, вы еще погостите…

— Нет, спасибо. Мы все свое сделали.

Пока мы разговаривали, подошел поезд, постоял минуты полторы возле домика под тополями и укатил дальше, увозя в Кашкадарью шумное семейство цыган-путешественников.

А утром следующего дня уехали и мы с Гриней, распрощавшись с застенчиво и виновато улыбавшейся директоршей. Ни Даврона Юсуповича, ни Вадима Михаиловича, ни студентки Оленьки уже не было. Они о восходом солнца умчались в степь, к отарам.

Позднее, развалившись на вагонной полке, где можно, если захочется, великолепно всхрапнуть, не боясь, что вывалишься из вагона на каком-нибудь повороте, я предался размышлениям. Дело в том, что мне вдруг показалось, будто день, прожитый нами в племхозе, равен по меньшей мерс целой неделе, таким он был огромным от зари до потемок и столько всякого замечательного, любопытного парода вместилось в нем: и восторженно вдохновенный Вадим Михайлович в своих грубошерстных галифе, молескиновой куртке и легкомысленной кепочке скорее похожий на хозяйственника средней руки, чем на ученого; и легкий, изящный, туго затянутый широким армейским ремнем Даврон Юсупович, на первый взгляд смахивающий на лихого наездника, а не на директора огромного племхоза; и практикантка Оля с окровавленными руками; и чернобровые дикарки с сыроваренного завода, сплошь увешанные серьгами и браслетами; и, наконец, шумное семейство цыган — добровольных веселых скитальцев. И тут я стал вспоминать другие свои приключения, чуть не на каждом шагу подстерегавшие меня, убежденного репортера-неудачника: как мы ездили к Саттару Каюмову, а потом — к Тилле Туранову, а потом — к Замире Муталовой.

Счастливое блаженство охватило меня. И в том счастливом блаженстве явились предо мною забавные старики Лебеденки, неугомонный профессор Корчиц, любопытные француженки, мудрая колхозница Михалевичиха, Тимофей Сазонович Горбунов, Петро Тамаровский, врунишка ангел-хранитель… Здесь мои мысли, круто, по-солдатски развернувшись, вновь обратились к цыганам. И я патетически сказал себе: "Черт возьми! А не похожа ли моя не так уж и неудачливая репортерская судьба на жизнь этих неугомонных скитальцев? И не наплевать ли мне с самой верхней полки на все неудачи, как бы, верно, не задумываясь, наплевали, привелись им быть на моем месте, эти страстные путешественники? Вот и верно. Так и сделаем. И пусть идут к чертовой бабушке мои интеллигентские страдания и самообличения".

— Гриня, — сказал я, спрыгивая с полки. — Хочешь, я сейчас цыганочку спляшу тебе?

Он критически поглядел на меня и спросил:

Снова с ума начал сходить?

— А, черт с ним — с ума, так с ума! Пойдем-ка в вагон-ресторан, выпьем за мое сумасшествие да вспомним, как замечательно ехали с тобой от Москвы до Ташкента. Да чтоб и впредь нам так ездить. Пошли, дружище.

Он, по обыкновению, не стал возражать.

ПОДМОСКОВНЫЕ ВЕЧЕРА

Сосед

Весной Анна Петровна с пятилетним сыном Андрюшею и матерью мужа Клавдией Федоровной, которую все звали бабой Клавой, выедали на дачу. Легкий засыпной домик под сереньким платочком шиферной крыши, в который поселились Никаноровы, так им понравился, что решено было прожить в нем до глубокой осени, пока не вернется глава семьи, отец Андрюши, инженер-электрик, уехавший в Сибирь на все лето.

В саду, как это бывает на учрежденческих дачах, сдаваемых каждую весну новым жильцам, разрослась самая настоящая дикая тесная роща: березы, липы, осинник, лещина, бузина. Было много птиц, и Никаноровым это тоже понравилось.

Каждое утро Анна Петровна уезжала в Москву, где служила в научно-исследовательском институте, и когда шла на станцию по тихим, прохладным утренним улицам, по мокрым от росы дорожкам, особенно остро чувствовала себя молодой, счастливой, хорошо отдохнувшей. Хотелось много работать, чтобы к вечеру утомиться, снова безмятежно заснуть, а наутро, умывшись возле крыльца из рукомойника студеной колодезной водой, причесав пышные русые волосы, с удовольствием оглядев себя в зеркале, вновь ощутить себя свежей, бодрой, здоровой. И так верилось во все хорошее, что должно еще случиться с тобой и что ты еще непременно сделаешь для людей. Она ждала от жизни необыкновенного, любила людей необыкновенных, героических, совершающих подвиги, делающих открытия, про которых можно говорить с восторгом, восхищаться их поступками.

Дни стояли большие, от зари до зари напоенные солнцем, душным запахом трав, шелестом рощи. Баба Клава, проработавшая на текстильной фабрике тридцать с лишним лет, только в прошлом году ушедшая на пенсию, считавшая себя женщиной прямой, рассудительной, и Андрюша, с переездом за город быстро загоревший, исцарапавшийся о деревья, скоро познакомились со всеми соседями, кроме Кирюхина, человека неопределенных лет, одиноко жившего в собственном доме. С Кирюхиным их разделял невысокий посеревший от солнца и дождей, кое-где покосившийся шершавый забор. Было хорошо видно, что в кирюхинском саду растут не березы и осины, а яблони, вишни, смородина, малина, крыжовник. Сам Кирюхин, длиннорукий, тощий, с седой, стриженной под машинку головой, все дни напролет возится около деревьев и, казалось, никогда не отдыхает, не ест, не пьет, как ни поглядишь через забор, все ходит по саду то с лопатой, то с лейкой, то с граблями.

Баба Клава любила заводить знакомства, обстоятельно беседовать с людьми, узнавать о их жизни, давать советы. И как было бы хорошо, если бы она могла и соседу что-нибудь посоветовать. Но знакомство с ним не ладилось. Кирюхин жил так замкнуто, словно никого не существовало вокруг. Однажды баба Клава подошла к забору и сказала:

— Здравствуйте, сосед.

Кирюхин ползал меж грядками на четвереньках и, подняв голову, неохотно сказал;

— Здравствуйте.

— Какой у вас сад обихоженный, — сказала баба Клава, уже предчувствуя долгий, неторопливый разговор о жизни, о международном положении, о погоде. — Чего только в нем нет!

Кирюхин отозвался неопределенно;

— Как сказать.

— Я вот смотрю и думаю: сколько же килограммов уродится у вас ягод всяких!

— Много, — сказал Кирюхин, принялся за свое дело и уж больше не обращал на женщину никакого внимания.

Баба Клава постояла немного и, огорченная, как она говорила потом, словно оплеванная, отошла от забора. У нее сложилось убеждение, что человек он грубый, жестокий, людей не любит и, очевидно, жадный.

Когда поспела клубника, баба Клава, подавив в себе неприязнь к Кирюхину, попросила его продать для Андрюши свежих ягод.

— Заходите и рвите сколько надо, — сказал Кирюхин.

— А что вы возьмете с нас? — осторожно спросила баба Клава.

— Ничего. Чего же с вас брать?

Баба Клава знала, что ранние ягоды стоят на базаре дорого, и, когда шла к Кирюхину, дала себе слово держаться с достоинством, не торговаться, уплатить, сколько запросит, и тем самым показать свое превосходство над ним. Ответ Кирюхина даже обидел ее.

— Нет, — сказала она, — даром я не возьму. Каждый человек должен получать за свой труд сколько полагается, а потом у нас есть средства, чтобы расплачиваться за покупки.

— Ну, как знаете. А я, между прочим, тоже не беден, — ответил Кирюхин.

Вечером, когда уложили Андрюшку, после захода солнца пили чай на веранде с распахнутыми окнами, баба Клава говорила Анне Петровне:

— Это какой-то чудак, право слово. За деньги продать отказался, а даром, говори г, бери сколько хочешь. Ты встречала где-нибудь таких? — и она осуждающе посмотрела в ту сторону, где жил Кирюхин. Было видно, что он ходит вдоль дорожек и поливает цветы.

— В жизни должен быть смысл, — разливая чаи, продолжала баба Клава. — А где смысл в том, как он живет? Можно ли так не уважать себя, свои труд, бессмысленно работать с утра до вечера и ничего не получать за это? Я сама всю жизнь трудилась и знаю, что, только когда твой труд ценят и расплачиваются за него, ты можешь считать свою жизнь осмысленной и быть довольной ею.

Анна Петровна, слушая свекровь, думала: а какое им, собственно, дело до этого странного, скучного и совершенно чужого для них человека?

Она выросла в семье, где внимание к людям, порядочность, честность, бескорыстие считали естественным, обязательным, само собою полагающимся, как, например, естественно и необходимо умываться по утрам, трудиться, обедать, спать. Однако в бескорыстии Кирюхина было уже нечто иное, не похожее ни на что, и, хорошо это было или плохо, она никак не могла понять.

Полуостывший чай был крепок и ароматен, и вечерняя тишина, и настоянный тонкими запахами растущих в кирюхинском саду цветов посвежевший к ночи воздух — все было очаровательно, мило. Хотелось думать не о Кирюхине, его странностях, а о своей молодости, о том, что вот она всего четыре года назад окончила университет, а уже считается в институте опытным сотрудником, ее ценят, скоро она защитит кандидатскую диссертацию и сколько еще хорошего, полезного сделает за свою жизнь!

В августе над поселком чуть не каждый день проползали тяжелые, набухшие сизые тучи, сияли молнии, гремели раскаты грома, а когда проясняло, мокро пахло распаренной землей, тополями и флоксами.

В один из таких дней случилось несчастье: Андрюша, спрыгнув с дерева, повредил ногу. Сперва этому не придали большого значения, уложили его в постель, полагая, что к утру все заживет. Но в полночь у него поднялась температура, ступня ноги покраснела, распухла и так болела, что Андрюша не переставал, плакать.

Еще с вечера наползала туча, не спеша и плотно закрывая собою синеву неба, а когда смерилось, начали вспыхивать далекие молнии. Грома пока не было, одни лишь голубые и резкие, так что вдруг освещался весь дом и деревья, вспышки в темном небе. Надо было срочна найти врача, оказать Андрюше помощь, но они не знали, где он живет и есть ли вообще в поселке врач. Все соседи давно уже спали, только в кирюхинском доме горел свет, и Анна Петровна, не колеблясь, постучала в калитку.

— Послушайте! — поспешно и тревожно заговорила она, когда Кирюхин вышел из дому и остановился по ту сторону калитки. — У Андрюши страшно болит нога, нужен врач.

— Здесь нет врача, — глухо из темноты отозвался Кирюхин. — Надо ждать до утра, когда откроется амбулатория.

— Но это невозможно. Он не дотерпит до утра! — воскликнула Анна Петровна.

Помолчав, Кирюхин сказал:

— На соседней станции есть больница, там и врачи дежурят.

В это время проворчал первый гром, так неясно и глухо, словно в оркестре попробовали настройку литавр.

— Но, может быть, можно найти машину?

— Какие теперь машины. Поезжайте поездом. Электрички еще должны ходить.

И будто в подтверждение его слов, вдалеке прогудела сирена электропоезда и послышался перестук колес. Опять сверкнула молния, осветив и Анну Петровну, и Кирюхина, и калитку. Совсем близко, заглушив шум поезда, гулко, словно железная бочка по камням, по небу прокатился гром.

— Очень болит? — спросил Кирюхин.

— Очень. Я боюсь, не перелом ли это.

— Ну уж перелом, — сказал Кирюхин, выходя за калитку. — Пойдемте, я погляжу.

Откинув с Андрюши одеяло, Кирюхин поглядел на его распухшую ногу и, ничего не сказав, стал снова кутать Андрюшу, потом поднял его на руки и понес к двери, бросив на ходу Анне Петровне:

— Деньги на проезд не забудьте.

И вновь, как только спустились с крыльца, душная, тяжелая темнота окружила их. В природе, казалось, все притихло и успокоилось, когда над самой их головой страшно ударило и пошло гулять по небу, раскатываясь, треща, грохоча и ухая, что-то тяжелое, огромное, ощутимо круглое. Сверкнула молния, раз, другой, и за первым треском последовал второй, но совсем иной, уже не круглый, а длинный, словно разорвали полотнище коленкора. И после этого в том месте, где разорвали, хлынул отвесный, сильный ливень.

На станции, куда они пришли, плохо освещенной фонарями, залитой дождем, было неуютно и пустынно. Здесь они узнали, что последний поезд в ту сторону, куда им надо было ехать, отправился полчаса назад, а движение других электричек приостановлено до утра из-за ремонта путей.

Анна Петровна в изнеможении присела на скамейку.

— Боже мой, какая тяжелая, трудная ночь! — в отчаянии проговорила она и заплакала.

— Ничего, — виновато сказал Кирюхин. — Можно пешком. Вы пешком идти сможете? Тут всего четыре километра.

Он положил рядом с ней Андрюшу, поправил на нем сбившееся одеяло и, приговаривая: "Вот сейчас все будет хорошо, сейчас мы и дальше пойдем", снял с себя пиджак, обернул им Андрюшу поверх одеяла, поднял мальчика на руки и пошел к краю платформы.

Дождь все лил, и было слышно, как он шумит по придорожным кустам и деревьям. Идти по шпалам было очень трудно, Анна Петровна то и дело оступалась, но не замечала ни дождя, ни вымокшей одежды, ни плохой дороги. Мысли ее были заняты Андрюшей, тем несчастьем, которое случилось с ним, его болью. Не обратила она внимания и на то, как тяжело, сипло, с натугой дышит Кирюхин. Ее только раздражало, что он все чаще начал останавливаться. Сделает сотню шагов, остановится, словно для того, чтобы послушать, как шумит дождь, и опять не спеша тронется в путь. А ведь надо было как можно скорее попасть в больницу, помочь Андрюше, облегчить его страдания. И не знала она, что Кирюхин едва идет, что его мучает астма, что в груди его беспрерывно жжет, словно там ворочают раскаленной кочергой. Не знала она и того, как трудно живется ему. Оба сына Кирюхина, офицеры, погибли, как было сказано в извещении из райвоенкомата, "при исполнений служебных обязанностей", а несколько месяцев спустя, после того как пришла похоронная, померла жена. Кирюхин был убежден, что померла она не от рака легких, как утверждали врачи, а с горя.

С горя, считал он, и астма завелась у него, из-за которой пришлось бросить работу на заводе, где он почти тридцать лет простоял возле мартеновских печей, где теперь сталеварами и мастерами — сплошь его ученики. В огороде он копался с утра до вечера потому, что был убежден: если ничего не станет делать сегодня, не станет делать завтра, то послезавтра тоже помрет. Помирать же ему не хотелось.

Ничего этого Анна Петровна не знала.

Наконец впереди показались тусклые огни станции, Кирюхин стал спускаться с насыпи.

— Давайте за мной, тут ближе, — сказал он.

Они свернули вправо и по тропке, по лужам, по мокрой траве, миновав канаву, под дождем, который, казалось, и не думал униматься, вышли на булыжную мостовую. Скоро Анна Петровна стала различать силуэты деревьев, заборов, домов. Значит, начался поселок.

Но и здесь они шли долго, скользя и оступаясь в лужи, и Кирюхин к тому же раз пять останавливался, так что Анна Петровна, однажды не вытерпев, сказала с досадой:

— Да идемте же поскорее!

А вот и больница. Заспанная санитарка провела их в приемный покой, Андрюшу раскутали и положили на стол. Кирюхин стоял у порога, держа в руках мокрый пиджак, и не знал, что ему делать дальше: уходить или остаться. Хирург, занявшийся с Андрюшей, вскинул на Кирюхина глаза и отрывисто, словно допрашивая, спросил:

— Вы кто?

— Сосед, — ответил Кирюхин и прокашлялся.

— Я мать, — сказала Анна Петровна.

Она стояла среди комнаты в мокром платье с мокрыми волосами, на пол с нее натекла лужа, но она, как и на улице, ничего не видела и не чувствовала, кроме Андрюши, лежавшего на столе, Хирург, даже не взглянув на нее, ответил:

— Вы можете остаться.

Кирюхин после этого еще больше смутился и на цыпочках попятился за дверь.

Посидев в коридоре, отдышавшись, он отправился в обратный путь. Дождь перестал, в воздухе было влажно, по дороге он несколько раз останавливался, чтобы унять боль в груди, и, когда она отступала, трогался вновь. Уже брезжил рассвет, придорожная трава была унизана каплями дождя. Очистившееся от туч небо было светло-голубого цвета, постепенно зеленея к востоку, к тому месту над землей, где скоро должно было взойти солнце. Покой и умиротворение царили вокруг. Все в природе отдыхало, и хотелось думать о чем-нибудь хорошем, например, о том, что хирург, наверное, уже принял меры и нога у Андрюши перестала болеть.

Дома, чувствуя легкий озноб, он переоделся в сухое белье, лег в постель и, чтобы поскорее согреться, укрылся одеялом с головою.

Проснулся Кирюхин поздно, в одиннадцатом часу, на улице ярко светило солнце, и о вчерашнем ненастье не было помину. Полежав, поглядев в потолок, он сказал себе со вздохом:

— Ну, хватит, понежился, пора и за работу приниматься, — и несколько минут спустя был уже в саду с корзиной в руках. Потом с этой же корзиной, полной яблок, то и дело останавливаясь — астма и сейчас не давала ему покоя, — он уже шел по поселку, направляясь в детский дом, куда имел обыкновение отдавать все, что произрастало у него в саду.

С Андрюшей, к счастью, действительно ничего не случилось, обыкновенное растяжение связок, все можно было сделать дома: холодный компресс, грелку со льдом, тугую повязку. Андрюшу и Анну Петровну оставили до утра в больнице, дали переодеться, постелили в дежурке на большом кожаном диване. И лишь тогда, приткнувшись в ногах Андрюши, Анна Петровна вспомнила про Кирюхина и подумала, какой это все-таки странный, непонятный человек: взял и ушел, никому не сказавшись, хотя мог бы остаться вместе с нею, просушить одежду, переждать непогоду. Ей не нравились такие люди. Она любила людей откровенных, общительных, компанейских, живущих открыто, так, как живет она сама, ее муж. Тут она стала думать о том, что муж скоро вернется и пора, пожалуй, перебираться в Москву: жить на даче наскучило, ездить в переполненных поездах надоело, тем более, что уже конец августа, скоро осень, то весенне прекрасное чувство давно прошло, не оставив следа.

С этими мыслями она и заснула.

Вернувшись утром домой, Анна Петровна поехала в Москву, отпросилась с работы, наняла такси, потом вместе с бабой Клавой упаковывала и грузила вещи. С дачной жизнью она расставалась без сожалений, без грусти, легко, все здесь после пережитой ночи было немило и недорого, и ее даже удивляло, как она, словно девчонка, могла весною восхищаться этой жизнью.

Уже садясь в машину, вспомнили про Кирюхина и пошли проститься с ним, поблагодарить его, но кирюхинский дом оказался на запоре, и это огорчило их, словно сосед и тут поступил соответственно своим странным обычаям и привычкам и как раз тогда, когда им надо было проститься с ним, взял да и ушел из дома неизвестно куда.

Баба Клава сказала с легким вздохом:

— Взбалмошный человек, бог с ним. Все лето наблюдала, а так и не поняла.

— Да, странный человек, — согласилась с ней Анна Петровна. Подумав и засмеявшись, она добавила: — Бирюк.

— Вот уж верно — бирюк, — засмеялась и баба Клава.

И они уехали, довольные собою и тем, что так согласны по отношению к Кирюхину, которого больше никогда не видели и скоро забыли про него.

Почтальон и Король

1

Обычно с конца августа, когда в Москву укатят грузовики и фургоны с багажом пионерских лагерей, дачников и детских садов, обычно с этого времени по самое начало другого лета, по суетливо-радостный разгул школьных каникул, в поселке остается чуть ли не вдвое меньше народу и пустуют целые кварталы дач. Они принадлежат не только частным владельцам, но и Дачтресту, который сдает их москвичам на два-три летних месяца.

Есть такие дачи и в квартале, который вот уже двадцать с лишним лет подряд каждый день обходит почтальон Мигунов Андрей Захарович. Его черная кирзовая сумка из-за этих пустующих домов долгое время в году бывает не так-то уж и полна. Однако когда наезжают дачники, сумка чуть не лопается от газет, журналов и прочих корреспонденций, бог весть с какими усилиями засунутых в нее.

Вообще с приездом дачников жизнь в поселке приободряется и, словно подхлестнутая допингом, становится безалаберно шумной, суетливой, праздно веселой. Теперь уж всюду хозяйничают приезжие. Бойкие, требовательные, они направо-налево командуют и распоряжаются робеющими перед ними аборигенами.

Андрею Захаровичу все это не нравится.

2

В поселке живут такие же, как дачники, рабочие и служащие, и жизнь здесь начинается даже раньше, чем в Москве. Водители автобусов и троллейбусов, повара, фабричные девчонки, да мало ли еще кто поднимаются и бегут на станцию ни свет ни заря, к первым электричкам, чтобы вовремя попасть на работу.

Андрей Захарович, особенно в последнее время, все старается думать по-государственному, и когда идет с сумкой на плече — зимой или поздней осенью — но тропочкам мимо заколоченных казенных дач, то всегда с жалостью смотрит на них, убежденный, что они зря пусты, не обжиты, студены и печально одиноки без человека, печного тепла, света ламп в вечерних окошках и веселого дыма столбом из труб.

И не лучше ли отдать эти пустующие чуть не по десять месяцев в году казенные дачи под постоянное жилье? В поселке таких четыреста дач, некоторые из них на две-три квартиры. Как было бы хорошо, чтоб в стужу надо всеми этими дачами стояли султаны дыма, в заиндевелых окнах по вечерам горели огни, а от калиток до крылец были протоптаны и расчищены лопатами в снегу дорожки и Андрей Захарович приносил бы людям всякие корреспонденции.

В Москве, как ее ни строят, не хватает жилой площади, и многие, как ему кажется, с восторгом, только сделай им такое предложение, не успеешь глазом моргнуть, переселятся в эти пустующие дачи. И сколько народа зажило бы тогда как следует. В одном поселке чуть не восемьсот, а может, даже больше семей.

Плотники, маляры и сантехники со стройдвора да и возчик дачной конторы Сашка Королев, но прозвищу Король, рассказывали Андрею Захаровичу, будто такие государственные дачные колонии есть вокруг всей Москвы, может, еще в двадцати — тридцати поселках. Стало быть, не восемьсот, а даже все десять тысяч семей можно расселить в тех квартирах. И сколько было бы сэкономлено государственных средств. Сотни тысяч рублей. Огромные, по мнению почтальона, деньги.

Но в Моссовете по этому поводу, как видно, думают иначе и освобождают для дачников даже те казенные дома, в которых постоянно живет обслуживающий персонал: плотники, дворники, жестянщики, десятники, кладовщики, и переселяют их в Люберцы, в новые многоэтажные здания. Одним это нравится, и они весело покидают поселок, но другие чуть не ревут. Вот грозятся выселить Сашку Короля со всеми его детьми, белобрысого, расторопного, старательного голубоглазого мужика. Жить ему в люберецких домах будет труднее, поскольку ни поросенка, ни коровы, ни кур держать там негде. Да и яблок, картошки, огурцов, помидоров не соберешь. Король бегает, суетится и, растерянный, встрепанный, просит всех:, кого надо, кого не надо, вступиться и оставить его в поселке.

Прибежал он наконец и к Андрею Захаровичу.

— Куда мне теперь? — беспокойно уставясь на почтальона ошалелыми и еще больше поголубевшими от горя глазами, спросил. — Ну, ты скажи, Андрей Захарыч, куда все хозяйство девать? Я ведь здесь восемнадцать лет прожил, сад вырастил на голом месте, все своими руками. И теперь за здорово живешь отдать дачникам, которым, может, наплевать, что яблоня, что тополь. Им тополь еще лучше: не требует никакого уходу, а сучьями обрастает на полтора метра в сезон.

— Не знаю, друг, как тебе быть, — огорченный не менее возчика, признался Андрей Захарович. — Но, может, тебе там хорошо будет? Подумай: ни о чем не надо заботиться, ни о дровах, ни о воде, даже в баню не надо ходить. Напустил воды в панну — мойся сколько влезет.

— Эх! — отчаянно сморщась и шлепнул ладонями себя по ляжкам, вскрикнул Король. — У меня же четверо ребят. Их кормить-обувать надо. Сейчас молоко свое, картошка, огурцы, всякий овощ — каждый год до весны навалом, а ты про ванну толкуешь. — И он огорченно и осуждающе поглядел на Андрея Захаровича. — А разве против нашей бани она устоит, эта самая ванна? — вдруг вкрадчиво спросил он после некоторого молчания. Склонив голову набок и состроив на лице хитрую мину, он уставился на Андрея Захаровича. Почтальон сразу же ощутил всю силу коварства Короля и тоже склонил голову набок, только к другому плечу, прищуря при этом другой, левый глаз.

И как только они все это проделали, пред их блаженными взорами сейчас же предстала, ухнув и обдав их щеки, носы и лбы горячим сухим паром, поселковая баня. Это всем баням баня. Даже с Сандуновскими свободно поспорит: каменная, чистая, жаркая, она стоит под мачтовыми соснами на самом краю поселка на берегу речки, а за речкой начинается грибной да брусничный лес. Выйди, распаренный, на улицу, и враз остолбенеешь, когда опахнет ветром твое раскрасневшееся лицо, а в том ветре бог знает что намешано: и хвоя, и смола, и талый снег, и горечь осины — и все это сдобрено теньканьем синички или гулким стуком дятла по сосновой коре.

— Мда-а, — в одно мгновение пережив все это, протянул Андрей Захарович и искренне пожалел, что Королю скоро уж никогда не придется испытать такого чуда — войти в горячую парную этой знатной бани, до одури нахлестаться веником, потом нырнуть под холодный душ, потом опять в парную, а после всего, выпив кружку пива, в блаженстве постоять под соснами, на берегу речки… И будет теперь Король, неловко скрючась, купаться в своей ванне.

— Вот то-то и оно! — победно проговорил возчик, правильно поняв восклицание почтальона. — А они мне и это, и то, и жилплощади всякой будет больше, а на хрена она мне, эта площадь? Я ведь корову на нее не поставлю. Верно я говорю?

— Что же ты от меня хочешь? — спросил Андрей Захарович.

— Бумагу пиши, заступайся.

— Не одного тебя переселяют.

Андреи Захарович стал перечислять, загибая пальцы, кого уже успели переселить в те благоустроенные дома и кому еще предстоит перебраться туда: трем плотникам, кладовщику, малярам. Не оставили в покое даже самого прораба, начальника стройдвора.

— А ты им писал? — спросил Король.

Андрей Захарович отрицательно мотнул головой: Они ко мне не обращались.

— А мне пиши. Я обращаюсь. Мы же с тобой фронтовики, у меня плечо раздроблено.

— Ну что же, — согласился Андрей Захарович, — давай напишем.

Они долго сидели за столом друг против друга и сочиняли "бумагу".

"Бумага" получилась длинная, очень строгая и в то же время жалостливая. Кто прочтет ее в Москве, тут же расстроится и ни за что не станет переселять королевскую семью из поселка в новый дом.

Когда почтальон принялся начисто переписывать свое сочинение, возчик, уважительно глядя, как ловко он выводит на бумаге строчку за строчкой, держа самописку в левой руке, задумчиво рассуждал вслух:

— И зачем, кому нужно? Восемнадцать лет жили тихо-мирно, а теперь — здорово живешь — освобождай помещение. Почему такое?

Почтальон, не поднимая глаз, прислушиваясь, не однажды одобрительно крякал: Король высказывал как раз те самые мысли, которые и почтальону давно не давали покоя — все зудели и зудели в голове.

"Бумага" в тот же день ушла куда следует. Стали ждать ответа. А уже начиналась летняя, дачная пора.

3

Раньше, каких-нибудь лет пять назад, почту в поселок доставляли на электричке, и Андрей Захарович каждое утро ходил вместе с заведующей на станцию встречать поезд с почтовым вагоном. Электричка, бывало, только успеет остановиться, а к ногам встречающих уже летят из вагона на платформу бумажные кули с письмами, бандеролями, журналами и газетами. Электричка мчалась дальше, Андрей Захарович собирал мешки. Зимой на салазках, летом на самодельной тележке с колесами из шарикоподшипников он отвозил их на почту. Там начиналась разборка-сортировка корреспонденции. Почтальоны каждый день расходились по своим улицам только после обеда.

Теперь стало много лучше. Почту привозят рано утром в автофургонах, и доставка газет и журналов на квартиры подписчиков производится почти в то же самое время, как в Москве. Вообще, за последнее время в поселке очень многое изменилось в лучшую сторону: почтовое отделение переселили в новый дом, просторнее, светлее и теплее прежнего, увеличился штат почтальонов, некоторые из старослужащих выросли — перезедены начальниками в другие отделения, на всех улицах заасфальтировали тротуары, замостили щебенкой дороги, так что и весной и осенью, даже в самую слякоть, ходить почтальонам стало легко и очень удобно.

Однако в жизни самого Мигунова изменений никаких не было, и все оставалось, как много лет назад: поступил работать рядовым почтальоном и остался им; поселился в рубленом двухкомнатном домике, принадлежащем поселковому Совету, и до сих пор живет в нем; пошел двадцать три года назад со своей толстой кирзовой сумкой по Садовой и Коминтерновской улицам, так и сейчас ходит по ним. Разве вот дочери совсем как-то незаметно выросли за это время, и только младшая еще учится в школе, а обе старшие давно приобрели специальность. И все было бы ладно, хорошо, но пятерым Мигуновым давно уже стали тесны две маленькие комнатки. Особенно зимой, когда по вечерам все собираются дома. Летом младшая дочь уходит спать на застекленную веранду, а сам Андрей Захарович перебирается в сарай. Там ему спится особенно сладко и покойно, он часто видит во сне боевые эпизоды, и все это потому, как убежден Андрей Захарович, что за стенкой, в соседнем сарае, стоит мерин дачной конторы, иногда стучит подковами по настилу, вздыхает, мерно хрустит кормом. Из конюшни сквозь щели пахнет свежен травой, навозом, лошадью, и для почтальона ничего отраднее не придумаешь, поскольку он был кавалеристом, отчаянным рубакой, лошадником, чуть не всю войну проскакал в составе кавбригады, пока ему не оторвало осколком правую руку.

Выписавшись из госпиталя, он приехал в поселок и определился почтальоном, так как делать ничего другого не мог, даже расписываться в зарплатной ведомости. А до войны был краснодеревщиком, работал на деревообделочном комбинате, ладил дорогую мебель из бука и других благородных дерев.

И вот, чуть не четверть века спустя, Мигуновы вдруг почувствовали, что им тесно в домике, и, прикинув так и этак, решили расширять его за счет веранды. Если обшить веранду тесом и утеплить шлаком с опилками, дом увеличится на целую комнату и станет для семьи в самый раз. Новую веранду можно будет пристроить сбоку, даже не подводя под общую крышу.

Купили тесу, скоб, лафетин, за шлак знакомые шоферы недорого взяли, а опилки и вовсе достались на стройдворе даром, и привез их Король на том самом мерине, который вздыхает и возится ночами в своем деннике по соседству со старым кавалеристом. С плотниками тоже срядились недорого: мужики были знакомые, со стройдвора.

Теперь, как пишут в газетных статьях, создав необходимую материальную базу, обеспечив строительство рабочей силой, Андрей Захарович с легкой душой обратился в поселковый Совет за разрешением.

В поселковом Совете никто и не заикнулся, надо или не надо Мигуновым утеплять веранду, но потребовалась виза районного архитектора. Там не сказали ни да, ни нет и переслали заявление Андрея Захаровича на решение в райисполком, куда он и был вызван три недели спустя к девяти часам утра.

4

Он приехал в районный городок загодя, чтобы попасть на прием, как ему назначили, ровно в девять часов, тут же вернуться в поселок и разнести почту.

Но в длинном коридоре, возле кабинета, в котором должен был принимать посетителей заместитель председателя исполкома, и справа и слева от двери, к изумлению почтальона, сидело на деревянных вокзальных скамейках уже порядочное число всяких людей. Все они, к еще большему изумлению Андрея Захаровича, тоже были вызваны к девяти часам утра.

— Я третий раз отгул за свой счет беру, — почему-то с радостью объяснял в толпе возле двери веселый рыжий малый. — А всего-то сарай дровяной построить. Копеечное дело, а гляди ты! Каждый раз являюсь, как на призывной пункт, к девяти ноль-ноль и даже раньше. Видал, как пишут: явка обязательна. — Он потряс повесткой перед носами слушателей. — Являюсь. В первый день часа полтора все было честь по чести, а потом закрылись на совещание, и заколодило. Во второй день всю очередь не успели пропустить, рабочее время кончилось. Вот теперь, интересно, чего со мной случится.

Андрей Захарович прислушался к разговору. У всех оказались такие же как у рыжего малого, копеечные дела: кому забор отодвинуть, кому сарай сколотить, кому поделить с соседом земельный участок.

Но вот по коридору засновали взад-вперед озабоченные служащие исполкома. Начался рабочий день. Однако прошло еще не меньше часа, пока не распахнулась обитая черной клеенкой дверь и не кликнули первого посетителя. Им оказался рыжий малый. Пробыл он за той клеенчатой дверью всего несколько минут и вылетел в коридор с сияющей физиономией.

В очереди, узнав, что рыжему малому "разрешили безо всякого", с облегчением вздохнули, заулыбались и оживленно, громко заговорили кто о чем.

Но ненадолго. Скоро за клеенчатой дверью качало твориться что-то неладное. Вот уже третий посетитель подряд выбирался из-за нее в расстроенных чувствах и с опечаленным лицом. В очереди возникло беспокойство. А дальше пошло словно назло почтальону.

Сперва в кабинет, как будто к себе домой, прошла очень серьезная, властно потеснившая толпившихся возле двери посетителей женщина. За ней по пятам проследовали два многозначительно нахмуренных молодца. Андрею Захаровичу сказали, что это директорша текстильного комбината. Один из сопровождавших ее молодцов оказался юрисконсультом, второй — не то начальником ЖЭКа, не то прорабом.

Тут же было объявлено, что прием посетителей временно прекращается, а вместо этого будет совещание.

После совещания за клеенчатой дверью успел побывать лишь один посетитель. Начался обеденный перерыв. Андрей Захарович, томясь от безделья, передумал за это время очень о многом. И о том, что сегодня ему, наверное, не удастся разнести корреспонденцию, что, знай он, какие порядки в исполкоме, сперва справил бы всю свою работу, а потом не спеша подался бы в район. И почему это так делается, что всех вызывают на одно и то же время, заставляют ждать часами или даже приходить по нескольку раз, как того рыжего малого? О многом еще думал он: сразу ли начинать перестройку веранды или повременить до сентября, когда плотники будут посвободнее и артельно за неделю все перевернут вверх ногами?

Но вот наконец прием посетителей возобновился.

Когда вызвали Андрея Захаровича, шел уже третий час.

В кабинете сидело много людей, и все, как показалось оробевшему почтальону, с любопытством уставились на него, будто он сейчас выкинет какой-нибудь смешной фортель. К примеру, вытащит из кармана штанов конверт величиной с письменный стол.

Хозяином кабинета был еще довольно молодой человек, хотя чуть уже и полысевший. В исполкоме он работал первый год, очень гордился своей должностью, старался быть строгим, справедливым, беспристрастным и, прежде чем решить какой-нибудь вопрос, прислушивался к мнению аппарата. Иные товарищи из этого аппарата сидели на своих стульях по два десятка лет и, как говорят, успели собаку съесть. Больше всего молодой районный руководитель боялся подвоха со стороны просителей или, как называли их в аппарате, избирателей. Ему все мерещилось, будто они идут со своими просьбами именно к нему оттого, что знают, как он еще неопытен в своем деле, и его, стало быть, можно без труда обвести вокруг пальца.

Андрей Захарович робко присел на краешек стула возле двери и стал ждать вопросов. Он полагал, что ему сейчас устроят что-нибудь вроде экзаменов, при каких обстоятельствах он лишился руки и даже, быть может, посоветуют вместо утепления веранды сделать к дому капитальную пристройку.

Но заместитель председателя исполкома, вертя в руке карандаш, вдруг строго спросил:

— Кто докладывает по заявлению товарища Мигунова?

Андрей Захарович, не ожидавший такого вопроса, еще пуще разволновался и уж никак не мог понять, что говорят по поводу его заявления. А говорили, что архитектурный надзор утепление веранды считает нецелесообразным, так как это-де портит фасад дома и прилегающих к нему иных строений…

— Вам ясно? — спросил зампред.

— Не совсем, — смущенно проговорил Андрей Захарович. — Нам тесно в двух комнатах, вот в чем дело.

Но заключение работников аппарата казалось зампреду очень убедительным, а робкое поведение избирателя вселило в него недоверие к почтальону, и он строже прежнего сказал:

— А у нас, между прочим, есть случай, когда подобные пристройки и перестройки делаются в корыстных целях обогащения, для того чтобы сдавать эту лишнюю дополнительную жилплощадь внаем.

— Да как же можно! — вдруг в гневе вскричал Андрей Захарович, поняв наконец, что ему отказывают и к тому же еще обвиняют в жульничестве.

— Вот так. Все. — Зампред положил на стол карандаш. — Исполком решил отказать.

Андрей Захарович поднялся и, ничего не сказав, понурясь, вышел.

5

Корреспонденцию пришлось разносить вечером, когда многие адресаты уже вернулись с работы.

Он шел от дома к дому, от калитки к калитке и все пытался успокоиться и толком объяснить себе, что же все-таки произошло с ним в исполкоме. И уже не сам отказ беспокоил, злил и обескураживал его. Какое он имел право, этот лысый сопляк, не поверить ему, той его единственной правде, которую Мигунов выразил в своем немудрящем заявлении? Какое он имел право заподозрить его во лжи, в корысти?

Он пробовал успокоить себя всякими степенными рассуждениями. "Погоди, — говорил он себе. — А что ты за персона, кто ты таков, чтобы верить тебе на слово?

Почему столько народу и этот строгий начальник обязаны верить каждому, кто бы к ним ни пришел? Что же ты хочешь?" Но, спрашивая так, он с еще большим гневом отвергал эти успокоительные рассуждения, восклицая: "Обязаны верить! Человеку надо верить. Иначе, без веры в честное человеческое слово, не может быть никакой жизни. Правда и честность и вера в них — вот всему основа основ!" И когда он начинал так возражать самому себе, то главным во всем этом происшествии с ним опять же было не то, что отказали ему в строительстве, а то, что ему не поверили и его честность, его правду взяли под сомнение. Это вызывало в нем такое страшнее чувство обиды, что он от беспомощности лишь постанывал.

Если бы ему просто отказали: нельзя, никаких разговоров быть не может — он бы совсем иначе вел себя, и ему не так было бы обидно. Но ему не поверили! Вот в чем дело! Не поверили там, где обязаны верить.

На Коминтерновской улице каждое лето жила сама председательша Марья Васильевна Локтева с матерью и двумя дочерьми. Зимняя квартира у них была в Москве, в многоэтажном доме.

Чуть не каждый день старуха Локтева, завидя Андрея Захаровича, кричала с террасы:

— Иди-ка зайди, отдохни, посиди!

Это была бойкая старуха, невеликая ростом, но веселая и легкая на ногу. Почтальон не отказывался от приглашения, заходил, и когда он закуривал, старуха говорила:

— Вот как хорошо. Сразу мужиком в доме запахло. А то живут три дуры, и хоть бы одна по-человечески замужем была. Все бы по-другому: мужик в доме. Он и крякнет, и стопку хватит, и слово какое скажет, от которого сердце может зайтись, а у нас одними духами пахнет. Подыми-ка посильней.

Сейчас он мог бы зайти к Локтевым и попросить председательшу пересмотреть решение исполкома.

Но он не сделал этого, подумав по простоте душевной, что так, стало быть, решила и сама председательша, что и она взяла под сомнение его честность. И уж не она ли первая сказала, мелькнуло у него в голове: "А не думает ли этот товарищ торговать жилплощадью, а?" Откуда ему было знать, что Марья Васильевна Локтева и слыхом не слыхивала о его просьбе и что расскажи он сейчас ей о том, как поступили с ним, делу был бы дан совершенно иной ход.

Но он был, если надо, человеком железной воли, и теперь, стиснув зубы, собрав все это железное в себе в один ком, с гордо поднятой головой прошел мимо локтевской дачи.

6

Строительные работы в доме поселкового почтальона Андрея Захаровича Мигунова, даже не начавшись, были приостановлены.

С тех пор минул ровно год. За это время в жизни Андрея Захаровича опять почти ничего не изменилось. Разве что старшая дочь вышла замуж, и тес, купленный для утепления веранды, пришлось продать ради свадьбы. Вот и все. Хотя, впрочем, это только сам Андрей Захарович думал, будто в его жизни ничего особенного не произошло. На самом деле все обстояло не так. Его избрали депутатом районного Совета, и, когда к нему приходил со своей мольбой голубоглазый возчик дачной конторы Сашка Король, почтальон уже был облечен властью.

В июле, что в праздники, что в будни, на улицах, в лавках сельпо бывает много праздного народа. Особенно, конечно, в воскресные дни.

А сегодня как раз воскресенье. День длинный, ясный, тихий, и особенно длинным он кажется потому, что Андрей Захарович поднялся рано, чуть попозже солнышка, когда на земле только что появились темные тени и всюду хрустально засияли капли росы.

Андрей Захарович, превосходно выспавшийся, улыбаясь невесть чему, чуть не четверть часа простоял в дверях своего сарайчика, оглядывая доброжелательным своим взглядом буйные июльские заросли окрестных садов. В соседнем сарае глухо простучал копытами по настилу, переступая с ноги на ногу, мерин Короля. И, вспомнив о возчике, Андрей Захарович засиял еще благостнее. Вчера он получил ответ на ту самую "бумагу", которую они сочиняли вместе с Сашкой. В ответе было сказано, что по ходатайству Андрея Захаровича переселение королевского семейства в благоустроенную квартиру откладывается. Предстояло сообщить эту радостную весть Королю, увидеть его распахнутые, благодарно засиявшие глаза и испытать трогательную неловкость от содеянного тобою добра человеку. Ему всегда становилось неловко, когда его благодарили за помощь.

А день все разгорался, и пока Андрей Захарович, ловко махая тяпкой, рыхлил землю в огороде, с десяток раз ходил с ведрами на колодец через улицу и потом, припотевший, скинув рубашку, плескался возле рукомойника во дворе, набирая в левую ладонь, сложенную ковшиком, студеную воду, пришло время отправляться на службу.

Скоро, повесив через плечо битком набитую газетами, журналами и письмами кирзовую сумку, он уже шагал по своим улицам, так исхоженным его ногами, что, кажется, завяжи ему глаза, он все равно не пропустит ни одну почтовую щелку в калитке.

Вот с метлой в руках стоит возле ворот метростроевец дядя Федя. Он только что размел перед своим домом улицу. Это он проделывает каждое воскресное утро.

— Здорово, Кострома, — кричит он, завидя Андрея Захаровича и ласково щуря чуть раскосые глаза.

— Здорово, Князь, — так же весело орет почтальон.

Пожалуй, даже и не вспомнить, с каких пор они так приветствуют друг друга. Андрей Захарович в самом деле родом из Костромы, а дядя Федя — татарин. Два его сына-близнеца, спокойные, серьезные, здоровые ребята, выросли на глазах Андрея Захаровича, служат в армии, и иногда почтальон Кострома приносит своему приятелю Князю письма от них.

— Письма-та нет? — спрашивает дядя Федя, принимая газету.

— Нет пока.

— Что, Кострома, нарошна не носишь письма-та? — с притворным негодованием восклицает дядя Федя. — Татарин-та щеснай, каждый воскресенье тебя на дороге-та ждет, дорогу тебе метлом метет, а ты что делаешь-та?

Они еще перебрасываются несколькими грубоватыми, обычными и безобидными для них фразами, и Андрей Захарович трогается дальше.

Вот дача, в которой живет профессор, преподаватель общественных наук, высокий, седой и совсем еще не старый, веселый человек. Он любит цветы и, кроме флоксов, георгин, люпинуса, ромашек, гладиолусов, гвоздик, у него в саду ничего не произрастает. Самое высшее удовольствие для него — дарить цветы встречному и поперечному. Профессор стоит в дверях террасы, стройный, изящный, в спортивном костюме и, завидя почтальона, с достоинством кланяясь, не спеша, с удовольствием говорит:

— Здравствуйте, дорогой Андрей Захарович. — Как ваше здоровье?

— Здравствуйте, Алексей Петрович, — тоже с некоторой торжественностью и слегка нараспев отвечает почтальон. — Спасибо, все пока идет хорошо. А как вы поживаете?

— У меня тоже полнейшее благополучие. Прекрасный день. Сегодня, представьте себе, наконец-то расцвел черный гладиолус.

— Это очень здорово, — вежливо говорит почтальон.

— Я непременно подарю вам его луковицу.

— Спасибо, — улыбается Андрей Захарович, хотя к цветам он совершенно равнодушен и ему все равно, что одуванчик, что знаменитый черный гладиолус.

Так он идет зигзагами от калитки к калитке.

— Захарыч! Стой, Захарыч! Подожди, мил человек! — вдруг слышит он.

Запыхавшийся, потный от усердия возчик Король догоняет его.

— А, — ликуя, кричит он. — Гляди, чего прислали! — Он сует к глазам почтальона копию ответа на их совместную "бумагу". — А? Это же сила! — Король вытирает рукавом рубашки потный лоб и, уже успокоясь, умоляюще, благостно глядя на Андрея Захаровича, шепотом, заговорщицки произносит: — Такое дело надо обязательно обмыть. Как полагается по закону. У меня уж все готово, а?

— Ладно, — с серьезным видом отвечает Андрей Захарович. — Раз такое дело, я приду. Жди.

Куда он придет, Королю и почтальону известно.

Они расстаются.

А почтальон вскоре появляется возле дачи Марьи Васильевны Локтевой, и все случается так, как заведено издавна. Не успевает он вытащить из сумки корреспонденцию, а его уже зовут:

— Иди-ка зайди, отдохни, покури!

И он не отказывается, распахивает калитку, идет по тропочке к веранде и, усевшись на ступеньку крыльца, вытянув уставшие ноги, закуривает.

Сегодня локтевские женщины дома, и Марья Васильевна, и дочери-учительницы, все очень похожие на старуху, ладные, бойкие, пьют чай, предлагают разделить с ними компанию и Андрею Захаровичу, но тот вежливо отказывается.

— Послушайте, — говорит Марья Васильевна, — вчера председатель вашего поссовета сказал мне, что в прошлом году вам было отказано в утеплении веранды. Это верно?

— Верно, — подтверждает Андрей Захарович.

— Почему же вы до сих пор не обратились ко мне?

Пожав плечами, он отвечает:

— Теперь об этом говорить уж не время.

— Почему?

— Так.

— А по-моему, как раз время, и вам, депутату райсовета…

— Вот поэтому и не время.

— Я не понимаю вас. — Марья Васильевна с любопытством смотрит на почтальона.

— А тут проще простого, — отвечает Андрей Захарович. — В поселке знают, что мне было отказано. Многие знают. А теперь я — Советская власть. Что же люди про меня скажут? Как попал, скажут, Мигунов в депутаты, так сразу все и объегорил. А как я буду после, этого людям в глаза смотреть?

Она прекрасно знает, каким уважением пользуется он у жителей поселка, и никто из них, конечно, не скажет, даже не подумает так об Андрее Захаровиче.

— Прошлогодний отказ надо считать ошибкой, — говорит она.

— Когда дело касается человека, ошибаться нельзя. Человеку верить надо, его честному слову верить, тогда и ошибок будет меньше. Ну, да про меня какой разговор, Марья Васильевна. Вот я хожу, думаю: у нас в поселке три барака. Все они погнили, прохудились, их латают, штопают, а толку нет. А ведь в тех решетах живет по восемь-девять семей, и у них, бывает, зимой матрацы к стенкам примерзают.

— Но их скоро переселят в Люберцы.

— Э, нет. Переселят, кто дачи занимает. А они в бараках. Разница. Стало быть, нужно им помочь.

Марья Васильевна смотрит на него со все разгоращимся любопытств м.

— А как вы думаете им помочь? — спрашивает она, делая ударение на слове "вы".

— Пока только думаю, но придумал, — простосердечно вздыхает почтальон. — Но можно бы несколько дач отвоевать для них. Все равно чуть не по году пустуют. А бараки сломать к чертям.

— Ладно, — помолчав, говорит Марья Васильевна, — приезжайте ко мне в исполком во вторник. Сможете часам к трем?

— Смогу.

— И о своей веранде подумайте.

— И думать не стану, — почтальон поднимается. — Не могу я Советскую власть дискредитировать таким действием и себя в глазах людей унижать.

Теперь, накурившись и заручившись поддержкой районной председательницы, Андрей Захарович отправляется разносить остатки корреспонденции, и не проходит получаса, как сумка его совершенно пустеет.

А еще через некоторое время они с Королем стоят в конюшне, и рядом с ними, оттопыря нижнюю губу, дремлет мерин. Конюшню наполняют чудные, любезные сердцу старого кавалериста запахи конского навоза и свежего сена. На овсяном ларе расстелена газета, на ней лежат толстые куски ржаного хлеба и копченой селедки. Король разливает по стаканам водку. Андрей Захарович озабоченно спрашивает:

— Александровская или с быком?

— С быком, — торжественно провозглашает Король. — Московская.

Они церемонно чокаются, и Король говорит:

— Будь здоров, спасибо тебе.

— Будь здоров, ваше величество, — отвечает ему почтальон.

Карпов и Женька

Наступал морозный вечер. Было зеленое небо, негреющее солнце за соснами и голубые, холодные тени по снегу, растянувшиеся поперек главной улицы, ведущей от железнодорожного переезда к поселковому Совету и почте. Даже по этой улице давно уже ходили не по тротуарам, заметенным сугробами, а посреди дороги, укатанной колесами автомобилей и утоптанной пешеходами так, что она жирно лоснилась в этот предвечерний час.

Над домами стояли сизые, чуть розовеющие с запада неподвижные дымы. Всюду топили печи, мороз все крепчал, и ночь в такой безветренной тишине должна была быть яростно-звездной, с черным бархатным небом, как и надо, чтоб она была в канун Нового года.

Капитан милиции или, как его все звали в поселке, участковый Карпов легко, не торопясь, шагал, поскрипывая снегом, посреди улицы, чуть отстав от толпы, высыпавшей вместе с паром из теплых вагонов электрички и с топотом скатившейся по заледенелым ступенькам платформы.

Карпов ездил в соседний городок, его вызывал начальник районного отделения. Разговаривали откровенно, доброжелательно и тем не менее у Карпова было очень смутно на душе. Начальник клонил все к тому, что в милиции растет талантливая молодежь, многие уже окончили юридические, автодорожные, филологические факультеты и им надо давать дорогу, простор.

Капитан Карпов за всю свою жизнь ничего такого не успел окончить. Он все служил, стараясь как можно лучше, — в погранвойсках, в милиции, — думал, и дальше долго еще будет так служить, а тут вдруг понял, что после Нового года надо подавать на пенсию. Это огорчило его.

"Ну и ладно, — думал он теперь, успокаивая себя. — Уйду. Может, я в самом деле устал. Стану ходить по улицам, как посторонний, и до всего не будет мне никакого дела".

А он был кряжист, широкоплеч, круглолиц, нахлобученная на уши шапка делала его лицо еще круглее, скуластее и добрее, чем на самом деле.

В поселке он обосновался давно — как демобилизовался из армии, семнадцать лет назад: все эти годы служил участковым и про тех, кто жил на его участке, особенно про мужчин, знал, где и кем они работают, какая у них семья, какой заработок и так далее. Его тоже все знали — от старух до первоклассников.

Иные дома зимой стояли заколоченными, хозяева их, дачники, приезжали в поселок только на лето, но и об их жизни он тоже многое знал, хотя и не так подробно, как о жизни тех, которые были на его глазах круглый год.

На участке Карпова давно уже не случалось ни краж, ни драк, ни иных нарушений общественного порядка, он простосердечно гордился этим перед другими офицерами, хотя те были много грамотнее его. Карпов, к примеру, всех продавцов почему-то называл "продавщиками". Знал, как надо говорить правильно, вообще старался не произносить этого слова, чтобы не конфузиться, но оно, черт бы его побрал, так и просилось на язык.

Сегодня по пути в районное отделение нелегкая занесла его в магазин сельпо. Он даже и не собирался заходить в этот магазин, но нелегкая вдруг завладела его ногами, и те, подчиняясь ей, затащили туда Карпова. Так, вероятно, злодейка нелегкая затаскивает мужчину в такие места" куда он даже и не собирался заглядывать. В закусочную, например. А ведь туда, известно, только нотой ступи.

Предпраздничная торговля в магазине шла бойко, весело, можно бы и поворачивать назад, но коварная нелегкая уже успела завладеть не только ногами участкового, а всем его существом. Он уже, помимо своей воли, козырем прошелся вдоль прилавков и, поманив заведующую, таинственно спросил, у нее, почему не все "продавщики" на месте.

Заведующая засмеялась и сказала, что недостающий "продавщик" расфасовывает в подсобке товар, а Карпов, которого в этот момент покинуло наваждение, понял свой промах и смутился.

Теперь, поскрипывая хромовыми сапожками по морозному снегу, он вспомнил этот случай, но даже не рассердился на себя за оплошность, как это бывало раньше, а очень спокойно, расчетливо опять представил разговор с начальником и печально хмыкнул.

Тем временем по давней привычке, выработанной еще на границе, он быстро и незаметно оглядывал редких прохожих. Но все это были знакомые, и он раскланивался с ними.

Вдруг Карпов насторожился: встречь ему неторопливо скользил на лыжах чужой человек с охотничьим ружьем на плече. Был он в валенках, галифе, стеганой куртке, пыжиковой шапке и так же, как и Карпов, круглолиц и шлепонос.

— Здравствуйте. На охоту ходили? — с приветливой улыбкой осведомился Карпов.

Они остановились друг против друга. Карпов как бы ненароком преградил дорогу незнакомцу.

— "Тулочка"? — восхищенно продолжал Карпов. — Не откажите в любезности, поскольку сам люблю поохотиться, особенно по водоплавающей, — и, не дожидаясь разрешения, протянул руку к ружью, властно снял его с плеча незнакомца.

Тот не проронил пока ни одного слова и иронически рассматривал Карпова темными умными глазами. А капитан, делая вид, что не замечает этого проницательного, насмешливого взгляда, повернул ружье в руках, любуясь им, и откинул ствол. Ружье оказалось незаряженным.

— Хорошо, хорошо! — восхищенно приговаривал Карпов, вскинув ружье и глядя в него через червонно-зеркальные, стремительно сужающиеся к небу ствольные отверстия. — Так ни разу и не стрельнули? — умильно удивился он, успев тем временем на всякий случай прочесть и запомнить своей острой памятью номер ружья.

Незнакомец продолжал снисходительно усмехаться. Он прекрасно понимал, для чего этому хитрому милиционеру понадобилось восхищаться самым обыкновенным ружьем, и терпеливо ждал, что будет дальше.

— А я, простите, вроде бы не видел вас в нашем поселке, — великодушно протягивая ему ружье, молвил Карпов. — Или вы нездешний?

— Нездешний, — сдержанно сказал незнакомец. — Что еще интересует вас?

— Совсем ничего. — Карпов козырнул. — Будьте здоровы. Желаю хорошо встретить Новый год!

— И вам тоже, — церемонно, насмешливо поклонился незнакомец и, вскинув ружье на плечо, не спеша и старательно заскользил, разъезжаясь, по глянцевитой дороге.

Карпов поглядел ему вслед и отметил, что на лыжах он стоит не очень уверенно.

Человеку на лыжах эта встреча испортила настроение. Он приехал сюда утром из города, чтобы перед встречей Нового года походить на лыжах. Позавтракав, он вышел из дому, вскинул на плечо ружье и долго бродил по лесу, то целиной, то выходя на укатанные полозья лыжни, на махался руками и ногами, приятно устал, уже остро предчувствовал радость отдыха, домашнего тепла, как повстречался этот не в меру старательный капитан.

А капитан Карпов, опять думая о разговоре с начальником райотдела, шагал своей дорогой.

На перекрестке Почтовой и Коминтерновской, самых многолюдных в поселке улиц, он увидел паренька, читавшего, задрав голову, налепленные на телеграфный столб объявления. Паренек был одет совсем не по-морозному, легко, будто на скорую руку. На нем было коротенькое продувное пальтишко, модные узенькие порточки и столь же модные башмачки на подошве толщиной с кленовый листок. На голове его торчала не менее легкомысленная кепочка. Мороз прохватывал паренька насквозь, и он пританцовывал, словно бегун перед стартом.

— О, кого я вижу! — радостно закричал Карпов. — Здравствуй, Женька!

Паренек, однако, не выказал такой радости, когда оглянулся и увидел, кто стоит перед ним.

— Здравствуйте, товарищ начальник, — сдержанно сказал он.

— Прибыл?

— Как видите.

— Давно?

— Две недели назад.

— И не зашел! Как же это мне расценивать?

— Как хотите.

Помолчали. Женька стоял насупясь, глубоко сунув руки в карманы пальтишка. Карпов, по-прежнему улыбаясь, рассматривал его.

— Где же ты работаешь?

— Нигде.

— Почему?

— А потому, что не берут, — жестко и зло сказал Женька. — Вам понятно? Покрутят в руках документики и культурно показывают на дверь.

— Ай-яй-яй, вот и надо было ко мне идти, чудак! — с сожалением покачал головой Карпов и похлопал по Женькиному плечу своей огромной, как лопата, ладонью. Он сделал это доброжелательно, легонько, но Женька зашатался. — Ну, не горюй, — продолжал Карпов, — отгуляем Новый год, и я мигом схлопочу тебе место.

— Это известно, — криво усмехнулся Женька, чуть отступив, чтобы Карпов не вздумал опять хлопнуть его по плечу. — Вы один раз уже схлопотали.

— Ты же меня благодарить должен, человек! — Карпов был великодушен. — Сколько твои дружки получили?

Женька поплясал на холоде, словно весенний журавль, и сказал:

— От четырех до шести.

— О! — воскликнул Карпов. — А тебе даже года не дали, отпустили до срока. Так? — Он приподнял вверх указательный палец. — А это потому, что я вовремя схватил тебя за руку. Помог опомниться. Понял? — Он доброжелательно, склонив голову набок, глядел на Женьку. — Дома у тебя в порядке?

— В порядке, — неохотно сказал Женька.

— Ну и хорошо. А чего ты здесь пляшешь?

Женька кивнул на столб:

— Думал, кто на работу приглашает, а тут все кровати продают, детские коляски, еще чего… А то вот щенка ищут. Интересное, между прочим, объявление.

Карпов прочел:

"Дорогие граждане!

Кто нашел черненького щенка с белыми лапками, просим вернуть по адресу Каменная улица, дом пять. А то мальчик очень плачет".

Карпов огорченно крякнул. Каменная улица была на его участке. Пятый дом много зим пустовал, обитали тут лишь сезонные дачники, но нынче в нем осталась старушка с мальчиком, который серьезно болен и которому врачи прописали жить за городом. Родители, научные работники, жили в Москве и навещали мальчика каждое воскресенье.

А еще Карпову известно, что Женькины дружки пытались очистить именно этот дом и именно здесь Карпов арестовал их.

В компанию заезжих воров Женька попал случайно, стоял на стреме у калитки и был приговорен всего к семи месяцам заключения. Тем не менее вся эта история тогда очень огорчила Карпова, который считал своей прямой обязанностью наблюдать за тем, что делают и чем интересуются проживающие на его участке молодые люди. Выходило, что Женьку он тогда проворонил. Но вот все позади, малый на свободе, и надо будет ему всячески помочь.

— Объявление занятное, — сказал Карпов и внимательно поглядел на посиневшего от холода Женьку.

— Щенок-то — черт с ним, мальчика жалко! — отозвался Женька, поеживаясь от холода.

— Будем искать, — мгновенно решил Карпов. — Такая сейчас наша с тобой задача — найти этого дурного щенка, чтобы на нашем участке не было ни одного огорченного человека. Даже мальчишки. Ты иди к станции, а я по участку. — Карпов ударил кулаком по столбу. — Встретимся здесь. Понял?

— Понял, — сказал Женька.

Еще глубже сунув руки в карманы и так вздернув плечи, словно пытаясь, вроде улитки, влезть в свое пальтишко вместе с головой и кепочкой, он резво зашагал к железнодорожному переезду.

А Карпов не спеша тронулся в обход, намереваясь обойти участок таким манером, чтобы прилегающие к Каменной улице заснеженные переулки и тупички все время были в центре его внимания. Щенку, как рассудил Карпов, деваться было некуда. Он давно должен был скулить возле чьей-нибудь калитки. Тут-то Карпов и намеревался взять его.

Однако вот и квартал, определенный им в уме, замыкался, а щенка все не было видно.

Мороз тем временем крепчал. У Карпова вовсе зашлись ноги в легких его сапожках, покраснел нос, и он уже дважды тер варежкой то одну, то другую щеку.

Солнце только закатилось, а небо из зеленого вдруг легко превратилось в синее, быстро загустело, и на нем замигали, проявляясь то тут то там, звезды. На земле после этого враз потемнело. Еще сильнее и яростнее заскрипел под ногами снег.

Но все это капитан Карпов перестал замечать. Дело в том, что впереди него с некоторых пор замаячила чья-то фигура в теплой ватной куртке… "Кто бы это мог быть?" — подумал любопытный Карпов и догнал незнакомца. Тот резко обернулся. Карпов, изумясь, приложил руку к шапке и сконфуженно сказал:

— Прошу прощения.

Перед ним был тот самый человек, у которого он недавно и, как ему казалось, очень невинно проверял ружье.

— Вы что же?… — сказал незнакомец, теперь уже откровенно зло глядя на капитана из-под насупленных бровей. — Вы что же, — повторил он, передохнув, — в самом деле решили преследовать меня? Я понимаю, что вы исполняете свою службу, но есть же меры приличия, такта… Я, в конце концов, не позволю!.. По поселку, оказывается, нельзя гулять без особого внимания милиции!

Капитана Карпова эта встреча тоже взбесила не на шутку.

"Идите вы к чертовой матери! — зло подумал он. — Мне нет до вас никакого дела, я занят своими заботами, мне совершенно наплевать, ради чего вы тут бродите".

Но не таков был капитан Карпов. Больше всего на свете он уважал ту должность, которую исполнял, те погоны, которые носил, те до блеска начищенные сапожки, что так обжигали сейчас его ноги, что никак посмел уронить достоинство и ответить на грубость незнакомца тоже обидными и резкими словами.

Усмирив гнев, он сдержанно ответил:

— Извиняюсь. Прошу прощения.

Незнакомец угрюмо оглядел Карпова и шагнул в сугроб, уступая ему дорогу.

— Всего хорошего, — сказал Карпов и пошел, поскрипывая по морозному снегу совсем уже, казалось ему, голыми ногами.

И тут получилась удивительная история: вслед за Карповым стал пробираться и незнакомец. Карпов повернул направо и опять, даже не оглядываясь, узнал своим особым, присущим только ему чутьем, что незнакомец и здесь идет следом.

Нет, он не боялся преследователя! Было только неприятно, что тот отвлекает его, мешает ему сосредоточиться и внимательно глядеть по сторонам.

В одном из переулков незнакомец отстал.

Но вот и перекресток, и столб, и уже желтеющий фонарь над ним, и танцующий в свете этого фонаря весь иззябший Женька.

— Что же вы пропали, товарищ капитан? Так я могу и концы отдать, — плачущим голосом проговорил Женька, увидев входящего в свет фонаря, бодро размахивающего своей офицерской сумкой Карпова.

— Нашел? — деловито осведомился Карпов.

Женька оттопырил воротник пальто, и на Карпова уставилась добродушная вислоухая собачья морда.

— Где?

— В забегаловке на станции, как вы сказали. Сидит под столиком и вообще…

— Понесешь за мной, — распорядился Карпов. — Шагом марш!

Шли недолго. Каменная улица была рядом. Карпов смело, по-хозяйски толкнул ногой калитку и, прошагав по разметенной тропке к ярко освещенному дому, постучал вконец захолодевшими ногами по порожку крыльца.

Женька приплясывал сзади него.

Дверь открыл тот самый опостылевший Карпову незнакомец.

— Так, — зловеще сказал незнакомец, увидев добродушную замерзшую физиономию участкового. — Даже в моем доме вы не можете оставить меня в покое. — Он с отчаянием всплеснул руками. — Это невыносимо!

Это было выше его сил. Казалось, он все блестяще продумал: взял на работе свободный день, приехал на дачу загодя, вдоволь набродился. Пока не повстречался с этим дотошным милиционером. И с этой встречи все полетело вверх тормашками. Придя домой, он узнал, что пропал щенок, забава его больного мальчика, тут же пошел искать щенка, заблудился на незнакомых улицах, а милиционер вновь настиг его, очень уже уставшего, рассерженного и огорченного.

Теперь капитан вновь стоял перед ним.

— Извиняюсь, — охрипшим голосом сказал Карпов и обернулся к Женьке.

Малый, пританцовывая, продвинулся к крыльцу и поспешно вытащил из-под пальто теплого вислоухого щенка.

— Этого не может быть! — вскричал незнакомец. — Нашли! — заорал он в дом. — Проходите, проходите, — уже дружески приглашал он Карпова и Женьку и сам, счастливый, пошел впереди, бережно неся щенка, уверенный, что и они разделят его радость и последуют за ним.

Карпов и Женька в самом деле вошли в жаркие, сильно освещенные комнаты. Там уже стояла большая, увешанная игрушками елка и только что накрытый хрустящей накрахмаленной скатертью стол.

Бледный, печальный мальчик, сидевший в углу дивана, спрыгнул на пол и просиял от радости.

— Ну и хорошо, — просипел Карпов. — Все, значит, в порядке. Будьте здоровы.

— Кому я обязан? — растерянно спросил незнакомец. — Это так необыкновенно…

Но Карпов с Женькой уже спустились с крыльца, прошли по тропке и хлопнули калиткой. Тут они, правда, постояли, и Карпов спросил:

— Ты куда же теперь?

— Домой, — бодро сказал Женька. — Меня давно дома ждут, сами понимаете, Новый год.

А дома его никто не ждал. Мать, повариха, всю ночь будет работать в ресторане, старшая сестра — танцевать на своем фабричном новогоднем балу.

— Ну, бывай, — сказал Карпов, пожав ему руку.

И уже дома, сняв мундир и согревшись, разговаривая с женой, накрывавшей новогодний стол, Карпов все беспокойно думал, а о чем, и сам не мог понять. Он перебирал в памяти и разговор с начальником, и историю со щенком, и нелепые встречи с незнакомцем — это было просто и понятно, и что-то тем не менее не давало ему покоя. Что-то он упустил, не довел до конца, что-то надо было выполнить завтра же утром, не откладывая. Дел у него, оказывается, было еще много, и ему до жути стало жаль так вот, не закончив, расставаться с ними. Хотя бы с этим неустроенным Женькой.

Два новых счастливых человека

Жил-был писатель, у которого была длинная благозвучная фамилия и большие серо-бурые усы, которые он отрастил для важности. Когда писатель сердился, он фыркал в усы и ворчал: "Фу, нехорошо. Мерзость, гадость". Но надо сказать, что фыркал он редко. Это был добрый и веселый писатель.

Однако лучше я начну с самого начала.

Было около десяти часов утра, когда на маленькой, затерявшейся в лесу дачной станции остановился электропоезд, и из вагона вышли двое молодых людей. И он и она были одеты в спортивные брюки и ковбойки из простого, грубого материала.

Электропоезд мягко, почти с места разогнавшись, ушел, а они остались вдвоем на пустынной платформе. Коричневый станционный домик, недавно покрашенный, с желтыми плинтусами и наличниками, с ярко-красной, как у мухомора, высокой крышей, сиял на фоне зеленой стены леса, подступившего к самому железнодорожному полотну. Солнце было уже высоко, хотя прохладные тени лежали на земле еще длинные и роса не высохла даже на припеке.

Когда замер покатившийся вслед за поездом вдоль лесной просеки шум колес, в тишине стал слышен бумажный шелест листьев осины. Молодые люди посмотрели друг на друга, улыбнулись, взялись за руки, сбежали по скрипучим ступеням с платформы и углубились в лес, начинавшийся сразу за станцией зарослями лещины.

Лес был старый, чистый, насквозь пронизанный солнцем, и в нем стоял тот густой, теплый парной запах грибов, прелых листьев, смолы и земляники, какой бывает в лесу только по утрам в середине лета.

Войдя в лес, молодые люди остановились и, убедившись, что поблизости никого нет, стали целоваться, а потом вновь взялись за руки и, шаловливо отталкиваясь плечами, делая вид, что это нечаянно, стараясь не смотреть друг на друга от возникшего вдруг смущения, пошли дальше по мягкой, с глубокими колеями, лесной дороге.

Скоро средь деревьев показались дачи с раскрытыми окнами, запахло дымом, кухнями, послышались голоса играющих в футбол детей. Молодые люди свернули с дороги на узкую тропинку и вдоль старого, покосившегося тына, задевая мокрые от росы заросли малинника, сбежали в глубокий овраг. Солнце сюда еще не доставало, в овраге все было как ночью — сыро, зябко, глухо, пахло туманом. Молодые люди, перейдя по шаткому, прогибавшемуся под ногами жердевому мостику через чистый, с песчаным дном, ручеек, поспешили наверх и скоро вновь очутились в душистом лесном тепле.

— Подожди, Митя, — сказала девушка, слегка запыхавшись от быстрого подъема. — Такая крутая гора, правда?

Отдышавшись, она приблизилась к нему, с терпеливой, доброй улыбкой смотревшему на нее, положила ему на плечи тонкие загорелые руки, сомкнула их у него на затылке и, чуть касаясь губами его рта, осторожно, целомудренно, со строгим лицом, поцеловала его несколько раз, а отстранясь, но не снимая рук с его плеч, склонив голову, внимательно, серьезно глядя ему в глаза, спросила:

— Это знаешь что?

— Что, Надюша? — все продолжая улыбаться, спросил он.

— Это я так люблю тебя.

Это сказано было столь откровенно, беззастенчиво и трогательно, что Митя, удивясь и обрадовавшись, не нашелся, как ответить, и лишь крепко обнял.

Митя был единственным сыном у матери, красивой, такой же, как он теперь, смуглой, с прямым и открытым взглядом карих глаз, рано овдовевшей. Отец Мити, летчик-испытатель, погиб при катастрофе несколько лет тому назад, весной, когда Митя заканчивал седьмой класс и именно в этот день написал записку Надьке Востряковой из седьмого "Б" класса соседней школы.

Чтобы помочь матери, машинистке, Митя не стал дальше учиться, а пошел работать на завод. С тех пор минуло пять лет. Митя вырос, считался уже хорошим вальцовщиком, был членом цехового комсомольского бюро и учился в девятом классе вечерней школы рабочей молодежи.

Надя как начала с первого класса учиться на одни пятерки, так с этими пятерками и десятилетку закончила. Теперь она уже была студенткой университета и перешла на третий курс. Семья, в которой она выросла, шумно и дружно жила в старом доме на Курской канаве. Отец и два старших брата Нади работали на "Серпе и молоте", дымившем разноцветными дымами метрах в пятидесяти от их дома, за высоким забором.

Митя последние годы бывал в этом доме частым гостем, чувствовал себя свободно, запросто, даже когда мальчишки, увидев его, кричали: "Надькин жених идет!" Ему здесь все нравилось. Правилось, что по вечерам все обитатели дома выбираются во двор: женщины чинно сидят на длинной лавочке, мужчины возле забора, под старой ветлой стучат костяшками домино по столу, девочки без устали скачут через веревку, а мальчишки гоняют посреди двора мяч. Нравилось Мите и то, что квартиры тут с утра до позднего вечера не запираются, двери распахнуты настежь — входи, кто хочет. Его здесь все знали и относились к нему приветливо, с уважением.

— Ну, пойдем же дальше, глупый, — сказала Надя, высвобождаясь из его объятий.

Скоро лес начал редеть, появилось больше солнечного, уже не прерываемого тенями, света, стало теплее, ярче, и они вышли на луг, уже скошенный, с разворошенной, посеревшей в увядании, с сильным сенным запахом и нескончаемым звоном кузнечиков травой.

На той стороне луга снова зачинался лес, где среди деревьев снежно белели стены и колонны загородного музея.

На всех музейных дверях висели амбарные замки; здесь был выходной день. Но они нисколько не расстроились, что приехали так неудачно, и стали бродить по широким, пустынным, почти укрытым от солнца кронами старых лип аллеям, где меж деревьев то тут, то там стояли на пьедесталах, задумавшись, мраморные скульптуры, большей частью безрукие.

Заглянули в пыльные, забранные частой толстой решеткой оконца старенькой церквушки, стены которой расписаны Васнецовым, посмотрели в окошко итальянского домика, который, к удивлению, оказался совершенно пуст, даже гнилой табуретки не было.

Вокруг стояла тишина, какая и должна окружать музей, только легко, радостно и тонко пели птицы. Не встретилось ни одного человека. Митя с Надей делали вид, будто поражены всем, что попадается на глаза: и изяществом "храма Цереры", построенного в строго классическом стиле более полутораста лет назад Баженовым, и фигурным мостиком с зубчатыми башенками, перекинутыми через сухую, поросшую кустарником и крапивой канаву.

Прижимаясь друг к другу, они с почтительной сосредоточенностью читали надписи, делая при этом многозначительные лица. Но все это было наивной хитростью, шитым белыми нитками лицемерием. Эти мостики, портики, беседки, бельведеры и башенки в готическом, "нарышкинском", классическом стилях не могли ни интересовать, ни волновать их только лишь потому, что они были заняты собою, друг другом, своей близостью, своим счастьем.

Они бы еще долго так притворялись, но Надя, остановившись возле скульптуры, изображавшей схватившихся Антея и Геракла, воскликнула, смеясь:

— Митька, отгадай, что мне сейчас вдруг, сию минуту, пришло в голову!

Митя, простодушно улыбнувшись, пожал плечами.

— Ну, я прошу тебя, отгадай, — капризно попросила Надя. — Ну, прошу тебя.

Глубокомысленно хмурясь, Митя поглядел в небо, где застыли легкие, похожие на пену облака.

Но он не замечал сейчас этих красивых облаков, не слышал свиста малиновки, шелеста листьев, гудения пчел, далекого, как гром прокатившегося, по железнодорожной просеке бега электропоезда. Притворяясь, что задумался, он лишь понимал и чувствовал, что Надя рядом с ним и что он очень любит ее.

И Надя следила за выражением его лица.

— Нет, тебе, видно, и вправду не отгадать, — наконец вздохнула она. — Я лучше сама скажу. Видишь, — она кивнула в сторону Антея и Геракла, — у этих дяденек сегодня выходной день, как и у тебя, и они вышли сюда, чтобы немного поразмяться. Это тяжелоатлеты. Один из нашего "Металлурга". Ты за кого болеешь? Я, например, за того, который вот-вот задохнется. Мне всегда жалко тех, которые проигрывают.

Он засмеялся, привлек ее к себе и хотел поцеловать, но Надя, изогнувшись, запрокинула голову и погрозила пальцем.

— Тсс… — сказала она. — Нельзя. Эти дяденьки за нами подсматривают. Они только делают вид, что борются, а на самом деле они неприлично любопытные и подсматривают за всеми, кто целуется.

Ему и это показалось смешным и милым, а она, выскользнув из его объятий, оттолкнувшись от него, крикнула: "Догоняй!" — и побежала под горку в сторону по боковой дорожке. Но, сорвав с головы косынку, с развевающимися волосами, она бежала все дальше и глубже в парк, и лишь когда свернула в чащу, с ходу врезавшись в кустарник и проскочив на залитую солнцем и пахнущую медом полянку, ему удалось догнать и схватить ее. Она обернулась, жарко и часто дыша, увидела близко его настойчивые, настороженные глаза, каких не видела еще ни разу, и ужас и радость, гнев и изумление, восторг и мольба — все, вдруг смешавшись, мгновенно отразилось в ее ответном взгляде…

Встретившись с ней глазами, он почувствовал в себе новый прилив освежающей радости человека, которого любят, и тут же ощутил, как сам необыкновенно любит ее, что ее изумленное и радостное лицо до боли дорого ему, что прекраснее этого лица ничего нет на свете, привлек ее к себе грубым, сильным движением и стал целовать ее счастливое лицо, ее припухшие от поцелуев губы.

Возвращаясь на станцию, они еще несколько раз целовались, а потом сидели близко друг к другу за маленьким столиком в пустынном пристанционном буфете, и, проголодавшись, с наслаждением ели черствые бутерброды с твердой, покоробившейся и покрывшейся слезинками выступившего жира колбасой, запивая теплым яблочным напитком, и не замечали ни того, что бутерброды такие невкусные, ни того, что за ними с завистью следит из-за прилавка пожилая женщина, у которой никогда не было такого счастья, потому что она все делала из корыстолюбия и жадности, а почти вся жизнь теперь уже позади.

Войдя в вагон, они примостились рядом. Надя обхватила обеими руками его руку и прижалась к нему. Митя, думая, что она задремала, боялся пошевельнуться.

Но Надя не спала, то и дело открывала глаза, приподнимала голову и взглядывала на него влюбленным взглядом, то молча, то о чем-нибудь спрашивая, и, будто убедившись в тем, что он цел, невредим и даже произносит в ответ ей слова, опять на мгновение успокаивалась.

Подремав, Надя подняла голову и, смутно улыбнувшись, взглянула на Митю.

— Мне сейчас показалось знаешь что? Будто мы едем далеко-далеко.

— А что, — отозвался он, — можем спокойно уехать.

Надя опять улыбнулась, положила голову ему на плечо и, повозившись, устроившись поудобнее, закрыла глаза.

А вагон жил своей, совсем далекой от них жизнью. Сосед Мити, не очень уже молодой, но и не так чтобы старый, усатый человек, обстоятельно обсуждал со своим другом начавшуюся войну в Омане, о которой сегодня сообщалось в печати. "Ну, не хорошо, не хорошо. Ну!" — осуждающе говорил усатый человек. Парни, толпой ввалившиеся в вагон, остановившись в проходе меж скамеек, громко спорили о футболе, с соседней скамейки слышался злой, обиженный голос: "Ну, ничего, взял я и этот наряд. Ладно. А расценки? Я у него спрашиваю: а расценки? Молчит: ладно, мол. Не-ет, меня не проведешь, не на такого напал…" А за Митиной спиной рассказывала женщина, неторопливо, позевывая: "И родился у них мальчик. Такой-то хороший, такой-то веселый. А он сейчас взял и ушел к другой, к разведенке. И осталась она с мальчиком…"

Надя тем временем вновь подняла голову.

— И, знаешь, давай уедем совсем далеко. В Заполярье или на целину. Нам дадут домик, и мы будем там жить. Всю жизнь. А в Москву будем приезжать в гости.

— Только подождем, когда ты кончишь учиться. Ладно?

— Ладно, — охотно согласилась она.

Усатый человек, обсуждавший войну в Омане, был не кем иным, как писателем, о котором упомянуто в начале рассказа. Напомним, что это был писатель рассудительный, добрый и очень проницательный, вероятно, потому, что с некоторых пор пил только сухое вино. Он давно обратил внимание на их счастливые усталые лица, на то, что для них не существует ни вагона электропоезда, в котором они находятся, ни людей, которых по мере приближения поезда к городу становится вокруг все больше и больше.

И, увидев это, он понял, почему они находятся в таком трогательном одиночестве и не замечают ни радостей, ни печали, ни веселья, ни горя, царящих вокруг. А когда он понял это, лицо его стало еще добрее и приветливее, как у милого андерсеновского Оле-Лукойе, потому что счастливых людей на земле теперь, стало быть, прибавилось ровно на два человека.

И он решил непременно написать про это рассказ. Вот только жаль, что он до сих пор никак не соберется и не напишет. А рассказ может получиться очень интересным, и все с удовольствием прочтут о том, как на свете появилось два новых счастливых человека, которые будут долго-долго, до глубокой старости, жить в мире и согласии и преданно любить друг друга.

Балаболка

Серенький ноябрьский денек, с неба, из низких, клочьями, сердито мятущихся туч сыплется что-то неразумное: то нудная частенькая водица, то хлопья косого мокрого снега, то вдруг какая-то пшенная крупа. И все вперемежку, беспрестанно, а сквозь эту осеннюю несуразицу по Ярославской железной дороге летит, прорывается к Москве, пошатываясь от скорости и взвывая возле переездов, электрический поезд. Народу в вагонах, как говорят, не так чтобы: часы "пик" давно прошли. Вот на одной из станций в вагонную дверь, распахнув в стороны обе створки, влетает мужичонка неопределенных лет в ватнике, яловых сапогах и шапке, уши которой, словно у глупого щепка: одно сторожко торчит вверх, другое опущено долу. Влетает он так стремительно, будто его на платформе собаки рвали, плюхается на первую попавшуюся скамейку и оглядывается. Рядом видит толстую старуху в модном молодежном пальто из синтетического хрома, напротив — двух бабенок. Пальто на старухе блестит, как кожух на сельском механизаторе, на коленях ее — пол-литра с бумажной затычкой, она цепко держит бутылку обеими руками; на бабенках жеребковые жакеты, на головах бабенок страх как, до безумия даже, яркие платки: на одной голове желтый, на другой — оранжевый. Бабенки ладные, веселые, востроносые. Как сороки.

— Мир честной компании, — приветливо щерит прокуренные зубы мужичонка. — Поехали с орехами.

— Здравствуй, если не шутишь, — ласково отвечает старуха.

Мужичонка косится на бутылку, лицо его сейчас же выражает умиление.

— Батюшки, пресвятая богородица, помилуй мя, боже, — восклицает он. — Тара из-под московской особой, а внутри святая водица из Троице-Сергиевской лавры.

— Больно глазастый, — говорит старуха. — Не провидец ли?

— Угадал? Зачем водица?

— Она от почек мне хорошо помогает.

— Простая колодезная водица?

— Во что веришь, то и помогает, милый.

— А я так ни во что не верю, — хорохорится мужичонка.

— И ничто тебе не поможет.

Это вещие слова. Мужичонке давно уже нет никакой помощи от окружающей его жизни. Да он в ней даже и не существует, он просто-напросто, бестолково пыжась, неприкаянно болтается в ней, словно в проруби. Болтается и с утра до вечера ну себе хорохорится.

— И не надо, я человек простой, — беспечно отвечает он старухе. — Я сейчас, если ты хочешь знать, в командировку еду. Я часто в командировки езжу. Почаще послов и всяких дипломатов. То туда, то сюда, прямо спасу нет. Только успевай поворачиваться. Не вру, у кого хочешь спроси. Побуду один день дома, сейчас же — дверь на замок и качу в командировку. Радио слушаешь? — вдруг спрашивает он старуху.

— Ну! — говорит старуха. И по этому самодовольному, восторженному восклицанию ее всем становится ясно, что она не только радио слушает, но и возле телевизора горазда часами стулья просиживать.

— А я очень тоже люблю радио слушать. Хлебом не корми. Особенно ночью. Би-би-си, "Голос Америки", — бахвалится мужичонка. — Когда не спится, сейчас включаю приемник — трык! — и пошла писать, что где случилось-произошло, кто на кого напал, кто кого обозвал. Сейчас же мне все известно как на духу.

— Врут небось как сивые мерины, — говорит старуха.

— Как на ладони выкладывают, что и где. Когда не спится, я сейчас же руку протяну — трык! — и слушаю. Мне что! Живу один, никого на свете. Дом у меня большой, справный, теплый и под шифером. У меня все постройки под шифером: и двор, и погребушка — все как есть под шифером. Сейчас проснусь, послушаю, когда не спится, и все дела знаю.

— Вранье и сплетни, — говорит старуха.

— Не скажи. Например, сообщают: так и так, то да сё. Все знаю. Осведомлен. Прихожу к зятю. У меня зять майор. Так и так, говорю, Сапелкин. А он говорит: "Не знаю, не читал, ерунда". Вот как! Майор, большой чин, а еще не читал. И тут я ему все выкладываю.

— Сплетни все, — говорит старуха.

Какие такие сплетни? Я один живу, дом большой, приволье. Хочешь — середь ночи радио на всю катушку запускай, так что соседские собаки с перепугу начи-нают почем зря брехать, хочешь — спи себе на здоровье. Поспишь, дом на замок — и в командировку, дня на три, а то и на все четыре. А вы кто такие будете? — вдруг обращается он к бабенкам. — Откуда такие?

— Рязанские. В гости приезжали, — говорит та, что с оранжевой головой.

— Мужья небось дома заждавшись, а вы по гостям шастаете?

— А у ней нет мужа, — смеясь, говорит желтоголовая.

— Нету? Тогда выходи за меня замуж. Обеспечу, как царицу. Очень даже просто. Ты мне сразу приглянулась. А я человек тверезый, тихий, одинокий-холостой. Хоть кого спроси. Никого у меня нет во всем белом свете.

— А зять-то, — говорит старуха.

— А что зять? Зять у меня майор. Они со второй моей дочкой на соседней улице квартируют совершенно отдельно и никак меня не касаются.

— А говорил, никого нету, — смеется старуха. — А, батюшки!

— Как это нету? Третья дочка в Москве, тоже замужем, первая, опять же замужем, в Уркуте живет. Знаешь такой город — Уркуту?

— И жена еще небось есть, — говорит старуха.

— Иго! — восклицает мужичонка. — Иго! Россия двести лет татарское иго терпела, а я тридцати не вытерпел, и она, башкирка, ушла от меня, в Уркуту уехала. Плюнула на все хозяйство и уехала к старшей дочке в Уркуту. У кого хошь спроси, не вру. — Он некоторое время умильно смотрит на бабенку в оранжевом платке. — Так ты выходи за меня замуж, а? Чего тебе одной, а я тебя, как царицу, обеспечу, дом у меня большой, все пристройки как есть под шифером, сад-огород. А я в командировках мотаю то туда, то сюда, не на кого дом оставить. Сиди себе отдыхай, семечки поплевывай.

— Стало быть, она тебе вроде собаки нужна — дом сторожить? — говорит та, что в желтом платке. — Хорош женишок выискался. — И, сказав это, высокомерно поджимает губы.

— Дом он и неогороженный простоит сто лет, — ничуть не обидясь, говорит мужичонка. — А мне одному — благодать святого духа! Пришел, что хошь, то и вытворяй. И никто слова сказать не посмеет. Некому. А у меня все есть. Дом большой, ужас как теплый, деньги тоже водятся. Вчера получил аванс сорок пять рублей. Тридцать дома оставил, пятнадцать с собой в командировку взял. — Он на мгновение задумывается, многозначительно уставясь в потолок. — Нет, вру. Не пятнадцать, а десять. Вчерась, домой ехавши, пол-литра купил и колбасы. Один, чего мне. Сам себе хозяин, благодать. Пришел домой, выпил стакан, задумался об жизни, и так мне тепло стало от выпитого, что печь даже не стал топить и уснул. Вот у меня какой теплый дом. Так что ж, поладим, а? — обращается он к оранжевой бабенке.

— Ишь ты, прыткий какой, — смеясь, говорит она. — Что ж, я так и буду неделями у окошка скучать, тебя, залетку, из командировки дожидаючи?

— Зачем скучать? Работа найдется. В городе картошку сади, капусту, огурцы, помидоры на зиму. Кур-свиней заведем, печь, тоже, когда холодно, топить надо, дрова колоть. Весь день займешь, не заметишь, как и пролетит, у окошка посидеть некогда будет.

— Тебе не жена нужна, а домработница, — говорит та, что в желтом, и опять же поджимает губы ехидным, высокомерным бантиком.

— Вот какие вы несговорчивые, — огорченно говорит мужичонка. — А я на все согласен. Если не хочешь хозяйство вести, иди на фабрику работать. У нас рядом ба-альшущая фабрика трикотажная. Три километра всего и ходу. Деньги в дом будешь приносить.

— А по ночам-то чего будете с ней делать, американское радио слушать? — спрашивает старуха.

— Это когда не спится, — не задумываясь отвечает мужичонка. — А я одинокий, холостой. Вчерась приехал, в доме холодина такая, что хоть в хоккей играй. Но я ничего. Хлыснул, согрелся, поспал, похмелился, дверь на замок, и давай тягу в командировку. Чин чином. Чего мне, одинокому? Верно? Что хочу, то и ворочу. Вот сейчас ехал-ехал, да взял и сошел в Зеленоградской.

— Зачем? — спрашивает старуха.

— Пивка попить. Попил и теперь вот с вами дальше еду.

— В командировку-то не опоздаешь?

— Успею. Никуда она от меня не денется. Сейчас переберусь на Киевский, прибуду в Кутуары, сяду в контейнер, и тягач поволокет меня в командировку. В Аксиньино. Не бывала там? Я тоже не бывал ни разу в Аксиньине. Какое там место, интересно знать. Есть там фабрики-заводы, промышленное производство? Например, в Звенигороде, сказывают, нет ни одной фабричной трубы, только дома отдыха да санатории пыхтят. Я тоже там не бывал. Командировка не выходила. Около выпадала, а туда никак. Хоть ты плачь, ей-богу, такая, жалость. Ну, так как же насчет женитьбы, а? — спрашивает он у оранжевой бабенки.

— Да разве так сватаются? — осуждающе говорит старуха.

— А иначе мне некогда, я человек командировочный, а на носу зима, дом под замком по три, а то и по четыре дня кряду стынет. Топить надо. Дом большой, справный, под шифером.

— Эка чем расхвастался, — говорит старуха.

— Как так — чем? — Мужичонка даже подскакивает, словно ужаленный. — Собственное хозяйство. Владения. Сад-огород. Одних яблонь пятнадцать корней, смородина, крыжовник, малина, вишня. Все запущено, уход должен. Постройки всякие под шифером. Ежели, положим, корову завести, теленок будет, опять же молоко, сметану можно гнать, масло, творог. А ежели кур, свинью супоросную, кабанчика.

— Этим сейчас в жены не заманивают, — говорит старуха.

— У нас, милый друг, своего этого вдоволь, — говорит желтенькая бабенка. — А то — дом под шифером. Удивил чем. — Она толкает локтем подружку, и они весело смеются. Смеется и старуха в модном синтетическом реглане.

— Ох, уморил, — говорит она, вытирая слезы со щек одной лишь рукой, а другой продолжая цепко держать пол-литра со святой водой и с бумажной затычкой. — Так один и живешь?

— Благоденствую, а не живу.

— Оно и видать, — брезгливо сморщась и оглядев его с ног до головы, говорит старуха. — С чего ж тогда жена от тебя сбежала в Воркуту?

— Иго! Россия двести лет терпела иго, а моя башкирка тридцати лет совместной жизни не выдержала. И еще пьянью и балаболкой обозвала. Честное слово, не вру, кого хоть спроси. Бескультурье потому что. Дочери тоже, зять Сапелкин, майор. Ты, говорят, отсталый элемент. Тебя, говорят, в музее как экспонат надо показывать. А какой я отсталый экспонат, когда все они три образование получили и зять Сапелкин академию военную кончает? А сам я, если на то пошло, даже раньше того же зятя Сапелкина, майора, про события узнаю. Они спят, а я включу приемник — трык! — и слушаю.

— Трык, трык, — говорит старуха. — Что же ты своих баб не сватаешь?

— Привозные лучше. Неизбалованные. Свои все про меня знают и не идут. Разборчивые. Трех сватал. Одной говорю: давай съедемся по-хорошему. Жить у меня, твой дом продадим, так она аж заикаться почала. А другую из фабричной малюсенькой коморки брал, благодетельствовал, так та только руками замахала, как все равно черт от ладана. Вот какие мои дела. И все потому, что про меня всяким слухам верют, хотя человек я тихий, тверезый, кого хошь спроси, и дом у меня справный, большой, под шифером…

Поезд замедлял свой нетерпеливый бег возле Ярославского вокзала. Веселые рязанские бабенки разом подхватились, затянули потуже узелки своих лихих платочков, стащили с полки чемоданчики и легкой, беспечной походочкой пошли к выходу. Тронулся следом за ними и мужичонка, бормоча:

— В командировки часто езжу, иной раз даже на все четыре дня, дочки живут отдельно, жена тоже развелась, майор Сапелкин… А я один, благодать святого духа, только дом больно холодный, зараза, с подполу спасу нет как несет-дует, истопить некому, холодина такая бывает, хоть в хоккей играй…

Старуха с сожалением поглядела в спину ему и сказала:

— Балаболка. Право слово, балаболка. Живет же такой бедный, жалкий, пустой человек. Никому на свете не нужный, ни для чего не пригодный, кроме командировок. Тьфу! — И, сплюнув в сердцах, принялась собираться к выходу, достав из-под лавки кошелку и заботливо устанавливая в нее пол-литровую бутылку с бумажной затычкой. Молодежный синтетический реглан поскрипывал и сиял на ней, как начищенный ваксой праздничный сапог.

Одиночество

В Апрелевке, при заводе, обитали ее сестры, тетки, дяди, а она жила совсем по другую сторону Москвы, на северо-востоке, где даже снег таял недели на две позже, чем в Апрелевке, и выпадал соответственно тоже много раньше, так что зима в том дачном поселке на северо-востоке от Москвы, невдалеке от Учинского водохранилища, была длиннее, свежее, ядренее.

В поселке, кроме трех сельповских магазинов, керосиновой лавки, библиотеки, почты и столовой с распродажей пива и вина из бочек, был еще клуб машиностроителей, проживавших в пятиэтажных домах вдоль железной дороги и работавших в Москве. Клуб большой, с комнатами для кружковой работы, артистическими уборными, с колоннами при входе и широкоэкранным стереофоническим кинозалом. Она заведовала этим клубом, была уже в годах, но стройна, весела, свежа, своенравна, а когда волнами укладывала русые волосы в парикмахерской — даже очень красива. Звали ее Валентиной Прокофьевной, а за глаза Валюшей.

Клуб посещали не только машиностроители, а и жители всего поселка, и Валюша была известна всем малым и каждому старому наравне с такими выдающимися личностями, как, например, председатель поселкового Совета, старый большевик, полковник в отставке Бирюков, или возчик дачной конторы Сашка Король, с утра до вечера разъезжавший по поселку на гнедом мерине, запряженном в телегу с автомобильными колесами, или участковый капитан милиции Карпов.

По вечерам в клубе показывали новейшие отечественные и заграничные кинобоевики, спевался хор, наяривал на домрах и балалайках струнный оркестр, колесили по ковру акробаты, шила и тачала, кому что по душе, школа кройки и шитья, и всюду был полный, строгий порядок, такой чинный, как в Большом театре или в Колонном зале Дома союзов. И вовсе не потому, что возле клуба каждый вечер дежурили дружинники и раза два-три в неделю, как бы мимоходом, к Валентине Прокофьевне заглядывал, помахивая офицерской сумкой, туго набитой всякой важной документацией, капитан милиции Карпов, а потому, что с нарушителями клубной дисциплины круче дружинников и участкового расправлялась сама Валюша.

Она была откровенна, груба, но тактична, гуманна и знала судьбы всех клубных завсегдатаев, как историю жизни избалованного всеобщим вниманием капризного слесаря-наладчика, тенора — солиста клубного хора Котика Фролова, так и какого-нибудь безусого подростка вроде Женьки Свиблова, у которого и судьбы-то еще никакой не было, а так просто, лишь самое обыкновенное маленькое начало жизненного пути.

Если вспомнить — трудный парнишка был этот Женька Свиблов. Сколько огорчений, слез, стыда и покорной муки приносил он в дом и матери, и старшей сестре, которые считали, что холят и лелеют его, но он, паршивец, не поддается никакому воспитанию! В действительности же мальчишка только и воспитывался, когда был в детском садике, а как выписался оттуда, так с самого первого класса был предоставлен самому себе и поэтому учился с пня на колоду, гулял сколько вздумается, словно какой-нибудь ухарь купец — удалой молодец, и к концу восьмого класса доухарствовал до того, что угодил на семь месяцев в исправительно-трудовую колонию строгого режима. Не без помощи капитана милиции Карпова, который взял заезжих воров на месте преступления при попытке ограбить дачу и вместе с ними прихватил и Женьку Свиблова, связавшегося с теми разбойниками и вовремя грабежа стоявшего на стреме.

Вернулся Женька из колонии в середине декабря, ближе к Новому году, в веселые, суетные, хлопотные дни, когда над поселком, над заснеженными крышами стояли подсвеченные солнцем лохматые сизо-лиловые султаны дыма, под ногами прохожих скрипела укатанная колесами автомобилей морозная дорога, а в окнах сквозь узоры инея то тут, то там уже угадывалось сияние елочных гирлянд, фонариков и шаров.

В доме Свибловых тоже была наряжена елка. Маленькая, синтетическая. Она стояла на серванте, аккуратно растопырив увешанные игрушечками полиэтиленовые ветки с неживыми мнущимися иголками.

Увидев Женьку, мать заплакала и сказала:

— Горе мое! Каторжник ты мой несчастный! Отпустили?

— Сбежал, — насмешливо сказал Женька.

— Что же теперь будет? — В глазах матери отразился ужас.

Женька снисходительно, с горечью сказал:

— Не бойся, мама. Никакого пятна на вас с Тонькой не ляжет. Меня в данном случае отпустили досрочно за прилежное поведение и самоотверженный труд.

— Еще чище: мы уж по горло сыты твоей прилежностью, — вздохнула мать и поцеловала парнишку в щеку, сухо и равнодушно, словно дальнего родственника. — Раздевайся, обедом накормлю.

Вечером вернулась с работы старшая сестра Антонина, комсомолка, ударница швея. Увидев Женьку, неопределенно гмыкнув, сказала таким тоном, будто он отсутствовал в родительском доме не полгода, а всего каких-нибудь пару дней:

— А, из дальних странствий возвратясь. Здравствуй.

Женька понимал, что мать с сестрой давно уже страдают из-за него, глубоко переживают всяческие невзгоды, которые он приносит нм, даже любят его, хотя и несколько своеобразно, словно палка собаку.

Он все понимал. Понимал, что в школе среди учителей и общественности класса из-за его различных фортелей были тоже сильные страдания, так что, когда его отправили в колонию, никто этому по удивился, не ахнул, не пожалел о случившемся, не погоревал о нем, но все вздохнули с облегчением.

Из школы Женька выбыл механически: восемь классов кое-как, с грехом пополам закончил, а в девятый явиться не сумел по известной всем уголовной причине.

Еще в колонии он твердо решил начать серьезную, прилежную и праведную жизнь и, когда пришел в школу за документами об окончании восьми классов, нисколько не обиделся на то, что с ним обошлись так предупредительно, торопливо и отчужденно: боялись, что он вдруг передумает и решит продолжать свое дальнейшее образование в поселковой десятилетке и тогда с ним вновь надо будет мытариться и отвечать за него.

И вот Женька устремился в поиски новой жизни и, промыкавшись в поисках ее пять дней кряду, с понедельника по пятницу, устал и отчаялся до того, что хоть под поезд ложись. Она была рядом, близко, всюду вокруг него, эта новая жизнь, руку только протяни, но, словно заколдованная, не давалась ему, да и все. Везде, куда бы он ни обращался, требовалась рабочая сила, он готов был взяться за любое дело, хоть посуду мыть или дрова колоть, но лишь только выяснялось, где он провел время за последние шесть месяцев, так оказывалось, что никто вовсе и не нуждается в его добрых услугах.

Тем временем пришел канун Нового года, последний декабрьский вечер. А человек остался один. В школе он был давно никому не нужен, в новой жизни, к которой стремился, — тоже. И дома в тот вечер никого не было: мать — повариха — до утра будет работать в своей столовой, сестра — отплясывать на фабричном новогоднем балу. Поначалу Женька не особенно тяготился этим одиночеством, но придавал ему значения, протопил печь, поглядел телевизор, постоял, сунув руки в брюки, посвистывая, возле серванта, потрогал мягкие, словно тряпичные, полиэтиленовые колючки на елке и вдруг почувствовал какое-то смутное беспокойство, смятение. "Что такое?" — удивленно подумалось ему, а уж невыносимая, никогда еще не испытанная им тоска одиночества больно и жестко схватилась за его мальчишеское сердце.

В такую ночь, хоть кому привелись, будет горько и обидно оставаться наедине с самим собой в пустом, хоть шаром покати, пусть и теплом, и светлом, с елочкой, с телевизором, но в пустом — вот какая беда! — доме. И Женька, почувствовав эту горькую обиду, заметался по комнатам, но, нигде не найдя себе места, поспешно сунул руки в рукава своего легкомысленного в такие морозы, продувного демисезонного пальтеца, натянул на голову кепочку, погасил везде свет, запер дом и очутился на улице.

А выбежав за калитку, оторопело остановился. Идти ему было некуда. Никто его никуда не звал и нигде никто не ждал.

А на улице вовсю чувствовалось приближение новогоднего празднества. В окнах многих домов горели яркие огни, в чистом темном небе мигало множество звезд, а людей нигде не было видно, даже на самой главной поселковой Почтовой улице, упиравшейся в железнодорожный переезд возле станционной платформы. Это значило, что все уже разобрались по местам, по компаниям и ждут урочного знаменательного мгновения, чтобы стрелять в потолки шампанскими пробками, поздравлять друг друга со счастьем и от души веселиться.

В клубе машиностроителей, к которому от нечего делать, не зная куда деваться, приблизился Женька, под колоннами, ярко освещенными прожекторами и гирляндами разноцветных лампочек, гудела музыка, у парадного входа стояли билетерши, одетые снегурочками, и проверяли у гостей билеты.

Женька определился в сторонке, так, чтобы не мешать людям, идущим в клуб, и не особенно маячить, выделяться на свету. Время шло, он озяб, а никому до него не было дела, никто даже внимания не обратил на него, притопывающего по морозцу невдалеке от клубных колонн. Быть может, думали, что он поставлен тут для порядка? А может, вовсе никто ничего и не подумал, равнодушно скользнув по нему взглядом счастливого, довольного жизнью и предвкушающего веселье человека? Так ли было, не так ли — кто знает?! Женька не задумывался над этим вопросом, стоя при парадном подъезде, поскольку ему страсть как хотелось самому пройти в клуб и хоть какой-нибудь часик, отогревшись, почувствовав себя человеком, потолкаться средь нарядной шумной толпы.

Наконец он понял, что ему и туда дороги нет, что вот промчатся мимо него последние запыхавшиеся, припозднившиеся гости, билетерши-снегурочки запрут двери — и на улице, кроме него, никого, быть может, на все Подмосковье не останется. Понял это, но от отчаяния, огорчения, охвативших его, не мог стронуться с места, все стоял, бодро притопывая на морозе, словно хоккейный болельщик.

И вдруг в награду за это его долгое терпение судьба смилостивилась над ним и вывела из клуба самое Валюшу в распахнутой меховой шубке, с кружевным оренбургским платком, легко, небрежно накинутым на русые волосы, широкими шикарными волнами уложенные в парикмахерской. Как она была сейчас нарядна и красива!

— Ты что тут делаешь? — по обычаю властно и громко спросила она. — Свиблов, я к тебе обращаюсь!

— Я, Валентина Прокофьевна… — сказал Женька, нерешительно, боязливо приближаясь к ней.

— Почему ты тут мерзнешь? Сейчас же иди в клуб!

— У меня же билета нет, кто же пустит…

Он с застенчивой улыбкой глядел на нее.

— Иди, иди, — с ласковой грубостью сказала ока. — Ты как раз мне и нужен. — И пошла под колонны, обернулась в дверях, крикнула: — Иди же!

Снегурочки-билетерши вежливо расступились перед Женькой, и он — слава судьбе! — очутился в теплом вестибюле.

— Разденешься и придешь ко мне в кабинет, — распорядилась Валюта.

Женька кинулся к вешалке, расторопно стянул с плеч пальтишко, сунул в рукав кепочку, торопливо пригладил волосы, одернул пиджачок и уже собрался было постучаться в дверь директорского кабинета, чтобы получить у Валюши дальнейшие указания, как услышал за той неплотно прикрытой дверью ее властный голос:

— Ну и что?

— Так он же был осужден за воровство, — вкрадчиво возражал ей кто-то. — Вы знаете об этом?

— Знаю. Дальше что?

— И вы впустили его в клуб. Больше того, вы сами пригласили его сюда, Валентина Прокофьевна.

— Пригласила. Еще что?

— В такой знаменательный, торжественный день.

— Вот именно.

— Не понимаю я вас, Валентина Прокофьевна.

— Что не понимаешь?

— Вашего отношения к преступному миру.

— Ладно говорить, чего не следует. Давай с тобой логически разбираться. Ты хоть знаешь, что значит оставить за дверями человека в такой торжественный день один на один с самим собой? Знаешь или нет, что такое одиночество? Когда голову готов разбить себе о стену, лишь бы люди были около тебя? Знаешь?

— Но он же преступник.

— Он дурачок, а не преступник. Вот если мы в такую минуту бросим его на произвол судьбы, тогда мы ему поможем стать преступником. Это я гарантирую.

— А чем вы гарантированы от того, что он не стащит из гардероба чье-нибудь пальто, пока хозяин этого пальто пьет шампанское или танцует?

— Вот что, Котик. Иди и готовься к своим ариям. А я тут сама как-нибудь разберусь. Логически. И не вздумай совать в это дело свой нос. Я тебя знаю — пойдешь сейчас дружинников настраивать. Попробуй только испортить настроение этому мальчишке. Я не посмотрю, что ты у нас соло поёшь. Я тебя не уговариваю. Я тебя прошу по-дружески и предупреждаю, что можешь сегодня считать его моим гостем. Понял?

— Я-то понял, Валентина Прокофьевна, только как бы это ваше гостеприимство не обернулось другой стороной.

— Ну давай снова разбираться с тобой логически. Ты хорошо знаешь его судьбу? Что мать с сестрой давно махнули на него рукой, терпят его потому, что он родственник, что деваться ему некуда? Что в школе от него с радостью отделались, потому что он неудобный для них, трудный человек?

Женька замер. Он даже не подозревал ничего подобного ни за матерью, ни за школой, ни за сестрой. Он полагал, что все идет правильно, своим чередом, и если он, непутевый, сам с собой не может сладить, приносит окружающим одни только неудобства, кто же в этом, кроме него, может быть виноват?

— Ты пойми, дурья твоя башка, что он не куда-нибудь, а к нам пришел, — слышался за дверью непреклонный голос Валюши. — В клуб! Стоит и весь дрожит от холода, как описано в старинном рождественском стихе. Девчонки-билетерши увидели, прибегают ко мне, всполошились: Женька Свиблов возле клуба топчется! Вот и давай с тобой логически разбираться что к чему.

— Это ваша воля, только я думаю, что в таких случаях не особенно стоит играть на чувствах сострадания.

Женьке невмоготу стало слышать их голоса. Все стало обидным и горьким, так что в горле прихватило. И все вдруг померкло и притушилось вкруг него: музыка, неистово гремевшая в зале, шум, смех двигавшейся мимо него нарядной толпы, ряженые, бегущий, мерцающий свет гирлянд… Все, все, еще какое-нибудь мгновение назад так остро, радостно и взволнованно воспринимавшееся разумом и душою его, все пропало, сгинуло, и он вновь будто бы остался один средь людей. Он уже ничего не видел, не слышал, не ощущал и, попятясь от двери, понуро побрел к вешалке. Одно ему было сейчас очень определенно ясно: что самое лучшее — уйти отсюда и не портить своим присутствием праздника людям, тому же солисту хора Котику, который так встревожился, узнав, что Валентина Прокофьевна впустила Женьку в клуб.

Он натянул на себя пальтишко, накинул на голову кепочку и уж направился к двери, как знакомый и властный голос остановил его. Тот самый грубый, бесцеремонный, громкий голос, от которого разом приходили в чувство самые бесшабашные поселковые гуляки и которым могла объясняться с людьми лишь одна Валентина Прокофьевна.

— Свиблов!

— Я! — исполнительно и тоскливо вскричал Женька.

— Ну ты смотри! Он еще и не разделся!

Валентина Прокофьевна в белом с серебряными блестками платье, даже еще более нарядная и красивая, чем в шубке, стояла посреди вестибюля, лихо, воинственно подбоченясь.

— Я его жду, а он у вешалки прохлаждается! Раздевайся живее!

И тут Женька как бы очнулся. Вновь перед ним, перед глазами его замерцала иллюминация, вкруг него возникли нарядные веселые люди, а в ушах его опять загремела бравурная музыка, и говор раздался, и смех, и уж это веселье не прекращалось в нем, в ликующем сердце его, перед широко распахнутыми мальчишескими глазами его всю ночь напролет, пока не закончилась встреча Нового года. Потом, дома, выспавшись, он с удовольствием вспоминал эту ночь, как все было хорошо и как Валентина Прокофьевна даже угостила его шампанским и пирожным "наполеон".

— Выпей, Женька, за Новый год и за новое счастье, — сказала она и, чокнувшись с ним, тоже выпила полный бокал, даже не задохнувшись.

После этого он, помнится, так старался, что готов был в доску расшибиться, а выполнить ее распоряжения, словно угорелый, задыхаясь от усердия, носился по всем этажам и комнатам, разыскивал то завхоза, то киномеханика, то еще кого-нибудь, а когда Валентина Прокофьевна выходила из кабинета, преданно дежурил возле телефона, отвечая на звонки, как она велела ему: "Дежурный по клубу Свиблов слушает". Один раз, было это часа в три, позвонил участковый Карпов, нисколько не удивился, что Женька выполняет такое ответственное поручение, и лишь строго спросил:

— Как там у вас дела, Свиблов?

— Все в порядке, товарищ начальник.

— Никаких инцидентов не было?

— Не было, товарищ капитан.

— Поздравляю тебя с Новым годом, передай мои поздравления Валентине Прокофьевне, а если в случае чего, звони мне домой. Бывай здоров, Свиблов, смотри за порядком.

— Будет сделано, товарищ капитан.

А в половине пятого осторожно приволокли в кабинет вовсе осовевшего солиста Котика, уложили на диван, и Женька по распоряжению Валентины Прокофьевны без злорадства, но с удовольствием вылил ему на кудри целый стакан воды. Котик потряс головой, фыркнул, с умилением поглядел на Женьку и запел:

— "Я встретил вас, и все былое…"

Женька засмеялся и сказал:

— С Новым годом, Котик.

А о чем они с Валюшей говорили в ту ночь? Вообще-то ни о чем. Она спросила:

— Из школы ушел?

— Не вернулся, — сказал Женька.

— Правильно сделал. Работать надо.

— Не берут.

— И это знаю. Дураки. Во вторник придешь, я тебя устрою к нам на машиностроительный. И вот еще что: одежда у тебя больно хиленькая. Пальтишко вовсе не по росту. Мини-юбка, а не пальто.

— Другого нет.

— Тоже знаю. В первую же получку купишь себе пальто. Если денег не хватит, я тебе одолжу. Понял?

Возражать ей было бессмысленно. Она, казалось, всегда и раньше, и лучше других угадывала, что и как должно случиться. Иные, конечно, пытались вступать с нею в пререкания, но никогда ничего путного из этих пререканий не получалось. Особенно когда она говорила: "Дурья твоя башка" или "Ну, давай разберемся с тобой логически". Тут уж явно значило, что собеседник ее попал в полный просак, так сказать, по уши влип, как она решила, так и правильно, так и будет.

И все получилось как надо. Только в жизни ее было много неправильного, печального, несправедливого и жестокого, чего, впрочем, общавшиеся с ней люди ис замечали, думая, что если она всегда такая деятельная, жизнерадостная, властная, то и горевать ей решительно не о чем, дай бог, чтоб и всем было так счастливо на земле.

А она была одинока. Ах, если бы кто-нибудь узнал по-настоящему, как она одинока, то, наверное, ни за что и не поверил бы. Жизнь ее уже катилась, летела сломя голову к закату, а она была все одна, одна. Как встала на собственные ноги, пошла работать на фабрику, потом в пионервожатые, потом в РК ВЛКСМ, в исполком депутатов трудящихся, теперь вот десятый год директорствует в клубе; как закрутилась в этом веселом и радостном круговороте общественной деятельности, всевозможных массовых мероприятиях, так и крутится безостановочно день за днем до сих пор. Было, конечно, все: и ухажеры, и вздыхатели, даже возлюбленный, а остались одни только воспоминания. Возлюбленный не вернулся с войны, а ухажеры со вздыхателями все куда-то поразбрелись, где-то позатерялись из-за ее строптивости, разборчивости и несговорчивости. И надо было ей, наверное, вести себя попроще, пообщительнее, поуступчивей, тогда, глядишь, и не пришлось бы кусать в тоске подушку по ночам, пить капли доктора Зеленина, чтобы заглушить или хотя бы унять сердечную боль.

Никто, конечно, об этих болях не догадывался, поскольку она всем своим видом, всеми своими поступками старалась (и небезуспешно) доказать совсем иное, противоположное, будто ей как раз по нраву такое одинокое житье на свете.

— Да чтоб я ему носки стирала, пуговицы к штанам пришивала, — громко, решительно, по обыкновению, говорила она. — Да пошел он к чертовой матери с таким семейным счастьем!

И все принимали эти слова за чистую монету.

— Я живу и горя не знаю. Сама себе хозяйка. Куда ушла, во сколько пришла — ни перед кем не обязана отчитываться.

А в действительности ей так не хватало этой домостроевской подотчетности, так порою бывало горько и обидно оттого, что некому даже майку постирать, паршивую пуговицу к брюкам пришить. И не любила долго задерживаться дома еще потому, что в квартире жила дружная, счастливая, многодетная, весело-крикливая семья, а она ютилась возле той семьи в тесной комнате, где с трудом умещались диван-кровать, шифоньер да столик со стульями.

С утра до полуночи занималась она клубными делами. Чего только в клубе у нее не было: кружки, киносеансы, балы, собрания, лекции-беседы, концерты, даже выставки цветов и овощей, взращенных поселковыми садоводами-огородниками, даже секция борьбы самбо и три футбольные команды, игравшие на первенство района. Работы хватало: денежные отчеты, телефонные переговоры, поездки в кинопрокат, на районные совещания работников культуры, в Мосэстраду, так что передохнуть иной раз было некогда. Но если выпадало свободное время, она лихо играла на бильярде, по-мужски задирая ногу, и очень гневалась, когда проигрывала. Штатный персонал обыгрывать ее не осмеливался, так как можно было свободно на целый день испортить настроение не только директорше, по и всем сослуживцам.

При клубе был актив общественности, в котором состояли не только уважаемые машиностроители, но и подростки, вертевшиеся по вечерам у входа, возле кассы, под колоннами и готовые выполнить любое Валюшино указание. Среди таких старателей после новогоднего вечера очутился и Женька Свиблов. Хотя он и ходил еще в своем стареньком поддергайчике, но перемены, происшедшие с ним в новом году, были значительны: Женьку устроили на машиностроительный, и он успешно копил деньги на новое пальто. Хранение этих сбережений было поручено Валентине Прокофьевне.

И вот однажды в мартовскую субботу Свиблов забрал у Валюшн деньги и отправился в город делать первую самостоятельную большую покупку. И так ему повезло, такое пальтецо он себе отхватил, что когда явился вечером в клуб, то даже Валентина Прокофьевна всплеснула руками и восхищенно воскликнула:

— Ах, какая обновка! Поролоновое, самое модное! Где ты его достал?

— Да в Орликовом переулке.

— И сидит, как на тебя сшито, Женя. Ты такой в нем солидный и исключительно нарядный! Повернись-ка!

Он обрадованно и смущенно поворачивался перед ней, еще не ведая о том, какая огромная беда вот-вот должна случиться с ним. Откуда ему было знать, что дружинник, дежуривший возле клуба, уже сообщил по телефону-автомату в отделение милиции о том, что в клубе машиностроителей появился ранее судимый за кражу Свиблов Евгений в новом пальто. Поролоновом, коричневого цвета, с трикотажным воротником, с поясом. Участковый милиционер, воскликнув: "Ах, вот как!" — велел не спускать с этого жулика глаз, а сам поспешил в клуб, чтобы принять личное, непосредственное участие в задержании преступного элемента. Конечно, если бы это был капитан Карпов, тот наверняка несколько иначе взглянул бы на дело, подумал, прикинул и, вероятно, усомнился бы в целесообразности и необходимости немедленного задержания Женьки Свиблова, Но Карпов, как назло, уже находился в отставке, на пенсии, а новый участковый, молодой, ловкий, энергичный, образованный, даже рассвирепел, узнав, что Свиблов, имевший судимость за кражу, так свободно и нагло разгуливает у всех на глазах в новом коричневом поролоновом пальто.

Когда участковый подошел к клубу, на улице уже вовсе смерилось. У входа прогуливались два дружинника и незаметно, старательно, в четыре глаза следили за тем, чтобы Свиблов не вздумал улизнуть из клуба. Участковый поманил их в сторону и таинственно спросил:

— Здесь?

— Здесь, — еще таинственнее прошептали дружинники.

— Будем брать на улице, чтобы меньше шума. Один из вас пойдет и вызовет его сюда, за угол. Мы тут его и задержим. Ясно?

Женька, как известно, ничего об этом не знал и упоенно разгуливал по клубкому вестибюлю, красуясь на виду у всех знакомых в новом пальто. И вот к нему подходит дружинник и вежливо, беспристрастно говорит:

— Выйдем, Свиблов, на минутку. Дело есть.

— Пожалуйста, — великодушно говорит Женька и следует за дружинником под колонны и дальше за угол, где его поджидают участковый милиционер и второй общественник.

— Свиблов? — строго спросил милицейский, офицер.

— Свиблов, — ответил Женька, холодея и меняясь лицом от страха.

И по тому, как плотно окружили его трое, и по жесткому, непреклонному, ничего хорошего не сулившему голосу участкового он почувствовал, что сейчас с ним должно случиться что-то невероятно страшное.

— Где взял пальто?

— Купил.

— Врешь.

— Не вру, товарищ лейтенант.

— Пошли со мной.

— Куда?

— Там увидишь. Пошли.

— Не пойду. Никуда с вами не пойду.

— Пойдешь. Какой размер пальто? Быстро!

— Сорок восьмой.

— Рост?

— Второй.

— Цена?

— Семьдесят шесть рублей, восемьдесят пять копеек.

— Все правильно. Ловко заучил. Пошли. И не думай бежать, Свиблов.

— Не пойду!

— Взять! — скомандовал участковый.

Дружинники схватили Женьку за руки и уже скрутили их было за спину, как он извернулся и упал в мокрый снег, увлекая за собой помощников участкового. Одно он только понял в тот миг — что его арестовывают и что, если он поддастся, не миновать ему вновь колонии. Когда капитан Карпов первый раз арестовывал его, Женька даже не пытался сопротивляться: виноват — значит, туда и дорога. Но сейчас была совсем другая ситуация. Он не знал за собой никакой вины и, крутясь, изворачиваясь под навалившимися на него, сопящими от усердия дружинниками, завопил истошным, плачущим голосом:

— Позовите Валюшу! Скорее позовите Валюшу!

Все случилось в мгновение ока. Кто-то из мальчишек, глазевших на возню, кинулся в клуб — и вот она уже стоит рядом с участковым и властно приказывает:

— Прекратить! Сейчас же прекратить издевательство!

И, как только раздался ее окрик, возня на снегу разом стихла.

— Встать! — кричала Валентина Прокофьевна.

Дружинники поспешно исполнили её распоряжение.

— Вставай, Женя, — передохнув, ласково проговорила она. — За что они тебя?

Женька отряхнулся от снега, подобрал из-под ног участкового кепочку.

— Не знаю. Честное слово, не знаю, Валентина Прокофьевна.

— Пойдемте ко мне, — жестко сказала Валентина Прокофьевна милицейскому офицеру, — и разберемся во всем логически.

Все гурьбою тронулись следом за ней в клуб и вошли в кабинет.

— Вы что же тут хулиганите? — спросила она у милицейского офицера, садясь за стол.

— Вот что, уважаемый директор клуба, — с достоинством, хмурясь, сказал милиционер, — я выполняю возложенные на меня законом обязанности и прошу вас не вмешиваться в мои действия.

— Вот еще чего выдумал! — изумилась Валентина Прокофьевна. — Человека валяют в снегу, крутят ему руки…

— Он преступник, — прервал ее офицер. — Пальто, которое на нем, принадлежит совершенно другому лицу. Чтобы вам было известно, вчера это пальто носил не Свиблов, а другой гражданин, с которого оно было снято на углу Почтовой и Авиамоторной улиц. Вам теперь ясно, почему крутили руки?

— А вам будет ясно, если я скажу вам, дорогой мой лейтенант, что это пальто я сама вместе с ним выбирала сегодня в магазине в Орликовом переулке? Выйдите! — приказала она дружинникам. — А вы, лейтенант, и ты, Женя, садитесь. В ногах, как говорится, правды нет.

И все послушно и торопливо исполнили ее распоряжение: Женька с милицейским лейтенантом сели на диван, а дружинники, подталкивая друг друга, скрылись за дверью.

Валентина Прокофьевна тем временем уже соединилась по телефону с начальником районного отделения милиции.

— Слушай, майор, здравствуй. Это тебя беспокоит Гаранина. Тут один твой подчиненный пришел ко мне в клуб и давай дрова ломать. Это что еще за новости? Какое он имеет право арестовывать людей за здорово живешь? Что значит — не горячись?.. Выкручивают человеку руки, валяют в снегу — и не горячись! Я за этого человека головой отвечаю… Да ты погоди, сперва выслушай меня: в покупке этого пальто я сама лично принимала участие. Тебе этого доказательства достаточно? Вот и хорошо… А ты сам это ему и скажи. — Она протя-нула трубку участковому: — Говорите с вашим майором.

Лейтенант с огорченным вниманием выслушал своего начальника, сказал:

— Слушаюсь! — и, молча кивнув на прощание Валентине Прокофьевне, даже не удостоив Женьку взглядом, удалился.

— Зачем же вы так, Валентина Прокофьевна? — спросил Женька.

— Как?

— А так, словно ездили со мной в магазин.

— Мало ли что не ездила. Некогда было, а тебе верю. Значит, считай, как бы я все равно ездила с тобой, дурья твоя башка. А на дружинников и этого лейтенанта не обижайся, всякие бывают ошибки.

Вот какие примерно истории случались с Женькой Свибловым, пока он выправлялся, подрастал, набирался сил, ума и обучался потом в вечерней школе рабочей молодежи, которую окончил как раз накануне призыва в армию.

Конечно, кроме него были и другие ребята, пригревшиеся возле клубного очага, за ними тоже нужен был глаз да глаз, так что, когда Женька стал солдатом, дела все равно катились своим чередом, а Валентина Прокофьевна продолжала пребывать в одиночестве, которое становилось час от часу не легче, все сильнее и настойчивее давало о себе знать.

"Вот прошла, пролетела жизнь, а ничего хорошего в той жизни не получилось, — иногда думалось ей. — У других семья, дети, даже внуки, а у тебя нет никого. Ладно, если бы совершила что-нибудь выдающееся, а и этого нет. Помрешь — помянуть некому и нечем".

Меж тем машиностроители освоили в поселке еще один пятиэтажный дом, и Валентине Прокофьевне наконец была предоставлена отдельная квартира. И в завкоме, и в парткоме решительно все сочли, что она давно и вполне заслуживает улучшения жилплощади.

Было это весной, накануне первомайского праздника. Погода стояла чудесная. На березах по всему поселку трещали, свистели, скрипели и щелкали скворцы, небо с утра до вечера озарялось большим, теплым, безмятежным солнышком, земля быстро подсыхала, и по обочинам дорог, по кюветам, вдоль тропинок и заборов то тут, то там зажелтели одуванчики. В один из таких пригожих предпраздничных дней Валентина Прокофьевна собралась переселяться на новое местожительство, уложила чемоданы, увязала узлы, и вдруг ей опять так больно стало на сердце, оттого что и тут все одна и одна, некому даже стол разобрать, шурупы у шифоньера развинтить. Села на стул посреди комнаты, как была — в легонькой стеганой синтетической курточке, в косыночке газовой, — и уж готова была зареветь от отчаяния, уж слезы проглянули на глазах, как кто-то постучался в дверь.

Она быстро совладала с собой, со своим настроением и обычным властным и грубым голосом сказала:

— Ну кто еще там? Входи.

На пороге стоял парнишка из тех активистов, что исполняли в клубе все ее распоряжения, и протягивал ей конверт.

— Письмо вам, Валентина Прокофьевна, в клуб пришло, так я захватил по пути, может, что важное в нем.

— Спасибо, — хмуро проговорила она, забрав конверт и сунув его в карман курточки.

— Что еще? — спросила она. — Что топчешься? Натворили что-нибудь? Говори!

— Так переезжать-то будете?

— Ну и что?

— Так вот, — сказал парнишка, кивнув в сторону окна. — Пришли.

— Кто пришел?

— Мы пришли.

Под окном стояла толпа мальчишек, выжидательно задрав головы, и, как только она распахнула створки рамы, то та зашумела наперебой:

— Валентина Прокофьевна! Переезжаем! Перевозим! С новосельем, Валюша!

— Вот я вам дам — Валюша. Подружку какую нашли, — сказала она, погрозив пальцем и засмеявшись от охватившего ее вдруг бесподобного счастливого чувства.

И началась суматоха. Распахнулись двери, и пошла по поселку веселая процессия с узлами на горбах, чемоданами на плечах, вмиг разобранными на дольки шифоньером, диваном-кроватью… Никого еще, наверное, в жизни не перетаскивали из квартиры в квартиру так бестолково и стремительно. Не прошло и двух часов, а все уже было водворено в ее новое жилище и расставлено по местам. Когда мальчишки, исполнившие свой долг, удалились, она вспомнила про письмо, так и пролежавшее все это время нераспечатанным в кармане ее курточки.

"Уважаемая Валентина Прокофьевна! — прочла она. — Пишет Вам командир воинской части, в которой служит отличник боевой и политической подготовки известный вам солдат Евгений Захарович Свиблов. Отличного воина и вообще человека воспитали Вы, дорогая Валентина Прокофьевна. Пишу Вам это письмо по желанию и просьбе самого Евгения, поскольку на мой вопрос, кого нам благодарить — завод, школу, родителей, — он ответил: поблагодарите Валентину Прокофьевну Гаранину, директора клуба, и дал нам Ваш адрес. Большое Вам воинское спасибо…"

— Так, — в задумчивости сказала она, прочитав письмо. — Что же это такое получается, гражданка Гаранина? Чудеса, да и только. Давай разбираться с тобой логически. Женька Свиблов стал отличным солдатом, а ты тут при чем? Ну и Свиблов! Ах, этот Женька. Ну и Женька! Обязательно что-нибудь отчудит…

Мальчишка с Добролюбовской, 4

Мишка

Мишка, трехлетний мальчик, живет вместе с дедом и бабушкой в подмосковном поселке Заветы, а его папа и мама живут в Москве. У них свои дела, свои заботы, приезжают к Мишке только с субботы на воскресенье, и этот счастливый для Мишки день называется командирским: папа и мама все время командуют Мишкой, или, как они говорят, воспитывают его.

Мишка курнос, подвижен, любопытен и смешлив. Глаза у него карие, внимательные, продолговатые, но когда он пытается что-то сообразить, становятся круглыми, как смородина. Стоит ему выйти на улицу, вдохнуть раза два свежего воздуха, и щеки его сразу жарко вспыхивают. Командирский день он нетерпеливо ждет всю неделю и еще со вторника начинает спрашивать. — А сегодня не суббота? Суббота завтра будет, да? Однажды, это было еще осенью, когда бабушка солила огурцы, дед и Мишка поехали в зоопарк. Прежде всего Мишку сфотографировали верхом на белом пони, потом катали в тележке на ослике, потом они с дедом часа полтора ходили от вольера к вольеру и рассматривали животных. Видели слонов, тигров, обезьян, павлинов, кормили сахаром верблюда, искрошили пять баранок белым медведям, и дед то и дело спрашивал у Мишки: — Понравилось?

— Понравилось, — серьезно отвечал Мишка. — Пошли дальше.

Дед был доволен. Он сам не видел диких зверей с того дня, как, вернувшись с фронта, водил сюда Мишкиного папу, и теперь пребывал в несколько торжественном, праздничном настроении. Присели передохнуть на скамейку под старой корявой ивой. День был солнечный, тихий, на пруду кричали, хлопали крыльями утки и лебеди, вдалеке, должно быть, там, где катают ребятишек, вдруг заикал осел, на него рявкнул глухо и грозно лев, от вольера пахло звериным потом, и казалось, нет ни высокого забора, отгораживающего парк от шумных и суетных московских улиц, ни самих этих улиц с их запахом бензина, асфальта и автомобильных покрышек.

— Что же тебе еще хочется? — спросил дед, думая о том, что перед Мишкой сегодня открылся новый, неведомый и прекрасный мир и что этот день он запомнит на всю жизнь.

— Эскимо, — сказал Мишка.

— Та-ак, — разочарованно протянул дед.

Купили мороженое, съели и, взявшись за руки, не спеша пошли дальше.

— Нравится ли? — спрашивал несколько обеспокоенный дед.

— Нравится, — сдержанно и односложно отвечал Мишка.

Когда обошли весь зоопарк, опять присели на скамейку.

— Что же тебе больше всего понравилось?

Мишка внимательно посмотрел на деда и сказал:

— Ворона.

Помолчали.

— Дед, — сказал Мишка, — а сегодня не суббота?

— Сегодня среда, брат ты мой.

— Завтра будет суббота?

Мишка думал о чем-то своем, очень далеком от зоопарка.

А в субботу вечером приехали, как всегда, папа и мама, и Мишка, с таким нетерпением ждавший их и не проронивший за эти дни ни словечка про зверинец, быстро размахивая руками, рассказал вдруг обо всем: и о том, как катался на ослике, как качались на палке, подвешенной к потолку, обезьяны, как кормил медведей, и про черепах, и про слона.

Сегодня тоже суббота, а потом — Новый год. Еще неделю назад мама привезла Мишке новые елочные игрушки: коробку разноцветных стеклянных колокольчиков. Если взять такой колокольчик за проволочку и потрясти, он тихо, грустно зазвенит. Мишка пробовал — все звенят: и розовый, и синий, и желтый, один только зеленый не издает ни звука. Дед сказал:

— Брак.

Мишка принес молоток, но чинить ему колокольчик не дали и долго рассказывали, почему нельзя этого делать.

Вечером к Мишке пришел в гости Сережа, соседский мальчик, первоклассник — "первак", как звали его старшие ребята, и Мишка стал ему рассказывать:

— Сережа! Мне купили колокольчики, все они звенят, один зеленый не звенит, но его нельзя чинить молотком, потому что он сделан из окна.

— Не из окна, а из стекла, — поправил Сережа.

— Все равно, — согласился Мишка. — Давай позвоним!

И они стали звонить. Мишка вынимал колокольчики из коробки и давал их Сереже, а тот звонил до тех пор, пока не умолкли еще два колокольчика. Тогда ребята поскорее спрятали колокольчики обратно в коробку и принялись играть в поликлинику. Сережа сказал:

— Вот этот медведь заболел воспалением легких, и его надо лечить. Где градусник? Давай скорое градусник, мы его сейчас вылечим.

Мишка, округлив глаза, спросил:

— Чем заболел?

— Воспалением легких.

— Легких?

— Да.

Мишка схватил первую попавшуюся под руку игрушку и закричал:

— А вот этот синьор Помидор заболел воспалением тяжелых! — И, помолчав, как бы удивившись тому, что выпалил впопыхах, тихо добавил: — Потому что у него была тяжелая работа.

А на другой день привезли елку. Ее еще две недели назад заказали дяде Саше, возчику дачной конторы, но он все не вез и не вез, и дед с бабушкой даже начали беспокоиться, как бы им на Новый год вообще не остаться без елки. Мишка, прислушиваясь к их разговорам, насторожился и серьезно, озабоченно сказал:

— Дед, а зачем нам ждать, когда дядя Саша привезет елку?

— Что же нам делать, брат ты мои? — опросил дед.

— А давай купим такую, как у него, лошадь и сами поедем в лес.

Но дядя Саша не обманул и в пятницу привез большую елку.

— Как в московском "Детском мире", — сказал Мишка, когда елку сняли с саней и она оказалась даже выше деда.

— Красавица! — похвалила бабушка.

— Хороша, — сказал дед, уколовшись об еловые ветки, а дядя Саша так радостно улыбался, будто он сам смастерил эту елку.

Мишка стоял возле калитки и внимательно смотрел, что делает лошадь и как потом дядя Саша, взобравшись в сани, шибко покатил вдоль улицы. На дороге остались только след от полозьев да куча лошадиного помета.

— Дед, — сказал Мишка, когда дядя Саша скрылся из виду, — а зачем из лошадей сыплется такой мусор?

— Пойдем-ка, брат, домой, — ответил дед, беря елку на плечо, — много больно рассуждаешь.

Целый вечер они наряжали елку, и Мишка, глядя на нее, то и дело с беспокойством спрашивал:

— А завтра будет суббота? Правда, завтра суббота?

Ему не терпелось поскорее показать свою елку папе и маме.

И наступила суббота. Длинный это был день. Утром Мишка сидел за столом, завтракал и в ожидании больших событий возбужденно рассказывал:

— Дед, знаешь чего, знаешь чего… Самосвал как поедет задом, как поднимет кузов, как оттуда посыплется песок… — размахался руками, опрокинул чашку, пролил молоко.

— Что же ты наделал, — с досадой сказал дед. — Ведь нам от бабушки сейчас попадет!

Мишка, мгновенно посерьезнев, поглядел на деда честными круглыми глазами и сказал:

— А ты почему не следил за мной?

Дед только развел руками и едва скрыл улыбку.

— Размахался, как Хлестаков.

Мишкины глаза округлились еще больше. И вдруг его охватил неудержимый хохот.

— Как кто, дед?

— Как Хлестаков.

— Какой Хлестаков?

— Иван Александрович.

— Хлестаков?

— Да.

И опять хохот.

— Я как кто, дед?

— Как Хлестаков.

— Какой Хлестаков? — А сам так хохочет, что слезы текут из глаз. — Хлестаков?

И так он целый час не мог успокоиться, очень уж показалось ему удивительным и смешным все это.

А когда стало вечереть, они пошли с дедом на станцию встречать родителей. Сперва шли по Добролюбовской, потом — по Кооперативной, потом свернули на Почтовую.

А вот и станция: две высокие платформы с перилами, переезд, будка сторожа. Встали возле будки, ждут. Пришел из Москвы один поезд, второй, люди выталкиваются из вагонов, спешат к своим домам, расходятся в разные стороны, а родителей все нет. Потянул холод-ный ветер, подняли Мишке воротник. Стоит, с надеждой всматривается в каждого прохожего.

Мимо, взвихрив снежную пыль, грохоча, проходит большой товарный состав. Мелькают платформы, высоко нагруженные бревнами, тесом, рудничной стойкой, горбылем. Дед видит, что Мишка, провожая их глазами, что-то говорит, но что — не расслышать из-за грохота вагонных колес. Когда за поездом улеглась снежная пороша и смолк вдали его грохот, дед спросил:

— Что ты там все пытался сказать?

Мишка поднял голову, серьезно поглядел на него:

— Нам бы дровишек подбросили.

Вскоре пришел и третий московский поезд. И когда люди разошлись по своим дорогам и тропкам, дед сказал:

— Ну что же, пойдем домой.

И Мишка пошел рядом с ним, как-то не по-детски сутулясь, и за всю дорогу по сказал ни слова. Только дома, раздеваясь, спросил:

— А может, еще приедут?

Попили чаю, стали смотреть телевизор. Показывали встречу боксеров. Мишка сидел на диване, прямой, собранный, отрешенный от всего, но вдруг, после долгого молчания, спросил:

— Дед! А зачем у них на руках футбольные мячики?

— Это, брат, перчатки такие.

— У меня тоже такие?

— У тебя вязаные.

— А зачем им не дают вязаные? У них нет родителей? — И, вздохнув, с явным сожалением добавил. — А они все в трусиках, Значит, в телевизоре еще лето.

— Пойдем-ка спать, — сказал дед. — Утро вечера мудренее.

— Пойдем. Только елку зажги.

Он был согласен на все, покорно разделся и лег в постель. Залегли елочные фонарики, замерцали, засияли игрушки. Мишка лежал, укрытый одеялом до подбородка, и, не мигая, грустно смотрел на них и так и уснул со своей, быть может, впервые не высказанной, погасшей в груди радостью.

А в это время в Москве Мишкины родители собирались на новогодний бал. Папа был в белой сорочке с крахмальным воротником и в черном костюме, а мама надела черное платье с серебряными искорками и, стоя перед зеркалом, с беспокойством спрашивала, хорошо ли ей уложили в парикмахерской волосы.

Они были молоды, красивы, довольны и очень в тот вечер заняты собою.

Дважды по две копейки

И вот Мишке исполнилось шесть лет. Стало быть, с тех пор, как знакомый писатель написал про него смешной рассказ и напечатал в газете, прошло ровно три года. Этот рассказ прочли многие жители поселка, и некоторые из них даже догадались, про кого он написан, и, увидев Мишку на улице, говорили: "А это наш Мишка". Так Мишка на некоторое время стал тогда достопримечательностью большого рабочего поселка. Но скоро все это кончилось из-за собаки и школьников. Дело в том, что вместе с Мишкой выходил гулять за калитку черный пудель Джим. Пудель был лохмат, бесхвост и за кусок сахара мог служить, лежать на спине и показывать другие собачьи фокусы, и школьники, проходя толпой, тормоша доброго пса, восторженно кричали: "Мишка, Мишка!", думая, что это и есть поселковая знаменитость. Настоящий Мишка стоял в стороне и, склонив набок голову, ухмылялся во весь рот.

За эти три года Мишка вырос, научился драться "на бокс", играть в футбол, хотя лицом по-прежнему оставался наивно-добродушен и щеки его на морозе вспыхивали так, словно их кто зажигалка когда Мишка что-нибудь обдумывал, карие глаза его, как и раньше, сосредоточенно округлялись.

А обдумывать теперь приходилось многое. Почему, например, ящик у грузового автомобиля называется кузовом, а не грузовом? Ведь всем же ясно, что в этих ящиках перевозят грузы, а не кузы. И вообще, что это такое — кузы? И почему людей, ездящих с товарами в этих автомобильных ящиках, называют все-таки грузчиками, а не кузчиками, хотя называют тоже неправильно. Если уж по-настоящему, то их надо было бы называть погрузчиками.

Или взять такой случай. Когда дед за обедом выпивает рюмку водки, крякает, дует и морщится, ему никто ничего не говорит, а стоит Мишке выпить лимонаду и тоже, как дед, крякнуть, дунуть и сморщиться, так на него все — и родители и бабушка — набрасываются с замечаниями, что делать это нехорошо, что он невоспитанный, не умеет держать себя за столом и что при посторонних может всех их запросто сконфузить. Но почему же дед никого при посторонних не конфузит? Справедливы ли люди?

Таким образом, теперь, что ни день, перед Мишкой открывался мир мучительных и счастливых загадок, и Мишкина голова с утра до ночи была напичкана самыми необыкновенными и восхитительными соображениями.

Вот и сегодня. Только успел он проснуться, как в голове его что-то даже вроде зашевелилось и потом — щелк! — и уже торчит, скрючившись, вопрос: почему говорят тысяча девятьсот шестьдесят третий год, тысяча девятьсот шестьдесят четвертый год? Откуда они начались, эти годы? С каких пор?

С этим вопросом он промучился до самого завтрака, а потом его словно осенило, и он заерзал от нетерпения и радости. Так ерзают, наверное, изобретатели, познавшие наконец долго и мучительно терзавшую их истину. Приходит такой беспокойный изобретатель с работы, жена ставит на стол перед ним тарелку щей, а он вдруг начинает ерзать на стуле, сомнамбулически оглядываясь по сторонам, потому что вдруг понял, как сделать тележку на двух колесах, чтобы можно было ездить на этой тележке верхом, как на лошади, только крутить при этом ногами.

Так и Мишка неожиданно догадался, после чего началось летосчисление, и не мог уже спокойно сидеть за столом. Его распирало от удивления перед тем, что он вдруг познал, и от нетерпения поскорее проверить на ком-нибудь свое очередное открытие мира.

Торопливо сунув ноги в валенки, кое-как застегнув шубенку, нахлобучив на голову шапку с оттопыренными ушами, он вылетел за калитку и остановился посреди улицы, ослепленный великолепием морозного, солнечного, искрящегося со всех сторон, куда ни погляди, дня.

Улица была пустынна. Над заснеженными крышами домов то тут, то там стояли высокие, неподвижные воронки сизого дыма. Из калитки выбежал Джим и сел возле Мишкиных ног. А Мишкины ноги суетливо топтались. Снег нетерпеливо скулил под Мишкиными валенками. И вдруг — о радость! — из калитки противоположного дома, помахивая авоськой, вышел Сережа Бузунов, ученик третьего класса. По правилам он должен был бы учиться уже в четвертом, но, как он сам объяснил Мишке, ему не захотелось сразу переходить из класса в класс, и он два года пробыл в перваках.

— Сереня! — радостно кинулся к нему Мишка. — Правда, что годы начали считать после того, как человек перестал быть в шерсти?

— Еще чего, — сказал Сережа, снисходительно скривив губы и сплюнув. — А сейчас, скажешь, нету шерсти? — И с этими словами Сережа проворно сдернул с Мишкиной головы шапку и всей пятерней вцепился в его густые каштановые волосы, стегнув при этом авоськой по щеке.

Слезы горошинами выкатились из Мишкиных глаз. От боли он даже приподнялся на цыпочки вслед за Сережиной рукой.

— Это, скажешь, не шерсть? — победно спрашивал безжалостный Сережа. — Скажешь, теперь нету шерсти?

Мишка, гримасничая, мужественно твердил:

— Это не та шерсть, это не та шерсть!

— А какая же? — снисходительно и насмешливо спросил Сережа, отпустив наконец свою жертву и нахлобучив ей на голову шапку по самые брови.

— Та везде… Та на лице и везде… — стоял на своем Мишка, поправляя шапку.

— На лице! — Сережиному сарказму не было предела. — А у твоего деда, скажешь, не растут на лице усы, это не шерсть?

Мишка, пораженный открытием, сделанным Сережей, вытаращил глаза.

— Эх ты, — презрительно проговорил Сережа и, крутя авоську, словно пропеллер, пошел вразвалку посреди улицы.

— Ты куда, Сереня? — крикнул Мишка.

— В магазин за хлебом, — отозвался Сережа. — Если хочешь, пойдем.

В магазин за хлебом! Мишка еще ни разу не ходил так далеко один, без взрослых.

— Я сейчас! — закричал он не своим голосом от испуга и героизма, вдруг охвативших его. — Я только у бабушки спрошу! — И опрометью кинулся по тропке, пересекавшей сад, или, как говорят в поселке, приусадебный участок.

Бабушка у Миши была не то чтобы старая, но и не молодая. Сама она так туманно определяла свои возраст: средняя женщина. Взгляды на воспитание детей у нее были самые прогрессивные. Поэтому она, выслушав внука, тут же и отпустила его.

— Хорошо. Ты и верно уже большой. Иди, — сказала она, вытерла руки о фартук, отсчитала Мишке двадцать восемь копеек и, сунув в руку авоську, добавила: — Принесешь две буханки черного хлеба.

День был необычен. Мишке даже во сне не снился такой счастливый самостоятельный день. Право, нынче ему невероятно везло. Не успел сообразить, откуда начались годы, как уже один, с авоськой в руке, с медяками в кармане штанов шествует по улицам поселка в магазин и скоро встанет там вместе со всеми взрослыми в очередь, подаст продавщице деньги и скажет: "Дайте мне, пожалуйста, две буханки черного хлеба".

Это будет необыкновенно, поразительно. Это же надо только подумать: сам подаст тете деньги, сам ей вес скажет, сам уложит буханки в авоську и отнесет домой. Бог знает, что только творится на свете!

Мишка не шел, а летел на крыльях. Но вот они и в магазине. Магазин необыкновенный — сельпо. Тут и игрушки, и телогрейки, и селедки, и конфитюр, и хлеб. И всем этим торгует одна лишь тетя, не как в городе.

Вот ребята подходят к прилавку. Впереди — Сережа, за ним — Мишка, у которого от переживаний даже дух перехватывает.

Он не помнил, что сказал тете, как она подала ему хлеб. Очнулся он оттого, что сзади кто-то нетерпеливо сказал:

— Господи! Долго он будет копаться в кармане? Людей ведь задерживает.

После этого Мишка очнулся. Все приобрело реальные очертания, встало на свое место. На прилавке лежали две буханки хлеба, за прилавком стояла тетя в белой куртке, рядом с Мишкой стоял Сережа, а Мишка, оттопырив полу шубенки, безуспешно рылся в кармане штанов, торопливо, виновато приговаривая:

— Я сейчас, я сейчас…

У него не хватало двух копеек.

— Это черт знает что, — уже другим голосом сказал кто-то сзади Мишки.

— Ладно, — великодушно сказал Сережа, протянув продавщице монету. — Нате вам! Я плачу за него.

Сережа помог ошалевшему Мишке уложить буханки в авоську и потянул за рукав:

— Пойдем.

Они пробирались к двери, а Мишка все шарил в кармане, искал пропавшую монету: он не мог уйти из магазина, не отдав эти две копейки тете. Он даже вспотел, ища их. Все там было, в этом кармане: стиральная резинка, гайка, оловянный солдатик, гвоздь, фантик, а монета никак не попадалась.

И вдруг! О, что не случается в такой счастливый день! Ему нынче поистине везло. Вот он уж зажал злополучную монету между большим и указательным пальцами и, выдернув ее из-под шубенки, как из костра, ринулся обратно к прилавку. Монета, словно раскаленная, даже жгла ему пальцы. Да, он был честным человеком. Его всегда учили быть честным и справедливым.

Он решительно протолкался к прилавку и гордо, уже нисколько не волнуясь, сказал:

— Тетя, вот мои две копейки, которые дал вам за меня Сереня, верните мне, я отдам их Серене обратно.

Все было честно и благородно, и он вновь сегодня открыл для себя что-то очень важное, необычайно значительное и даже не обратил внимания на то, что кругом, в том числе и тетя, вернувшая ему Сережины две копейки, засмеялись.

Он пришел домой Победителем, словно одолел кого-то очень сильного, и даже бабушка, принимая от него хлеб, заметила, что он как-то даже приосанился.

А ему с этих пор все время хотелось совершить что-нибудь самостоятельное. Чтобы он что-нибудь сделал сам, один. Без помощи, без вмешательства взрослых. Это желание мучило его, не давало ему покоя. Просыпаясь, он первым делом начинал думать о том, как бы совершить самостоятельный поступок.

Наконец он придумал.

— Баба, — сказал он несколько дней спустя, — давай я схожу за хлебом.

— С кем?

— С Саней.

Это уже было новостью.

Сане, розовому, курносому увальню, Сережиному брату, шел всего четвертый год.

— Ну иди, — сказала бабушка, поняв состояние внука, и вновь отсчитала ему ровно двадцать восемь копеек.

И они пошли. Только теперь уже Мишка был за старшего и первым подошел к прилавку и ждал, пока Саше дадут хлеб, как прошлый раз ждал Сережа, пока дадут хлеб ему, Мишке.

Вот они уложили буханки в авоськи, но с места не тронулись. Стоял Мишка, словно прилипнув грудью к прилавку, удивленно, с огорчением глядя на тетю широко распахнутыми карими глазами, стоял рядом с ним, водя по прилавку теплыми толстыми руками, безразличный ко всему Саша.

Жизнь снова открыла Мишке в эту минуту еще одну свою тайну.

Тайна заключалась опять в двухкопеечной монете. Дело в том, что продавщица дала Саше две копейки сдачи, а Мишке не дала ничего. Это невероятно его огорчило. И он стоял у прилавка, пораженный случившимся, оскорбленно глядя на продавщицу.

— Что же вы стоите? — спросила она.

— А сдачу? — спросил Мишка.

— Я же ему сдала.

— А мне?

— А тебе не полагается.

Как это не полагается? Саше полагается, а Мишке не полагается? Вот еще новость!

Мишка был предельно вежлив и терпелив.

— Может быть, вы думаете, — не спеша стал он объяснять, по обыкновению растягивая, напевая слова, — может быть, вы думаете, что мы с ним из одной семья? Так, пожалуйста, мы с Саней совсем из разных домов.

— Иди, не мешай работать, — сердито сказала продавщица. — Ишь какой!

— Но мне тоже нужна сдача, — настаивал Машка. — Как же так?

Однако скоро их оттерли от прилавка, и они побрели друг за дружкой к выходу. Саша сжимал в кулаке маленькую монетку, а Мишка судорожно глотал большие обидные слезы.

И не понимал он, что это жизнь, катящая на всех парах, вновь показала ему одну из своих загадок, дала возможность сделать еще одно очень важное открытие. А сколько их, этих открытий, впереди? Пусть только будет в них больше радости, чем огорчений. Или поровну. Поровну тоже неплохо, когда познается жизнь, её великая правда.

Целый день с утра до вечера

Хлопнула кухонная дверь, Мишкины ноги спешно протопали по веранде, и вот он уже возбужденно заходил, заколесил по столовой и самозабвенно, однако не спеша, словно сказитель, запел свой рассказ:

— Ба-ба! То-олько я-яя воше-ол в ку-ухню, только взя-ал зубную щё-ётку, то-олько окуну-ул её в во-оду-у…

Мишкина бабушка пришла из кухни в столовую, как она полагала, всего на секунду, чтобы взять солонку, но тут же забыла, зачем пришла, увидев Мишкиного деда, и завязала с ним оживленную беседу по поводу вчерашнего посещения Мишкиным дедом своего профессионального клуба, или, как говорила бабушка, родного дома, что в сокращенном ее изложении именовалось роддомом. Бабушке очень хотелось выведать, почему дед так долго пробыл в своем родном доме, а дед все увиливал от прямого ответа.

Теперь бабушка, уже забыв и про беседу с дедом, подбоченясь, внимательно, с любопытством слушала Мишкино песнопенье.

— То-олько окуну-ул ее в во-оду-у, то-олько взя-ал зубной порошо-ок, — в беспокойстве суетясь по комнате, пел малыш, — то-олько…

— Вот гляди, — восхищенно сказала бабушка, обращаясь к деду, — пока от него добьешься, в чем дело, весь дом может сгореть.

— Да, — сказал дед, даже с большим, чем бабушка удовольствием, глядя на внука, самого своего лучшего, как он говорил, друга и приятеля. — Так сказать, "взволнованно ходили вы по комнате…"

— То-олько я-я хоте-ел су-унуть ще-етку в ро-от, ка-ак зашипи-ит, — продолжал меж тем свой рассказ-песню явно обеспокоенный чем-то малыш.

— Ну что, что там? — не вытерпела бабушка, которой, видно, тоже передалось его беспокойство. — Скажешь ты наконец, что там с тобой стряслось?

Мишка вдруг остановился как вкопанный, вытаращил на бабушку карие глазищи и выпалил одним духом:

— У тебя там все молоко выкипело!

— Ах ты батюшки, совсем забыла про это молоко! — вскричала бабушка и, насколько позволяли ей возраст, полнота и достоинство, ринулась на кухню.

— Молодец, — сказал дед после ее исчезновения. — Очень правильно действуешь. Всегда и обо всем надо рассказывать с толком, с чувством, с расстановкой. Молодец!

Это было рано утром, накануне завтрака, в самом начале морозного солнечного зимнего дня.

Ночью выпал небольшой сухой снежок, припорошил дорожку, что вела от крыльца к калитке, и Мишка, вышедший после завтрака на крыльцо в подпоясанной, как у извозчика, чтобы теплее, меховой шубенке, сейчас же взялся за метлу.

Искрящийся под солнцем снег был легкий, Мишка шустро махал метлой направо-налево, снежная пыль летела из-под метлы тоже туда-сюда, и Мишка, раскрасневшийся от работы и ядреного морозца, подвигаясь следом за метлой, приговаривал:

— Ух ты, матушка-метла, рукодельница, пошла! Ух ты, матушка-метла, рукодельница, пошла! Ух! Ух!..

Дойдя до калитки, он обернулся, оглядел труды рук своих, взвалил метлу на плечо и деловито затопал тяжелыми галошами, с трудом натянутыми бабушкой на валенки, чтобы не простыли ноги. Потом мужичком зашагал к сараю: там тоже надо было навести порядок.

И опять он яростно замахал метлой, подвигаясь вслед за ней и приговаривая:

— Ух! Ух! Ух ты, матушка-метла, рукодельница, пошла! Ух! Ух!.. — Только снег запылил из-под метлы, так он старательно расчищал путь к сараю.

И тут, вроде бы совсем некстати, вышла на крыльцо бабушка и крикнула:

— Мишенька! Сходи к калиточке, посмотри, не принесли ли почту!

Мишка обернулся, строго и весело поглядел на нее, подумал, помешкал, что-то соображая, крикнул:

— Я не слышал, сходи сама! — и опять принялся с молодецкой удалью махать по снегу метлой.

Право же, отрывать человека от такой серьезной работы не стоило. И совсем, конечно, не стоило обращать внимание на то, что половина снега после трудовых усилий этого человека оставалась нетронутой, и лежал тот снег на дорожке полосами и по правую руку, и по левую руку. Потом выйдет бабушка в подшитых валенках, в ватнике, в пуховом платке на голове и исправит все эти человеческие огрехи. И за почтой человек тоже сходит. Не сейчас, немного погодя, когда управится со снегом. Это же сейчас самая главная работа — размести дорожки.

— Ух! Ух! Матушка-метла, рукодельница, пошла! Ух!..

Но вот он замедлил свое продвижение, остановился, округлил глаза, уставился ими в одну точку и вдруг крепко задумался про зиму и про людей. Почему, когда приходит зима с морозами, снегом и льдом, люди сейчас же надевают теплые пальто, шапки, ватники, валенки, кутают головы пуховыми платками, а когда наступает весна, сейчас же скидывают всю эту одежду и потихоньку-потихоньку начинают раздеваться даже до трусиков?

Почему так получается? Зимой людям становится холодно? А если им все время махать метлами, будет жарко? А если им будет жарко, тогда сразу же снег начнет таять и лед на реках и наступит весна?

"Пришла зима, застыли реки, надели шубы человеки", — пронеслось у него в голове.

Он еще постоял, прислушиваясь к этим словам, а в голове в это время уже пронеслось:

"Пришла весна, открылись реки и сняли шубы человеки".

Где и когда он это слышал? Кто это сказал? Кто говорил такие слова? Сейчас это кто-то сказал ему на ухо или давно, но вчера или позавчера? Но надо совсем не так! Надо чтобы сперва человеки сияли шубы, а потом чтобы наступила весна. Если человеки наденут шубы, наступит зима, если человеки снимут шубы, наступит весна. Бабушка надела ватник, и сразу наступила зима. Он это сам видел. Пришла бабушка утром, одетая и ватник, закутанная пуховым платком, и сказала:

— Ну, Мишенька, вставай, просыпайся, посмотри, сколько снегу во дворе.

Он подбежал к окну и даже онемел от изумления, столько в самом деле было понасыпано всюду снега: и на земле, и на крыше сарая, и на яблоневых ветках, и на кустах. И везде он был мохнатый, пушистый и такой белоснежный, что даже внутри дома от его ровного тихого холодного сияния все как есть посветлело и словно бы обновилось.

Вот так и пришла зима: сперва Мишкина бабушка надела ватник, валенки, покрыла голову теплым платком, походила в этом одеянии по мерзлой земле, а после этого и зима со своим снегом пожаловала.

Но, быть может, все-таки наоборот? Сперва пришла зима, застыли реки, а уж потом, как следует озябнув, надели шубы человеки?

Мишка думал-думал, где тут правда, как тут быть, так крепко, сильно думал, что даже в голове что-то начало потрескивать. Так, ничего и не придумав, он пошел к деду, чтобы сообща с ним разобраться, что к чему и как тут по-правдашнему должно быть. Кто на самом деле пришел первый, а кто потом.

Он ввалился в дом пропахший морозом, в сдвинутой на затылок ушанке, в запыленной снегом шубенке, шлёпнул по столу перед дедовым носом пачкой свежих газет и заспешил, заторопился:

— Дед, дед, дед! Пришла зима, застыли реки, надели шубы человеки…

— Что, что? — не понял дед.

— Пришла весна, открылись реки, и сняли шубы человеки, — продолжал Мишка.

— Человеки? — спросил дед.

— Да, человеки, — подтвердил Мишка.

— Кто же это сочинил?

— Само. Я мел-мел, а потом — раз! — и что-то такое само заговорило во мне, как патефон.

— В поэзию, значит, занесло тебя, сердешного, с трудов-то праведных?

— Ага, — согласился Мишка. — Ты, дед, скажи: пришла зима и человеки надели шубы или как?

— Правильно, солидно. Озябли — и сейчас же шубы на себя. Потеплело — шубы-шапки долой. Все правильно.

— А не наоборот?

— Ни в коем случае. Зачем же. Зачем же, сам посуди, человекам зря париться? Ты видал кого-нибудь посреди лета в меховой шубе?

— Видал, — сказал Мишка.

— Кого?

— Серенину да Санину бабушку. Ты сам ее тоже видел.

— Это верно, — согласился дед, вспомнив, как восьмидесятисемилетняя, совсем потерявшая разум старуха, в валенках, в меховой дохе, обмотав шалью голову, стояла июльским жарким днем посреди улицы и по дряблым щекам ее текли горькие слезы. Напротив старухи стояли Мишка с Саней, почти трусиках, загорелые, крепкие, и с любопытством смотрели на нее.

"Кто тебя, бабка, обидел? — спросил Мишкин дед, выйдя за калитку. — Что ты ревешь?"

"Как жа-а… — захныкала бабка. — Дашка с девчонками в кино ушли, а меня не взяли".

"Безобразие! — гневно вскричал Мишкин дед. — Да как они посмели! Да пусть они только появятся, мы их живо призовем к порядку, узнают они; как без бабки в кино ходить! Да мы их…"

"Вот-вот, давно бы их так-то попужать, — сказала Санина бабушка, по-детски, ладонями, смахивая с морщинистых щек слезы. — А то говорят, куда ты в валенках попрешься?"

"Не реви, сделай милость, — попросил Мишкин дед. — Ребятишек даже напугала. Страх какой".

Санина бабушка постояла, всхлипнула разок и пошла домой восвояси.

Теперь, вспомнив эту историю, дед сказал:

— Так ведь Сапина бабушка совсем старенькая, долгую жизнь прожила, все позабыла. Понял?

— Понял, — сказал Мишка.

— А теперь иди, не мешай мне. А то вы со своей бабушкой что-то сегодня с самого утра всякие беседы заводите со мной, делом заниматься мешаете.

— Понял, — очень серьезно сказал Мишка, а на самом деле еще больше запутался в этой сложной истории с шубами, человеками, с соседской зареванной старушкой в валенках на жаркой пыльной улице. Так запутался, что в голове его опять начало что-то вроде бы потрескивать, и он скорее пошел во двор.

И только он вышел на крыльцо, только поглядел, сощурясь, на засыпанную снегом крышу соседнего дома, над которой почти недвижимо стоял, прилепясь к трубе, сизо-лиловый султан печного дыма, только хотел перевести глаза еще и на солнце, на синее небо, как почувствовал, что во дворе вроде бы чего-то не хватает. Он сперва никак не мог понять чего. Все вроде было на месте: сарай, метла, забор, дорожка, но чего-то все-таки не хватало. Чего же?

Не хватало Джима. Черного фокусника — пуделя Джима, верного, бескорыстного Мишкиного друга. Он еще недавно сидел на разметенной Мишкою дорожке и, должно быть, восхищался Мишкиной работой, как тот ловко расправляется со снежным заносом.

— Ух! Ух!

А матушка-метла так и летает направо-налево.

Очень, должно быть, нравилось Джиму глядеть, как славно и самозабвенно работает его друг, потому что, любуясь Мишкиными делами, пес как знаток склонял голову и направо и налево и даже несколько раз весело поощряюще тявкнул.

Теперь его во дворе не было. Мишку охватило беспокойство. Мишка засуетился. Заглянул за сарай, за угол дома, за гараж, но Джима нигде не нашел. Его словно вороны утащили. И Мишка кинулся за калитку, выбежал на пустынную, сияющую, искрящуюся под солнцем свежими снегами улицу, а навстречу ему бежал Саня.

— Джим! — закричал краснощекий, неизвестно где успевший уже вываляться в снегу Саня.

— Джим? — закричал Мишка.

— Джим!

— Где?

— Там!

И они сразу так славно, с трех слов поняв друг друга, помчались вдоль по улице, свернули за угол и вдалеке увидели Джима. Он не спеша озабоченно трусил куда-то по своим собачьим делам.

Мишка с Саней молча кинулись за ним следом. Саня упал, но тут же вскочил и, сопя, не сказав ни слова, пристроился рядом с Мишкой. А Джим между тем повстречался с какой-то чужой собакой, о чем-то с ней пошептался и побежал дальше. И Мишка поспешил за ним, боясь потерять из виду, а Саня опять упал. Вообще, пока они гонялись за Джимом, увалень Саня падал раз пять. Он падал из-за излишнего усердия и даже не считал нужным отряхиваться. Велика важность — весь в снегу. Куда как проще и удобнее отряхнуться всего один раз, когда пойдешь домой. Тогда можно будет попросить кого-нибудь, чтобы снег с тебя метлой соскребли. А это еще даже удобнее и проще, чем самому сбивать с себя снег рукавицей или шапкой.

Так вслед за Джимом, уморившись и разгорячась, прибежали они к клубу, а там, на спортивной площадке, — хоккей. Вихри снежные из-под коньков, клюшки мелькают и под ногами и над головами, шайба с таким треском врезается в деревянные бортики, словно кто-то все время почем зря палит из охотничьего ружья.

Мишка с Саней прилипли к бортику, изумленно глядя, как школьники, выпущенные на каникулы, сломя голову носятся с клюшками в руках по льду.

Тут, на льду, разыгрывалось такое отчаянное сражение, что ребятишки даже про Джима позабыли. Спасибо, что Джим сам не забыл про них и, очевидно успев обежать всех своих знакомых собак, потолковать с ними о том о сем, разыскал ребят и уселся возле Мишкиных валенок, так славно пахнущих на морозе новыми галошами.

— Саня, — таинственно и восторженно, как клятву, произнес Мишка. — Только я поступлю в школу, так запишусь в хоккейную команду.

— И я, — сказал Саня.

— И буду гонять шайбу.

— И я.

— И у меня будут настоящие коньки и самая настоящая клюшка.

— И у меня.

— Дед купит.

Вспомнив про деда, Мишка округлил свои смородинные глаза, уставился ими на Саню и закричал:

— Скорее, дед заругается!

И они все втроем помчались домой. Саня от усердия тут же упал, ткнулся лбом в снег, а вскочив, так припустил, что обогнал даже Мишку. Джима только не сумел обогнать.

Джим, как и Саня, должно быть, понял Мишку с одного слова и бежал домой с такой озабоченностью, что даже не остановился ни разу, хотя и видел по дороге знакомых собак, и те даже обиженно гавкали ему вслед.

В это время Мишкина бабушка, еще раз попробовав побеседовать с дедом и узнать, почему он вчера все-таки задержался в своем родном доме, спросила:

— А где наш Михаил?

— Во дворе, наверно, — сказал дед.

— Там его нет, — сказала бабушка.

— Вот еще номер! — сказал дед и поскорее, чтобы отделаться от собеседования с бабушкой, надел шапку, полушубок и поспешил за калитку.

Вот тут-то из-за угла и выкатилась гуськом вся троица.

Джим прибыл первым. Он уселся возле дедовых ног и, жарко дыша, поводя боками, весело, озорно поглядывал в ту сторону, откуда должен был появиться его благодетель, друг и повелитель.

Но раньше повелителя из-за угла вылетел на манер футбольного вратаря заснеженный человек и тут же, даже не охнув, вскочил на ноги. Мишкин дед с трудом узнал в том человеке Саню. Потом появился Мишка. Он бежал несколько странно. Его словно бы чья-то невидимая рука тянула за шапчонку, а ноги в тяжелых галошах не успевали за этой невидимой, увлекающей Мишку вперед силой и все время отставали от туловища.

— Где ты пропадал? — спросил дед.

— Джима ловил, — сказал Мишка, останавливаясь и переводя дух. — Его чужая собака до самого хоккея утащила. — Он опять передохнул, поглядел на деда строгими огорченными глазами. — Дед, ты не будешь ругаться?

— Не буду.

— Что ль, раздумал? — спросил Мишка.

— Раздумал, — сказал дед. — Пойдем домой, бабушка обедать зовет.

Когда Мишка раздевался, бабушка спросила:

— Ну, Мишенька, замерз, наверное?

— Вспотел, — сказал Мишка.

— И верно, — сказала бабушка, потрогав Мишкину голову. — У тебя же волосы мокрые…

— Ничего, — сказал дед. — На морозе это бывает. А вот если ему вдобавок к этим твоим галошам еще по гире к ногам привязать, нашего малого можно будет даже выжимать, как банную мочалку.

— Между прочим, эти мои галоши, — язвительно сказала бабушка, — спасают ребенка от простуды. Валенки у него всегда сухие.

— Теоретически. Предположительно и снаружи. А внутри? — спросил дед.

— Что — внутри? — испуганно вскричала бабушка. — Миша, сколько раз я тебе буду говорить, чтобы ты не лазил по сугробам! — Она схватила валенок, сунула в него руку, схватила другой…

Валенки были сухие.

Она подозрительно поглядела на Мишкиного деда: Ты не смеешься ли надо мной?

— Зачем, бабуля, — миролюбиво сказал дед. — Просто сегодня у него были пока что иные пути-дороги. Так? — обратился он к Мишке.

— Так, — сказал тот.

Мишка уже сидел за столом и смотрел в окно.

А за окном висела птичья клетка а распахнутой дверцей. Два раза на день в клетку сыпали, высунув руку в форточку, семена подсолнуха. А потом одна за другой, словно бомбардировщики, в клетку влетали веселые, бойкие синицы, хватали семечки и, выпорхнув, усаживались на ветки ближней яблони, на кусты бузины, прижимали семечки к веткам лапками и ловко, быстро лущили их клювами, выклевывали сердцевину и опять летели бомбить клетку. Синиц было много, и так это у них отлично получалось — одна за одной, — что можно было без устали глядеть на них.

За кормежкой синиц, кроме Мишки, наблюдали еще и воробьи. Их тоже немало слеталось сюда в обед. Они рассаживались на яблоне, но влетать в клетку не решались, хотя и голодны были, наверное, как звери. Воробьи были осторожны, хитры, недоверчивы и благоразумны. Они были, как говорит, себе на уме.

Сперва Мишке было очень жалко их, но дед сказал:

— Если мы будем кормить семечками всех поселковых воробьев, то вылетим вместе с тобой и твоей бабушкой в трубу. Они и так пшеницы у наших голубей поедают незнамо сколько. Ты вот заметь: в голубиный нагул они залетают, а в клетку возле окошка не летит. Почему, думаешь, такой камуфлет получается?

"Почему?" — стал думать Мишка, вытаращив от усердия глаза и уставясь ими, по обыкновению, в одну точку.

Думал-думал, три часа, наверное, Думал, ничего не придумал и пошел к деду за разъяснениями.

— А вот почему, — сказал дед. — Сейчас и тебе на первый раз расскажу, так тому и быть, а потом уж ты, брат, сам, будь любезен, понаблюдай за птицами и пораскинь мозгами, смекни, что к чему. Понял?

— Понял, — сказал Мишка, усердно глядя на деда. — Давай дальше.

— Так вот слушай: в голубиный нагул они залетают и пасутся там, хозяйничают на голубиной пшенице потому, что догадались, хитрецы, о том, что в нагуле, кроме главного входа с приполка, есть еще несколько дырок, через которые они сумеют всегда, если захлопнуть их в нагуле, выскочить наружу. А из клетки не выскочишь. Дырок-то нет. Нету ведь? — спросил он у Мишки.

— Нету, — подтвердил тот.

— Вот какие, брат, они хитрые да разумные, эти самые наши развеселые воробушки. И они, видишь ты, не доверяют человеку при всем при том. Никак и ни за что. А синица доверяет, верит нам с тобой, что мы ничего ей плохого не сделаем, никакого зла не причиним и сотворим добро. А теперь ты сам понаблюдай потихоньку за ними. Воробьи ведь не зря все-таки слетаются сюда, как только у нас с тобой наступает черед синиц кормить. Наблюдай, разведчик. Потом доложишь мне.

И Мишка стал наблюдать. Он наблюдал каждый день немножко до обеда, во время обеда, а потом немножко после обеда. Сперва все синицы и по облику и по манерам походили друг на дружку как капли воды. Но потом выяснилось, что не тут-то было. Одна синица толстушка и кругла, как мячик, другая наоборот, стройна и изящна, словно оловянный солдат, у третьей на голове хохолок на манер модной прически, у четвертой словно бы косыночка. И манеры у них были совсем разные: одна скромна и застенчива, другая ужасная скандалистка и, словно у воробьев научилась, норовит со всеми поссориться: одна влетает в клетку с ходу, схватит семечко и ходом же обратно, только ее и видели, а другая не спешит, посидит вниз головой на клетке, посидит бочком на дверке, потом впорхнет внутрь, не торопясь прихватит клювом подсолнушек, посидит на порожке, оглядится и лишь после этого перемахнет на яблоню.

На яблоке сидят воробьи и делают вид, будто им совершенно наплевать, что синицы тащат и тащат из клетки такие вкусные подсолнушки, что слюнки текут. А синицы и верят, что воробьям дела до них нет, беспечно сидят на ветках, легонько прижимают к ним лапками семечки. Но вот один из этих хитрых разбойников подсаживается к синичке и начинает этак боком, боком толкать ее. Синичка, конечно, удивлена, возмущена, наконец.

"Хулиган, как не стыдно!" — пищит она и, подхватив клювом семечко, перепархивает на другую ветку. Но хулиган летит следом за ней и опять начинает толкаться. Таким манером он гоняется за возмущенной синичкой до тех пор, пока та — ах! — не роняет семечко в снег. Хулиган-воробей камнем валится вслед за ним в сугроб и мигом подхватывает добычу.

И чем больше Мишка наблюдал за доверчивыми синицами и хитрющими, озорными воробьями, тем разнообразнее оказывались их повадки. Одна синица до того поверила в доброту окружающего ее мира, что, влетев поутру в клетку и наевшись, иной раз до обеда дремала там, сидя на жердочке. А один воробей вот как приспособился отнимать у синичек подсолнушки: сидит, проказник, в сторонке, на верхнем сучке и всем своим существом выражает полнейшее ко всему пренебрежение. Он даже смотрит совсем в другую от клетки сторону. И вдруг — бац! — грохается прямо на зазевавшуюся синичку. Та, и пискнуть не успев, срывается с места и с перепугу роняет подсолнушек.

А воробьишке только этого и надо.

Вот и сегодня он опять выкинул свой любимый номер и насмерть перепугал синичку.

— Дед! — закричал Мишка. — Смотри, какой нахал!

— Наблюдаешь? — спрашивает дед.

— Наблюдаю, — говорит Мишка. — Как будто ничего не думает, а сам — дзинь, трах, бум! И все. Вот какой нахал!

— Но ты не только за синицами да воробьями наблюдай.

— За голубями еще?

— И за воронами, за сороками.

— На помойке которые?

— Вот я вчера, Мишенька, видела такую историю, — говорит бабушка, разливая суп. — Выхожу я на улицу. Что такое, думаю, почему воробьи и синички так забеспокоились и тревожно раскричались? А потом вдруг сразу все умолкли. Гляжу, а над нашим садом ястребок летит. Вот какая, оказывается, беда над ними нависла.

— Какая? — спрашивает Мишка.

— Да ястребок. Он же за ними охотится. А они, бедненькие, прижались к веткам, забились под застреху, за карнизы, кто куда — и ни гугу. Он так и улетел ни с чем.

— Опять прилетит? — озабоченно спрашивает Мишка.

— Наверно, прилетит.

Мишкино воображение сейчас же рисует такую картину: кормятся возле клетки синицы, а на них, откуда ни возьмись, нападает жестокий ястреб-бармалей, хватает кого попало и уносит в когтях неизвестно куда. Это уже было нечто иное и более страшное, чем обычные воробьиные ссоры, драки и безобидные, в общем-то, хулиганства. Ну, подумаешь, схитрил, отнял у синички семечко. Она ведь и другое очень даже просто может достать. А тут совсем иное что-то. Мишка еще не знает что, но убежден: теперь синиц и воробьев надо охранять от злодея ястреба. И, пообедав, сурово нахмурясь, он стал собираться на охрану.

Опять на нем очутились валенки с этими тяжелыми галошами, подпоясанная для тепла ремнем шубенка, шапка, под названием "козел", потому что сделана из козлиной шкуры, и рукавички.

Но это уже был совсем другой Мишка, никак не похожий на того, который разметал дорожки, бегал за Джимом, смотрел, как играют в хоккей выпущенные на каникулы школьники.

Теперь на улицу вышел Мишка-воин и мужественно встал на охрану беззащитных синиц и воробьев.

Он был при оружии. Руки сжимали автомат, на боку висела шашка, а за поясом торчал наган. Возле калитки его поджидал тоже отобедавший и еще не успевший вываляться в снегу Саня.

— Саня! — встревоженно закричал Мишка. — Скорее бери свой автомат. Сейчас прилетит ястреб, он будет ловить воробьев и синичек, а мы их будем защищать.

Саня, сказав ни слова, развернулся на сто восемьдесят градусов, кинулся к своему дому за боевым оружием, шлепнулся посреди дороги, перевалился с боку на бок, вскочил и, больше уже ни разу не упав, благополучно скрылся за калиткой.

Не прошло и двух-трех минут, а они уже вдвоем с оружием в руках стояли посреди пустынной заснеженной улицы и зорко, настороженно всматривались в морозное безоблачное небо.

Вся сложность наблюдения за небом заключалась в том, что они не знали, с какой стороны надо ожидать нападения коварного ястреба. Можно было, конечно, сходить домой и спросить у бабушки, откуда он прилетел вчера, но ведь, пока ходишь туда да обратно, можно и прозевать его.

И они стояли, задрав головы и вперив очи в поднебесье.

Сколько они так простояли, рассматривая небо, сказать трудно, однако солнце уже стало светить косо и мороз покрепчал, когда из-за Саниного дома вылетел ястреб.

— Саня, бей! — закричал Мишка. — Ура!

Тррррр… Тррррррр… — затрещали они, задрав к небу автоматные дула.

Ястребок летел не спеша, лениво пошевеливая крыльями, внимательно рассматривая землю и не обращая никакого внимания на отчаянную автоматную пальбу и на двух сорок, летевших следом за ним и беспрестанно оравших что есть мочи.

Но вот автоматная трескотня прекратилась. Ястреб скрылся из поля зрения отважных воинов. Но еще до того, как ему скрыться, одна из сорок, Мишка очень даже хорошо заметил, как одна из сорок, продолжая истошно орать, повернула и быстро-быетро, что было сил, помчалась обратно. Вторая сорока отважно и упорно сопровождала ястреба. Так они и улетели вдвоем за крыши домов и купы деревьев.

Мишка насторожился. Почему одна сорока осталась с ястребом, а вторая сломя голову помчалась куда-то назад? Зачем? Почему? По он даже не успел прийти к какой-нибудь догадке, как горластая сорока, летавшая невесть куда и зачем, показалась снова в поле зрения отважных автоматчиков. Она спешила пуще прежнего, а за ней в суровом яростном молчании как-то боком спешили две огромные вороны. Они скрылись (это Мишка опять же хорошо заметил) точно в том направлении, куда проследовал в поисках жертвы величественно жестокий ястреб с сорокой позади.

— Сорока, что ль, за воронами летала? — таинственным шепотом спросил Мишка.

— Ага, — сказал Саня.

— Зачем?

— Я не знаю.

Мишка тоже не знал.

Они продолжали, задрав головы, рассматривать небо.

Некоторое время небо оставалось пустынным. А потом появился ястреб. Теперь он летел на весь размах сильных крыльев, безуспешно, однако, пытаясь увильнуть от нападавших на него то сбоку, то сверху добрых могучих ворон.

— Ура! — закричал Мишка. — Наши бьют!

И они с Саней принялись строчить из автоматов по ястребу, помогая добрым воронам.

И добрые вороны прогнали ястреба, наподдали ему как следует, чтобы в другой раз неповадно ему было нападать на синиц и воробьев. И уже пролетели, еле махая крыльями, сделавшие свое доброе дело, теперь молчаливые от усталости сороки, как солнце село на край земли, а вскоре и вовсе скатилось за землю. Наступили ранние зимние сумерки.

— Миша! — послышался от крыльца голос бабушки. — Пора домой, уже вечер.

И они разошлись по домам. До завтра. До нового, что-то новое несущего им дня.

Дома Мишка сказал:

— Баба, у меня руки-ноги так устали, что я сейчас на голове стану ходить.

— Этого еще только не хватало, — ответила бабушка. — Ложись-ка лучше спать. Целый день с утра до вечера, и все на ногах да на ногах. Такого и взрослый человек не выдержит.

— Завтра ворон надо будет покормить, — сказал Мишка раздеваясь.

— Пришлось понаблюдать за ними? — спросил дед.

— Еще как! — сказал Мишка. — Дед, отгадай загадку: жилет на букву "Л" — что такое?

— Не знаю, — признался дед.

— Сдаешься?

— Сдаюсь.

— Эх, ты! Лифчик!

Мишка засмеялся и нырнул под одеяло.

Нарушитель тишины и покоя

Без Мишки скучно. Ах как скучно! Сказать невозможно. Вот уехал утром с бабушкой в Москву, а дом вроде бы сразу наполовину опустел и в саду все притихло, опечалилось, осиротело. Даже велик, впопыхах притуленный Мишкой к кусту расцветшей сирени, и он не то задремал, оставшись без Мишки, не то вовсе пал духом.

А про Мишкиного деда и говорить нечего. Восседает на ступеньке крыльца, ворон подсчитывает, фордыбачится, делать ничего не желает, расхандрился так, что лучше не подходи!

Благо подходить особо некому. Только мудрый, рассудительный пудель Джим. Сидит черный Джим на плотной песчаной дорожке в некотором почтительном отдалении от деда на крыльце и, склонив голову набок, внимательно слушает, что говорит ему Мишкин дед.

— Уехать, бросить на произвол судьбы человека! Эю ли не измена? Небось гуляет, счастливец, мороже-ное ест, ботинки новые примеряет, и хоть бы хны ему. Ты слышишь меня, несчастный лес?

При слове "несчастный" Джим горестно сглатывает слюну, переваливает голову на другой бок и прислушивается.

— Мне ведь работать надо, а у меня все из рук валится, понимаешь ты или нет? Три раза брался, но голова, как назло, пуста, словно пионерский барабан. Ничего не могу сообразить в окружении этой идеальной, первозданной тишины. Ты можешь сказать мне русским языком, в чем тут дело?..

Творилось что-то невероятное. Еще вчера деду так славно работалось, срочный заказ так стремительно продвигался вперед, что дед, казалось, да радостях позабыл обо всем на свете и знай себе строчил на бумаге, пока Мишка, заявившийся к нему в кабинет с чрезвычайно важным экстренным сообщением, не привел его в чувство.

— Дед, — сказал Мишка торжественно и взволнованно, — у Серени с Саней такой острый топорик, так он здорово колет дрова, что с одного кола полено раскалывается.

— Что? — спросил дед, отрываясь от своей упоительной работы и рассеянно поглядев на Мишку.

— С одного кола… топорик такой есть у Сани с Сереней…

— Вот что, друг. Если ты будешь мешать мне работать, я буду вынужден уехать от вас в Малеевку.

— Зачем?

— Там буду работать в тишине.

Мишка оторопело поглядел на деда широко распахнутыми глазищами, конфузливо, виновато улыбнулся и, попятясь, осторожно прикрыл за собою дверь.

А дед опять принялся за работу, и никто уж больше не мешал ему до самого позднего вечера, пока не позвали на веранду пить чай с баранками.

Вот тут-то и было решено, что поскольку дед, как он сам говорил, значится кустарем-одиночкой, надомником без мотора, то завтра утром бабушка с Мишкой поедут в город, будут там подстригаться, навещать родителей, покупать Мишке новые башмаки, приобретать еще и того и сего, а дед-надомник за это время поторопится закончить в тишине срочную работу.

Очень даже все на словах за вечерним чаепитием получалось просто, ясно и привлекательно. И вот наступило новое утро, Мишка еще по росе уехал в город, а вокруг надомника образовалась и воцарилась эта самая идеальная, первозданная, будь она трижды неладной, тишина. И дед потерял в ней покой. Он сидел на крыльце и уныло брюзжал. Ему чего-то очень не хватало. Весь день. А ведь еще вчера так все было отлично, так превосходно работалось; ведь еще вчера, за вечерним чаем, спланировали, что в тишине, когда никто не мешает, должно работаться еще лучше.

А получилось очень даже совсем не то.

Лишь когда было далеко за полдень, Джим, лениво слонявшийся по тихому саду, вздыхая от безделья, вдруг навострил уши, прислушался и, радостно взвизгнув, помчался к калитке.

— Ага! — оживившись, воскликнул дед. Он сразу все понял и оценил. — Это неспроста. Стало быть, где-то недалеко шествует мой самый главный друг — Мишка.

А Джим уже сидел возле калитки, поскуливая и ерзая от нетерпения.

— Все в порядке, — продолжал дед, весело потирая руки и следя за повадками Джима. — Никакой ошибки быть не может, мой главный друг на подходе. Он совсем уже близко.

И действительно, не прошло минуты, как после непродолжительного, но ужасного грохота щеколды калитка широко, шумно распахнулась и в пределы приусадебного участка твердым солдатский шагом ступил Мишка. Следом за ним двигалась баба, тащившая всяческие сумки и авоськи с провизией разве что не в зубах. За спиной у Мишки висел туристский рюкзак. Щедрое предвечернее июньское солнце розовым светом сияло в оттопыренных Мишкиных ушах. Старик Джим радостна суетился возле его ног, а дед-надомник, позабыв про всю свою мерихлюндию, растопырив руки, шел, улыбаясь, навстречу своему самому лучшему другу.

— Приехал!

— Приехал, дед!

— Ну, здравствуй!

— Здравствуй, дед!

— Хорошо ли ехалось?

— Хорошо, дед!

И Мишка принялся поспешно объяснять, как ему ехалось.

— Сперва мы пошли в метро и поехали вниз по лестнице — эскалатору, которая сделана из половика и гармони. Потом ехали под землей в вагончике, потом опять на лестнице, только вверх, потом пошли на вокзал, зашли в билетницу, купили билет, сели в — электричку и поехали задом наперед.

— Вона что, — изумленно вскричал дед. — Как же это все произошло с вами, сердешные?

— Правильные места все были заняты.

— Скажи на милость! Сплошное беспокойство! Стало быть, ты в электричке ехал вроде кота?

— Какого кота, дед? — Мишка даже остановился посреди дорожки, глаза его враз округлились и потемнели в изумлении. — А за ними кот, что ль, задом наперед? — засмеявшись, догадался он, трогаясь дальше.

Они шумной гурьбой ввалились на веранду: Мишка, следом за ним дед, потом веселый, приплясывающий Джим, потом усталая бабушка. Дед стянул с Мишкиной спины рюкзак и, взвешивая его на руке, спросил:

— Не утомился?

— Бабе надо было помогать, — уклончиво, с достоинством ответил Мишка. — А ты успел закончить срочную работу?

— Да нет, не совсем, — соврал дед. — Но я сейчас, теперь скоро…

И он ринулся к себе в кабинет. Стоило появиться Мишке в саду, как все опять встало на свое место, лаже велик как-то приободрился и пчелы над ним загудели в сирени веселее и громче.

А деду опять захотелось работать, как вчера, всласть, чтобы позабыть обо всем на свете, чтобы хвост трубой!

Ах, как славно ему теперь вновь работалось! Вот, оказывается, почему его весь день тоска съедала: не было рядом лучшего друга, нарушителя тишины и покоя. И дед работал засучив рукава, дым коромыслом валил от его сигарет, а под распахнутым окном, возле летнего тесового столика, совершенно не мешая ему, переговаривались Мишка с бабушкой:

— Ты, что ль, селедку делаешь?

— Селедку, Мишенька.

— А это что ты вытащила из нее?

— Это икра.

— Она ее с чем ела, с белым хлебом или с черным?

А дед слышал и не слышал эту их обстоятельную беседу и работал с восторгом, с упоением. Потом, может, час, а может, всего пять минут спустя, он словно сквозь сон услышал бабушкин гневный возглас:

— Миша!

Дед глянул в окошко. Бабушка, подбоченясь, с печалью и огорчением взирала на Мишку. Тот стоял чуть в сторонке, под грибом, возле песочницы и с готовностью, примерным послушанием, очень внимательно ждал, что она еще скажет ему.

И руки, и коленки, и живот, даже новые башмаки — все сплошь у него было вымазано мокрым песком.

— Когда же ты успел? — вопрошала бабушка.

— Только сейчас, — охотно и невозмутимо отвечал Мишка.

— Бог мой! На кого же ты похож! — всплеснула руками бабушка.

Мишка с любопытством и неослабевающим вниманием таращил на нее темные, беспредельно честные глаза. Возле Мишки сидел Джим и, склонив голову набок, вывалив изо рта длинный розовый язык, смеялся что было сил.

— Я спрашиваю, на кого ты похож? Отвечай же мне!

— На папу, — кротко сказал Мишка. — А глаза мамины.

После этого диалога работа у деда пошла еще веселее. Все встало по местам. Жизнь текла своим прежним руслом, своими прежними перекатами, отмелями и плечами, в своих прежних уютных, цветущих берегах.

Но вот под окном, еще всего, быть может, минуты, а быть может, и целых полчаса спустя, что-то заскреблось, зашуршало, и за подоконник уцепились докрасна отмытые влажные Мишкины руки, а потом показалась его стриженная под машинку круглая голова.

— Дед, — таинственно прошептал Мишка и воровато оглянулся: — Можно я в окно к тебе перелезу?

— Лезь скорее, — радостно сказал дед. — Пока от бабы нам не лопало.

— Дед, — сказал Мишка, ввалившись в комнату, — ты, что ль, еще не закончил свою надомную работу?

— Да нет, не успел. Но я скоро закончу.

Мишка пытливо и обеспокоенно глядел на него. А дед был благодушен. Дед не знал, что Мишка целый день не переставая думал про деда, очень за него волновался и переживал. И когда примерял новые башмаки, и когда ехал задом наперед в электричке, все думал и думал: как-то там у деда с этой срочной работой, успеет ли он до Мишкиного возвращения закончить ее в тишине?

Теперь он печально спросил:

— Ты в какой же день уедешь от нас в Бармалеевку?

— Ни в какой.

— Не поедешь?

— Ни за что.

Мишка вздохнул с облегчением и признался:

— Мне бы очень скучно было без тебя.

"…По моему прошению"

Они давно собирались на озеро с ночевкой, да все никак не выходило: то Мишкин дед был занят, то дядя Леня уезжал в командировку, то Иванов начинал ремонтировать машину, то погода портилась.

Но вот Мишка всех перехитрил. Как-то вспомнилась ему сказка про Емелю, он забрался в малинник, чтобы таинственнее, зажмурился и прошептал:

— По щучьему веленью, по моему прошенью скоро поедем на озеро.

И не успел он произнести эти слова, как сейчас же вернулся из Москвы дед и сказал:

— В субботу едем на озеро.

Автомобиль они загрузили еще в пятницу вечером: палатку, удочки, банки с мотылем, червяками, корзину с провизией, канистры с запасным бензином, кастрюли, ведерки и бадейки — все это заняло не только багажник, но перебралось и в кузов, на заднее сиденье. Мишка даже забеспокоился, хватит ли им всем места. Однако устроились. Иванов — за рулем, сзади него, вместе с вещами, дядя Леня и сын его Андрей, который нынче перешел из пионеров в комсомольцы, а рядом с Ивановым — Мишка с дедом.

Сперва ехали по Ярославскому шоссе, полному автомобилей, словно городская улица, потом свернули на одичало пустынную, летящую среди лесов с холма на холм бетонку, выехали на Дмитровское шоссе, опять на бетонку, и тут Иванов сказал:

— Ну, Миньчик, теперь до нашего озера рукой подать.

И верно, после этих слов прошло не больше чем полчаса, а под колесами автомобиля уже не было не только асфальта или бетонных плит, но даже булыжника, по которому они проскакали несколько километров, свернув с Рогачевского шоссе. Теперь они ехали, переваливаясь с боку на бок, по мягкому проселку среди спеющей ржи, а сзади них все было окутано встревоженной автомобильными колесами теплой пылью.

— Гляди! — сказал дед, толкнув Мишку в бок.

Автомобиль в это время осторожно скатывался с пригорка к лесу, густо синевшему по ту сторону высохшей протоки, и Мишка, глянув правее, куда указывал дед, увидел что-то большое, спокойное и светлое, как небо, мелькнувшее меж деревьями.

Это было озеро.

Они благополучно миновали протоку, выкатились на другой ее берег, по чуть приметной среди некошеных трав тележной колее пробрались в лес и, лавируя меж деревьями, стали углубляться в него вдоль озера все дальше и дальше. И пока они ехали по берегу, Мишка все время чувствовал, что оно совсем рядом, стоит только раздвинуть кусты, осоку, и ты увидишь его, невольно зажмурясь от радости и открывшейся твоему взору неожиданной красоты лесного озера.

У большинства из них было по удочке: у Иванова, у Андрея и у Мишки. Дед вообще не знал, взяли для него удочку или нет. Он больше любил астраханских или клайпедских промысловиков, в крайнем случае подмосковных браконьеров, и в теперешнюю экскурсию ввязался лишь ради того, чтобы пожить с Мишкой в палатке, посидеть возле лесного костра, похлебать, если будет, ухи, а не будет — венгерского супа. Так же беспечно и безответственно относились к этой поездке и Андрей с Ивановым. Мишка, разумеется, не в счет.

Человек впервые отправлялся на такое серьезное и ответственное дело, каким для настоящего рыболова является ужение плотвичек и окуньков.

Настоящим рыболовом был дядя Леня. Он готовился к этой поездке даже с большим, чем Мишка, усердием, трепетом и священным энтузиазмом. Дядя Леня полета лет прожил человек человеком, да вдруг ему втемяшилось, что он превосходный рыболов, и с того момента в его жизни все пошло вверх ногами. Появились удочки, спиннинги, донки, блесны, крючки всех сортов и размеров, спутанные и еще не успевшие запутаться лески, поплавки круглые с перышком и продолговатые без перышка, круглые без перышка и продолговатые с перышком, мормышки и еще бог знает что. И конечно, одежда. Та самая специальная одежда, по которой враз можно отличить настоящего рыболова от нормального человека, ибо она подобрана по принципу — чем страшнее, тем лучше.

Кто из них больше переживал, готовясь к этой великой экспедиции, Мишка или дядя Леня, сказать трудно. Последний, более умудренный житейским опытом, в отличие от Мишки, искусно скрывал свои нетерпеливые душевные терзания и лишь иногда, забывшись, беспричинно похохатывал, потирая при этом руки, или вдруг запевал довольно двусмысленные вологодские частушки. Жена уже не однажды говорила ему, еле сдерживая раздражение:

— Леня, ну перестань. В конце концов надо понимать, что и где. — При этом она многозначительно косилась на Андрея.

Итак, если у большинства экспедиционеров имелось по удочке, а у деда вроде бы и того не было, то у дяди Лени их было шесть. Шесть превосходно снаряженных и оснащенных по всем современным правилам рыболовства удочек: дядя Леня, как и Мишка, ехал на озеро с самыми серьезными намерениями. Разница меж ними была лишь в том, что Мишка, как уже известно, отправлялся на такое дело впервые, а дядя Леня, если верить ему, участвовал в подобных экспедициях не счесть даже сколько раз. Между прочим, дяде Лене шел пятьдесят шестой год, а Мишке кончался шестой, и осенью он собирался в школу…

Вот они достигли своей дели. Иванов выключил мотор, и машина стала. Дядя Леня с Андреем и Мишкой сейчас же отправились в охотничье хозяйство за лодкой. По дороге Андрей с беспокойством сказал: "А что, если не дадут?" — "Возможно, что и не дадут", — философски согласился дядя Леня, а Мишка ничего не сказал, только усмехнулся.

Лодку им дали без всяких разговоров, но ни Андрею, ни дяде Лене и в голову не пришло, что это благодаря Мишке. Они ведь не слышали, как он шептал свое прошенье.

Когда они причалили к берегу, возле машины уже стояла палатка, горел костер, над огнем висела на палке бадья с водой, а палка покоилась на двух рогатинах, вбитых в землю по одну и другую сторону костра. Все это было сооружено руками Иванова. Недаром во время войны он служил разведчиком, а потом всласть наработался шофером — где только не побывал! — и мог сделать все на свете. Например, залаять чайник, починить радиолу или покрыть крышу железом. К тому же он был отличным спортсменом и иногда по нескольку часов кряду без отдыха играл с мальчишками в футбол. Одно лето он состоял даже тренером поселковой футбольной команды, которая под его руководством выиграла районное первенство.

Иванов, подбоченясь, заглядывал в бадью, из которой уже поднимался парок, а дед сидел на чурбане и шевелил палкой в костре.

— Я сейчас сварю кондеру, — сказал Иванов.

— А на ужин сварим уху, — бодро сказал подошедший к ним дядя Леня и величественно ткнул себя пальцем в грудь. — Я наловлю.

Ему не стали перечить. Только Мишкин дед покосился на него и неопределенно хмыкнул. У деда было много всяких причин для того, чтобы сомневаться в рыболовецких способностях своего друга, особенно когда тот начинал похваляться своими успехами на рыбных промыслах.

— Андрей и Миньчик, — сказал Иванов, — надо заготовить дровишек. Дуйте собирать валежник.

— Пошли скорее, Андрей! — закричал Мишка, мгновенно охваченный исполнительским зудом и вытаращивший при этом карие глазищи.

— Ты мне еще, — пренебрежительно процедил сквозь зубы Андрей. — Много ты насобираешь. Да ты знаешь ли еще, что такое валежник?

— Знаю, Андрей, — заспешил Мишка. — Это палки, которые валяются под деревьями.

— Ну, ладно, ладно, палки, — снисходительно, как и подобает старшему, сказал Андрей. — Пошли.

И вот они очутились в лесной чаще. Скоро не стало видно ни озера, ни машины, ни палатки, ни дыма над костром. Как будто всего этого здесь вовсе никогда не было. И дед, и Иванов, и дядя Леня тоже исчезли, словно провалившись сквозь землю.

Лес был дремучий. Тесно стояли ели, березы, осины, кусты орешника. А папоротник был высотой по самые Мишкины оттопыренные уши.

Мишка заробел. Особенно когда исчез с его глаз даже Андрей. Мальчику представилось, что он остался один во всем этом сказочном царстве и из-за кустов за ним следят всякие злые медведи, волки, лисицы и рыси. Мишка зажмурился и быстро-быстро прошептал: "По щучьему веленью, по моему прошенью, чтобы не было никаких здесь злых зверей".

И страх с него как рукой сияло. Он сразу же так расхрабрился, что стал изображать, будто он Иванов и пошел в разведку. Сухая сосновая палка, оказавшаяся в Мишкиных руках, сейчас же превратилась, по его желанию, в автомат.

Пригнувшись, осторожно пробирался Мишка меж деревьями в фашистский лагерь. Ему оставалось только обогнуть куст лещины, и там…

Нет, это было невероятно. Выходя из-за куста, он прошептал: "По щучьему веленью, по моему прошенью, пусть сделается чудо" — и, не веря своим глазам, выпрямившись, разинул рот от удивления.

В нескольких шагах от него стоял лось. Мишка сперва подумал — корова. Но это был самый настоящий лось, высокий, на длинных тонких ногах, губошлепый. Вместо рогов на его голове торчал в разные стороны валежник.

Лось нисколько не удивился появлению Мишки. Он словно ждал мальчика, чтобы покрасоваться перед ним, и, не спеша, величественно повернув в его сторону голову, глядел на очарованного и обалдевшего Мишку снисходительно, как Андрей, только очень дружелюбно. Потом он почесался шеей об осину, зашатавшуюся так, словно над ней пронесся ураган, опять доброжелательно поглядел на Мишку выпуклым лиловым глазом, даже весело, как показалось мальчику, подмигнул ему при этом, словно говоря: "Ничего, не робей, не такое еще бывает", и, всхрапнув, легко, не спеша пошел и тут же скрылся за прошумевшими вслед за ним деревьями.

Мишка стоял как вкопанный, уставясь широко распахнутыми глазами в то место, где только что был лось.

Сколько бы он так простоял, забыв обо всем на свете, кто знает!

— Чего ты так вытаращился? — спросил Андрей, появляясь из-за кустов с охапкой сучьев.

— Тсс… — сказал Мишка.

— Что — тсс?.. — набросился на него Андрей. — Тебе что поручили делать? А ты целый час с одной палкой ходишь. А как к костру, так на самое лучшее место усядешься. Знаю я таких.

— Андрей, — восторженным шепотом сказал Мишка, — сейчас здесь стоял лось.

— Чего, чего? Лось? Ха-ха-ха! — как артист в театре, захохотал Андрей. — Ври больше!

— Нет, Андрей, я его сам видел.

— Ври больше. Так тебе и поверят, как же, держи карман шире! Корову, наверно, видел.

— У коров не бывает таких рогов. — Мишка подбежал к осине, о которую чесался лось. — Вот здесь, Андрей, вот здесь, и еще часался, я видел… Вот! — И Мишка торжествующе указал на клок шерсти, зацепившийся за обломанный сучок осины.

Андрей нехотя, словно он делал одолжение, с презрительной гримасой подошел к Мишке, помял в пальцах сизую шерсть и, сказав, что шерсть, конечно, коровья, кинул ее на землю.

— Ты лучше давай собирай валежник, чем выдумывать невесть что.

— Нет, это был лось, — убежденно и гордо сказал Мишка. — Я сам видел.

Они еще немного походили по лесу и потащили валежник к костру.

Все, оказывается, было рядом, шагах в тридцати: и озеро, и машина, и палатка, и Мишкин дед, сидящий возле костра все на том же чурбане, и дядя Леня, озабоченно проверяющий снаряжение своих удочек, и Иванов, который, отвернув лицо от огня, помешивал деревянной ложкой в бадье. Из бадьи широко и густо валил дух кондера.

Мишка не любил ни пшена, ни сала, но Иванов сварганил из них в бадье над костром такую прелесть, какая Мишке никогда бы и во сие не приснилась, какая была даже вкуснее сосисок, самой лучшей его еды.

Они расположились возле костра кто как умел — по-турецки, на коленях, лежа на боку — и никак не могли наесться этой пахнущей дымом прелестной жижи. Мишка даже попросил добавку, и Иванов с поварским изяществом шлепнул в его миску полный черпак еще очень горячего кондера.

Разговор шел о лосе, и все верили Мишке, кроме Андрея, который, нарочно громко и обидно для Мишки смеясь, упрямо твердил, что это была корова.

У Мишки на глазах уже навернулись слезы. Тут Иванов строго спросил у Андрея:

— Ну, а ты видел ту корову?

Андреи растерялся, приуныл и после некоторого замешательства, не так уж громко, по честно, по-комсомольски, признался:

— Не видел.

— Значит, это был лось, Андрей, — миролюбиво сказал дядя Леня.

— И шерсть была, — обрадовался Мишка. — Я видел, как он чесался.

— Ну, ладно, пусть будет лось. Ладно, — обиженно заговорил Андрей. — Ну и что из этого? — Он поднял глаза и вызывающе посмотрел на отца и на Иванова.

И по тому выражению, какое было сейчас на его огорченном лице, все сразу поняли, что Андрей и сам безоговорочно верит в лося, но гордыня его никак не может смириться с тем, что встретиться с лосем довелось не ему, старшекласснику, комсомольцу, а маленькому Мишке, который даже в школу-то еще не ходит.

— Да ты, Андрюха, не горюй, — сказал Мишкин дед.

— Я не горюю, пусть, — загорячился Андрей и презрительно поглядел на Мишку. — Мы еще увидим, кто рыбы больше наловит.

И они стали собираться на рыбную ловлю.

Для Мишкиного деда, конечно, удочку не взяли. Забыли впопыхах. Дед обрадовался и сказал:

— Идите, идите, а я посуду буду мыть. Кто-то и судомойкой должен работать.

— Так нет, — сказал дядя Леня. Он, в свою очередь, тоже очень обрадовался, что Мишкин дед согласился быть судомойкой и не станет, значит, клянчить у него удочку. Для такого опытного рыболова, как дядя Лепя, было бы ужасно остаться лишь с пятью удочками. По его глубочайшему убеждению, с пятью удочками у него ничего бы не получилось. Шесть удочек — это уже другой коленкор. — Так нет, — счастливо и сладко улыбаясь, повторил дядя Леня, — ты тогда заодно и воды приготовь для ухи. Я наловлю.

— Валяй, валяй, — благосклонно сказал дед.

И рыболовы, посоветовавшись, кому ловить с лодки, кому с берега, все четверо в резиновых сапогах, потопали к озеру.

Время уже клонилось к вечеру, тень от леса протянулась чуть не к самой воде, возле берега затолклась беспокойная мошкара, обещая назавтра опять солнце и ясное теплое небо, когда дед, справив свои чернорабочие дела, навестил рыболовов.

Возле каждого из них стояло по банке с водой. В Мишкиной банке ничего не было. Он держал удочку в вытянутых руках и как зачарованный смотрел на неподвижный поплавок. Он был так увлечен этим занятием, что даже не оглянулся, когда к нему подошел дед. Мишка впервые удил рыбу, впервые сам насадил на крючок мотыля, закинул леску, и теперь, уже захваченный рыболовной страстью, терпеливо ждал, что будет дальше.

У Андрея дела шли отлично. Он уже выдернул трех ершей, двух плотвичек и нескольких окуньков.

Дядя Леня священнодействовал. Мишкин дед долго простоял позади него, с восхищением глядя, как он ловит рыбу.

Полюбоваться было на что. Ловил ведь опытный мастер.

Концы всех шести удочек покоились на земле, а сам дядя Леня стоял над ними, лихо подбоченясь. Вот дернулся поплавок удочки № 6. Рыболов мгновенно кидается к ней, сшибая при этом в воду удочки № 5 и № 4.

Бормоча что-то под нос, оставив на произвол судьбы удочку № 6, он поспешает на спасательные работы. Одну из удочек удается поймать рукой, замочив при этом лишь по локоть рукав рубашки, но с другой приходится повозиться. Эта каналья успела отплыть слишком далеко. Дядя Леня умело, как пишут в таких случаях, подгоняет ее к берегу длинным ивовым прутом, который предусмотрительно заготовлен им для подобных спасательных работ.

Но вот все удочки восстановлены в первоначальном положении. Что же там, на шестой?

Ничего. Обглоданный крючок. Дядя Леня достает из банки мотыля, ловко, словно носок на ногу, натягивает на крючок, очень искусно (так могут лишь настоящие рыболовы) плюет на него и с милой, довольной улыбкой закидывает леску в воду.

Пока он все это проделывал, у него клевало на удочках № 2 и № 1. Дядя Лени насаживает на их крючки новую приманку, забрасывает одну леску, размахивается второй, и та прочно цепляется за кусты, что растут шагах в трех за спиной рыболова. Долго и терпеливо распутывает он злополучную леску. Но когда наконец освобождает ее от веток и листьев, оказывается, что она успела завязаться в несколько узлов. И дядя Лепя так же долго и терпеливо разбирается в этих узлах. Но пока он прилежно занимается этим трудным делом, рыба склевывает мотылей со всех других крючков. Начинается все сначала.

В банке этого мастера, как и у Мишки, тоже ничего не было. Мишка чувствовал, что справа от него происходит нечто невероятное, но не смел оторвать взгляда от поплавка, чтобы хоть искоса полюбоваться искусством дяди Лени.

Тут случилось самое непредвиденное: щука-чародейка, очевидно, сжалилась над прилежным терпением мальчика, и у Мишки клюнуло. Он даже заёрзал на месте от нетерпения и, собрав все силенки, рванул удилище к нёбу.

На крючке трепетал серебряный окунек.

Мишка был поражен. Он не мог поверить, что это его собственный окунек, что это он сам добыл рыбу. От изумления карие продолговатые глаза Мишки округлились до невероятных размеров, готовые вот-вот вылезти на лоб. Окунек шлепнулся к Мишкиным ногам, а мальчик все еще никак не мог прийти в себя и ошалело глядел на подпрыгивающую в траве рыбешку, начисто позабыв, что надо делать с ней дальше.

Но вот взгляд его падает на банку, и прозрение, наконец, нисходит на него. Он кидается на колени, ловит в трясущуюся пригоршню окунька и поспешно сует его вместе с крючком и леской в банку.

Только после этого Мишка переводит дух. Все ведь получилось как нельзя лучше, как у настоящего рыболова, так бы сделал сам дядя Леня. Мальчик гордо, победоносно оглядывается, видит ухмыляющегося деда и уже не в силах сдержать счастливой улыбки.

Все довольны его успехом. Даже Андрей, любящий покуражиться над ним, тоже чувствует важность и торжественность случившегося. Он не спеша, вразвалку, как равный к равному, подходит к Мишке, вытаскивает из банки окунька и, на сей раз уже без тени присущего ему дьявольского сарказма сказав: "Ого! Будь здоров!" — тактично снимает рыбешку с крючка.

А Мишка сияет вовсю. Теперь ловить рыбу ему невмоготу. После того, что случилось, ему не устоять на месте. Это же надо, как ловко все вышло у него! Он чувствует сейчас себя ладно подобранным, изворотливым, сильным, смелым. Ему хочется кричать благим матом, топотать ногами, ходить на руках, лезть на дерево. Великое чувство собственного достоинства, сознание, что и он может делать такое же, что делают дядя Леня, Андрей, Иванов, дед, хлещет сейчас из него через край.

— Я стоял, смотрел, я все стоял, смотрел, — жарко запевает он, пытаясь объяснить окружающим это свое новое, неведомое ему доселе чувство, — а вдруг как дернет, ка-ак клюнет…

— Ну ладно уж, — снисходительно охлаждает его Андрей, — видели, видели.

— Дед, — не может остановиться Мишка, — ты ведь не видел?

— Да нет, брат, не видел, — слукавил тот. — Как это у тебя получилось?

— Да так. Я стоял, смотрел, а он вдруг как дернет, даже удочку чуть-чуть у меня из рук не выдернул.

— Что ты говоришь! — патетически восклицает дед.

— Правда. А какой он здоровый, видел?

— Вот это видел. Здоровенный. Как только ты вытащил его?

— Жалко, Иванов не видел, — сокрушается Мишка.

— Увидит, — успокаивает дед.

— Интересно, чего он поймает.

— Поймает не поймает, — говорит дед, покосившись на дядю Леню, — а ухой вы с Андреем нас теперь обеспечили.

— Ага, — соглашается довольный Мишка.

А солнце тем временем почти совсем скатывается за лес, золотятся макушки деревьев, лесная тень уже плотно легла на прибрежную воду, и вокруг воцаряется такая тишина, что очень отчетливо слышно, как где-то мерно, будто совсем рядом, поскрипывают уключины и изредка всплескивает весло, хотя плывущая лодка чуть только отдалилась от противоположного берега.

И вдруг весь покой летит в тартарары. Невдалеке раздается душераздирающий победный рёв. Так ревут тигры в ночных джунглях, зубры в Беловежской душе, турбинные двигатели воздушных лайнеров перед взлетом на Внуковском аэродроме. Если не так, то, во всяком случае, очень похоже.

Вслед за этим ревом страшный грохот потрясает задремавший было лес. Все живое, конечно, должно спрятаться по норам и замереть. Рыболовы вздрагивают. Мишке становится страшно. Он уже приготовился зажмуриться и прошептать, чтобы всей этой кутерьмы по его прошенью не было, как слышит спокойный саркастический голос Андрея:

— Пионеры.

И в самом деле, вдоль да по бережку мужественно марширует отряд пионеров. На спинах сгорбившихся юных туристов обвисают мощные рюкзаки, руки усердно размахивают посохами пилигримов и герлыгами чабанов. Впереди отряда, тоже размахивая герлыгой, шагает самый главный вожатый. Ему в уши ревет-надрывается горнист, а рядом что есть мочи самозабвенно бьют палками по несчастным барабанам сразу два барабанщика.

— Это еще ничего. А вот если бы десять барабанщиков, тогда мы почесались бы. — задумчиво говорит Мишкин дед, глядя на марширующую колонну. Позади нее, как в настоящем армейском подразделении на марше, движутся тылы: два рослых малых с пионерскими галстуками на шеях, вероятно младшие вожатые, тащат большой цыганский котел.

— Теперь унывать не придется, — с огорчением продолжает Мишкин дед. — Всю ночь будут гореть костры и раздаваться дружные песни. — Потом он обращается к главкому рыболову: — Что же ты, брат, ничего не поймал? Из чего же мы будем варить уху?

— Так нет, — возражает дядя Леня. — Не то место. Я заметил: Андрюша и Миша попали на стаю, а у меня вся рыба куда-то ушла. — Он обладает особым даром никогда не унывать и мгновенно находить всему самые счастливые, решительно оправдывающие его объяснения.

Они идут по тропочке гуськом. Мишка не спешит. Он нарочно замедляет шаг, чтобы несколько поотстать от других, и проходит мимо горланящего пионерского табора, торжественно задрав нос. Ему кажется, что пионеры уже знают, какого окуня он сейчас поймал своими собственными руками, и все с завистью и восхищением смотрят на болтающуюся в его руке банку. Сладкая электрическая дрожь пробегает по всему его телу от макушки до пяток.

Приплывает Иванов. В его банке, как и у Андрея, полно рыбешок.

— А у меня-то! — радостно кричит навстречу ему Мишка. — Смотрите, какого я окуня поймал!

— Правда? — удивляется Иванов. — Сам?

— Сам! — ликует Мишка.

Уху они едят уже в потемках, при свете костра. За деревьями жарко трещит другой костер, пионерский, и оттуда, как и предсказывал Мишкин дед, одна задругой доносятся неугомонные пионерские песни.

После ухи пьют чай из самовара и рассказывают любопытные истории. Дядя Леня, например, поведал о том, как он на Тишковском водохранилище однажды поймал сразу сорок окуней, и каждый из них был в полтора раза крупнее ладони. Во время этого страстного, обстоятельного бахвальства ухмыляется не только Мишкин дед, но даже Андрей. Кому-кому, а ему-то хорошо было известно, каких окуньков и сколько принес тогда из Тишкова его папаша.

Мишке тоже хотелось рассказать что-нибудь очень удивительное, например, как лось взял да и подмигнул ему или как неожиданно и сильно дернул первый его окунь и чуть было не утащил Мишку за собой в озеро. Но сон начинает клонить его лобастую, переполненную невероятными, так и невысказанными впечатлениями голову. Он еще слышит, как Иванов и дядя Леня сговариваются чуть свет плыть на тот берег, как Иванов сетует, что у него плохой поплавок, и просит Мишку одолжить ему свой.

— Ты же все равно будешь спать, — слышит Мишка.

— Берите, — бормочет он, не в силах приподнять отяжелевшие веки.

— А я тебе свой привяжу на всякий случай, — обещает Иванов..

Мишка силится еще что-то вымолвить, но тут дед обнимает его за плечи и ведет, спотыкающегося, в палатку.

После этого Мишка ничего больше не помнит. Он спит долго и сладко, и когда утром просыпается, вся палатка золотится от солнечных лучей, насквозь просвечивающих ее. Рядом спят дед с Андреем. Мишка некоторое время лежит, уставясь глазами в потолок, и вспоминает, что с ним вчера было. Прошедший день кажется ему невероятно длинным и на ум ему приходит все: как они ехали по разным дорогам, пробираясь к озеру, как это озеро неожиданно глянуло на него сквозь заросли, как он встретился с лосем, поймал окунька, ел кондер, хлебал уху, слушал возле костра всякие небылицы.

Сон окончательно покидает Мишкину голову. Жажда подвига вновь охватывает мальчика. Он потихоньку выбирается из палатки, обувает сапоги, захватывает свою удочку, банку с мотылями, другую банку под рыбу и отправляется к озеру.

Вот он отыскивает свое прежнее место — то самое, где вчера, по словам Иванова, ему так пофартило, забрасывает удочку и замирает, настороженно уставясь на поплавок.

Но поплавок уже не тот, что был раньше. Это Мишка понимает несколько минут спустя, когда, выдернув из воды леску, обнаруживает пустой крючок. Рыба склевала мотыль так, что поплавок даже не шелохнулся. Мальчик насаживает новую приманку и опять закидывает удочку. За его спиной собираются позевывающие и поеживающиеся спросонья пионеры и пионерки.

— Не клюет?

Мишка, не оборачиваясь, лишь пожимает плечами.

— Ты ее не так держишь, — говорит один из пионеров. — Дай-ка я подержу.

— Поплавок чужой, — говорит Мишка. — Мой поплавок знаешь какой? Как рыба клюнет, так он сразу дергается. Вчера вот такого окуня поймал. — И, положив удилище на землю, он показывает, разведя руками, какого поймал вчера окуня.

— А твой поплавок где?

— У Иванова. — Мишка кивает в сторону противоположного берега.

— А ты забери его обратно.

Этот совет кажется Мишке дельным. Не мешкая, он прикладывает ладони ко рту и кричит:

— Ивано-о-ов! Отдай попла-во-ок!

Вокруг разлита тишина и покой. Озеро кажется выпуклым, густым, синим, обступивший его лес замер, купаясь в утренней воскресной, празднично-солнечной благодати. Мишкина мольба, отраженная водной гладью, летит над всем озером.

В ответ ни звука.

— Надо громче, — сочувственно говорят пионеры. — Давайте хором. Дружно. Раз, два, три!

— И-ва-нов! От-дай маль-чи-ку по-пла-вок! — очень дружно орут они что есть силы. К этому времени их собралось человек тридцать.

— Давай и ты с нами, — говорят они Мишке, и тот тоже самозабвенно орет:

— И-ва-нов! От-дай маль-чи-ку по-пла-вок!

Они надрываются до тех пор, пока от противоположного берега не отчаливает лодка.

— Плывет, — говорит Мишка. — Сейчас будет ругаться.

Рядом, на берегу, уже стоят дед с Андреем.

Иванов в самом деле ужасно зол.

— Что ты орешь! — набрасывается он на Мишку. — Ты же сам его дал.

— А вы мне плохой привязали, — со слезами на глазах отвечает Мишка.

— Ишь какой! — галдят пионеры. — Маленьких обижает! Так, дяденька, нельзя.

— Наловили? — спрашивает дед у Иванова.

— Разве с ним наловишь, — раздраженно отвечает тот, кивая в сторону лодки, где дядя Леня собирает свои снасти. — Понатыкал их со всех сторон, то одна свалится, то другая, он чуть лодку не перевернул.

— Так нет, — отзывается дядя Леня. — Не то место.

— Ладно, — говорит дед. — У нас есть еще селедка и венгерский суп. Самая воскресная еда.

— Лучше кондеру бы, — говорит Мишка.

— Будет и кондер, день еще велик.

День действительно еще велик.

Этот длинный, необыкновенный для Мишки, как и вчерашний, день только начинается. Будет и кондер, и катанье с Ивановым на лодке, и пионерская самодеятельность, и купание в озере, и даже белка. Маленькая, шустрая, рыжая белка, которую опять-таки увидит один лишь Мишка. Словно она придет к нему, как и лось, по его прошению.

ГОРОДСКИЕ МОТИВЫ

Примерное воспитание

И прошло пять лет. Мишка уже стал пионером, учился в пятом классе и теперь жил не за городом с дедом и бабушкой, а в Москве; родители, когда пришла пора собираться Мишке в школу, сочли крайне необходимым лично следить за дальнейшим его воспитанием. Дед с бабушкой от этого воспитания были тактично отстранены. Особенное усердие в этом отстранении проявила Мишкина мама, считавшая себя женщиной строгих, принципиальных, хотя достаточно гуманных взглядов на воспитание детей. К тому же в московских школах, считала она, преподавание ведется гораздо лучше, чем за городом.

Мишкина мама любила поговорить. А как всякая женщина, любящая это занятие, она считала, что решительно во всем осведомлена гораздо лучше своих собеседников, и, стало быть, ей принадлежит бесспорное право произносить всяческие поучительные и обличительные монологи. Надо отдать должное: она произносила их страстно, увлеченно и вдохновенно.

Она была убеждена, что воспитание человека должно проводиться исключительно и сплошь на положительных, педагогически выверенных, уточненных и обсосанных со всех сторон, как солдатский устав внутренней службы, примерах. Она сама выросла на таких, специально отобранных для воспитания, примерах художественной литературы и знает, как благотворно подействовали они на ее эстетическое и иное прочее развитие. Во всяком случае, так ей казалось. А раз ей так казалось, то других мнений по этому поводу не должно было быть.

И вот однажды, вернувшись со службы, она услышала, как Мишка браво и невинно, словно Швейк, распевал в своей комнате:

Если б я был султан,

Я б имел трех жен

И тройной красотой

Был бы окружен…

"Этого еще не хватало! — пронеслось в ее голове. — Сейчас он, чего доброго, и про тещу еще запоет. Там, кажется, есть строфы про то, что при трех женах должно быть три тещи. Черт те что!"

Не плохо это —

Иметь три жены,

Но плохо это

С другой стороны,—

доносилось из-за двери беспечное песнопение одиннадцатилетнего мальчика.

— Миша! Сейчас же прекрати! — гневно крикнула мама.

Дверь распахнулась, на пороге появился Мишка и, удивленно округлив карие глаза, воззрился на разгневанную мамашу.

— Почему?

— Ты хоть вдумался в то, что поешь?

— Нет. А зачем?

"В самом деле, зачем ему вдумываться в эти ужасные, совершенно не педагогические слова? Кажется, я совсем не то говорю", — пронеслось в маминой голове, но тем не менее, вопреки этой здравой мысли, она строго сказала:

— И очень плохо.

— Ладно, я вдумаюсь, — пообещал Мишка.

— Нет, нет! — Мама предостерегающе, словно заклинатель змей, вскинула руку над головой. — Ты не должен знать… петь… — Она запуталась.

— Почему? — удивился Мишка. — У нас в школе все поют. Это же из кинофильма. Ты сама смеялась, вспомни, как здорово там Вицин, Никулин и Моргунов…

— Я не помню такого фильма, — дипломатично солгала мама, хотя прекрасно все помнила, даже то, что действительно вместе с сыном дважды смотрела этот фильм по телевизору и от души смеялась над проделками трех веселых актеров. Но тогда она не придавала этому фильму такого зловещего значения. Она не предполагала, что этот фильм так обнаженно и вульгарно может подействовать на воспитание детей. Подумать только: у них, видите ли, вся школа поет про трех жен! Но это только одна школа. А сколько школ в Москве? В Московской, Ивановской, Калужской, Новосибирской и других областях? В РСФСР? Вообще — в Советском Союзе? Бог ты мой!

Она представила себе, как все мальчишки, от перваков с ушами-локаторами до презрительно степенных десятиклассников, то тут, то там — в Игарке, в Кушке, в Мелитополе, в Звенигороде, в Ангарске, в Тбилиси, в Великих Луках — распевают на все голоса о том, что очень бы не плохо иметь три жены, и почувствовала головную боль. Силы медленно покидали ее. Пришлось срочно принять пирамидон с анальгином, триоксазин, перетянуть голову косынкой и улечься на диван.

Но спокойно лежать она уже не могла. Надо было что-то срочно предпринимать: писать, жаловаться, взывать о помощи, призывать к благоразумию, глаголом жечь сердца этих жестоких, бездушных людоедов из Комитета по кинематографии, из Министерства культуры, которые ради прибылей почем зря калечат детские души. В конце концов, не только один Мишка подпал под тлетворное влияние этого ужасного киноискусства в кавычках. Гибнет целое поколение. (Мишкина мама любила мыслить масштабно.) Нет, когда она воспитывалась в школе, такого разнузданного безобразия, таких бестактных песенок не было. Да, она должна действовать. Это ее долг. Ее миссия. Однако куда писать, кому жаловаться? К кому обратиться за помощью? К общественности. Надо прежде всего поднять на борьбу общественное мнение, открыть дискуссию на страницах печати. Мало ли таких мобилизующих общественное внимание дискуссий ведется сейчас на страницах газет! Читаешь — и дух захватывает: и те правы, и эти правы. Две стороны, и обе правы. Но как трогательно требовательны с одной стороны и как арифметически доказательны с другой стороны!

"Боже мой! — ужаснулась она. — Даже я начала объясняться словами этой ужасной песни: с одной стороны, с другой стороны!.."

Тут она вспомнила, что Мишка, еще когда он жил у своих загородных стариков, однажды спросил у нее о том, как рождаются люди. Она смутилась, покраснела, но мужественно, не подав и вида, стала лепетать что-то про аистов и про кочаны капусты. Мишка строго и внимательно выслушал ее бессвязное бормотание и сказал:

— Но ведь я знаю, что они рождаются в родильном доме, а не в капусте. Я У тебя спрашиваю — как они рождаются.

— Вот вырастешь большой, пойдешь учиться… — начала было она, но Мишка перебил ее:

— Когда я вырасту большой, я сам про это прочту, — и ушел от нее прочь.

"А ведь он, вероятно, сейчас уже знает об этом… о том, как рождаются дети", — подумала она и стала вспоминать, когда, как и при каких обстоятельствах сама узнала эти пикантные подробности. Кажется, ей рассказала какая-то соседская девочка, которая была старше ее. "Старше или моложе?" — вдруг задумалась она и, не успев припомнить, как с ней все это было, кто кому рассказывал, она ли соседской девочке, ей ли соседская девочка, кто из них тогда был старше, кто моложе, не успев всего этого припомнить, она заснула.

И ей приснилось нечто ужасное. Будто ее мальчика со всех сторон окружили злодеи. Один из них, бородатый, в красных сафьяновых сапогах, в кафтане, подпоясанном широким алым кушаком, за который было заткнуто пять или даже шесть серебряных пистолетов, орал михайловским басом:

В вдали был слышен ропот:

Нас на бабу променял,

Только ночь с ней провозжался,

Сам наутро бабой стал.

"Эх, только ночь с ней провозжался", — подхватил было невидимый хор, как вдруг на месте казака-разбойника появился стройный кавказец с тоненькими усиками, одетый в черкеску с газырями, и сладко запел:

Дам коня, дам кинжал.

Дам винтовку свою,

А за это за все

Ты отдай мне жену"

"Асса!" — гаркнул все тот же мощный хор, и кавказец с усиками поспешно сунул в рот кинжал и принялся юлой вертеться на цыпочках, отплясывая лезгинку.

Но вот что странно: Мишка нисколько не смутился, не оробел, а даже охотно захлопал в ладоши, отбивая такт Наурской.

Постепенно музыка лезгинки смолкла, удалилась, бойкий кавказец с газырями и усиками вспорхнул и растаял в небесной дымке, а Мишка, глядя ему вслед, насмешливо сказал:

Ишь, что старый хрен затеял:

Хочет жать там, где не сеял.

— Кто сказал, кто сказал, кто сказал! — как эхо, разнесся вслед за этим утробный пещерный глас.

— Я знаю, я знаю! Только я знаю, кто это сказал! — поспешно отозвалась мама. — Дайте слово! Я разоблачу. Это сказал Мишкин дед. Только он мог внушить ребенку такие слова. Всем известно, что это испорченный, вздорный старик, хотя я никогда не говорила ему об этом. Но сейчас, ради спасения детей, поколения, мы должны вмешаться и во всеуслышание сказать, чтобы нас слышали все честные люди на земле…

— Погоди, — остановил ее обличительную речь все тот же гулкий пещерный глас, от которого мороз продирал по коже. — А он ли это сказал? Хватит ли у него ума на это?

— Пусть не он, это не имеет значения, — запальчиво продолжала мама. — Но я знаю и того, кто первым сказал эти ужасные слова. Я все знаю, и ради спасения детей я скажу…

— Говори! — разрешил ей пещерный глас.

И тут на месте кавказца возник толстый лысый господин в вицмундире, верхом на Коньке-Горбунке.

— Не ожидала я от вас, господин Ершов, — дрогнувшим от возмущения, но мужественным голосом сказала мама, обращаясь к этому господину. — Мы все не ожидали, что вы, педагог, преподаватель гимназии, на протяжении полутораста лет будете калечить судьбы вверенных вам нами наших детей. Вот ваш современник А. С. Пушкин вел себя совершенно иначе.

И она с ходу продекламировала:

Ужель в его гарем измена

Стезей преступною вошла,

И дочь неволи, нег и плена

Гяуру сердце отдала?

Тут она с ужасом увидела, что на Коньке-Горбунке сидит вовсе не лысый добродушный господин Ершов, облаченный в вицмундир, а дотошный, любопытный Мишка с пионерским галстуком на шее.

— Что такое гарем? — спросил Мишка.

— Гарем? — воскликнула мама и страстно и трубно запела:

Не плохо это

С одной стороны,

Но плохо это

С другой стороны…

Ты должен знать, — передохнув, продолжала она свою обличительную речь, — что как только у человека появляется три жены, тут сейчас же стихийно возникают три тещи. И это я должна сказать тебе как мать, потому что если одна только теща — кромешный и сущий ад, то что же такое три тещи?

— Понял, понял, — сказал Мишка. — У меня даже одной жены не будет. Рассказывай дальше.

— Правильно, брат ты мой, — сказала мама голосом Мишкиного деда и проснулась.

А проснувшись, спешно уселась за стол и принялась решительно — вжик-вжик, только брызги полетели из-под пера — строчить обращение к общественному мнению, требуя оградить детское воспитание от всего дурного, тлетворного, вздорного, что заполняет сейчас экраны кино, телевидения, ставится в театрах, печатается в книгах и журналах.

— Миша! — позвала она. — Приведи мне еще один пример из кино, тоже наиболее распространенный у вас в классе.

Мишка встал на пороге комнаты, с усердием поглядел, округлив глаза, в потолок и сказал:

— "Берегись автомобиля".

— Да? — обескураженно, в замешательстве спросила мама. — Но ведь там, насколько мне известно, ничего такого, собственно…

— Как ничего такого? — удивленно и даже радостно воскликнул Мишка. — Очень даже чего.

— Ну, например? — попросила мама.

— Например, когда Маруся…

— Это еще что за Маруся? — строго спросила мама.

— Ну, мы так зовем преподавателя математики, Алексея Николаевича. А что?

— Ничего, очень странно. Однако продолжай, я слушаю.

— Ну, когда Маруся кого-нибудь выгоняет из класса, мы все кричим: "Свободу Юрию Деточкину!"

— Ладно, ступай.

Она горестно подперла щеку ладонью и задумалась. "Как странно, — думала она, — пожилого, уважаемого человека, отца студентов, кажется, даже дедушку уже, называть "Марусей". Она представила этого самого математика, его лысую, похожую на редьку хвостом вверх, как у Ивана Никифоровича, голову с оттопыренными ушами, его привычку не то горестно, не то смиренно по-бабьи складывать руки на пухленьком животе, его неповторимый, совершенно невероятный для такого солидного мужчины тонкий-тонкий бабий голос и улыбнулась: Маруся, типичная Маруся! Однако! Она нахмурилась.

Не слишком ли это бессердечно, грубо роняет достоинство советского школьника? Впрочем, она ведь тоже была школьницей, и, помнится, одного их педагога, очень доброго, умного, звали Бармалеем, а Мишкин дед, который тоже в свое время был советским школьником, рассказывал, что у них в образцовой школе (надо только подумать, что этот ужасный дед учился в образцовой школе!) одного любимого учителя русского языка звали Степкой-растрепкой.

Давай, давай

Газеточки почитывай,

Меня давай, давай

перевоспитывай, —

доносился из соседней комнаты бодрый Мишкин голос.

Она уже не стала спрашивать, откуда взялась у него эта песенка. "Пусть, — устало" и горестно подумала она. — В мире все так странно, нелепо и загадочно", — и, пригорюнившись, сама тихо запела:

Перебиты, поломаны крылья,

Дикой болью всю душу свело.

Кокаина серебряной пылью

Всю дорогу мою замело…

Эту песенку, когда она была школьницей, распевали в одно прекрасное время все ее подружки, теперешние филологички, музыкантши, докторицы, станочницы, архитекторши…

Какой, должно быть, ужас эта песенка вызывала тогда у их матерей…

Жили Масловы на Канаве

Раз в месяц, в воскресенье или в субботу, после того, как Масловы Петр Кузьмич и Васена Ильинична, попросту баба Вася, получат пенсию, вся родня приезжает к ним в гости.

Это законно, как дважды два — четыре, и никто не смеет нарушить такой строгий и веселый закон. Бывали, конечно, иной раз ЧП, кто-нибудь вдруг заболеет или срочно улетит-укатит в далекую и долгую командировку, но подобное беззаконие случалось не часто: здоровье у всех было, как говорится, слава тебе господи, — хворали редко, а в командировки ездили, пожалуй, и того реже. Лгать же, изворачиваться никто не умел и не любил, у всех от мала до велика, при каких бы то ни было обстоятельствах, дважды два всегда было четыре. Хоть кол на голове теши.

Сперва съезжались в старом доме, что стоял на Курской канаве, а теперь после того как дед с бабой переехали на другой конец Москвы, в новый район, в новый дом, километров за двадцать от славной той канавы, строжайший семейный закон все равно считался в силе. Стали собираться на новом месте.

Народу к деду с бабой в такой день съезжается целый табор, толпа: сын с женой, две дочери с мужьями и внуки. Черт те как шумно, бестолково и весело становится в тихой стариковской квартирке. Поначалу, пока суд да дело, все сейчас же разбиваются на самостоятельные группы. Пятеро внуков — сами по себе, баба Вася с дочерьми и невесткой — сами по себе. И обе эти группы сами по себе гомонят, суетятся, у всех взвинченно-праздничное настроение. Что касается Петра Кузьмича с сыном да зятьями — то особая компания. Эти пока не гомонят и, покуривая, ведут многозначительные рассуждения о всяких более или менее интересных событиях, происшедших за ближайший период как во всем мире, где-нибудь в далекой Венесуэле, или в Конго, или в Париже, а также поблизости от Кузьминовых собеседников или даже в их присутствии. Но придет срок, загомонят и они: сядут за стол, хватят пару-тройку граненых стопок и — пожалуйста!

Все здесь у бабы с дедом в такое воскресенье бывает не как у людей, а так, как не бывает, наверное, нигде и никогда. Ребятишки, что первоклассники, что пятиклассники, чуть на головах не ходят, кричат, резвятся и потеют от радости, поскольку дома на головах ходить им не разрешают, а здесь все позволено. Молодые женщины, сгруппировавшись на кухне будто бы для того, чтобы помогать бабе Васе, а на самом деле не оказывая ей никакой физической помощи, из кожи лезут вон, чтобы выглядеть друг перед другом как можно изящнее и осведомленнее в модах, кулинарии и в том, как, когда и что случилось с кем-нибудь из общих знакомых. Нет, они не сплетничают, боже упаси! Они просто задушевно рассказывают друг другу все, что видели или слышали за прошедшее время. Только и всего. Например, какое на ком видели платье, кто с кем поссорился и уже успел помириться, какие довелось попробовать приятные на вкус, простые в приготовлении и совершенно недорогие кушанья. Однако, в силу своей женственности, они не могут говорить тихо-мирно, терпеливо выслушивать друг друга до конца не могут и, спеша показать свои познания, галдят почем зря. А если кому-нибудь из них все же случается оказать бабе Васе помощь и отнести в соседнюю комнату какую ни то тарелку, делается это с таким изящным кошачьим проворством, что, промелькнув туда-обратно, можно всегда успеть "услышать, чем началась и чем кончилась не то что история, но даже фраза где-нибудь в середине этой истории, будь эта фраза хотя бы всего из трех-четырех слов.

Да и то сказать: квартирка у стариков Масловых маленькая, однокомнатная, хотя и входит в состав огромного двенадцатиэтажного дома, очень похожего по своей конфигурации на коробку из-под сигарет с фильтром, если поставить ее на попа. Таких домов много нынче понатыкали в разных концах столицы как в одиночку, так и целыми колониями.

Петр Кузьмич долго рыпался-ерепенился и не хотел сюда переезжать, потому что, мол, такой скороспелый дом свободно может так же поспешно треснуть-скособочиться или еще черт знает что выкинуть, но вся родня стала смеяться над ним, обвинять его в консерватизме, отсталости взглядов, в потере ощущения нового, даже называть его чуть ли не трусом, и он, еще немного покуражась для приличия, сдался, в конце концов дал на переезд свое согласие.

А ерепенился и рыпался он не потому, что боялся жить в тех неустойчивых и недолговечных с виду современных постройках, и не потому, что больно уж далеко из старой Москвы выперли его вместе с бабой, чуть не к черту на кулички, куда лет семь назад одни лишь Макар телят гонял, а потому, что до слез, до боли в сердце было жаль расставаться со своей Курской канавой, на которой он родился и прожил так много лет и домики которой, так тесно толпясь и приветливо поглядывая окошками, расположились, прижатые шоссе Энтузиастов к самому забору, к дымным и грохочущим прокатным и сталепроволочным цехам вот уж поистину родного Петру Кузьмичу "Серпа и молот".

Долго по соседству с ним прожил Петр Кузьмич. Так долго, что не только сам вырос-повзрослел, но и детей вырастил, у всех трех на свадьбах отгулял, и состарившись, на пенсию подался, И вот что еще интересно: до самой пенсии каждый божий день, не считая выходных и отпускных, стоял он когда в дневную, когда в ночную возле своего жаркого, огнедышащего, словно Змей Горыныч, мартена, и сквозняком несло на него, потного, в разбитые окна, а хоть бы тебе хны, никакая хворь к нему не приставала. Но как только получил пенсионную книжку, так — здравствуйте пожалуйста, — сразу, откуда ни возьмись, стенокардия появилась. Будто ее собес вместе с пенсионной книжкой незаметно подсунул. Да такая она яростная, эта стенокардия, стерва, получилась у Кузьмича, так она, мной раз почище бабы Васи, цепко и горько хватала старого сталевара за грудки, что только держись!

Ах ты Курская канава, родные кузьмичовские места! Все-то здесь было сердечно, без ехидства, запросто. Идешь, бывало, со смены, а со всех сторон:

— Привет Кузьмичу!

— Как смена прошла?

— Как жизнь, Кузьмич?

Только успевай раскланиваться, отвечать на сердечные приветствия.

Идет Кузьмич и видит: чувствуют люди, не какая-нибудь шушера, а сталевар, знаменитый бригадир Петр Кузьмич Маслов со смены устало топает домой. Идет со смены рабочий класс, и рабочий класс, повстречавшись, приветствует его. Куда, бывало, глазом ни кинь, везде знакомые все лица. Батюшки мои! Которые вместе с тобой выросли, которые на твоих глазах родились, на твоих глазах первую получку все на том же знаменитом "Серпе" получили, да женились, да… Ах ты мать честная, нечистая сила. И почему это он, старый дурак, поддался на уговоры, спасовал перед насмешками и съехал с этой благодатной канавы? Надо было заартачиться, упереться ногами в родной порог и дожить век там, где родился, откуда в школу пошел, куда первый свой заработок принес.

Ребятам — сыну, невестке, зятьям, дочерям — что! Им и горя мало. Разъехались, расселились по Москве, благо она, матушка, велика и огромна до того, что сказать невозможно. К примеру, от самого конца Ленинского проспекта, от бывшего Вострякова до бывшего Новогиреева сколько километров будет? Километров двадцать пять, не меньше, вот сколько.

Однако старого Кузьмича эти грандиозные масштабы не особенно восхищают. В переселении москвичей с места на место он находит одну лишь бессмыслицу. Сейчас москвичей почем зря и не задумываясь тасуют словно карты в колоде. Кузьмич полагает, что это нехорошо. При такой размашистой перетасовке, думает он, даже неизвестно, с кем по соседству можешь ты очутиться завтра. Еще нынче, например, справа у тебя была дама бубей, слева — валет крестовый. А завтра? Ребята смеются. Ты, говорят, батя, совсем уж загибать начал. Колода-то ведь одна. Не все ли равно, кто рядом с тобой завтра окажется? Но нет, полагает Кузьмич, не все равно. Вот, к примеру, уговорили его перетасоваться, а что получилось? Он, например, полвека рядом с крестовым валетом да с бубновой дамой прожил, всю эту жизнь двери в квартирах не имели привычки запирать, друг про друга все знали и все готовы были сделать друг для друга. А здесь — что? Поддался уговорам, старый дурак, бросил родной дом, канаву свою разлюбезную, и нет тебе теперь никакого снисхождения…

А здесь один срам, считает Кузьмич. Дом большой, но бестолковый. Люди съехались в него со всех московских концов, никто друг друга не знает и не желает вроде бы знать.

Вот так думал и полагал о своем новом месте пребывания Петр Кузьмич Маслов, хотя это место пребывания его было хорошее: чуть не от окон нового дома начинался большой старый парк с кафе-морожеными и шашлычными, с чистым прудом, пляжем — дыши, ешь шашлык, наслаждайся природой, дорогой ты мой Петр Кузьмич, сталевар Маслов, не все тебе заводские дымы вдыхать.

Но вот не лежала у него душа ко всему этому райскому благополучию, не нравилось ему все это, страсть как не правилось, ни на какие стеклянные кафе-молочные не променял бы он тесный прокуренный закуток "Пиво — воды" на Проломной улице, где чуть не со времен царя Додона торговал за прилавком известный друг всей округи буфетчик дядя Костя.

И Кузьмичу хотелось съездить на Рогожскую и поглядеть, как там теперь идет жизнь. Сперва ему казалось, будто без него все там безнадежно и сразу же замрет, засохнет, а потом стало казаться, что хоть и не замрет, но все, наверное, делается не так, как следует, а вот если бы он там жил — шло бы куда как правильнее, умнее, лучше.

Сегодня он уже твердо решил поехать на Рогожскую. Стаська, сын, сказал, что будто бы на Тулинской хотят ломать старые дома. Это Петра Кузьмича встревожило.

А пока, в ожидании застолья, мужчины скромно сидели в сторонке от трапезного стола, кто на диване, кто в кресле, и рассуждали:

— Вышли мы на вечерний субботник. Странно все-таки: стоят с лопатами, с граблями, с вилами лаборантки, инженеры, техники, все домой хотят поскорей попасть, а надо мусор в кучу собирать, и работы этой нам часа на три, если даже не разгибая спины.

Это рассказывал старший зять Семен, кандидат технических наук, человек рослый, крупный, большерукий, про которого с первого взгляда никак невозможно было сказать, что он ученый, руководитель научно-исследовательской лаборатории.

— Ну и что?

А это уже спросил второй зять, Сергей, с круглого доброго лица которого никогда не сходила ироническая снисходительная усмешка, означавшая, по его глубокому убеждению, что провести его никому не удастся…

Зять Сергей служит в авиации, носит фуражку с огромной кокардой, пиджак с золотыми шевронами на рукавах, летает на вертолете и в действительности человек застенчивый, мягкий, добродушный. Про таких людей говорят, что из них хорошо вить веревки. Жена его, младшая дочь Кузьмича, энергичная Татьяна, так и поступает. А эта дьявольская улыбка нужна Сергею, как колючки для ежа: чтобы думали, будто он страшно коварен и силен. Усмехаясь, он даже фыркал при этом, как ежик, предостерегающе.

— Ничего, конечно, особенного, — продолжал Семен, покосившись на него. — Однако, только мы принялись ковыряться в этом вонючем мусоре, — а никому не хочется туфельки на шпильках, модельные ботинки марать, — начали, значит, ковыряться, кто как может и хочет, и вижу я, что нам и до утра труд свой, ниспосланный месткомом, не закончить. Вдруг слышу — где-то трактор урчит. Бросил я свою лопату, пошел на поиски и нашел. За соседним корпусом бульдозер работал. Говорю бульдозеристу: "Огреби нам мусор". — "А что мне за это будет?" — "Стакан спирту". Он как подхватится, чуть меня не сшиб и через двадцать минут весь мусор сгреб, выпил спирт, жует яблоко и спрашивает: "А еще ничего не надо сгребать? Я за полстакана согласен. Мне как раз надо в баню отправляться".

— Это называется умышленной дискредитацией общественного мероприятия в глазах общественности и спаиванием трудящегося человека за счет государства, — сказал сидящий на подоконнике сын Кузьмича Станислав, а попросту Стаська.

— Ого! — изумился Семей. — Здорово сказано. Ну-ка, повтори.

— Не выйдет, — Станислав развел руками. — Я уж и сам позабыл. Такое можно произнести только раз в жизни, экспромтом.

Отслужив действительную на Черноморском флоте, получив звание специалиста первого класса связи и радиотехнических средств, Станислав, однако, не пошел по этой специальности, а вернулся на "Серп" опять в подручные сталевара и теперь, закончив заочно Институт стали, работал бригадиром на той самой печи, возле которой чуть ли не всю свою трудовую жизнь простоял Кузьмич. Эта печь, следовательно, досталась Станиславу как бы по наследству, хотя такому подарку он был не особенно рад: мог бы получить печь и более совершенную, поновее отцовской: Однако в цеху так всем хотелось, чтобы он работал именно на том мартене, в котором варил сталь его отец, что отказываться было бы грешно и кощунственно. Тем более самому Петру Кузьмичу тоже очень хотелось передать вахту сыну, и теперь, встречаясь с ним, старик дотошно расспрашивал Стаську про все заводские дела и про то, как вела себя за последние смены печь, какой марки варят сейчас в ней сталь и за сколько часов удается сварить её.

Станислав по обыкновению отвечал:

— Да стоит, батя, стоит твои "Гужон", стоит, ничего ему не делается, и печь ведет себя нормально, так что не волнуйся, на "Гужоне" полный порядок.

— Жизнь есть жизнь, — продолжал меж тем беседу уже Сергей и, фыркнув, демонически усмехнулся. — Ни одна человеческая судьба не похожа на другую. У нас в доме живет интересная тетка, маляром в каком-то СМУ работает. Такая разбитная, веселая тетка, прямо страх даже при виде ее берет. Она ни разу замужем не побывала, у нее уже пять деточек, мальчиков и девочек…

— Говорят, наша сборная опять где-то там в Южной Америке проиграла, — перебил его Станислав. — Кто, братцы, читал?

— А ты "Футбол" выписывай, тогда будешь в курсе, — ответил Семен.

— Я "Советский спорт" выписываю.

— В твоем "Спорте" про футбол два раза в году печатают: на открытие и на закрытие.

— Не ври, ну не ври, — засмеялся Станислав. — Да и откуда тебе знать, что два раза в году?

— Так я оба издания регулярно читаю. Но ты не горюй, наши не проиграли, а выиграли, и не футболисты, а баскетболисты.

— А у нас здесь вот что недавно было, — заговорил Петр Кузьмич, легонько постукивая короткими сильными пальцами по деревянному подлокотнику низкого модного кресла, в котором он сидел возле такого же модного треугольного столика на трех ножках. Этот столик с двумя креслами подарил родителям на новоселье озорник Станислав, чтобы дед с бабой, как строго наказал он, непременно по вечерам пили тут коктейли и черный кофе по-турецки.

— Вот что недавно случилось, — говорил Петр Кузьмич. — Прислал мне с Урала, с Магнитки, сталевар Коробейкин телеграмму. Мы с ним много лет соревновались. Знаешь такого? — спросил он у сына.

— Знаю, — сказал Станислав.

— Прибежал с этой телеграммой паренек с почты, а нас с бабкой как назло дома не было.

— Куда же вы девались, интересно знать? — спросил Станислав.

— Бабка известно, по магазинам шастала…

— А ты?

— А я, дорогое чадо мое неразумное, в баню ездил. Отсюда до бани теперь километров пятнадцать, не меньше, понял? Это тебе не на Рогожской. Там, бывало, хоть в одну, хоть в другую, хоть в третью. Пять бань, и все под боком.

— Ну ладно. Ты, батя, о деле давай, не отвлекайся, — сказал Станислав.

— Это, если хочешь знать, как раз к делу и относится. Я тебе не балалайка, чтобы по каждому пустяку языком трепать, — Кузьмич намекал на невестку, жену Станислава, Шурочку, которую прозвал балалайкой за то, что она мгновенно встревала в любой разговор, высказывалась по всякому поводу, хотя иногда и не знала, о чем шла речь.

Сергей при этих словах по-ежиному фыркнул, кандидат наук громко заржал, а Станислав, добродушно улыбаясь, проговорил:

— Валяй, батя, валяй.

— Вот я и валяю по силе возможности. — Петр Кузьмич, лукаво прищурясь, оглядел по очереди собеседников, которых любил, гордился ими и при всяком случае, хвалясь своими ребятами, добавлял: "И все они у меня называются на Сы, вот какая штука".

Досказывать историю с телеграммой пришлось уже за столом.

— Так вот я и говорю, — продолжал Кузьмич. — Потолкался тот паренек на лестничной клетке да и постучал в дверь к соседу. Слышит — радио гудит, а люди не отзываются. Он тогда к другому соседу. У обоих, между прочим, в дверях эти самые глазки торчат. И вот из-за второй закрытой двери женский голос спрашивает: "Кого надо?" Паренек говорит, что, мол, соседу ихнему телеграмму принес, а его, меня то есть, дома нет, так не откроют ли они дверь, чтобы расписаться в книге, принять телеграмму и потом вручить мне. А ему из-за двери ответ: "Не знаем такого". Меня то есть не знают. Видали? И все. Постоял паренек, чувствует, что за обеими дверями тоже стоят, притаились, рассматривают его в глазок всякие там тетки и бабки, постоял, стало быть, и подался обратно на почту, не выполнивши в срок важного задания.

— Откуда же тебе такие подробности известны? — спросил Станислав.

— А парнишка, когда второй раз телеграмму принес, рассказывал. Ну, говорит, и люди у вас в доме живут. А я ничего ему возразить не могу, поскольку мне невыразимо стыдно за тех людей, к которым и я вроде бы теперь причислен по штату.

— Давай мы и в твою дверь глазок ввинтим, — предложил Станислав. — Будешь от нечего делать поглядывать, кто куда пошел, кто к кому пришел. Тебе все видно как на ладони, а тебя никто не видит. Отличное занятие для пенсионера. Ввинтить?

— Я тебе ввинчу, — сказал Петр Кузьмич.

А на столе было то, что и должно было стоять на столе у таких хлебосольных хозяев, как Петр Кузьмич и Васена Ильинична. Чего же на том столе только не было! И холодец, и мерлуза заливная, и щука фаршированная, и колбасы трех сортов, и сыр, и брынза, и — ах ты, господи боже мой! — даже икра. И не кетовая, не зернистая какая-нибудь, а настоящая грибная. Васена Ильинична делала такую икру из сушеной пробели с репчатым луком, уксусом и перцем, и та икра была столь вкусна, что сама таяла во рту. Ну и, конечно, возвышалась на столе гора жарких пирогов с зеленым луком и яйцами. Такие пышные румяные пироги опять же могла печь только Васена Ильинична.

Нынче Петр Кузьмич выпил только одну рюмку. Больше пить не стал, отодвинул рюмку, категорически сказал: "Все. Пока больше не могу. Дела". И ему не стали возражать, и когда выпили по третьей — никто не заметил, что языки у всех сами собой развязались, на ум начали поспешно приходить, толпясь и мешая друг другу, всяческие идеи, и за столом завязался такой разговор, что сразу нельзя было и понять, кто с кем и кто о чем толкует.

— Вы, батя, не горюйте, здесь тоже со временем сложатся свои традиции, — утешал Петра Кузьмича благодушный Семен, — и все придет в свою норму: добрососедство, почтение, все-все…

— А кто им дал право нарушать к чертовой матери давным-давно сложившиеся традиции? Зачем людей перегонять с одного городского конца на другой? — воскликнул Петр Кузьмич. — Ты так сделай, чтобы я продолжал традиции, заложенные в нашей Рогожской еще, может, прадедом моим. И чтобы внуки мои дальше их продолжали. Вот какие мои претензии. А нас, Масловых, к примеру говорю, расселяли по всей Москве-матушке, где уж нам теперь…

— А ты здесь, батя, и продолжай свои традиции, — сказал Станислав.

— Нету их больше, в Рогожской оставил, на Курской канаве.

— Ну, там и без нас хватит, кому традиции хранить, — по-ежиному фыркнул Сергей.

— А если и тех хранителей не окажется? — спросил Петр Кузьмич. — Их ведь тоже за милую душу, не спросись, перетасуют. Вон по Рабочей улице что творится: всю сплошь заново застроили одинаковыми домами.

— А ты что хотел, отец, чтобы весь век там деревянные развалюхи торчали? — вмешалась в разговор Васена Ильинична. — Чай, всем хочется пожить в хороших квартирах, чтобы с удобствами. Нашлендалась я за свою жизнь на колонку за водой в Рогожской нашей разлюбезной, знаю, почем фунт изюму, особенно если зимой.

— Памятники старины восстанавливают, церкви, соборы, часовенки. Это хорошо, — продолжал Петр Кузьмич, как бы не расслышав замечания жены. — Вот, мол, глядите, мы тоже не лаптем щи хлебали. История! А кто будет в ответе за нашу революционную историю?

— Ну, ты уж опять, батя, опять тебя занесло, — заметил Станислав.

— Нет, подождите, он прав, как никто, — закричала раскрасневшаяся, возбужденная Шурочка. — Папа, мы выпьем за ваше здоровье. Стаська, он прав. Столько ценных памятников старины восстановлено, сколько прекрасного сохранится теперь на долгие-долгие годы!

Сказать страшно. Вот поглядите на церковки около гостиницы "Россия". Как это трогательно, и великолепно, и красиво, мы даже не предполагали.

— Сундук, — сказал Станислав.

— Что — сундук? — удивилась Шурочка.

— Гостиница твоя — сундук с окнами.

— Но это все равно прекрасно, Станислав, ты не спорь. — У Шурочки даже слезы выступили на глазах от огорчения. — Маленькие такие исторические церковки на фоне огромного современного стеклянного здании.

— А Зарядья-то уж нет, — печально проговорил Семен. — Зарядья нет, вот что. Целой страницы московской истории.

— Я говорю не про то, — сердито глянув на невестку, сказал Петр Кузьмич. — Вот когда перетрясут всю Москву, будет поздно. Как тогда?

— Но ведь мама тоже права, — мягко, с укором глядя на отца, проговорила старшая дочь. Ее звали Надеждой. Она и теперь продолжала работать в лентопрокатке "Серна" травильщицей, хотя и являлась супругой кандидата наук. Когда она выходила замуж, Семен еще разъезжал по шихтовому двору завода в кабине мостового крана, и никому в те времена не приходило в голову, что над грудами металлического лома катается взад-вперед будущий ученый. — Ну, кто согласится жить в таких развалюхах, пойми, — продолжала Надежда.

— Мы тут немного в сторону ушли, — прервал ее супруг. — Дело не в развалюхах. Я так думаю: если мы имеем возможность восстанавливать деревянные церкви, почему бы на месте старого деревянного дома не построить точно такой же деревянный дом, чтобы сохранить улицу в неприкосновенности. Конечно, исторически важную и ценную улицу. Ту улицу, где в девятьсот пятом году, например, были баррикады, или ту, по которой рабочие дружины с "Гужона" и Курских мастерских шли вышибать из Кремля юнкеров.

— Во! — восхищенно воскликнул Петр Кузьмич. — Голова! И я про то же. И дай ты мне в этаком доме не каморку, а квартиру, все удобства чтобы.

— Погоди, батя, дай досказать, — продолжал Семен. — Во всех городах есть старинные уголки. В Праге, в Париже, в Вильнюсе, в Варшаве, в Таллине. А в Москве такие уголки найдутся? Ведь все старое интен-сивно идет под бульдозер, под чугунную колотушку, на развал, на снос. И вот пройдет какое-то время, и у нас могут спросить: а не сохранилось ли у вас где-нибудь на Пресне или в Рогожской такой улицы, квартала такого, где рабочий класс даже при царском режиме был хозяином положения, формировал свои рабочие боевые отряды, откуда пошел на штурм Кремля? Не сохранилось? Почехму же?

— По-чему?! — вскричал Петр Кузьмич.

— Вот именно, вот именно! — вслед за ним закричала Шурочка. — Зачем? Почему?

— И ты, девка, молодец у меня, — восхитился Петр Кузьмич. — Хороша на подхвате.

…А время шло. За столом становилось все шумнее, гомонливее, и разговор про традиции и жилища, начатый Петром Кузьмичом, сперва почему-то перекинулся на события в Северной Ирландии, а потом никто не успел даже глазом моргнуть, никто даже не заметил, как это так случилось, что разговор закрутился уже вокруг да около легкоатлетических соревнований.

Станислав, слушавший пригорюнясь иронические и безапелляционные разглагольствования пофыркивающего вертолетчика, тихонько и чуть фальшиво, как бы нащупывая верную тональность, запел:

Когда весна придет, не знаю,

Пройдут дожди, сойдут снега,

Но ты мне, улица родная,

И в непогоду дорога…

И сестры с Шурочкой, и даже баба Вася, словно только и поджидали с тайным нетерпением, когда он запоет, тут же не крикливо, а легонько, с чувством, подстраиваясь к нему, негромко подхватили песню, и голос Станислава, как только женские голоса присоединились к нему, окреп, осмелел и уже звучал обрадованно, сильно и точно. Тогда и женщины усилили голоса, поддали.

А Сергей с Семеном все спорили о бегунах, прыгунах, стайерах, спринтерах, пятиборцах, метательницах дисков и ядер, и Петр Кузьмич очень внимательно глядел то на одного, то на другого, ничего в этом споре не смысля, но когда зачалась и окрепла песня, он слушал уже не их, а как ладно, стройно и хорошо поют эту песню Стаська с женщинами, и что-то такое необъяснимое все сильнее с беспокойством и радостью стало как бы подмывать его изнутри, приподнимать со стула, окрылять, расправлять плечи; он почувствовал себя молодым, сильным, ловким, когда — все нипочем, все у тебя впереди, горы можно свернуть и в огонь готов и в воду…

Вот в каком вдруг состоянии почувствовал себя Петр Кузьмич, слушая песню, а когда Стаська с женщинами особенно стройно, неторопливо и красиво, как показалось старшему Маслову, запели:

Я не хочу судьбу иную,

Мне ни за что не поменять

Ту заводскую проходную,

Что в люди вывела меня, —

спазмы сдавили старшему Маслову горло.

Тут уж Петр Кузьмич вознесся вовсе. Ему мгновенно вспомнилась "серповская" проходная номер один, что на Золоторожском валу, напротив Таможенного проезда, та самая заводская проходная, которая вывела его в люди, и он ни за что и ни на что не променяет ее, и другой судьбы ему не надо, он горд своей судьбой, он варил сталь для родной Советской России и в первые пятилетки, и когда фашисты стояли под Москвой, и даже ту сталь варил, что пошла на постройку космических кораблей. Теперь сын Стаська стоит на его месте, возле его печи; Стаська каждый день проходит на завод как раз через ту проходную, которая и его вывела в люди, — все это мгновенно и так ярко и радостно представилось Кузьмичу, что он уже не в силах был дальше молчать, чинно сидеть за столом, вскочил и крикнул:

— Вот! Правильно! Главная основа жизни, суть всего на земле — заводская проходная номер один!

Тут песня кончилась, все засмеялись, заговорили:

— Гляди, какие фортели наш батя выкидывает!

— Папа, вы даже помолодели!

— Совсем ошалел, старый, — это уже, с укором и восхищением глядя на разошедшегося супруга, произнесла баба Вася.

А Петр Кузьмич стал собираться в дорогу.

— Ну, мне пора по делам, — сказал он. — Вы тут сами догуливайте.

С этими словами он вышел из-за стола, приладил к шее галстук-самовязку и надел пиджак.

Баба Вася, суетливо поднявшись, толстенькая, маленькая, захлопотала возле мужа, одергивая пиджак, проводя ладонями по плечам и спине его, не то смахивая пушинки, не то разглаживая складки, не то подбадривая мужа.

— Хорош, хорош, — сказала Надежда и поглядела на сестру и золовку. — Хорош, а?

Шурочка сейчас же подхватила:

— Лучше нашего папаши и нет никого во всей, может, Москве.

— На Пресне есть, — возразил Сергей. — А вот в Рогожской теперь, верно, такого не осталось. Переселили, обштопали патриота.

— Ладно трепаться, — миролюбиво проворчал Петр Кузьмич.

Тут поднялся Станислав, приложил ладонь к виску, будто взял под козырек, и торжественно произнес:

— Товарищ начальник! Во время вашего отсутствия по случаю экстренно-важной инспекционной поездки во вверенном вам подразделении будут мир и благодать. Сейчас же допьем-доедим и четким строевым шагом отправимся на пруд. Какие будут ваши указания насчет обеда?

— Дылда ты, Стаська, — сказал Петр Кузьмич, ласково поглядев на сына, и, уже направляясь к выходу, сказал жене. — Насчет обеда, если чего такого не хватит, ты, Вася, скинешься с ними. Уразумела?

— Ладно, ладно, иди уж, — сказала баба Вася, закрывая дверь. — Скинусь. Поезжай, наведи порядок, как же…

И Петр Кузьмич поехал.

В долгом времени аль вскоре, сделав две пересадки, без особых трудов и волнений, лишь немного помяв бока при посадке и высадке, он прибыл в родные, любезные сердцу его места.

Территория, находившаяся под его пристальным и ревностным присмотром, была не так уж велика, но не так и мала. Начиналась она от Астахова моста, и главное ее направление шло напрямик по Ульяновской, потом по Тулинской улицам, через площадь Ильича и потом, опять же никуда не сворачивая, вдоль по шоссе Энтузиастов под железнодорожный мост Курской и Горьковской дорог, вдоль Курской канавы, мимо завода имени Войтовича и кончалась на стыке Старообрядческой и Проломной улиц. Если по этому главному направлению пройтись пешком, потратишь не так много времени. Но это-то направление, особенно участок его от Астахова моста до площади Ильича да прилегающие к нему улицы, и хотелось Петру Кузьмичу сохранить для потомства в полной неприкосновенности! Даже одни лишь названия давали ему право утвердиться в этой идее: Волочаевская, Самокатная, Коммунистическая, Школьная, Библиотечная и — рабочие переулки. Рабочие переулки! Но центральными все-таки были Тулинская и Ульяновская. Именно по этим улицам двигались некогда к центру Первопрестольной сомкнутые грозные колонны рабочих демонстрантов с красными знаменами, а потом, с оружием в руках, подпоясавшись ремнями да пулеметными лентами, поспешали к Кремлю боевые рабочие дружины. По этим улицам проезжал к рабочим курских железнодорожных мастерских Владимир Ильич Лепин.

Площадь Ильича, Тулинская, Ульяновская…

Теперь Петру Кузьмичу Маслову надо было установить, какой урон и в каких размерах может быть нанесем этим достопримечательным историческим улицам строительством нового, как сообщил Стаська, дома.

Еще подъезжая к Астахову мосту, он начал волноваться, а когда троллейбус свернул на Ульяновскую, Петр Кузьмич и вовсе потерял покой, заерзал на сиденье, закрутил головой из стороны в сторону. Однако, если не считать нового здания иностранной библиотеки, выросшего с угла на Яузской набережной, Ульяновская улица до самой Землянки была пока в полной неприкосновенности, что очень обрадовало товарища Маслова. А вот когда троллейбус вынырнул из-под моста на Садовом кольце, Петр Кузьмич насторожился, но — напрасно: слева промелькнули только те новые строения, про которые Петр Кузьмич знал давно и которые, так же, как и библиотеку возле Астахова моста, воспринимал с огорчением и неудовольствием, но как неизбежности, с коими приходилось мириться. Дальше опять все было хорошо, по-старому. Показались побеленные, словно сахарные стены Андроньевского монастыря, и от площади Прямикова, первого председателя Рогожско-Симоновского райсовета, началась Тулинская улица. Двух- да трехэтажные дома ее, много повидавшие на своем веку, но еще очень прочные и с виду удобные, стояли весело, тесно, и неширокая улица была празднично, по-полуденному, по-воскресному пустынной, насквозь пронизанной солнцем до самой площади Ильича, куда и пришагал ни шатко ни валко Петр Кузьмич Маслов, выбравшийся из троллейбуса у площади Прямикова.

Шел Кузьмич по Тулинской, улыбался бог знает чему и все-то тут было ему знакомо с детства: аптека, гастроном, парикмахерская, мануфактурный магазин…

— Ба! Сколько лет! Петр Кузьмич, дорогой. — На него, растопырив руки, шел здоровенный малый. — Как здоровье, как жизнь молодая? — спрашивал малый, облапив Кузьмича, который от неожиданности никак не мог вспомнить, кто этот малый и откуда.

Малый был очень рад встрече и не выпускал Кузьмича из объятий до тех пор, пока тот не объяснил, как обстоит дело со здоровьем и молодой жизнью.

После этого шагов через пятьдесят Кузьмичу повстречалась знакомая бухгалтерша из сталепроволочного и тоже стала расспрашивать о здоровье и о том, хорошо ли ему живется на новом месте. Кузьмич отвечал: со здоровьем бывает всяко, а жить на новом месте, как говорится, и скучно, и грустно, и некому руку пожать.

— А мы пока в старом доме так и живем, — с недоверчивой улыбкой выслушав его, сказала бухгалтерша. — И когда нам дадут, неизвестно. А как хочется пожить в новой квартире, знали бы вы! Ах, как хочется!

После этих ее слов Петру Кузьмичу стало несколько не по себе, неловко, будто он виноват перед знакомой бухгалтершей, которой надоело жить в старенькой квартирке и которая никак не может понять, отчего ему невесело в новом современном доме. Ей все это было так же непонятно, как было непонятно дочерям, сыну, зятьям, невестке, даже долголетней спутнице жизни его бабе Васе.

А ведь стоило ему лишь приехать сюда, как он и чувствовать себя стал иначе. Все здесь было иначе, проще, домашнее: и люди, и воздух, чуть припахивающий какой-то химией, втихую, должно быть, выпущенный на волю фармацевтическим заводом.

После бухгалтерши Петру Кузьмичу повстречались еще пять знакомых рогожских старожилов. С иными он останавливался потолковать, с иными лишь радушно раскланивался, и, когда пришел на Курскую канаву, конечный пункт своей инспекции, даже ноги отяжелели от ходьбы, и он подсел к первой же компании, восседавшей в одном из дворов за шатким самодельным столиком, яростно заколачивая козла.

Тут уж сплошь все были свои. Степенный, с животиком, Алексей Петрович с "Войтовича", Генка с Валеркой из сортопрокатки, водитель троллейбуса Прянишников, тощий длинноногий старик, электромонтер — пенсионер Антипкин. Пенсионера, должно быть, недавно вышибли из игры, и теперь он находится в роли зрителя.

— А вот и Петр Кузьмич пришел, — сказал Генка из сортопрокатки. — Я же говорил, что он обещал зайти.

Только тут Петр Кузьмич вспомнил, что тот здоровый малый, радостно тискавший его в своих объятиях на Тулинской улице, был Генка. Как же это он не узнал сразу Генку из сортопрокатки, жителя Курской канавы?

Начались расспросы, разговоры: кто да где, что да как.

— Я вашего Стаську частенько встречаю, а вот Надю с Таней не видал. Они еще не уволились с завода? — спрашивал Генка.

— Работают, куда им, — отвечал Петр Кузьмич.

— А Колька-то Лукашин, слышь, Колька-то. — нетерпеливо дергал Кузьмича за рукав монтер-пенсионер, — Колька-то, года не прошло, как жену похоронил, глядим, недавно новую привел. Я ему, Кузьмич, говорю — зачем? А он мне говорит…

Монтер Антипкин дергался и кривлялся. Он еще не оправился как следует от паралича, и из правого глаза его, с красного века, стекали и капали слезинки. А он все торопился, обрадованно увидев Кузьмича, рассказать ему не то смешное, не то трагическое про Кольку Лукашина, второй раз женившегося, хотя и года не прошло после смерти первой жены.

— Да ладно тебе, — с досадной, несколько презрительной жалостью сказал ему Алексей Петрович, смешивая на столе костяшки домино. — Не суетись. Кузьмич у нас теперь гость, и надо его принять по-нашему, как положено.

— Так о чем речь?! — воскликнул Генка.

— Я сейчас, я сейчас, — засуетился монтер Антипкин, хлопая ладонями по карманам пиджака и брюк, — я сейчас… кошелек вот где запропастился…

— Так о чем речь?! — снова закричал Генка. — У нас же с Валерой и то и се! Я, когда вас встретил, Петр Кузьмич, я ведь в магазин летел. Гляжу — Петр Кузьмич! Своих не забывает. Как поется — не забывай свою заставу. Ее не забудешь вовек. Прощенья нет, если забудешь. Так, Алексей Петрович?.

Меж тем Валерка, такой же, как и Генка, здоровый, красивый и сильный молодой человек, тоже, в белоснежной рубашке с закатанными по локоть рукавами, в темных, дорогого трико, заботливо отутюженных брюках и легких, тоже, видать, дорогих ботинках, уже поставил на стол бутылку водки, пару бутылок пива, положил пару скрюченных воблин, ломти ржаного хлеба, вытащил из кармана граненый стаканчик, дунул в него, протер носовым платком, и Генка, оглядев стол, сказал:

— Можно приступить. По рюмочке, Петр Кузьмич!

— Ладно, уж так и быть. Разве ради встречи.

И приступили.

— Ты, Алексей Петров, объясни мне, — говорил Петр Кузьмич, нюхая хлеб, — что значит наша Рогожская. Взять меня: уехал, совсем рассчитался, квиты, значит, вроде бы, а вот не могу. Что значит?

— Я тут, Кузьмич, слышь, всю жизнь, поверишь, — спешно задергал Петра Кузьмича за рукав монтер Антипкин. Правый глаз его все плакал и плакал.

— Без Рогожской мне не жить, — убежденно сказал водитель Прянишников, а Генка продекламировал:

— "На свете много улиц разных, но не сменяю адрес я…" — И сказал он эти слова так влюбленно, что Петра Кузьмича вновь стало было возносить. Он опять представил себе проходную номер один, что вывела его в люди, свой мартеновский цех и опять было собрался взвиться, опять его начало подмывать, да в это время заговорил Алексей Петрович.

Он был старше и Кузьмича, и монтера Антипкина, не говоря про водителя и про Генку с Валеркой, но крепок был этот маленький усатый да пузатый краснодеревщик. Крепок и памятлив. Ему давно было пора на пенсию, но он работал как молодой, без устали, хоть бы что ему. Память у него тоже была молодая, яркая. Ему, предположим, было пятнадцать лет, когда Владимир Ильич Ленин приезжал к ним в Курские железнодорожные мастерские, но он помнил об этом приезде вождя так свежо, будто Владимир Ильич побывал здесь совсем недавно.

— Родные места, Петр Кузьмич, трудно позабыть, — заговорил старый краснодеревщик. — Все тут тебе дорого, все знакомо, потому и тянет, зовет — родина.

— И хочется, чтобы она процветала, — подхватил Петр Кузьмич.

— Правильные слова.

— И чтобы хранила революционную историю.

— Тоже правильно.

— Стаська сказывал, на Тулинской дома собираются ломать, так ты ведь районный депутат, смотри.

— Вот этого не слыхал.

— Нельзя такую историческую улицу рушить.

— Согласен целиком и полностью.

— Это же наша рабочая история.

— Тоже правильно.

Так согласно и дружно поговорили они еще с полчаса, а потом всей компанией пошли провожать Петра Кузьмича на троллейбусную остановку.

— Ты приезжай еще, Кузьмич, приезжай, — говорил, стоя возле стола, монтер, горестно глядя вслед Кузьмичу.

— Это нас с тобой так на фронт провожали, помнишь? — сказал Прянишников, обращаясь к Алексею Петровичу.

— А как не помнить. Помню. Я все помню.

— Сколько нас в тот день с улицы на фронт ушло?

— Восемь человек.

— А вернулись мы с тобой, — вздохнул водитель.

Когда вышли за ворота, во втором этаже распахнулась рама, приподнялась тюлевая занавеска, высунулась в окошко русая головка и вкрадчивый голосок пропел:

— Валера, ты куда?

Валера поднял голову, засмеялся:

— Кузьмича провожаем, Лялечка.

— Петр Кузьмич, здравствуйте, — весело защебетала Лялечка. — Что же вы так быстро уезжаете? Мама, — это уже в глубь комнаты, — Петр Кузьмич Маслов приехал.

И вот уже рядом с русой головкой в окне появилась седая старушечья голова, и женщины стали кричать:

— Как Наденька, Таня?

— Внучата как, Кузьмич? Васена здорова ли?

— Заехала бы как-нибудь Васена-то. Или вы с ней забыли Рогожскую свою?

— Да как можно! — в сердцах вскричал Кузьмич.

Даже слезы навернулись ему на глаза. И черт его дернул уехать отсюда. Ах ты, Курская канава, родные кузьмичовские места! А тут еще Генка, дьявол, напевает;

Не забывай, не забывай своей заставы,

Своей судьбы, своей любви не забывай…

"Да как же можно забыть, — растроганно думает Кузьмич, шагая с друзьями к троллейбусной остановке. — Родину свою можно ли забыть!"

Никто из рогожских друзей, конечно, не догадывался, что приезжал он сюда недаром, неспроста, а корысти ради: узнать, разведать, все ли тут цело, сохранно, нет ли каких-либо резких, ощутимых уронов, основательно изменивших бы в худшую сторону приметы родных его мест.

Однако все пока шло, как он мог убедиться, нормально, ничто особых беспокойств не вызывало, а те исключения, которые давно им воспринимались как неизбежное зло, были, конечно, не в счет.

Долго ли, скоро ли, потолкавшись и вновь намяв бока при пересадках, Петр Кузьмич вернулся восвояси, пребывая, однако, в бодром и покойном состоянии.

Все уже были дома, ждали его обедать, и он, как вошел, стал раздавать всем приветы, пожелания и наказы, а когда Станислав спросил: удачно ли прошла поездка, он весело поглядел на сына и ответил:

— Порядок. На родине нашей — порядок! Теперь пока могу быть спокоен. Все пока хорошо. Меня так просто, как тебя, из родных мест не выселишь.

Долгие годы

Еще утром Василиса Петровна почувствовала себя — слабой и разбитой. Ноги сделались будто чужие, в ушах стоял тупой шум, ломило виски, затылок, и неудержимо тянуло полежать, отдохнуть. Но она весь день ходила пошатываясь, маленькая, сухая, сутулая, приготовила обед, перемыла всю посуду, вытерла пыль с подоконников, этажерки, буфета, полила цветы и все ворчала, подбадривая себя: "Ну-ка, ну-ка, старая кочерыжка, придет срок — належишься".

К вечеру ей стало хуже, но она еще выстирала Ленины рубашки, развесила их во дворе и уже только после этого, чувствуя, что нет больше у нее никаких сил, прилегла. Сделалось вроде бы легче.

В комнате был полумрак, за окном, гоняя по двору мяч, отчаянно, будто случилось невесть что, кричали мальчишки, и Василиса Петровна беспокойно подумала: "Как бы они на рубашку мячом своим печатей не налепили. Надо бы сходить снять, дома досохнут", — но не только подняться, даже пошевельнуться уже не хватило ни сил, ни желания. "Помирать, видно, пора", — добродушно подумала она, и стало жалко Леню: как это он один останется, кто присмотрит за ним? Говорила ведь: женись, пока мать жива, сколько раз говорила, а он лишь засмеется, тряхнет кудрями: "Мне и так пока хорошо, мама", а самому двадцать третий год пошел. И хоть бы на братьев да на сестер посмотрел, с них взял пример. Николай двадцати лет женился, сам теперь скоро сыновей женить станет. Ольга тоже. Две дочки через год, через два школу заканчивают. Хорошая семья у Ольги. И муж хороший, сталевар Василии Живков. Или Сашу взять. Впрочем, нет, с этого пример брать опасно: второй раз женился и вообще живет шумно, и будто, чтобы позлить или обидеть людей, любит делать не так, как все, а, наоборот, по-своему. А вот Аленка, эта молодец. Полюбила раз — и все тут. Три года с войны от жениха никакой весточки не получала. Придет, бывало, домой, заплачет, а сама: "Не верю я, мама, что он погиб, вернется он, сердцем чувствую, вернется". — "Ну и хорошо, — скажет мать, — и верь и чувствуй, если так. Сердце, оно не обманет". И гляди — вернулся! Где только не был, бедовая голова! Из плена, из концлагеря бежал, в итальянских партизанах с фашистами сражался. А Илья не вернулся. Перед самым концом войны, как написано в похоронной, которую прислали из военкомата, "погиб смертью храбрых в боях за город Будапешт".

Портрет Ильи, майора-летчика с Золотой Звездой Героя и тремя орденами Ленина на груди, висел над диваном, на котором сейчас лежала усталая, непривычно тихая Василиса Петровна.

Вспомнив Илью, она стала думать, какие хорошие дети выросли у нее, все коммунисты; даже Леня, несмотря что еще молодой, и тот принят в партию. А как им не быть коммунистами? Если бы не Советская власть, не партия, которые помогли ей воспитать, обучить, вывести ребят в люди, даже незнамо, кем они и были бы. А Илюша вот стал кадровым командиром — Герой Советского Союза; Ольга — крановщица, член заводского парткома; Саша — директор завода на Волге; Николай — инженер, со всей семьей уехал на целину хлеб государству выращивать, теперь на Алтае живет, механиком в совхозе работает; Аленушка студентам в институте преподает — вон куда махнула! — а Леня художник, такой портрет с матери нарисовал, что на Кузнецком мосту выставляли, будто она знаменитый человек.

А чем она знаменита? Ничем. Самая обыкновенная, безвестная, каких в стране сотни тысяч, а может, даже миллионы. Другие, вроде Ольги, на работе прославились, или артистками в Большом театре стали, или, как Аленушка, учеными, а она за семьдесят-то лет чего такого выдающегося сделала? Ничего, хоть и прожила вон как долго. Ладно, хоть ребята постараются сделать, оправдаются за нее перед партиен, у которой она так и останется, видно, в неоплатном долгу.

В комнате уже совсем смерилось, когда в наружной двери завозились ключом, щелкнул замок и вошел, посвистывая, Леня, высокий, стройный, молодой. Леня включил было электричество, но, увидев мать лежащей на диване, перестал свистеть и торопливо погасил свет.

Василиса Петровна, собрав остатки сил, приподнялась на локте, чтобы встать и разогреть ему обед, но Леня замахал на нее руками:

— Лежи, лежи, отдыхай, я сам все сделаю, — и пошел на цыпочках в кухню.

Она снова в изнеможении опустила голову на подушку, тихо, виновато проговорила:

— Ты уж не обессудь, ноги что-то не ходят.

Но Леня, загремев в кухне кастрюлями, не услышал ее слов или не придал им особого значения.

А Василиса Петровна тем временем продолжала размышлять над своей и детей своих жизнью. И жизнь эта, не очень богатая событиями, когда трудная, когда веселая, проходила перед ней складною чередой, без путаницы, во всей своей неповторимой простоте, будто она читала про эту жизнь в книжке, так что даже было удивительно.

Вот представилась ей морозная октябрьская ночь в Москве, баррикады на улицах, тревожные окрики патрулей в холодной тьме переулков, рабочие-дружинники с Рогожской, поспешающие скорым шагом к Кремлю, а среди них, с винтовкой на плече, с лимонками на поясе, ее муж Иван Иваныч, модельщик с "Гужона", серьезный, решительный, и она — в ногу с ним. Как давно это было, и как все памятно! Сорок лет прошло уж, как шагала она к Кремлю в рядах дружинников, с санитарной сумкой, больно хлопавшей по боку, а потом перевязывала дрожащими с непривычки да от поспешности пальцами раны товарищей.

А в восемнадцатом году их с Иваном Ивановичем записали в продотряд, и они поехали в теплушках за хлебом для голодной Москвы. Там, в Донских степях, в перестрелке с белыми сложил свою голову ее строгий, рассудительный Иван Иванович, с которым, думалось, не расстанутся они весь век. И это тоже было давным-давно, как вернулась домой одна, — тоже почти сорок лет назад.

А года два спустя после возвращения (Василиса Петровна, тогда работала в фасонке, набивала землей опоки) шла она как-то зимним вечером домой с жаркого партийного собрания и встретила двух детишек: мальчика и девочку. Худенькие, испуганные, озябшие, брели они, взявшись за руки, по пустынной улице.

— Куда вы, милые? — удивилась она. — Замерзнете.

Мы к тете идем, — сказал мальчик.

— Вот мамка задаст вам! — сердито припугнула она. — В такой мороз по гостям ходить вздумали.

Ей самой было зябко. Как все делегатки, она носила мужские ботинки, кожаную тужурку и красную ситцевую косынку. А эта бойкая одежонка грела плохо.

Мальчик внимательно, кротко и в то же время с каким-то грустным осуждением посмотрел на нее.

— У нас нету мамы, — сказал он. — Она вчера умерла в больнице. — Он помолчал и, еще печальнее глядя на Василису Петровну, добавил: — И папы нет. Его белые на фронте убили.

— Батюшки! — ужаснулась она. — Да что же это такое! Как тебя звать-то? — Растерявшись, она даже не нашлась сразу, о чем спросить мальчика.

— Саша, — равнодушно сказал он.

— А тебя? — Василиса Петровна присела на корточки перед девочкой. Та заморгала часто-часто, нагнула голову и заплакала тоненьким, слабым голоском, словно комар:

— И-и-и-и…

— Ольгунькой ее зовут, — тяжело вздохнув, сказал Саша.

На Ольгунькиной голове неумело, кое-как был намотан большой, сильно изношенный, оставшийся, видать, после матери шерстяной платок, а из коротких рукавов залатанного пальтишка далеко высовывались голые, покрасневшие от холода ручонки.

У Василисы Петровны дрогнуло сердце. Она распахнула свою тужурку, подхватила Ольгуньку на руки, прижала к себе, чтобы хоть немного согреть ее, и дальше узнала от Саши толком лишь одно: ребятишки заблудились, так что уже не помнили ни того, где живет их тетя, ни того, с какой улицы они сами пришли.

— Бедные вы мои! Что же мне делать с вами? — проговорила она, оглядываясь в полном замешательстве.

Но на улице, заваленной сугробами, было пусто. В студеном зеленоватом небе скупо догорала желтая зимняя заря, кричали голодные галки, густо вихрясь вокруг церковного купола: наверно, никак не могли согреться.

— Ну-ка, — решительно сказала Василиса Петровна, обращаясь к Саше, — поспевай за мной!

Четверть часа спустя ребятишки уже сидели в ее комнате возле жарко накалившейся "буржуйки" и, старательно облизывая ложки, боясь уронить с них хоть крупинку, бережно и в то же время жадно ели горячую ячневую кашу, скромно сдобренную подсолнечным маслом.

Соседи пытались было советовать, учили, чтобы Василиса Петровна отдала ребятишек в приют, потому что сама еще молодая, выйдет замуж, своих детей народит, а так, с ребятами, кто ее возьмет?

Но она только хмурилась в ответ на эти бесполезные советы. Замуж Василиса Петровна не собиралась: не из тех она была, чтобы так легко забыть мужа, выбросить любовь к нему из сердца своего, да и Ольгунька уже стала звать ее мамой. Могла ли она хотя бы после этого в приют ее отдать?

Жить с ребятами стало беспокойнее, но теплей, уютней, отрадней. После гудка Василиса Петровна забежит на часок-другой в завком, в ячейку, к женоргу — и скорее домой, Постучится в дверь и спросит:

— Терем-теремок, кто в тереме живет?

А за дверью сейчас же раздаются два веселых ребячьих голоса:

— Мама Василиса да Оля с Сашей.

Скоро в этом небогатом тереме появились и еще два жителя: Колька с Илюшей.

Однажды теплым весенним днем Василиса Петровна нечаянно явилась свидетельницей отвратительной, ужасной сцены: остервенелые беспризорники толпой жестоко, нещадно били такого же, как и они, оборванного мальчика, молча лежащего, охватив руками голову, на булыжниках мостовой.

— Да вы что, стервецы, делаете! — закричала она в гневе. — Стыда на вас нет!

Она разогнала толпу, подняла судорожно всхлипывающего, с разбитой губой, с фиолетовым отеком возле глаза, мальчика и увела его с собой.

А сзади, как ей показалось, подосланный беспризорниками, крался за ними другой парнишка.

— Да ты что, мазурик, шпионишь за мной! — рассердилась она. — Вот надеру тебе уши!

Мальчуган лишь настороженно смотрел на нее издали большими красивыми глазами и не отставал до самого дома, хотя она еще не раз обещала расправиться с ним.

— Они меня, если попадусь, все равно убьют, — перестав всхлипывать и размазав по грязным щекам слезы, — просто, как-то очень обыденно сказал тот, которого она привела с собой. Это был Колька.

И опять, как тогда зимой, дрогнуло доброе сердце Василисы Петровны.

— Не бойся, не убьют, — грозно сказала она. — За что они тебя?

— За пятак. Я нашел пятак и не отдал. — Он говорил пришепетывая, так, будто сосал леденец, и произносил: "Жа пятак".

Василиса Петровна подстригла его ножницами, такими тупыми, что Колькина голова стала похожа на вспаханное поле, после чего, вымыв мальчика в корыте, переодела в чистые, хотя и поношенные рубашку и штаны, тотчас выменяв их у соседки на шаль, которой когда-то покрывалась по воскресеньям, выходя гулять с Иваном Иванычем.

У Кольки была веселая, лукавая физиономия, и даже синяк под глазом не портил ее милого очарования. Убедившись в том, что остается жить у Василисы Петровны, Колька вытащил изо рта пятикопеечную монету и, уже не пришепетывая, деловито, с достоинством произнес:

— На, возьми. Мне он не нужен теперь, пятак этот.

— Ну что же, давай, — согласилась Василиса Петровна, принимая от него монету, — если вправду нашел. Нам в хозяйстве сгодится. Так, стало быть, родных у тебя никого не осталось?

— Никого, — охотно отозвался Колька. — Все от тифу, как мухи, померли. Один братишка еще остался, Илья.

— Где же он?

Колька небрежно мотнул головой:

— А вон на улице стоит. Второй день.

Василиса Петровна поглядела в окно, и ей стало до того стыдно, что она не знала, куда девать свое покрасневшее лицо. На той стороне улицы стоял и с тоской, со слезами на глазах смотрел в сторону ее дома тот самый большеглазый парнишка, который преследовал их вчера всю дорогу и которому она грозилась надрать уши, чтобы не шпионил.

— Ну-ка, давай его сюда! — решительно сказала она. — Давай.

А пять лет спустя Василиса Петровна принесла на руках четырехлетнюю Аленку, мать которой, товарку Василисы Петровны по заводу, насмерть сшибло трамваем. К тому времени все мальчики уже ходили в школу, дома сидела одна Ольгунька.

Как-то в канун всенародного праздника Великого Октября, не то в седьмую, не то в девятую годовщину, Василису Петровну вызвали в завком.

— Ну-ка, Василиса, — запросто, грубовато, как это и принято было меж ними, потребовал от нее председатель, литейщик, приятель Ивана Иваныча, вместе с ними ходивший выбивать из Кремля юнкеров, ездивший с продотрядом за хлебом, — расскажи, как ты, живешь, детей растишь?

— Ничего, Петрович, живу, — смутившись, сказала она.

— Трудности бывают, преодолеваешь?

— Преодолеваю, ничего.

— Так вот. От имени нашей партийной ячейки и нашего заводского профсоюзного комитета решено оказать тебе помощь, поскольку дело воспитания — наше всеобщее дело. — При этих словах Петрович, насколько хватало рук, сделал большую окружность, а подумав, добавил: — И так далее.

И принесла она в тот день такие подарки ребятишкам, что, пока шла до дома, слезы сами катились из глаз: всем по новым ботинкам, девочкам — нарядные платья, мальчикам вельветовые костюмчики. Оделись в них ребята на праздник, и стало совсем их не узнать, до чего похорошели.

Так с того раза и пошло в каждую годовщину от заводского комитета и партячейки подарки ребятам, пока не подросли, не встали на ноги.

Сперва Николай, потом Илья с Сашей окончила школу, начали работать на заводе учениками, подручными, потом на самостоятельную работу перешли, а там, глядь, Илья уже уехал в военное училище по комсомольскому набору, а Николай с Сашей — в вузе на красных инженеров учатся.

Хорошие выросли ребята, хотя и разные все. Николай так и остался веселым хитрецом, подвижным, очень чувствительным; Илья был строг, спокоен, рассудителен, а Саша из тихого, застенчивого мальчика вырос таким своенравным и резким, что все время беспокоил. Василису Петровну, так как по характеру оказался сильнее всех других ребят и даже Николая, который был старше его на четыре года, сумел починить себе Ольга тоже вышла крута нравом, ноу неё это выражалось не так сильно, как у Саши.

Когда началась война, Николай с Сашей, уезжая на фронт, пришли проститься. А Илья вступил в бой в самый первый час.

— Идите, ребята, — сказала Василиса Петровна, — и победите. Это мой вам материнский партийный наказ.

— Твой наказ будет выполнен, мама, — весело и трогательно, со слезами на глазах ответил Николай, а Саша спокойно сказал;

— Ну, об этом ты могла бы и не говорить. Сами знаем. — У него была такая привычка — подчеркивать, что он все давно знает сам.

Николай после этих слов виновато улыбнулся матери, как бы извиняясь за бестактность брата. Но она сделала вид, что ничего не заметила: не тот был час, чтобы прикрикнуть, как, бывало, на Сашу.

Ах, Саша, Саша! Он и теперь, уже с седыми висками, продолжал тревожить мать своим поведением: взял да и женился недавно второй раз, бросив первую жену с ребенком. Василиса Петровна послала ему два больших сердитых письма, но они нисколько не образумили его.

За всех она была спокойна, только Саша со своим трудным характером да Леня, самый младший, все заставляли волноваться.

Леня появился в ее доме осенью 1941 года. Она нашла его на вокзале. Родители Лени погибли в Калинине при бомбежке, а сам он отстал от эвакопоезда.

Не думалось ей тогда, что не успеет она поставить Леню на ноги. "Как он теперь один останется? Рубашки вот надо бы снять", — с обычной своей заботой подумала она.

Скрипнула дверь, вошел Леня и так осторожно и тихо нагнулся над ней, что она почувствовала это лишь по его близкому дыханию и открыла глаза.

— Что ты?

— Не заболела ли ты, мама? — спросил он.

— Худо мне, — призналась она вновь, смежив веки. — Помру, видно, Леня.

— Ну что ты говоришь такое! — с тревогой и досадой воскликнул он.

— Я вот про тебя, как ты один останешься.

— Сейчас я "неотложку" вызову, — нахмурился Леня, не на шутку встревоженный.

— Не надо, милый. — И она слабым, вялым движением сухой морщинистой руки дотронулась до его плеча. — Лучше Ольгу позови.

Леня схватил плащ, шляпу и выбежал из дому, одеваясь на ходу.

Живковы жили на соседней улице. Леня ворвался к ним в квартиру, крикнул отворившей ему высокой полногрудой женщине, у которой все было строгое — и гладкая, на пробор, прическа, и выражение карих глаз, и манера держать себя (это и была Ольга Ивановна):

— Маме плохо! — и опрометью кинулся обратно.

Ольга Ивановна с мужем прибежали следом за ним.

— Что с тобою, мама? — крикнула она, лишь появившись в комнате.

— Плохо, Ольгунька, помру, видно, — тихо отозвалась Василиса Петровна. — Ты за Леней присмотри, не бросай его. Рубашки там…

— Леня! — решительно распорядилась Ольга Ивановна, привыкшая к тому, что ее беспрекословно все слушаются. — Вызови "неотложку".

Леня метнулся на улицу.

Однако все уже было напрасно, и пять минут спустя Василисы Петровны не стало.

Маленькая усталая старушка с простым, морщинистым, добрым лицом и тем живым, еще не успевшим отойти от нее выражением всепрощающей и всеобъемлющей любви и нежности к людям, какое встретишь у сотен тысяч, а может, у миллионов наших русских старух, словно заснув, лежала на диване, а со стены, с портрета в черной рамке, внимательно, чуть грустно, смотрел на нее большеглазый майор с Золотой Звездой Героя и тремя орденами Ленина на груди.

Василий Живков и Ольга Ивановна стояли подле дивана и не оглянулись, когда вбежал врач.

— Поздно, — сердито сказала Ольга Ивановна, глотая слезы. — Нет уж больше нашей матери.

Хлопоты по похоронам Василисы Петровны взял на себя Василий Живков, человек толковый, расторопный, деятельный, безумно влюбленный в свою красивую строгую жену, любое слово которой — это всем было известно — выполнял в одну секунду.

Он все сделал быстро и аккуратно и так точно, будто только и занимался тем, что хоронил людей: выправил необходимые документы, известил Алену Ивановну, послал телеграммы Николаю Ивановичу и Александру Ивановичу, заказал гроб, автобус, оркестр, и уже день спустя останки Василисы Петровны повезли хоронить.

Утром, чуть свет, прилетел на самолете Николай Иванович с женой и тремя сыновьями-трактористами — здоровыми, как и отец, обветренными парнями. На глазах у Николая Ивановича блестели слезы.

Не было только Александра Ивановича, которому и ехать-то до Москвы меньше трехсот километров.

На улице было по-сентябрьски тихо, солнечно, но не жарко, и когда выносили из дома гроб и ставили его в автобус, во дворе провожать Василису Петровну собралась большая притихшая толпа, а в углу двора, возле дровяных сараев, все еще висели на веревке выстиранные морщинистыми, весь век не знавшими устали руками Василисы Петровны Ленины рубашки.

"Почему нет Александра?" — думали и Николай, и Ольга, и Алена, и Леня, и всем им было стыдно перед людьми, что он не приехал проститься с матерью.

А Александр Иванович, получив телеграмму, сперва не придал ей никакого значения, так как в ней было написано следующее: "Умерла Петровна. Похороны завтра час дня на Калитниковском кладбище, Жуков".

"Чепуха какая-то, — подумал он, прочтя текст телеграммы, — я не знаю никакой Петровны, у меня нет в Москве никакого Жукова. Это, вероятно, не мне".

Весь день он был занят заводскими делами, вечером заседал на бюро райкома, поругался там со вторым секретарем, назвавшим его бюрократом, домой вернулся поздно, сразу лег спать и лишь на другое утро, проснувшись, вспомнил эту странную телеграмму.

"Что за чепуха? — думал он, в благодушном настроении принимая ванну, бреясь, надевая свежую, пахнущую крахмалом и утюгом белоснежную сорочку. — Какой-то Жуков, Петровна… Кто такие?"

"Кто такие? — продолжал он думать, сидя за завтраком, и уже с некоторым раздражением, так как мысль о телеграмме, неотвязная, как зубная боль, все сильнее беспокоила его. — Петровна, Петровна… — И вдруг, побледнев, вскочил из-за стола, чуть не опрокинув недопитый стакан чаю. — Да ведь это моя мать — Петровна! А Жуков — это Живков! Это телеграф перепутал! Как же я сразу не догадался! Дурак, — уже ругал он Живкова, так неуклюже составившего телеграмму. — Теленок, бабий приказчик!"

Еще было время — четыре часа с лишним. Он еще мог успеть проститься с матерью. Но самолет на Москву улетал только вечером, поезд отправлялся в двенадцать часов дня. Можно было успеть только на автомобиле.

Он позвонил главному инженеру, парторгу, главному диспетчеру и всем сказал своим командирским голосом:

— Уезжаю в Москву.

Так же, без лишних объяснений, он сказал и своей жене, молодой, изящной женщине, которую, ни разу не увидев, так невзлюбила его мать, а садясь в машину, бросил шоферу:

— Сейчас полчаса девятого. Через четыре часа мы должны быть в Москве.

— Постараюсь, Александр Иваныч, — ответил тот.

— Не постараюсь, — нахмурился Александр Иванович, — а хоть кровь из носа.

Но, выезжая из города, задержались на переезде. Старый маневровый паровоз, лениво пыхтя, толкал вагоны, перегородил ими шоссе, остановился и стоял, казалось, вечность, пока не потянул их, все усиливая ход, к железнодорожным пакгаузам.

Потом пришлось свернуть с главной магистрали и сделать большой крюк по разбитой проселочной дороге, объезжая ремонтировавшийся мост.

Александр Иванович, стиснув зубы, нахмурясь, сидел рядом с шоферам, и вспоминалась ему вся его жизнь с того самого момента, когда холодным вечером Василиса Петровна подобрала его с Ольгунькой на улице. Как много лет прошло с тех пор! И как много огорчений и обид принес он за эти долгие годы матери!

И потому, что он впервые подумал о себе так, ему стало невыносимо жаль, что уже ничего нельзя поправить, изменить, что теперь уже все поздно.

К Москве подъехали все-таки в половине первого. Но надо было еще долго кружить по городу, по его улицам, то широким, то, как рукав, узким, но всюду шумным, беспокойным, сутолочным, полным пешеходов, автомобилей, троллейбусов, автобусов, грузовиков; приходилось простаивать чуть не на каждом перекрестке возле светофоров. Александр Иванович приказал ехать прямо на кладбище.

А похоронная процессия тем временем двигалась по Москве, миновала Сыромятники, Землянку, поднялась в гору на тесную, беспорядочную Таганскую площадь и, обогнув ее, устремилась по прямой к Абельмановской заставе. Но вот и застава позади. Несколько минут езды по тряской булыжной дороге, мимо старых деревянных домиков, и уже показались высокие деревья за кладбищенской оградой.

Никто не обратил внимания на стоявшую возле ворот запыленную машину, и лишь когда кладбищенские рабочие, суетясь и толкаясь, кинулись к гробу с венками и огромными букетами живых цветов, лишь тогда Ольга, а за ней Живков, Николай, Леня и ребята-трактористы, несшие гроб, увидели стоявшего в стороне бледного, нахмуренного, со стиснутыми губами Александра Ивановича.

Он стоял, по-военному вытянув руки по швам, своевольный, решительный человек, и когда раздались печальные звуки оркестра, скупые, редкие слезы побежали по его щекам.

Листок из отрывного календаря

В шесть часов, дождавшись своего, обрадованно, бойко затрезвонил будильник. Она проснулась и, не зажигая света, мгновенно, ловко нащупав ладонью его холодный круглый бок, утопила кнопку. Будильник, умолкая, что-то глухо, обиженно и невнятно пробормотал. Она полежала еще немного в темноте, подождала, чтоб сладкий сон совсем покинул ее, зажгла настольную лампу на тумбочке и встала с постели. Муж, Вася, жмурясь, тоже поднял было голову, но она ласково прошептала: "Поспи, еще рано тебе", — и он вновь ткнулся носом в подушку, смачно, по-детски почмокав при этом губами.

Звали ее Людочкой, и у них с Васей было двое детей: юная пионерка Поленька и детсадовец Коленька, спавшие сейчас в соседней комнате. Ни тещи, ни свекрови при них не было. Людочка накинула халатик, сунула ноги в тапочки и прошла на кухню. Эта женщина была невысока, стройна, изящна, курноса, голубоглаза и подстрижена под мальчика. Все говорили, что такая прическа очень ей к лицу, молодит ее и она выглядит настоящим сорванном.

Людочка постояла несколько секунд, щурясь от неожиданно яркого света лампочки, вспыхнувшей под кухонным потолком, и, прежде чем заняться делами, сорвала листок с календаря. На картинке этого листка два человека смешно толковали про испорченное паровое отопление. Там же сообщалось, что вчера, в воскресенье 22 ноября, солнце взошло в 8.18, закатилось в 16.13 и день, таким образом, длился 7 часов 55 минут. Эти астрономические сведения всегда почему-то очень интересовали ее, и, узнавая о том, что день стал еще короче, она каждый раз невольно испытывала какое-то необъяснимо горькое, обидное и досадное чувство, будто с теми исчезнувшими из светового дня минутами она сама утратила, безвозвратно потеряла что-то очень значительное и важное из своей легкой, счастливой, лучезарной жизни. Но когда, месяц спустя, день пойдет на прибыль и она опять станет узнавать об этом из сообщений календаря, тихое, ласковое изумление всякий раз будет восхищать ее сердце.

На оборотной стороне календарного листка за вчерашний воскресный день была напечатана заметка под названием "Маски для сухой кожи лица". Людочка стала внимательно и заинтересованно читать: "Подогрейте стакан с оливковым маслом в миске с горячей водой. Смочите вату в теплом оливковом масле, слегка отожмите и положите на лицо, а на глаза — ватку, смоченную в холодной воде. Через 15–20 минут снимите маску, лицо ополосните холодной водой и промокните бумажной салфеткой". Это был первый совет женщинам, что им делать, если у них сухая кожа лица. Дальше следовало еще два таких же толковых, заботливых совета. Они тоже заинтересовали Людочку, поскольку кожа на ее смазливом, задорном личике была как раз той, для ухода за которой и предназначались эти косметические рецепты. Но обстоятельно знакомиться с ними уже было недосуг, она отнесла календарный листок в комнату и положила на тумбочку возле будильника и настольной лампы, чтобы вечером, освободясь от занятий, прочесть с начала и до конца.

"Все-таки здорово, хорошо, что в календаре иногда печатают что-нибудь исключительно полезное и значительное для женщин", — подумала она, возвратясь на кухню и принимаясь за работу.

Не прошло и получаса, а дела у Людочки были в самом полном разгаре. Все четыре конфорки на газовой плите жарко пылали. Одна — под кастрюлей с будущим супом, вторая — под кастрюлей с картошкой для пюре, третья — под кастрюлей с пыхтящей рисовой кашей на завтрак, а четвертую конфорку придавил чугунный утюг, которым Людочка вскоре и принялась гладить Васе рубашку, Коле — штанишки, Поле — ленты для кос и передничек.

Где-то около семи часов проснулся Вася и зазудил в ванной комнате электробритвою.

— Это что за календарь на тумбочке лежит? — кричал он, бреясь.

— Это я оставила до вечера, чтобы досконально изучить косметику лица, — ответила Людочка, ловко водя по форменному Поленькиному фартуку горячим чугунным орудием производства. — Просто необходимые советы для тех, у кого сухая кожа лица.

— А я просыпаюсь — гляжу, календарь лежит. Крутил, вертел его в руках, ничего не могу спросонья сообразить. На сколько же сегодня день убавился?

— Ты об этом мог бы сам прекрасно узнать.

— В твоих устах такие сообщения приобретают более трагический смысл, чем когда я сам узнаю об этом. Так на сколько же день убавился?

— Чтоб тебе действительно не очень утруждаться чтением, так и быть, скажу по-дружески: день убавился на три минуты.

— Какой ужас!

— Не смейся, пожалуйста, мне от этого горько.

— Через месяц все изменится, не горюй, старина.

Так они дружески, шутливо, любезно перекликались, занимаясь каждый своим утренним привычным делом, а в семь часов Вася, чисто выбритый, чуть-чуть попахивающий одеколоном, в идеально выглаженной белоснежной рубашке, обжигался, сидя за кухонным столом, распаренной молочной рисовой кашей, а Людочка, войдя в детскую комнату, зажгя свет и похлопав ладошами, негромко, но повелительно сказала;

— Ребятки-зайчатки, пора вставать. Просыпайтесь, кролики.

За окном в это время было еще удручающе темно, будто в полночь. Теперь в Москве светало так поздно, что все уходили по своим делам из дома впотьмах: и Вася в конструкторское бюро, и Поля в школу, и Коля в детский сад, и сама Людочка в управление Главстроя, благо почти всем было близко — и в сад, и в школу, и в главк. Один только Вася каждый день катил на работу чуть ли не через всю Москву, используя несколько видов городского транспорта.

Пока Людочка возилась с Поленькой и Коленькой, Вася расправился с завтраком и уже в пальто нараспашку, с шляпой на затылке, с сигаретой в углу рта появился в дверях и сказал, щурясь от дыма:

— Физкульт-привет! Я сегодня, мамочка, возможно, задержусь на профсобрании, — и не успела Людочка сообразить, какое коварство кроется в последних его словах, как Вася уже захлопнул за собою входную дверь.

— Вот каналья, улизнул-таки, — с некоторым огорчением, но и с доброй долей восхищения проворством супруга, проговорила она, поняв наконец, что Вася не "возможно", а наверняка будет после работы присутствовать в Лужниках или еще где-нибудь на хоккейном состязании.

— Кто каналья? — спросила Поленька. — Я?

— Не ты, а наш папа, — сказала Людочка. — Хитер бобер.

— Что такое каналья? — спросил Коленька.

— Это значит по-русски молодец, — сказала она сыну. — Вырастешь большой, тоже таким же молодцом станешь. Тебе ведь придется и на работу ездить, и хоккей в Лужниках смотреть. У тебя еще все трудности впереди, милый ты мой зайчик.

Ребятишки одеваются, а она, стоя посреди комнаты, задушевно беседует с ними.

— Портфель у тебя собран? — спрашивает она у дочки. — Ничего не позабыла?

— Что ты, мама. — Поленька, натягивая чулки, с укором глядит на нее.

— Но я-то ведь знаю тебя. Не забудь ключ от квартиры.

Этот ключ, чтобы не потерялся, Поленька носит на шее, под платьем. Так религиозные люди носят божественные крестики.

Осовело сонный Коля никак не совладает со штанишками. Сперва они почему-то очутились на нем задом наперед, а потом обе ноги, опять же помимо его воли, влезли в одну дырку, и Коленька, встав с кровати, сразу шлепнулся на пол. Людочка, поднимая его, засмеявшись, ласково сказала:

— И какой же ты у меня еще нескладный.

А Поленька серьезно сказала:

— Он еще не дорос до штанов. Ему надо юбку носить.

— Сама юбка, дура, — обиделся маленький мальчик.

— Николай! — строго, с укором сказала мать.

— А пусть она не обзывается по-всякому.

Но вот ребятишки одеты, умыты, причесаны. Завтракают. И пока они едят кашу, пьют чай с бутербродами, восседая все за тем же круглым кухонным столом, Людочка успевает и себя привести в полную служебную готовность. Да и то сказать, что сменить халатик на юбку и "водолазку", тапочки — на туфли-микропорки, встрепать пальцами мальчишескую прическу не составляет особого труда и отнимает у нее всего каких-нибудь несколько минут.

И вот она уже вновь в обществе детей, намазывает хлеб маслом (она любит бутерброды и готова есть их круглый день).

— Не смей ковырять вилкой в колбасе (Коленьке).

— Придешь из школы, сваришь себе пельмени. Они в испарителе. Не забудь посолить воду (Поленьке). Тебе пора. — И придирчиво, заботливо и настороженно оглядывает девочку. Но нет, дочкин костюм в полном порядке: кружевной воротничок, широкие черные крылья форменного фартука, алый пионерский галстук, лента в туго сплетенной косе…

Спустя четверть часа после того, как девочка с портфелем в руке захлопнет за собою входную дверь. Людочка за руку с Колей тоже покидают жилище. На пороге детского сада они расстаются. Кончается утро. У всех начинается трудовой день. Вася, в белом докторском халате, будет сосредоточенно и вдохновенно топтаться возле кульмана, решая не очень-то легкую задачу по созданию автоматической подвижной каретки для нового универсального координатно-расточного станка, а пошабашив, мгновенно забыв обо всем на свете, сломи голову, меняя по пути трамвай на троллейбус, троллейбус на метро, мчаться в Лужники на хоккейный матч между милым сердцу его "Спартаком" и армейцами Ленинграда. Поленька до двух часов будет прилежно изучать грамматику, алгебру, географию, физкультуру и пение по программе пятого класса средней школы, потом придет домой, снимет с шеи ключик, отопрет дверь, сварит пельмени, съест их, погуляет во дворе (у них большой двор, где можно поиграть в скакалочки, в клеточки, покачаться на качелях, покрутиться вокруг тумбы на карусели) и примется за домашние задания по русскому, математике и истории, а тут как раз подоспеет время идти в садик за Коленькой, так как брать его оттуда больше некому, папа занят по своим делам, а мама — по своим. У Коленьки день тоже трудовой, как у папы и у сестренки. В детском садике, словно в какой-нибудь конторе или в санатории, все рассчитано по часам, отдохнуть некогда. То на прогулку собирайся, то за стол, то в кровать, то на горшок, то на пение, успевай лишь поворачиваться. Иной раз только оглянулся, а уж и вечер наступил, и сестра возле гардероба с твоим пальтецом в руках дожидается тебя.

Труд облагораживает человека. Людочка полностью разделяет это убеждение. К тому же она даже не может вообразить себе молодую, полную сил и здоровья женщину, жену, искреннего друга и нигде не работающую, когда мужниной зарплаты, как ни крути, на семью до конца месяца все равно не хватит. Значит, кроме того, мужу надо помогать и зарабатывать деньги. Но и это еще не все. Труд не только облагораживает человека, не только дает ему возможность улучшать и усиливать материальное благосостояние семьи. Труд, кроме всего прочего, делает человека совершенно ни от кого не зависимым. Таким образом, следует, что у каждого человека должна быть квалификация, специальность, постоянная работа и твердый заработок. Людочка экономист с высшим образованием и в главке пользуется заслуженным авторитетом среди сотрудников, а также со стороны руководства. Свое дело она знает, любит, все у нее в руках так и горит, и не было еще случая, чтобы она что-нибудь исполнила неряшливо, невнимательно или не в срок. А для этого, не секрет, нужны исключительная точность и собранность, предельная загрузка времени полезным созидательным трудом от начала до конца рабочего дня.

Но вот закончился рабочий день. Людочка отправилась шастать по магазинам, чтобы приобрести необходимые для дома, для семьи товары и продукты, как-то: мясо, котлеты, макароны, фрукты-овощи, сыр, колбасу, масло и сахар.

В мясном отделе была небольшая быстрая очередь, в бакалее вообще никого не было, но в гастрономе за колбасой, сыром и маслом пришлось задержаться и обсудить с соседками некоторые злободневные, — насущные вопросы современной жизни. Одна дамочка рассказала, например, о том, как она два месяца назад ездила отдыхать в ялтинский санаторий "Ливадия", какой там чудесный целительный воздух, какие процедуры, какая нарядная толпа праздно фланирует день-деньской по набережной, а гранатами на базаре торгуют азербайджанцы.

— Можете представить, азербайджанцы торгуют в Ялте! — взволнованно воскликнула она, обращаясь к Людочке. — Я так была поражена!

— Чем же? — насмешливо спросила Людочка.

— В Москве это закономерно, но в Ялте!

— А я вот завчерась иду, — ловко встряла в разговор старушка, повязанная белым ситцевым фунтиком, — а он так и катить, так и катить на меня.

— Кто? — спросила Людочка.

— Как это кто? — изумилась старушка. — Автамабиль. Чуть не сшиб, проклятый. Спасибо, семафор ему закрыли.

— А ты, старая, не ходи там, где не следует, — сердито заметил гражданин с авоськой, прислушивавшийся к дамскому разговору. — Крутятся как овцы по всей Москве, а шофер потом несет ответственность.

— А ты чего, сердешный, влез в бабий разговор? — язвительно спросила старушка. — Мы тебя будто бы не приглашали.

Гражданин с авоськой прикусил язык, а дамское собеседование запросто перекинулось на мужчин. Начали вспоминать о их неуклюжести, бестактности, неучтивости, лености и т. д.

Гражданин с авоськой внимательно слушал.

— Нет, нет и нет! Что вы мне ни говорите, а все мужчины наглые хамы! — взволнованно и оскорбленно вскрикивала дамочка.

— А я намедни иду, — опять ввинтилась в разговор старушка, — а оне так и крутятся, так и жужжат, ровно пчелы возле улья.

— Кто? — спросил гражданин с авоськой.

— А мужики возле пивного ларька, вот кто, — победоносно поглядев на него, сказала старушка.

— Тьфу ты! — с досадой сплюнул гражданин и обиженно отошел от очереди.

— А я с вами не согласна, — с благосклонной улыбкой обратилась Людочка к дамочке. — Взять, например, моего мужа. Он готов помочь мне, но я не хочу, чтобы он стирал чулки, детские штанишки, варил лапшу. У мужчин свои святые обязанности, своя ответственность перед семьей, так что… — И она все с той же доброй, милой извиняющей улыбкой пожала плечиками. — А магазин я ему тоже не могу доверить. Хватит того, что однажды он купил огромную тухлую курицу (как только продавщице не стыдно было обманывать несведущего человека), а в другой раз… — Но она не успела договорить, что в другой раз приобрел ее супруг, так как подошла очередь производить закупки товаров, и, взяв того-сего и диетических яиц, Людочка поспешила домой.

Был уже восьмой час вечера, на улице вновь стояла кромешная темень, как в полночь, будто никогда не видели дневного света, ми сегодня, ни вчера, и завтра его тоже не увидишь, словно дело происходит не в Москве, а где-нибудь за Полярным кругом.

Шла третья декада ноября. Какое все-таки тревожное, беспокойное, смятенное чувство всякий раз охватывает тебя от одной лишь мысли, что будто и не было вовсе дня, что, как ты вышел, горемыка, из дома затемно, так и вернулся с работы все в том же мраке и не заметил, как прошел еще один день твоей жизни. То ли дело весною или летом. Как длинны, светлы, красочны, многозвучны и многогранны те благословенные времена! Ах, как любит Людочка, когда и солнечно, и ярко, и просторно, и душисто, и весело вокруг нее. И ей тогда кажется, что все люди без исключения вместе с нею и счастливы, и здоровы, и жизнерадостны.

А что теперь? Сумрак и слякоть, дождь не дождь, снег не снег. Под ногами грязно, фонари тусклы, люди озабоченно суетливы, и все бегут, торопятся…

Семья была уже в сборе. Не только Поленька с Коленькой, но даже сам глава успел вернуться со своего лжепрофсоюзного собрания, до хрипоты наоравшись там. Сидели возле телевизора и терпеливо, привычно, безропотно ждали Людиного появления.

И вот она прибежала. Наконец-то!

— Сейчас, сейчас, мои милые ребятишки, сейчас я вас всех накормлю, — бодро говорила она, лишь успев впорхнуть в коридорчик своей квартирки и скинуть с плеч, отряхнуть от дождевых капель пальто.

— Заждались? Проголодались? Сейчас я все мигом устрою, — суетясь на кухне, говорила она сегодня, как, впрочем, говорила это каждый день.

И в самом деле, не прошло даже получаса, а семья уже сидела вокруг кухонного стола и дружно, шумно ужинала.

— Что было на собрании? — лукаво спрашивала Людочка у Васи.

— Да так, чепуха, — неопределенно и неловко молвил тот, делая вид, что очень занят едою, — очередная говорильня, только и всего.

— Ну, а тебя сегодня спрашивали? — обращалась Людочка к Поленьке.

— Да, мама, по алгебре и истории, — скромно и с достоинством отвечала девочка. — Четверка и пятерка.

— Очень хорошо. Молодец. Ну, а ты, мой мальчик, как день провел?

— Хорошо, — отвечал Коленька.

У него все и всегда было хорошо. Даже когда укладывали спать. Он не роптал, не канючил, не выстанывал "еще полчасика", подобно сестре, а лишь сопел от усердия, раздеваясь, да лез в постель.

Уложив детей, не теряя времени даром, Людочка принялась за стирку, и, когда повесила в ванной комнате последнюю детскую рубашонку, наступила полночь, и усталость сковывала ей руки и туманила глаза.

Вася уже спал. Недочитанная газета лежала возле него на постели, а на тумбочке, рядом с будильником и непогашенной настольной лампой, лежал листок из отрывного календаря за воскресенье 22 ноября 1970 года. Людочка вспомнила, что утром она не успела дочитать те добрые советы косметологов, что давались на обратной стороне листка, и, улегшись рядом с Васей, принялась за чтение. Первый совет она уже знала. Второе предложение объясняло, что "сухая кожа лица станет гладкой и эластичной ("Это как раз то, что мне надо, — подумала Людочка), если применять маску из дрожжей. 1/4 палочки дрожжей смешайте с оливковым маслом до густоты сметаны и нанесите на лицо на 15–20 минут, затем смойте чуть теплой водой, на мокрое лицо нанесите любой питательный крем и промокните бумажной салфеткой". Читать третий совет уже не было сил. Глаза ее слипались. Она облегченно вздохнула, положила календарный листок на тумбочку, погасила лампу и уронила голову на подушку, мгновенно радостно и крепко заснув.

После бала

Милая, дорогая моя подружка Галя! Как я прекрасно понимаю тебя и твои чувства, когда тебе пришлось так печально, горько и одиноко встречать такой великий всесоюзный международный день Восьмого марта с мужем вдалеке. Он там в своем доме отдыха, наверное, кренделя ногами выделывал, ухаживая в это время за нами, женщинами, царицами дня, а ты была вынуждена заставлять себя не находить себе места без него, находясь в одинокой, пустой и холодной без дыхания друга квартире.

Но ты виновата во всем сама, хотя я тебя и не виню. Надо работать, а не сидеть сложа ручки дома, как это делаешь ты, занимаясь только воспитанием своего ребенка. Надо работать, работать и еще раз работать, дорогая Галя! Пойми, вот я и работаю, и воспитываю. Я успеваю, и пусть мой дорогой муженек уезжает хоть на полгода, хоть к черту на рога, я и глазом не моргну в тоске и одиночестве, потому что у меня, кроме дома, есть еще работа, труд на благо общества, общественность, коллектив, местком и так далее и тому подобное. А ты всего этого лишена, пойми!

Но я должна рассказать тебе, дорогая подруженька Галя, о том, как мы встречали наш великий праздник Восьмое марта в коллективе нашего учреждения. Прочтя внимательно, ты обязательно воскликнешь, что я по отношению к тебе тысячу раз права. Расскажу по порядку.

Это был грандиозный шикарный бал. Стол ломился от яств, беспрерывно гремела бодрая зовущая музыка, тосты и танцы без конца сменяли друг дружку.

Но расскажу по порядку.

Начну с того, что скатерти и посуду (вилки, ножики, тарелки, блюда, вазы, фужеры и рюмки) мы решили принести из дому, чтобы создать более интимную обстановку, поэтому стол наш блестел крахмалом, фарфором и хрусталем, что вызвало взрыв изумления буквально всех приглашенных мужчин. Правда, разбили два фужера, одну рюмку, одну вазу и облили красным вином одну (мою) скатерть. Но где пьют, там и льют! Ха-ха-ха! Между прочим, ты не знаешь ли, как и чем вывести это ужасное лиловое пятно величиной с бельевой газ? Напиши, пожалуйста, чем лучше и безопаснее или отдать в химчистку. Но я боюсь, что там так схимичат, что от скатерти останется одна дырка. Но я, подружка, не огорчена. Больше всего огорчена Аня Ляпина, которая принесла огромную фарфоровую вазу под фрукты и ее кокнули буквально за десять минут до конца. Но продолжу по порядку.

Итак, стол ломился от яств. Тут было множество всяких яств, мы их коллективно закупали целую неделю и еще приготовили дома кто что лучше готовит. Я, например, сделала рыбу-мерлузу под маринадом. Все восторгались и хвалили.

Итак, стол ломился от яств. Но на столе было все и ни грамма спиртных напитков, кроме минеральных вод ("славянская" и "полюстровская") и лимонада. Мы это сделали нарочно, так как знали, что наши рыцари мужчины готовят нам сюрпризы. Они, конечно, пришли, сделали вид, что в высшей мере удивлены, поражены, стали огорченно высказывать свои мнения насчет лимонада и Минвод, но мы-то знали, что все это тайная шутка, и когда они стали вносить свои сюрпризы, мы тоже сделали вид, что тоже изумлены этими сюрпризами, захлопали в ладоши, и раздались наши восклицания и удивления одновременно.

Милая подружка! Ты даже не можешь себе представить, как нам было весело. Мы так хохотали, так хохотали, что ты даже не можешь себе представить.

Но продолжу по порядку. Сюрпризы были такие.

С. Д. Смирновский, например, поставил на стол коробку, на которой были нарисованы туфельки на шпильках, как будто бы действительно упакованные в обувном отделе ГУМа. Но мы так весело аплодировали и хохотали, когда в коробке вместо туфелек оказались две бутылки коньяка (армянского) три звездочки.

А мужчины из отдела программирования принесли скульптуру полуголого (до пояса) молодого красавца казака, сидящего на бочке, в которую, как потом выяснилось, было влито три бутылки горилки с перцем, а всеми любимый заведующий третьим отделом Георг Арутюнович Кастелянц вошел (ты только можешь себе представить) в глубокой всеобщей наступившей тишине с младенцем на руках. Да, да, представь себе, с младенцем. Он у нас настоящий артист и, подражая младенцу, очень похоже верещал, как поросенок. Все было сделано так правдиво, что нельзя было поверить ничему. Так естественно лежал на руках Кастелянца ребеночек, завернутый в голубое одеяло и перевязанный голубой шелковой лентой. Мы так хохотали, так хохотали, когда это одеяло было развернуто и в наступившей всеобщей торжественной тишине там вместо ребенка оказалась большая-пребольшая бутыль с резиновой кукольной головой на горлышке и с красным вином внутри, которым потом облили мою скатерть. Ты, дорогая Галя, не забудь и напиши, как безопаснее всего ее отчистить. Но продолжу по порядку.

Когда подношение сюрпризов кончилось, все сели за стол, и в наступившей торжественной тишине наш начальник Илья Петрович поднялся с бокалом и руках и поздравил всех нас с всесоюзным международным днем Восьмое марта.

Все тут же закричали "ура", стали чокаться, желать друг другу семейного счастья, успехов в личной интимной жизни и закусывать.

А потом пиршество разгорелось вовсю. Тосты беспрерывно следовали один за другим, и все в честь героических наших женщин, а потом кто-то из отдела главного механика запел мягким приятным баритоном песню "Темная ночь, только пули свистят…" и т. д., и все дружным громким хором ее подхватили.

Ну, а потом и пошло, и пошло, и пошло! Песни, танцы не успевали сменяться, веселая бурная музыка беспрерывно гремела из радиолы.

Милая подружка Галя! Если бы ты только могла себе представить, как мы веселились, как веселились. У Ани (у которой разбили вазу) отлетел каблук, а очаровательная старушка машинистка Маргарита Карповна Королева, которая вот уже восьмой год упорно отказывается уходить на пенсию, хотя по нескольку раз в день засыпает за машинкой, и которую мы зовем королева Марго, от выпитого вина раскраснелась, помолодела и проспала, сидя в уголке дивана, до самого конца бала.

Наш начальник лысенький толстячок Илья Петрович был неузнаваем. Всегда такой строгий и недоступный, он преобразился буквально на глазах, был в ударе и сделался всем доступным. Он рассказывал очень смешные анекдоты, и, можешь себе представить, отнюдь не пошлые и не сальные (я такие, ты прекрасно знаешь, не люблю), а когда он пошел плясать "барыню", комично повязав фунтиком голову и помахивая носовым платком, все женщины пришли в неописуемый восторг, усадили его на стул посредине зала (рыцари в это время паслись возле стола и жевали), завязали глаза и стали водить хоровод: "каравай, каравай, кого любишь, выбирай". Он выбирал и награждался за это поцелуем и общими аплодисментами. Всем, в том числе и Илье Петровичу, эта игра очень понравилась.

Но продолжу по порядку. Как бывает ни грустно, а все в конце концов приходит к концу. Пришел к концу и наш веселый, такой бодрый, такой радостный бал.

Мужчины допили все свои сюрпризы и куда-то исчезли. Остались мы одни, но нам, представь себе, не было скучно. Собирая со стола, моя посуду, убираясь и подметая в зале, сдвигая столы и стулья и расставляя их по местам, мы продолжали петь песни как лирические, так и на производственые и военные темы.

А потом, все переделав, создав такую обстановку, как будто ничего и не было, мы разъехались по домам в приподнятом и торжественном настроении. Можете себе представить, у меня было такое настроение, когда хочется всех обнять и расцеловать крепко-крепко. Ха-ха-ха! У тебя не было никогда такого желания?

Дома у меня был полный кавардак. Оказывается, мой благоверный муженек, забрав сына из садика и пользуясь моим отсутствием, зазвал приятелей, и они стали пьянствовать, как он выразился, за мое здоровье и за здоровье всех мужественных, героических женщин. И он еще имел наглость спросить у меня, куда я девала маринованную рыбу, которую мариновала вчера. Представляешь себе? Он, видите ли, везде ее искал и нигде не нашел. Я ответила ему, куда и для кого делала эту рыбу, а он довольно бестактно сказал: а нам чего с сыном жрать, ты подумала? Но я ради такого торжественного праздника не стала связываться с ним.

Милая Галя! Какой ужас: на столе не прибрано, в пепельнице полно окурков, в миске с солеными огурцами лежит гора кожуры от самой дешевой ливерной колбасы, сын спит нераздетый. Боже мой! Но я не подала и виду, что расстроена. Я держалась бодро, даже когда они, увидев меня, закричали: "Ура! Именинница пришла!" И стали целовать мне руку, поздравлять с праздником и говорить комплименты. Я не могла им ничем ответить, кроме благосклонной улыбки.

Сейчас они сидят на кухне, допивают водку, сосут огурцы и все время при этом нарочно громко, чтобы я слышала, кричат: "За здоровье наших милых женщин! Чтобы почаще у них были такие праздники!" А я, раздев и как следует уложив сына, пишу тебе это письмо, боясь, чтобы не увяли мои первые впечатления от бала и в ожидании, когда они разойдутся и мне можно будет убрать со стола и создать в квартире уют. Наверное, скоро угомонятся. Двенадцатый час ночи. Обнимаю тебя крепко-крепко. Твоя незабвенная подружка Тася.

Примечания

1

Эта история, рассказанная мне полковником в отставке Героем Советского Союза Кондратом Васильевичем Билютиным, случилась на фронте, в районе Касторной. Я лишь придумал канву рассказа, изменил имена героев да несколько сдвинул в сторону место действия. (Прим. автора.)

2

Лаба дена — добрый день.

3

Вилкас — волк.

4

Кетурис — четыре.

5

Еще по одной.

6

Ладно, ладно, ладно. Хорошо, спасибо.

7

Э, товарищ, здравствуй!

8

Супа — деревянный помост.

Content

Зубавин Борис Михайлович От рассвета до полудня [повести и рассказы]

НА ПАМЯТЬ О ВОЙНЕ

Что там, у Петрова?

От рассвета до полудня

Гарнизон "Уголка"

ПУТЕШЕСТВИЯ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Терентий Федорович Шпак, католический священник и другие

Происшествие на плотине

Цыганочка

ПОДМОСКОВНЫЕ ВЕЧЕРА

Сосед

Почтальон и Король

Карпов и Женька

Два новых счастливых человека

Балаболка

Одиночество

Мальчишка с Добролюбовской, 4

ГОРОДСКИЕ МОТИВЫ

Примерное воспитание

Жили Масловы на Канаве

Долгие годы

Листок из отрывного календаря

После бала

Примечания