Ринчен Бямбын

Заря над степью

Перевод I и II частей Л. КОСТИЦЫНА и А. ДАМБА-РИНЧИНЭ

Перевод III части К. ЯЦКОВСКОЙ

Предисловие К. ЯЦКОВСКОЙ

Предисловие

Первые лучи утренней зари над монгольской столицей освещают лицо изваянного из камни Всадника с поднятой вверх рукой — памятник Сухэ-Батору на центральной площади города. Восходящее солнце постепенно заливает светом всю площадь, освещая одно за другим здания, выстроившиеся в торжественном каре. Главная почта, телеграф. Дом правительства. Полиграфический комбинат. Государственный театр оперы и балета… Пятьдесят лет назад, в 1921 году, на этом месте Сухэ-Батор возвестил о победе народной революции.

Ранним утром оживает монгольская столица. Плывут позывные радио. Доносится далекий звук заводского гудка. По магистралям города засновали автобусы. Через площадь Сухэ-Батора потекли ручейки пешеходов. Девчонки и мальчишки бегут в школу, на ходу пытаясь доиграть свои нескончаемые игры, студенты направляются в университет.

Здесь, на центральной площади Улан-Батора, мы можем встретить академика Рикмена, широко шагающего в неизменном дэле, перехваченном широким кожаным поясом с серебряными накладками. Если он не в отъезде — в научной экспедиции или на международной конференции, — его можно увидеть в Академии наук, в Союзе монгольских писателей, на творческом семинаре. Интересный собеседник, он может увлекательно рассказать о встречах, событиях, отметивших страницы его жизни, но больше всего, пожалуй, он любит говорить о родной Монголии, о монгольском народе, о его культуре, традициях, обычаях. Словно ненароком он умеет приподнять завесу, сотканную из малых, казалось бы незначительных, деталей, и открыть перед вами большой мир, наполняющий жизнь монгола.

Встреча с академиком Ринченом ждет и того, кто прочитает его роман «Заря над степью». Одним из первых советских людей, познакомившихся с замыслом книги, был писатель Николай Семенович Тихонов, который посвятил автору свое стихотворение, ставшее эпиграфом к роману Б. Ринчена.

Я вижу степи и сердцем чистых

Братьев монголов на конях.

Восходит песня в просторах мглистых,

И эта песня моложе дня.

Стихотворение это датируется 1947 годом. Первые две книги романа вышли в 1951 году. Вместо с романом «На Алтае» другого крупного монгольского писателя, Ч. Лодойдамбы, книга Б. Ринчена возвестила о появлении в современной монгольской литературе прозы крупной формы. Оба романа были подарками монгольскому читателю к 30-летию народной революции. Третья книга романа, «Заря над степью», вышла в 1955 году. Однако, как показало время, работа над романом не была закончена и почти через двадцать лет Б. Ринчен снова вернулся к этой книге, что-то дополнил, что-то изменил, по словам автора, «немного отжал, как отжимают сыр». Второе издание вышло к 50-летию монгольской народной революции.

Книги Б. Ринчена и Ч. Лодойдамбы стали значительными вехами в литературе Монголии: «Заря над степью» — как исторический роман, «На Алтае» — как роман современный. О том, как много значила каждая новая книга в Монголии в начале пятидесятых годов, свидетельствуют воспоминания писателя Л. Тудэва — в те годы ученика старших классов аймачной школы. Знаменательным оказалось для него знакомство с книгой Ч. Лодойдамбы, которую привез из столицы учитель. Единственный экземпляр романа «На Алтае» передавали из рук в руки. Лишь тот, кому удавалось надежно спрятать книгу на ночь, дочитывал ее до конца. Одним из таких счастливцев был и будущий писатель Л. Тудэв, ныне известный не только у себя в стране.

Более поздний, вышедший в 1967 г., роман Ч. Лодойдамбы — «Прозрачный Тамир» — продолжил открытую Б. Ринченом историко-революционную тему. И в том и в другом романе через личные судьбы героев показаны пути общественно-исторического развития страны. Это история жизни героев из народа и история страны одновременно, ибо в индивидуальных человеческих судьбах преломляется история нации. В обоих романах отражены узловые моменты в жизни предреволюционной и послереволюционной Монголии. И конечно же, события самой революции. Здесь поставлены сложнейшие проблемы, решавшиеся в ходе революции на всех ее этапах, показано становление нового человека, освобождающегося от старых пережитков. Оба эти произведения отмечены характерной чертой — литературные герои на их страницах встречаются с реальными героями, вошедшими в историю монгольской революции. Это не случайно. Поскольку монгольский исторический роман следует традиции историко-хроникальной литературы, его герои предстают в подлинных исторических ситуациях. Вообще традиции исторического жанра в монгольской литературе уходят в даль веков. И хотя интенсивность их влияния колебалась в разные периоды, но преемственность всегда сохранялась. Самым ярким эпическим памятником, дошедшим до нас в полном объеме, является «Сокровенное сказание монголов» (XIII в.). Как определил его в свое время выдающийся советский монголовед академик Б. Я. Владимирцев, «…эпическое богатырское сказание, любопытнейший образчик стенного эпического творчества, получившего литературную обработку, записанного по всяком случае». В XIX веке появляется «Синяя книга» Инжи-наши. Ее уже относят к жанру исторического романа. Именно эту традицию письменной монгольской литературы унаследовал современный писатель Б. Рикмен, и, как свидетельствует роман «Заря над степью», унаследовал творчески.

Действие этого многопланового романа охватывает период с конца XIX века и до сороковых годов нашего столетня, оно выходит за пределы дореволюционной Монголии и переносится то в Тибет, то в Китай, то в Россию.

В центре романа жизнь арата Ширчина, прошедшего долгий и трудный путь от сироты батрака до лучшего скотовода страны. По признанию автора, основой для этого образа послужила биография одного из передовых скотоводов Монголии. Через судьбу Ширчина высвечена историческая вертикаль в жизни народа Монголии. Из множества людей, характеров, судеб, как из огромного пространства, которое открывается с высоты полета, писательский объектив выделяет самое яркое, характерное, знаменательное. Перед читателем проходит множество образов героев: одни — как Ширчин, его жена Цэрэн, старик Батбаяр и его сын Насанбат — становятся главными, другие с развитием действия остаются где-то в пути, сыграв свою роль. Но так же, как это бывает на сцене, когда в эпизодической ролл оказывается талантливый исполнитель, образы и эпизоды, оставшиеся на заднем плане, не забываются. Необходимо обратить внимание читателя на присутствие в романе Б. Ринчена известной доли психологизма — черта, новая для монгольской прозы. В книге чередой проходят народные типы. Реальные и вымышленные герои из среды светских и духовных феодалов — ревнителей желтой (ламаистской) религии. Многоликость последних писатель обнажил до предела. Он безжалостно развенчивает тех, без кого простой арат не смел в своей жизни сделать ни шагу, без чьего благословения не мог решить ни одного дела, став жертвой слепого суеверия, религиозных предрассудков. Иногда кажется, что отдельные страницы написаны с предельной натуралистичностью, слишком жестоки кровавые сцены… А может быть, это картины из жизни без прикрас, желание показать, что пришлось вынести многострадальному монгольскому народу при феодализме.

Простая аратка Тансаг, следуя давно заведенному правилу, отдает своего старшего сына Чоймбола в учение к ламе — в монастырь. Издевательства ламы-«учителя» и полнейшая безысходность вынуждают мальчика к побегу. Помните, как сжималось наше сердце от жалости к чеховскому Ваньке Жукову, просившему дедушку сделать божескую милость — увезти его, потому что «нету никакой возможности, просто смерть одна…»? Чоймбол в отличие от Ваньки не может излить свое горе в письме к матери, но мера его мучений переполнена, и это заставляет его пересилить страх. Ничего не может быть страшнее новых побоев, жутких истязаний, которые ждут мальчика за новый, третий побег — страшнее этого только смерть. Смерть настигает его в безлюдной степи. Волки растерзали несчастного мальчика. Страшно прозрение Тансаг, прощающейся с останками сына. Писатель до предела доводит драматизм этой сцены.

Иногда в книге, как бы подтверждая достоверность случившегося, стоит примечание автора: «подлинный факт». Роман написан на основе подлинного исторического материала. Писатель поднял и архивные документы и опросил множество очевидцев, чья память хранит картины прошлого, впечатления от встреч с крупными деятелями дореволюционной Монголии или услышанный и, несомненно, много раз повторенный и потому обретший стойкость во всех главных деталях устный рассказ о том или ином событии. В монгольской литературе с давних пор бытует традиция устных рассказов. Существует и традиция пересказа литературных художественных произведений, известная как особый жанр монгольского фольклора, кстати, он описан академиком Б. Ринченом. Еще до начала 30-х годов нынешнего столетия на площадях монгольской столицы можно было видеть распевавших стариков сказителей. Но главным очевидцем революционных событий был, несомненно, сам автор. В 1921 году Б. Ринчену шел шестнадцатый год. На его глазах войска народной армии во главе с Сухэ-Батором разгромили в Кяхте, в городе, где Б. Ринчен родплся и жил, китайских оккупантов — гаминов. Юный Ринчен заполнил листки записной книжки впечатлениями от жаркого боя, от запылавшей над степью яркой, красной зари. Революционная пора отмечена и личной встречей с Сухэ-Батором, напутствовавшим молодежь на учебу. «Нам нужны образованные люди!» — сказал Сухэ-Батор Ринчену. И когда в Ленинград учиться в высших учебных заведениях поехали первые монгольские студенты. Б. Ринчен был в их числе. Ему довелось заниматься у крупнейших советских востоковедов — В. М. Алексеева, В. В. Бартольда, Б. Я. Владимирцова, Ф. И. Щербатского. В воспоминаниях Б. Ринчена об этом периоде есть интересная страница о встрече в Верхнеудинске будущих студентов с монгольским полководцем Хатан Батором Максаржабом. Узнав, что молодые люди едут учиться в Ленинград. Максаржаб напутствует их: «Есть пословица: „Дорожи на чужбине честью, на родине — дружбой“, — сказал он. — Помните эту пословицу. По вашему поведению будут судить о нас, монголах. И хорошо учитесь… Пусть никто не скажет, что у советских ученых были плохие монгольские ученики!»

А вот что пишет академик Б. Ринчен в своих воспоминаниях: «Годы учебы в Ленинграде были для меня самыми счастливыми. И тысячи воспоминании о советских академиках, моих требовательных учителях, указавших мне цель в жизни, возникают в памяти. Они живы в моей памяти, как жив наказ Хатан-Батора Максаржаба: пусть никто не скажет, что у советских ученых были плохие монгольские ученики!»

Б. Ринчен — талантливый, многогранный человек. Он — ученый и писатель одновременно, он известен как лингвист, этнограф, фольклорист, неутомимый собиратель сокровищ национальной культуры и как талантливый писатель — поэт, новеллист, романист. И все эти черты автора отчетливо проступают в его книге. На страницах романа запечатлен огромный пласт жизни на фоне бурных политических событий.

В одной из глав своей книги Б. Ринчен рассказал о встрече героя с русской экспедицией. Для автора романа, превосходно знающего работы русских ученых, исследовавших Монголию, этот эпизод не случаен. С теплотой написан им образ русского старика Ивана — работника одной из торговых фирм в Монголии. Всем сердцем верны простые русские люди дружбе с соседями — монгольскими аратами, в трудную минуту они готовы протянуть друзьям руку помощи.

Если говорить о художественных достоинствах, то книга написана неровно. Это уже отмечалось критикой. Третья часть уступает двум первым. Для русского читателя кажется непривычным обилие выступлений, собраний, речей по поводу разных событий. Автор не отступил здесь от исторической правды. Действительно, это было такое время. Народ, который веками был безмолвен, заговорил. Митинги, собрания стали частью жизни каждого. И автор не может обойти это обстоятельство, он как бы отступает перед напором документальности. Да, так оно на самом деле и было. В словах, произносимых с трибуны, — горение сердец. Во имя передачи этой атмосферы, пам думается, автор поступается и сюжетной заостренностью, и даже в какой-то мере законами художественной пропорциональности.

Еще на одно немаловажное обстоятельство хотелось бы обратить внимание читателя, прежде чем он начнет свое знакомство с героями романа. Для монгольской литературы — и в этом одна из ее особенностей — чрезвычайно важную художественную нагрузку несут на первый взгляд совсем неприметные детали. Подчас бывает достаточно одного маленького штриха, чтобы вызвать у монгольского читателя целый образ. Если русскому читателю ничего примечательного не открывает такое описание: «Человек шел к юрте медленно, вперевалку», то у монгольского читателя этот образ неизбежно ассоциируется с привычкой кочевника к седлу, походка сразу выдает скотовода. Точно так же и в других деталях. Если вошедшего в юрту приглашают сесть в северной половине, значит, это почетный гость. Прислуге же отведено место возле порога. Б. Ринчен адресует, естественно, свою книгу монгольскому читателю, он мастерски владеет искусством художественной, бытовой детали.

«Заря над степью» — не единственное произведение жанра исторической прозы в творчестве Б. Ринчена. Уже после первого издания этого романа писатель начал работу над серией исторических романов о жизни на монгольской земле с первобытных времен. Несколько книг из этой серии вышли под названием «Дзан Дзалуудай» — по имени главного героя. Первый роман этой серии был удостоен в 1965 году литературной премии Союза монгольских писателей. Еще раньше, в сороковых годах, историческое прошлое монгольского народа ожило в сценарии фильма «Цокту-тайджи», написанного Б. Ринченом. Эта работа была удостоена Государственной премии. Денежную премию писатель передал осиротевшим во время войны детям Ленинграда.

Б. Ринченом написано несколько ярких рассказов о судьбах исторических деятелей Монголии.

Ныне писатель закончил работу над новым романом «Наместник Сандо». Это тоже известная фигура в дореволюционной Монголии. Не оставляет Б. Ринчен и переводческой деятельности. Кто-то подсчитал, что маститый ученый и писатель представил монгольскому читателю творчество двадцати пяти писателей разных стран мира.

Советского читателя ждет роман «Заря над степью» в переводе на русский язык. Пожелаем ему доброго знакомства с героями романа, с самим автором, который посвятил свою книгу «русским людям, людям науки и труда, заложившим основы нерушимой традиционной дружбы русского и монгольского народов».

К. Яцковская

Я вижу степи и сердцем чистых

Братьев монголов на конях.

Восходит песня в просторах мглистых,

Я эта песня моложе дня.

Я вновь крепка у седла подпруга,

И крепко певец сидит в седле,

Я слышу в Москве я голос друга,

Поющий о вольной степной земле.

Этот рассказ мне словно в подарок

Скакун из песенного табуна,

Мне времени жар на щеках не жарок

В полете распластанного скакуна.

Но всё неохватней, неотвратимей

Мне, к гриве склоненному, горит

Вся правда о степи, о побратиме.

Навстречу красным коням зари!

Н. Тихонов

Русским людям, людям науки и труда, заложившим основы нерушимой традиционной дружбы русского и монгольского народов, посвящаю эту книгу.

Автор

Часть первая

Под маньчжурским игом

I

Усыновление

Солнечный свет заслоняя,

Туманы над степью плывут,

Люди из плоти и крови

В горе и муках живут.

Из старинной народной песни

Стройный гнедой конь с ровно подстриженной гривой, навострив уши, горячим глазом косил на своего хозяина, который сидел на земле и, не выпуская из рук поводьев, не спеша покуривал длинную трубку.

Закинутые за луку седла туго натянутые поводья не давали коню повернуть голову, и она казалась высеченной из камня.

Выкурив трубку, монгол привычным движением выбил ее о камень и сунул за голенище. Потом он медленно оглянулся, прищурив зоркие глаза. Из-за холма показалась женщина с большой корзиной для аргала[1] на спине. Следом за ней плелись двое полуголых ребятишек. Они устало погоняли несколько овец и коз.

— Семь овец, пять коз, — сосчитал он про себя, неторопливо встал, легко прыгнул в седло и тронул поводья. Конь, отдохнувший на перевале, шел резво. Из-под его ног горохом отскакивали неумолчно трещавшие кузнечики. Всадник подъехал к женщине и остановил коня.

— Благополучен ли ваш путь? — приветствовал он ее, как и подобает приветствовать человека, повстречавшегося в пути.

— Благодарю. Счастливо ли вы путешествуете? — спросила в ответ женщина и, осторожно сняв со спины корзину, устало опустилась на землю, облизывая сухие, потрескавшиеся губы.

По изможденному, покрытому преждевременными морщинами, коричневому от солнца лицу градом катился пот. От выгоревшего старого дэла, от натруженных и мозолистых, но сохранивших изящную форму рук пахло навозом.

Всадник спросил женщину, как ее зовут и из какого она кочевья. Прищурив глаза от солнца, он пристально посмотрел на нее, а потом заглянул в корзину, где безмятежно спал ребенок лет двух.

Заметив, что всадник с интересом смотрит на ребенка, женщина встрепенулась.

— О, добрый человек! Возьмите у меня моего меньшенького. Усыновите его. У меня, несчастной, на руках четверо ребят, да еще скоро рожу. Сил нет! А муж бросил меня. Нашел вдову и ушел к богатой старухе. Дети мои обречены на голод и лишения. Будьте благодетелем, помогите! Никто не хочет брать на работу беременную женщину, да еще с этакой оравой голодных ртов. Не знаю, как мне теперь и жить.

Женщина умолкла, как бы представляя себе свое мрачное будущее, а потом снова заговорила:

— Семья, где я батрачила, вчера утром перекочевала на другое место, и мы остались на пустом стойбище. Вот и несет меня, как перекати-поле, куда ветер дует… Сегодня утром вскипятила в воде несколько накрахмаленных хадаков[2] и напоила детей этой жижей. — В подтверждение своих слов она вытащила из-за пазухи мокрый комок.

Всадник спешился, подсел к женщине и стал внимательно рассматривать спящего ребенка. К ним подошла худенькая девочка в выцветшей рваной рубашке из синей далембы. На спине она тащила мальчугана. Застенчиво опустив глаза, девочка искоса взглянула на незнакомца с толстой черной косой, одетого в выцветший чесучовый дэл.

— Как зовут его? — спросил женщину всадник. — Он мне пришелся по душе. Если мы с тобой договоримся, маленького, пожалуй, можно будет взять в сыновья.

— Его зовут Ширчин, благодетель… Мы с благодарностью примем все, что вашей милости будет угодно за него дать. Вы ведь не обидите бедную женщину, у которой нет даже своего крова.

— Ну, если так, усыновлю твоего малыша. Меня зовут Джамба. У нас с женой детей нет. А в долгу я не останусь. Может быть, этому малышу суждено поддержать огонь нашего очага и стать продолжателем нашего рода… Дам я тебе за сына палатку, правда, она не новая, и в придачу корову с теленком и старого вола. На нем ты будешь перевозить детей и свои пожитки. Ну и жена даст что-нибудь из еды и одежды.

— Пусть будет так, как вы говорите, Джамба-гуай[3], — тихо промолвила женщина.

Но Джамба вдруг сердито кашлянул. Все-таки надо дать понять этой нищенке, что он не ровня ей. С важным видом он проговорил:

— Но ты смотри, хоть мы и усыновим Ширчина, не вздумай пристать к нам, как чесоточный клещ. Поживешь у нас с недельку, пока мальчишка привыкнет, а там каждый пойдет своей дорогой. А сейчас подожди меня здесь, я достану у кого-нибудь телегу и отвезу вас к себе…

Пахнет степным разнотравьем, без умолку трещат кузнечики. Жарко. Время тянется медленно.

В разгар полуденной жары на телеге подъехал Джамба. Рядом с ним на войлочной подстилке сидел мальчик-чабан. В руках у него был медный кувшин с чаем и тарелка с сыром и молочными пенками.

— Ну-ка, попейте чаю, да и в путь. Если поспешим, к вечеру доберемся до дому. Овец и коз твоих чабан попасет вместе со своими. Я обо всем договорился. Вола обратно приведешь, когда будешь возвращаться. За этой семьей, помнится, есть небольшой должок. Я прощу им долг, а они на лето приютят тебя. Уживетесь, так и зимовать останетесь. Помоги им, поработай у них. Твоя старшая дочка уже может скот пасти.

II

Жертвоприношение огню

Подари нам птицу счастья — птицу Гамаюн!

Махтумкули

В небольшом хотоне[4] царило необычное оживление. Джамба в честь усыновления Ширчина решил устроить жертвоприношение владычице огня Гайлайхан.

Юрта чисто прибрана, очаг очищен от золы, и в нем ровным квадратом насыпан желтый шелковистый песок.

С четырех сторон расставлены очиры[5] — да будет сильным потомство, да будет неугасимым очаг! В центре очага маленькая фигурка козла, сделанная из теста, окрашенная красным настоем, в спину воткнуты три факелочка, обернутые промасленной ватой. Вокруг уложены прозрачная пленка с жиром жертвенной овцы и выкрашенный в синий цвет аргал. Празднично одетые мужчины, женщины и дети чинно расселись в восточной и западной половинах юрты.

Старик Батбаяр, самый старший из всех, однако все еще стройный и широкоплечий (в молодости, говорят, он был могучим борцом), с седыми усами, концы которых были опущены, с седой окладистой бородой, чиркнул огнивом и зажег священный огонь. Затем, переворачивая листы пожелтевшей от времени миниатюрной сутры, он начал громко читать молитву богине огня Гайлайхан:

Возникшая из слова священного РАМ[6],

Рожденная великих риши[7] чародейством,

Святая, чистая душой,

Сжигающая твердь и разгоняющая мрак,

Огня пресветлая царица, моя Мирандза[8],

Чтя происхождение твое

И славные твои деянья вспоминая,

Вершим мы это по завету Суту Богдо[9]

И по примеру мудрой ханши Сутай[10]!

В пустынном мире благостью твоей

Рожденные сыны твои,

Все именитые и знатные мужи,

Собрав всех подданных своих

И в златотканые одежды облачившись,

Тебе приносят в жертву жир и масло,

Творят молитву и хвалу тебе возносят!

Со словами молитвы Джамба, одетый в шелковый дэл, от дверей трижды поклонился очагу, затем повернулся лицом к двери и отвесил еще три поклона божеству — хранителю входа.

Сидевшие в юрте со словами «гургий, гургий» передавали из рук в руки маленький хуг[11] — имитацию настоящего. Они просили владычицу огня, чтобы она ниспослала им благополучие, чтобы стада их росли и множились. Обернутую в хадак грудину жертвенной овцы бросили в огонь, и от жира пламя вспыхнуло и загорелось еще ярче.

Торжественные слова молитвы, которая некогда была гимном воинственных феодалов, и самый обряд жертвоприношения не вязались с обстановкой закоптелой юрты простого арата, но присутствующие этого не замечали, и обряд шел своим чередом.

Мы просим, ниспошли нам в дар

Собак огромных за порогом юрты,

Рабов и девушек-рабынь

И скакунов с востока

Из земли чжурчжэней[12],

Верблюдов из страны

Черных токмаков[13],

Сребра и злата с юга,

Из Земли Дайбунхана[14],

Могучих яков из Земли тибетской,

Кольчуг блестящих из Страны железных гор —

Мы просим, ниспошли нам в дар!

Хурай, хурай, хурай[15]!

Торжественно и благоговейно повторяли собравшиеся слова молитвы вслед за стариком. По кругу — по ходу солнца — шло медное блюдо с молочными кушаньями: арулом[16], хурутом[17], урумом[18] и сыром, леденцами и урюком. Они передавали блюдо и громко выкрикивали: «Хурай, хурай!» — призывая в дом хозяина благополучие и богатство.

Мать Ширчина сидела в новом чесучовом дэле, подаренном ей Дэрэн — женой Джамбы. Обе ее дочки и сынишка, довольные, раскрасневшиеся от духоты, громко кричали: «Хурай, хурай!» А маленький Ширчин, в честь которого справлялся весь этот праздник и который с этой минуты становился продолжателем рода Джамбы, хранителем священного очага, сидел на коленях у приемной матери, ухватившись ручонками за ее дэл. Дети как ни в чем не бывало уплетали сладости, глядя на огонь.

На следующее утро мать Ширчина с тремя детьми, захватив узелки с едой, запрягла в телегу старого вола с длинными рогами, полученного в уплату за мальчика. Вол ходил раньше в караване и потому привык двигаться размеренно. Сбоку к телеге она привязала того вола, что нужно было вернуть, сзади — корову, к хвосту коровы — теленка. Так они отправились в путь.

— Мама, а Ширчин приедет к нам? — спросила старшая девочка.

— Нет, не приедет. Ширчин со вчерашнего дня стал сыном Джамбы-гуая. Теперь он будет сыт, обут, одет. Да и нам теперь будет немного полегче. Видишь, у нас есть и вол, и корова, и хоть старенькая, но все же своя палатка. Джамба-гуай человек скупой, но его жена оказалась доброй женщиной. Смотри, сколько еды надавала. И далембы на дэлы для вас не пожалела.

— Ширчин, когда вырастет, тоже станет скупым, как Джамба?

— Не знаю, дочка. Это уж как у него жизнь сложится.

— Мама, а ты скупая?

— Детка, бедному человеку не с чего скупиться.

— А когда же мы принесем жертву огню, чтобы разбогатеть?

— У нас и очага-то своего нет, детка…

III

В долговой кабале

Тайджи[19] заснет спокойно, только когда у него долг в тысячу ланов[20].

Народная пословица

— Придержи пса!

Дэрэн вышла унять собаку и встретить гостя. Высокий старик, с блестящим джинсом — белым шариком[21] на шапке, с тронутыми сединой усами и косой, неторопливо слез с коня и зашагал к юрте Джамбы. Он шел почти не сгибая колен, мягко ступая на пятки, словно с малолетства ездил только верхом.

Дэрэн привязала коня, потом приподняла войлочный полог над входом в юрту и, пропустив вперед гостя, вошла вслед за ним.

Старик поздоровался и спросил:

— А где Джамба?

— Отправился на охоту, — ответила хозяйка.

— У вас, говорят, прибавился человек? — гость взглянул на малыша. — Этот молодец совсем не боится чужих!

Старик ласково посмотрел на мальчика, который, ковыляя на своих кривых ножках, доверчиво подошел к нему и с детским любопытством уставился на незнакомца черными, как ягоды черемухи, глазками.

— Мы совсем недавно усыновили его, — рассказывала Дэрэн, наливая гостю чай и ставя перед ним угощение. — Джамба случайно встретился с матерью этого мальчика… — начала было хозяйка, но, заметив, что старик не проявляет желания поддержать разговор и сидит с натянутой миной, умолкла. «Видно, приехал с недобрыми вестями», — подумала она.

Старик-дзанги[22] был человек общительный, но когда занимался делами службы, которые были ему не по душе, становился замкнутым и скупым на слова.

Из уважения к хозяйке гость выпил пиалу чаю. К еде он почти не притронулся, хотя и делал вид, что ест.

Старик явно хитрил: он долго жевал и старательно разглаживал усы, избегая взгляда хозяйки. Наконец он хмуро посмотрел на открытую дверь и проговорил:

— К нашему общему несчастью, торговая фирма «Тянь И-дэ» предъявила хошуну[23] иск за старые долги тайджи Джамсаранджаба и потребовала уплаты процентов по его новым долгам. Ты, дочка, сходи-ка позови старика Батбаяра и старуху Сурэн.

Обеспокоенная этим сообщением, Дэрэн вышла, спеша исполнить просьбу дзанги.

В степи люди узнают новости от путников и вести передаются из уст в уста, от чабана к чабану, из айла в айл. Поэтому Батбаяр и старая Сурэн оказались неподалеку: им поскорее хотелось узнать, с какими вестями прибыл гость.

Батбаяр почтительно поздоровался с дзанги, по обычаю обменялся с ним табаком. Он неторопливо повел беседу о погоде, о состоянии скота, но старик-дзанги скоро повернул разговор в нужное ему русло. Как бы невзначай он намекнул на то, что привело его сюда, а потом без обиняков перешел к делу.

— Слыхали, наш пьяница Джамсаранджаб снова по уши залез в долги. Говорят, он пропил и проиграл ни много ни мало тысячу пятьсот ланов.

Батбаяр тяжело вздохнул.

— И когда только дьявол унесет этого развратника и пьяницу? Когда наконец он оставит нас в покое? Сколько бед и несчастий причиняет этот Джамсаранджаб хошуну и всем нам! От одного только вида его глупой и жирной морды тошнит. Весной встретился я как-то с ним в одной лавке в Маймачене[24] — глаза мутные, как у мороженой рыбы. Еще тогда мне подумалось: за все его развлечения придется расплачиваться не кому-нибудь, а нам. Он сидел, развалившись, рядом с какой-то пьяной девицей из Маймачена и выбирал для нее шелк. Когда я поклонился ему, он заорал во всю глотку: «А, старый хитрый раб! Ты осмеливаешься нарушать обычай наших отцов! Разве тебе неизвестно, кто я такой? Поклонись мне еще раз, поклонись и этой девушке! Да хорошенько кланяйся, она спит со мной, и потому она равна нам, князьям, которые происходят от самих богов». Когда я согнулся перед его девкой, он напустился на меня еще пуще: «Паршивый раб! Как ты смотришь на меня? Думаешь, если я пьян, так уж ничего не замечаю? Не признаешь меня, да? Но ты не забывай, что и презренный коршун — потомок Гаруди, царя птиц. Каков бы я ни был, я потомок Чингиса. И я научу вас, рабов, уважать знатных людей! Эй, конторщик, — заорал он, — запиши в книгу, я беру для этой девушки штуку шелка! Нет, две штуки! Пиши, пиши в свою книгу! Пока существуют на свете рабы, есть кому платить деньги за нас».

— Танджи, попавших в лапы к хитрым торговцам в Урге хватает. Они пьянствуют, обогащают ростовщиков, влезают в долги и безжалостно разоряют свои хошуны и нас, несчастных.

— В прошлом году, — перебил Батбаяра дзанги, — я вместе с князем ездил в Ургу. Князя пригласила в гости торговая фирма пекинского Содномдоржа, и, надо сказать, напоили его там изрядно. Я тоже крепко хватил, спьяну потянулся за другими и взял в долг пару сапожок для жены и два джина[25] урюка ребятишкам. Так потом за этот урюк мне пришлось отдать трех крупных баранов.

— Ничего не поделаешь, Соном-гуай, недаром говорит: с солнцем не замерзнешь, с князем не пропадешь. Значит, и вы тогда неплохо угостились? — улыбнулся Батбаяр.

Дзанги сделал вид, что не заметил камешка, брошенного в его огород, и продолжал:

— Недавно чиновник хошунного управления подсчитал долги нашего хошуна и проценты, которые мы должны уплатить фирме «Тянь И-дэ». И выходит, что если у жителей хошуна отобрать весь скот и продать его, то и тогда можно будет погасить только половину долга.

— Значит, наш скот принадлежит уже не нам, а этой фирме? — не выдержала Дэрэн. — Значит, мы трудимся не жалея сил, и в стужу и в жару не для себя?

— Да, — задумчиво произнес Батбаяр, — последняя поездка князя в Пекин влетит нам в копеечку. Еще от старых долгов не избавились, а он уж новых наделал. Ведь хочешь не хочешь, а платить за него придется. Шарик на шапке нашего князя — нелегкая ноша для нас. И величиной-то всего с катышек верблюжьего помета, а весит столько, что и всему хошуну не поднять.

— В Урге я слышал, — продолжал Соном-дзанги, — ламы из Дзун-хурэна[26] схватились с торговцами, разгромили два или три магазина.

— Ну и чем у них там дело кончилось? — оживился Батбаяр.

— Известно, чем кончаются драки. Говорят, нескольких лам избили до полусмерти.

— До чего эти торговцы обнаглели! Совсем совесть потеряли! — сердито проговорил Батбаяр. — Недавно один из них на почтовой станции ни за что ни про что ударил кнутом моего сына!

— Это было при мне, — кивнул дзанги. — Если бы не я, парню попало бы еще больше. Эти маньчжуры, китайцы, не то что твоего сына, монгольских чиновников за людей не считают. Совсем на голову нам сели. Но вот недавно один наш человек доказал, что и мы, монголы, можем постоять за себя: осрамил ургинского чиновника на глазах у его подчиненных. А было это так. Монгольским чиновникам тушэтханского аймака[27] нужно было отправиться в Маймачен, чтобы там, в управлении китайского чиновника, решить одно спорное дело между монголами и китайской фирмой. Ну, вы знаете, что неправой в этих случаях всегда оказывается монгольская сторона. Наши чиновники боялись китайца, как дети — черта, а тот на них просто плевал. В канцелярии он оставлял кресла только для себя и для амбаня[28], а все остальные велел убрать, и монгольские чиновники, даже те, что повыше его рангом, должны были стоять перед ним навытяжку. Если же наши осмеливались перечить ему, он начинал кричать, топать ногами, стучать кулаком по столу. Ясно, что после этого при одной мысли о поездке в ургинское управление нашим становилось не по себе. Поэтому когда необходимо было туда являться, начинались споры: чья очередь ехать.

Но хочешь не хочешь, а ехать надо. Однажды выпало ехать Сандаку. Он, как вам известно, человек смелый, законы знает назубок и в споре любого одолеет. Узнав, что едет Сандак, люди воспрянули духом: этот сумеет, постоять за свой хошун.

Сандака предупредили, что спорить с китайскими торговцами нелегко, и просили проучить их как следует.

«Ладно, — сказал Сандак. — Вы сами виноваты в том, что китайские торгаши пригнули вас к земле». Затем он подробно расспросил, как китайский чиновник шельмовал и запугивал монголов, и при этом заметил: «Силы не равны. У государства десять тысяч глаз, а у человека всего два, но все же я попробую с ними поспорить».

И вот Сандак отправился в управление китайского чиновника. Сопровождавшие его монголы, набравшись смелости, пошли за ним, чтобы посмотреть, что будет. Войдя в канцелярию, Сандак учтиво, но с достоинством поклонился и изложил свое дело. Китайский чиновник даже не взглянул на него. Тогда Сайдак, ни слова не говоря, подошел к креслу амбаня и уселся в него, поджав под себя ноги. Наших чиновников от такой дерзости холодный пот прошиб. Они прямо окаменели на месте. А у китайца чуть сердце не лопнуло от злости. «Откуда взялся этот дикий монгол? — заорал он. — Ты что, порядков не знаешь? Да как ты смел сесть в кресло амбаня, в которое даже я не сажусь?! И кто тебе, вонючему монголу, вообще разрешил сидеть в моем присутствии?»

Сандак спокойно достал из-за голенища трубку, набил ее табаком и задымил как ни в чем не бывало. Немного погодя он с ехидством проговорил: «От меня не разит за уртон[29] чесноком, как от тебя. Что же касается чинов, то мой чин повыше твоего. Мы служим одному и тому же маньчжурскому императору. И уж если на то пошло, не я, а ты должен кланяться мне и встречать меня с почетом. Я ведаю делами аймака в двести тысяч человек, а у тебя под началом не более двух тысяч огородников и торговцев. Кончится трехлетий срок, и тебе придется вернуться в свою лавочку. А я — потомственный тайджи и до конца своей жизни буду на государственной службе. Да, тебе не дано права сидеть в кресле амбаня — ведь ты всего-навсего китайский торговец. Ты не знаешь маньчжурского языка, а раз так, тебе и не положено здесь сидеть. Я сел в это кресло, полагая, что ты приготовил его для меня, как для старшего».

Китайский чиновник был так взбешен, что в первую минуту не мог выдавить из себя ни слова. Отдышавшись, он стал кричать, что не желает иметь дело с диким, наглым монголом и что подаст на него жалобу амбаню.

«Что ж, жалуйся, если тебе так хочется, — ответил Сандак. — Но я ведь приехал по просьбе твоих же торговцев помочь разобраться в споре. Ну, а раз китайский чиновник не хочет заниматься делами своих торговцев, так я и подавно не буду настаивать на этом. Можно и отложить.

А амбанем ты меня не пугай. Я ведь не огородное чучело, а такой же чиновник, как ты, да еще повыше чином. Я и сам хочу встретиться с амбанем». Сказав это, Сандак вышел, отряхнув рукава дэла в знак презрения. Следом за ним ушли и сопровождавшие его люди, весьма довольные тем, что Сандак осадил китайца. Но китайский чиновник сдержал свое слово и подал жалобу. Амбань вызвал к себе Сандака, но ничего от него не добился. Ведь разговор происходил средь бела дня, при свидетелях, и дело было настолько ясно, что его не удалось запутать даже китайскому чиновнику. Амбань, правда, сообщил о случившемся высшему начальству и запросил, какие меры следует принять, но ему ответили, что сейчас-де время тревожное и вызывать недовольство монголов нежелательно; на том дело и кончилось.

После этого случая китайский чиновник стал тише воды, ниже травы. Теперь, когда приезжал Сандак, он сам выходил ему навстречу и сажал его на почетное место.

— Ну, а с другими монгольскими чиновниками он тоже стал иначе обращаться? — спросил Батбаяр.

— Нет! С ними он по-прежнему высокомерен. Разве что поменьше стал кричать и ругаться. Ну а дело о драке лам с китайскими торговцами замяли. Признали виновными и тех и других. Сначала решили кое-кого из лам, зачинщиков драки, наказать бандзой[30]. Но выполнить это должны были уже монгольские власти. В конце концов сделали так, что будто бы и наказали, а на самом деле… В общем, ламам сказали, чтобы они кричали погромче, а тех, кто должен был их бить, предупредили, чтобы они били только для виду. Так что все кончилось для наших благополучно. А могло быть хуже, могли сильно пострадать. Ну, хватит об этом, — спохватился Соном-дзанги, — теперь я скажу вам, зачем я приехал. В канцелярию нашего хошуна прибыл секретарь торговой фирмы «Тянь И-дэ». Он приехал взыскать с нас долги князя Джамсаранджаба и проценты. Хошунная канцелярия выделила ему юрту, согласно закону, в месяц ему полагается поставлять пятнадцать овец. Вот он и носится уртон за уртоном, должников разыскивает. Этот секретарь и ударил вашего сына, Батбаяр-гуай. Теперь так: по расчетам этого китайца Джамба и ты, Батбаяр, должны уплатить по двадцать пять ланов, а Сурэн-гуай — десять ланов. Эти деньги нужно внести до пятнадцатого числа следующего месяца.

— Ну, придется, видно, за гроши отдать скот этому китайцу, — вздохнула Дэрэн.

— За гроши! Даром придется отдать! Как захочет, так и оценит скот. Но ты, Сурэн, не очень убивайся, — сказал Батбаяр растерянной и опечаленной старухе. — Я сейчас поеду к лысому Якову и попрошу денег, чтобы на всех нас долг отдать, а с ним рассчитаюсь осенью шерстью второй стрижки. Да на пятьдесят ланов продадим овец. Как говорится, находчивый и на десять дней пристроится на ночлег. По пути загляну и к Ивану, он тоже мне в помощи не откажет. На вызов этого китайца я, конечно, выйду, но шею не подставлю.

IV

Борьба за пастбище

Незадачливый останется без крова; находчивый и на десять дней пристроится на ночлег.

Народная поговорка

Небольшому хотону удалось уплатить долги вовремя. Старик Батбаяр легко договорился с русским купцом Яковом, появившимся недавно в их хошуне, и получил у него деньги вперед под шерсть и овец. Этими деньгами и расплатились с китайцем.

Но приближалась новая беда. Первый богач хошуна, Лодой, вместе со своим родственником, дзаланом[31] Гомбо, вбил колья на осеннем пастбище Джамбы. Первым эти колья заметил Батбаяр.

— Что бы это могло означать?

Он спрыгнул с коня с намерением вытащить их, но, увидев на кольях надпись, что место это занято дзаланом Гомбо, решил этого не делать. Усмехнувшись в свои пушистые усы, Батбаяр вытащил нож и что-то соскоблил с кольев. Потом, все так же улыбаясь, сел на коня и поехал дальше. Вскоре старика нагнал разъяренный Лодой. Его глаза под нависшими бровями зло сверкали, а жировик, висевший под правым ухом, казалось, вот-вот лопнет. Задыхаясь от злости, он бросился к Батбаяру:

— Это твоих рук дело! Ты испортил надпись на кольях!

— Ошибаешься, виновата собака, а не я. Я заметил, что собака опоганила колышки, и я решил их почистить. Я вообще не терплю, когда собака поганит все без разбора.

Л одой уловил в словах Батбаяра скрытую издевку и разозлился еще пуще.

— Ты нарочно срезал букву в слове «дзалан» и оскорбил должностное лицо! Тебе, старый пес, это даром не пройдет! Я заявлю в канцелярию, — злобно грозил Лодой.

— Ну что ж, заявляй! Я и в канцелярии повторю то же самое, что сказал сейчас. А тебе, думаешь, легче станет, когда люди узнают, почему я срезал первую букву в звании твоего зятя? Иди заяви, раз уж тебе так хочется прославить его на весь аймак. Люди всю жизнь смеяться над ним будут. Лучше послушай, что я скажу: если тебе дорога честь, убери-ка эти колья и никогда больше не занимай чужое пастбище. И не забывай, что я из рода Урян-хая[32]. Имей в виду, — пригрозил Батбаяр, — Хозяин земли и Водяной разгневаются на то, что ты, пользуясь богатством и званием, отнимаешь чужое пастбище. Они жестоко покарают тебя!

Угроза подействовала на суеверного Лодоя. Он побелел как полотно и долго не мог вымолвить ни слова.

— Я… я… у меня невзначай вырвались эти глупые слова. Ты уж не сердись на меня. Наши отцы всю жизнь дружили, так стоит ли нам ссориться… Это Гомбо подвел меня. Потребовал, чтобы я вбил эти проклятые колья. Ну я сдуру и послушался его. Скажу Гомбо, что нехорошее дело мы затеяли. Так ты уж не обижайся на меня, не попомни зла…

— Я-то зла не помню. А вот если ты действительно хороший человек и добрый сосед, помоги нам, когда придет пора валять войлок, пришли людей. В нашем хотоне всего три двора, рук не хватает, — сказал Батбаяр, лукаво улыбаясь.

— Ладно, ладно! — обрадовался Лодой.

А вечером Батбаяр рассказал Джамбо и старушке Сурэн, как он разделался с Лодоем. Жители хотона долго хохотали над перетрусившим богачом.

— Вера рождает богов, страх — чертей, говорит народная пословица. И это правда. Но ты, Батбаяр, совсем голову потерял, нельзя так смеяться над богатыми, — укоряла Сурэн старика.

Батбаяр же лишь посмеивался.

— А разве так уж плохо, тетушка Сурэн, — сказал он, — если первый богач нашего хошуна поможет нам? И что дурного в том, что мы вернули свое пастбище без помощи канцелярии? Ведь если бы дело дошло до суда, одни чиновничий шарик на шапке дзалана перевесил бы все три двора нашего хотона.

V

Трусливая собака кусает молча

Кто делает людям зло, у того язык мягкий.

Народная поговорка

Владетель хошуна нойон Лха-бээс[33] лежал больной в своих покоях. Его мучила малярия. На опухшем старушечьем лице с коротеньким вздернутым носом, на лысой голове нойона блестели крупные капли нота.

Около князя сидел его личный лекарь, полный седеющий лама с пухлыми руками — Джамц-марамба[34]. Он только что дал нойону лекарство, чтобы унять озноб, и теперь ждал, когда оно подействует.

Лекарь тихо разговаривал на непонятном для остальных языке с тибетским ламой — астрологом и заклинателем Ванчигнорпилом, которого пригласил к себе нойон. В глубине души Джамц был очень недоволен приездом этого тибетца. Теперь придется делить с ним все, что нойон даст за спасение своей жизни. Но внешне лекарь ничем не проявлял неприязни к тибетцу, напротив, он делал вид, что относится к нему дружелюбно.

— Моё лекарство, — говорил Джамц, — наверняка исцелило бы нойона, если бы он не ездил в Пекин. С тех пор как он оттуда вернулся, его начали мучить ночные кошмары. Я думаю, здесь не обошлось без козней злых духов. Тем не менее я надеюсь с помощью Оточ-бурхана[35] вылечить нойона.

— По показаниям астрологии, нойон истает от страданий. Нужно дать злым духам выкуп — дзолик[36]. Уважаемый дзалан Гомбо и мирянин Лодой обещали найти человека, который возьмет на себя недуг нойона и будет дзоликом. Они говорят, что и вы, лекарь, можете помочь в этом деле. — Тибетский астролог умолк, выжидающе поглядывая на Джамца.

— Я лекарь. Я не знаю иных средств, кроме лекарств, и не обладаю познаниями в области астрологии и укрощения нечистой силы.

Тибетец сделал вид, что не замечает язвительных намеков своего собеседника.

— Я полагаю, — тихо проговорил астролог, — что у уважаемого лекаря найдется средство, одурманивающее мозг человека.

— Скажите, вы хотите найти добровольца или принудить кого-нибудь? — спросил Джамц.

— Я никого не собираюсь принуждать, нам с вами нет дела до того, кто станет дзоликом и будет ли это добровольно или по принуждению. И потом, строго говоря, можно ли тут говорить о добровольном желании? На это может пойти только какой-нибудь страдалец нищий. Вам, личному лекарю нойона, не знакомы, конечно, ни голод, ни холод, ни другие страдания. Поэтому-то вы никогда не согласитесь пожертвовать собой за грехи вашего князя. И если я обращаюсь к вам за помощью, то делаю это исключительно из человеколюбия, из чувства жалости к тому бедному страдальцу, который согласится на это. Одурманив сознание этого человека, вы избавите его от лишних мук. А ваш нойон, когда даст откуп духам, успокоится и будет думать, что проживет другую жизнь. Вам же тогда легче станет его лечить.

— Я гэлэн[37] и буддист, и мне совесть не позволяет пойти на то, что вы предлагаете, — ответил Джамц.

— Я тоже гэлэн и буддист, — возразил, улыбнувшись, астролог. — Подобный метод помощи живым существам религия нашего Дзонхавы разрешает. И тот, кто согласится принести себя в жертву во имя исцеления князя, будет щедро возпагражден: его душа попадет в светлую страну и он станет гэлэном. Человек, жертвующий собой ради спасения других, попадет туда раньше других монахов, кичащихся своей приверженностью к ламаистской религии.

Тибетец умолк. Он был уверен, что достойно отомстил монголу за его ехидство, и был весьма доволен своей отповедью.

— Значит, по-вашему, тот, кто взял на себя несчастья другого, попадет в светлую страну даже раньше вас, великий чародей, который заклинает чертей и духов?

— Что я? Я — ничтожество и достигну нирваны не раньше других. В этом я следую примеру бодисатв[38],— с притворным смирением ответил тибетец и ледяным тоном добавил: — Так вот, уважаемый лекарь, я все-таки надеюсь на вашу помощь. Ну, а если у вас не найдется нужного снадобья, придется, с разрешения нойона, обратиться к тибетскому лекарю, прибывшему из Лхасы.

Почувствовав в словах астролога угрозу, Джамц решил: пусть уж лучше богатство нойона жрет монгольский пес, чем тибетский; и он согласился приготовить снадобье.

VI

Милость нойона

Земле сказать — земля глуха, небу сказать — небо далеко.

Народная пословица

На уртон прискакал Вандан — телохранитель князя. Он приказал старшему ямщику вызвать возницу Насанбата.

Вошел высокий парень. Он с любопытством посмотрел на важного чиновника и отвесил ему поклон.

— Хочешь удостоиться княжеской милости? — спросил его Вандан.

— Да.

— Тогда едем! Коня этому человеку! — приказал телохранитель старшему ямщику. Они быстро вывели коней, вскочили в седла и ускакали. Старший ямщик поглядел вслед всадникам и почесал затылок. «Хочешь удостоиться княжеской милости? Подозрительное предложение», — подумал он. Так спрашивали в прежние времена, когда искали человека, который заплатил бы собой выкуп за несчастья лам, нойонов, за сильных мира сего. «Что же теперь будет? Парень-то согласился по неопытности. Вот уж поистине: не зная броду, не суйся в воду! Говорят, что нойон болен. Насанбат в большую беду попал. Надо бы об этом сообщить Батбаяру, да, видно, поздно уже», — огорченно подумал старик, не зная, что ему предпринять.

Вдруг он увидел карету с сипим верхом. Ее тянули четверо конных, вслед за ними ехали всадники.

«Опять пожаловал маньчжурский чиновник! — пробурчал старик и с досады хлопнул себя по ляжкам. — Однако с маньчжурами надо быть осторожным: они нещадно бьют ямщиков», — всполошился он и пошел предупредить всех, кто был в уртоне.

А в это время в покоях князя царило оживление. Взад-вперед сновали ламы в красном и желтом. В особой юрте невысокий рябой тибетец, ученик астролога, и старый монгол с изможденным лицом — лама из княжеского монастыря — заканчивали сооружение так называемого «сора». На середине квадратной подставки они установили шест и с его вершины к четырем углам натянули веревки, на которых развесили красные бумажки, похожие на языки пламени, а между ними — узорные бумажные листки. Затем на конце шеста старый монгол укрепил глиняный череп. Череп был окрашен в белый цвет, а глазницы и оскаленные зубы — в красный; сооружение выглядело устрашающе.

Рядом с юртой, где велись приготовления, в другой, маленькой юрте, тибетский астролог, впиваясь взглядом в опечаленного Насапбата, объяснял ему, как должен вести себя человек, который согласился стать изгоняемым дзоликом.

— У вас, монголов, есть хорошая черта: однажды сказав «да», вы не отказываетесь от своего слова. Это очень мудрое правило. Тебе уже объяснили, что раз ты согласился, то теперь нельзя отказываться от своего слова. Поэтому слушай хорошенько, что и тебе буду говорить. Мантра мы совершим обряд и отдадим тебя как выкуп за князя духам. Как велит учение, ты три раза бросишь гадательный кубик, который укажет, кто будет нагоняемым дзоликом, и ты узнаешь свою судьбу. Три раза ты бросишь кубик, и три раза он непременно укажет на тебя. Тогда растопчи кубик, который предсказал твою судьбу, и иди на юго-восток. По дороге ты встретишь человека, который проведет тебя до границы хошуна. Ты поможешь избавить от страданий не только князя, но всеми уважаемого в хошуне Лодоя и дзалана Гомбо. И они и князь отблагодарят тебя, а это тебе очень пригодится. А тоже позабочусь о тебе. Я дам тебе золота, серебра и жемчуга. Скота тебе не дадут. Он может помешать в пути. Тебя проводит мои ученик Самданбазар. Ты, вероятно, его видел — невысокий, рябой; он-то и расскажет, как добраться до монастыря Гумбум в Тибете и с кем там нужно встретиться. Когда попадешь в Гумбум, сделай подношение монастырю, и ты избавишься от грехов и будешь свободой. Придет время — и ты вернешься домой. Но сразу возвращаться не следует: люди будут считать, что ты припое им несчастье. Ты смелый юноша. Однако, если ты боишься, я могу дать тебе снадобье, которое избавит тебя от страха. Дать?

— Нет, не нужно, — ответил Насанбат, отрицательно покачав головой.

— Ну вот и хорошо. А я думал, что ты будешь бояться и горевать. Чтобы избавить тебя от колебаний, страха, я дорого заплатил за ото редкое лекарство. Словом, если оно тебе нужно, возьми. — Лама еще раз пристально посмотрел на юношу и вышел.

Едва за ним опустился полог, как позади юрты кто-то громко кашлянул.

— Эй, сынок! — донесся до Насанбата тихий шепот.

— Кто там?

— Я, солдат Балдан. Мне тебя жалко, и я хочу помочь тебе. Не падай духом, сынок, будь мужчиной. Тебя отдали этому старому тибетскому волку злодей Лодой и дзалан Гомбо. Я слышал все, что говорил тебе хитрый тангут[39]. Они поставили меня тут сторожить. Ты только не бойся. Все эти грехи, черти и дьяволы — чистый обман. Ламы, что выдумали эти обряды, нарочно запугивают чертями да дьяволами простых людей, чтобы легче было их обирать. Не чертей надо бояться, а этих людей. Недавно этот жадный тангут при мне разговаривал со своим учеником. Он думал, что я не понимаю тибетского языка. А я еще в молодости ездил в Тибет и знаю их язык. Они договорились, что доведут тебя до окраины хошуна и там ограбят. Вот почему они стараются, чтобы тебе дали побольше золота, серебра и другого добра. А больше всего им хочется получить твой череп. Это для них дороже всех драгоценностей. Поэтому будь осторожен. Рябой, ученик этого тангута, говорил, что доведет тебя до границы хошуна, а там прикончит. Но ты не теряйся. На твое счастье, нойон решил, что я поеду с рябым тибетцем провожать тебя. Этот тангут, который охотится за твоим черепом, считает нас смирными, как овцы, и глупыми, как быки. Ничего, узнают, кто из нас прав. Только будь осмотрителен, сынок, и не подавай виду, что ты разгадал их черный замысел. Помни мудрую пословицу: «Пусть в твоей груди пожар, а дыма через нос не выпускай».

Вдруг старик начал громким гнусавым голосом читать молитву, хвалу основателю желтой религии[40] Дзонхаве. Затем Насанбат услышал чьи-то шаги.

VII

Изгнание к духам

Изуверство и гнет

Своими погаными руками

Зажали нам рот.

Назым Хикмет

Обряд изгнания к духам подходил к кульминации. Тревожный, словно плач, звук трубы, сделанной из большой берцовой кости, удары огромного барабана, расписанного пестрыми разводами, раздававшийся время от времени протяжный звук раковины заглушали голоса лам, которые читали священные книги, надев специально для этого ритуальные шелковые одежды.

Но вот подошло время гадания.

Показывая Насаноату, как нужно бросать кубик, рябой тибетец бросил небольшой кубик и, растопырив пальцы, показал, что выпало пять очков. Насанбат, одетый в вывернутую мехом наружу козью шубу, с размалеванным белой и черной краской лицом, держал в руке пушистый хвост яка. Он начал гадать на большом, грубо раскрашенном деревянном кубике, на каждой грани которого стояло по одному очку. Трижды бросал он этот кубик, и трижды выпадало одно очко. Тогда юноша, словно рассердившись, с силой бросил его оземь, кубик отскочил и ударил в грудь тибетского астролога. Раздался испуганный крик. Исступленно завыли трубы, загрохотали литавры, барабаны. Низким басом угрожающе взревела трехметровая медная труба, заглушив все другие звуки, и тотчас человек, который как дзолик изгонялся к духам, бросился бежать на юго-восток, туда, где из промасленной сухой травы и тонких сухих жердей была сложена пирамида.

Ламы последовали за ним. Как только ламы, что несли портрет князя и «сор», приблизились к пирамиде, астролог дрожащими коричневыми руками взял «сор» и закружился в танце. Полы его одежды развевались, и казалось, что это машет крыльями огромная птица. А жуткий череп будто хохотал скаля зубы и зияя глубокими кроваво-красными глазницами, и чудилось, что над степью мечется гигантская летучая мышь с черепом в пасти. Приблизившись к костру, тибетец сделал несколько заключительных прыжков и наконец бросил «сор» в подожженную пылающую пирамиду. В тот же миг прогремел залп из винтовок, берданок и кремневок. Затем астролог поднял рог заклятий с развевающимся черным хадаком, прочитал молитву, отгоняющую демонов и духов смерти, и трижды взмахнул рогом. Все, кто сопровождал «сор», направились обратно. Обряд жертвоприношения был закончен. Духи смерти, которые пришли за душой нойона, получили выкуп.

Вечером следующего дня Насанбат, солдат Балдан и Самданбазар, прихватив запасных коней, удалились по направлению к Тибету.

Через два дня к заходу солнца они добрались до границы соседнего хошуна. Тут путники остановились, и Самданбазар, передавая солдату запасного коня, сказал:

— Я провожу этого человека за перевал. На перевале я прочту молитву и окроплю дорогу молоком и благословлю юношу в путь, а ты дай отдохнуть коням и подожди меня здесь.

Выслушав тибетца, старый Балдан обратился к Насанбату:

— Я тоже хотел бы искупить свои грехи. Но у меня, бедного человека, нет ни золота, ни серебра. Только конь, ружье, да и те казенные. Дэл мой тебе не нужен. Я подарю тебе кнут. Не обижайся за скромный подарок. Хороший кнут в дороге — для мужчины оружие. А этим кнутом я убивал волков. Будь осторожен в путы, сынок. Береженого судьба бережет, говорят люди! — И старик, незаметно подмигнув юноше, низко поклонился. Взяв кнут из рук солдата, Насанбат почувствовал, что рукоятка его необычайно тяжела. Он догадался, что внутри залит свинец. Насанбат тепло попрощался со старым солдатом.

Всадники тронули коней и вскоре поднялись на перевал. Тибетец подъехал к обо — пирамиде из камней, возле которой путники, по обычаю, останавливаются, чтобы совершить приношение духам, и начал читать молитву и брызгать вокруг молоком. А Насанбат жадно устремил свой взгляд на северо-запад. Он увидел желтую холмистую степь, ярко освещенную косыми лучами заходящего солнца. Ее перерезала гора, подернутая вдали голубой дымкой. Насанбат знал: за этой горой снова тянется степь, за ней — опять гора, а за той горой раскинулась такая ширь, которой и конца нет. «Где-то там мое родное кочевье», — подумал юноша. Эта мысль заставила сжаться его сердце. Он вдруг остро почувствовал аромат стенных трав и цветов, привычный запах горящего аргала. «Уж не ветер ли принес сюда запахи родного кочевья?» — подумалось ему. В это мгновение он услышал за спиной шорох — кто-то осторожно подкрадывался сзади. Насанбат обернулся — перед ним стоял тибетец. На широком лице застыла холодная улыбка. Юноша вспомнил предупреждение доброго старика Балдана и насторожился.

— Смотришь на родные края, на землю, по которой когда-то скакал? — заговорил Самданбазар. — Ничего, не горюй, скоро кончатся все твои печали, все невзгоды, все кончится. Едем, я тебя провожу к перевалу.

Они тронули коней.

Вдруг юноша заметил, что конь тибетца словно бы отстает. Он догадался: враг хочет нанести ему удар со спины. Насанбат сделал вид, будто рассеянно смотрит вокруг, а сам искоса бросил взгляд на ламу: тибетец придержал коня и, прищурив глаза, приготовился для удара, крепко сжав в руке кнутовище.

«Ждать или ударить первым?» Но не успел Насанбат ничего решить, как конь его вдруг испуганно рванулся вперед. Раздался свист кнута — и шею юноши полоснуло будто огнем. Насанбат мгновенно перебросил повод в левую руку и повернулся к врагу. Он увидел перед собой искаженное лицо взбешенного неудачей тибетца. Самданбазар снова размахнулся, чтобы нанести удар, однако на этот раз Насанбат успел его опередить. Второпях он сначала лишь слегка задел тибетца по носу. Но тут же, потеряв самообладание, принялся его избивать тяжелым кнутовищем. Самданбазар корчился на земле от боли.

— Пощади меня, не убивай! — молил тибетец, глотая кровавую слюну. — Солнце свидетель, я расскажу тебе всю правду! Мой учитель велел мне убить тебя и принести ему твой череп. Он хотел сделать из него драгоценную чашу, какие бывают лишь у высших лам в Тибете. И я собирался исполнить его приказ. Я… я… Пощади мою жалкую червеподобную жизнь! Я отдам тебе все золото… У меня на шее мешочек с золотом… Но моя правая рука перебита, и я сам не достану его. Брат мой, пожалей меня!.. Нет уж кто истинный дзолик, так это я! Пощады же меня, несчастного! — стонал тибетец, с нескрываемым страхом наблюдая за движениями Насанбата.

Юноша спрыгнул на землю, дрожащими от волнения руками стреножил своего копя и, натянув поводья, прикрепил их к луке седла; к седлу он привязал и другого коня. Затем он подошел к тибетцу. Самдапбазар успокоился: он видел, что Насанбат пристегнул свой тяжелый кнут к седлу, значит, не думает убивать его.

— Золото здесь, у пояса… О, небо покарало меня! — причитал тибетец.

— Мне не нужно твоего золота. Я не такой жадный, как ты и твой учитель. По правде говоря, тебя следовало бы забить насмерть. Но я не хочу марать о тебя руки. Ты сам поймаешь своего коня?

— У меня рука сломана, — простонал тибетец.

— Ладно, я помогу тебе.

Насанбат быстро поймал коня, щипавшего траву у дороги, и подвел его к рябому монаху. Тот продолжал стонать, поглаживая повисшую как плеть правую руку.

— На, возьми своего коня, — сказал юноша.

— Будь благословен! Пусть хранят тебя боги и небо! — воскликнул Самданбазар. — Твоя душа благородна и бела, как молоко! Пусть солнце будет свидетелем, я признаюсь тебе во всем до конца. Я собирался убить тебя ножом в тот момент, когда ты наклонился бы ко мне за золотом, которого у меня нет. Ох, ведь я всего только бедный послушник богатого учителя! Я служу ему, как верный пес, как выносливая лошадь. Учитель накажет меня за то, что я не привез ему драгоценный череп. Ну и пусть! Твоя благородная душа раскрыла мне глаза и в прах развеяла все десять черных грехов, закрывавшие мне свет. Говорят, ружье разбойника через три года начинает стрелять в своего хозяина. Я верой и правдой служил своему учителю тридцать лет. Но теперь я устрою ему такое, что, проживи он пятьсот жизней, и тогда не забудет. Ты не руку мне сломал, а дал знать, что чаша прегрешений моего учителя переполнена.

Тибетец еще сильнее застонал и заплакал навзрыд.

Из-за перевала послышался топот. Это прискакал старый Балдан. Взглянув на Самданбазара, он спросил:

— Что случилось? С коня упал, что ли?

— Нет, я хотел убить этого человека, но небо покарало меня, — ответил лама и со слезами на глазах попросил перевязать ему руку. — А-ра-ра-ра! — Тибетец завопил от нестерпимой боли, лицо его побелело, и он упал без сознания.

VIII

Встреча с ученым — радость на всю жизнь

Прекрасное и сердечное отношение монгольского народа к нам радовало наши сердца.

П. Козлов, «Монголия и Кам», 1906

Путешественники остановились в Харабалгасуне, в этом безлюдном крае, где высятся лишь развалины величественного древнего города. Солнце клонилось к закату. В лагере царило оживление. Русские и монголы дружно хлопотали возле лошадей и верблюдов. Крепостные стены древнего уйгурского города с десятого века, навернок, не слышали такого шума. Русская и монгольская речь, ржание лошадей, верблюжий крик эхом отзывались среди безмолвных развалин.

Стоянку выбрали на заросшем травой древнем валу. Поставили юрту для начальника экспедиции академика Радлова. Рядом с его юртой раскинули две палатки: русскую казачью и пеструю монгольскую. Старый ученый по-юношески проворно поднялся на древний вал.

— Ну вот мы и приехали в гости к хану Буку. Приветствуем тебя, Хара-балгасун! — Затем, повернувшись к Батбаяру, который только утром присоединился к экспедиции, он через переводчика Федора Осокина спросил: — Батбаяр-гуай, знаете ли вы, чей это был город?

— По-разному толкуют. Старики говорят, что здесь стоял большой уйгурский город.

— Правильно, дорогой мой, правильно. Здесь была столица уйгурского государства. А что это было за государство, не слышали?

— Слышал я, что, до того как у монголов свои сутры появились, они читали уйгурские книги. А когда я был в городе Синине, мне рассказывали, что в Тибете тоже живут уйгуры, только желтые. Это говорил и Самданжамба. Они говорят на монгольском языке. А еще есть черные уйгуры. У этих речь похожа на речь синьцзянских уйгуров. Слышал я еще, что у озера Хубсугул тоже обитают уйгуры-оленеводы. Эти ничего не знают — ни своей истории, ни письменности. Но вроде и они пошли от давних уйгуров.

— Вполне возможно. Древние уйгуры жили в этих местах еще до Чингиса. А кто такой Самданжамба, о котором вы только что упомянули?

— Старый проводник, очень хороший человек. Он был проводником у Потапина, с которым и я два раза встречался.

— А-а! Значит, это тот самый Самданжамба, которого знают все ученые? А супругу Потапииа, Александру Васильевну, вы тоже встречали?

— Как же, как же! Добрая такая женщина. Высокая, с голубыми глазами.

— Да, да! Супруги Потанины — прекрасные люди. Сейчас они готовятся к новой экспедиции. А это что такое? Обелиск? — вдруг воскликнул ученый и торопливо подошел к большому гранитному памятнику. — Вот, Батбаяр-гуай, смотрите, — обратился Радлов к старому монголу, — это уйгурская надпись, буквы похожи на ваши, монгольские. А вот это китайская надпись. Эти письмена — рунические…

Переводчик не мог, однако, передать все, что рассказывал академик. Он был простой толмач, умел вести разговор об обыденных вещах, мог расспросить о дороге, знал названия некоторых мест, рек, озер, но для перевода более сложной речи знал язык недостаточно. Оказавшись в затруднительном положении, Осокин смутился и, чтобы как-то скрыть свою неловкость, сказал:

— Господин начальник, ваша юрта готова. Местные жители узнали, что прибыли путешественники и хотят приветствовать вас.

— Ну тогда пойдем. Пригласите их в мою юрту, — попросил Радлов.

Местные жителя встречали гостей по монгольскому обычаю: принесли горячий чай, пенки, сушеный творог и другие кушанья, приготовленные из молока.

К ученому обратился старый монгол с аккуратно подстриженными усами.

— Мы узнали, что к нам приехали русские ученые, и решили встретить вас. Мы люди простые, темные, пасем свой скот в степи и далеко в горы не заходим. Мы очень почитаем ученых людей, хотя и не умеем с ними вести разговор, ведь мы словно дети. Мы пришли сюда, чтобы предложить вам свою помощь. Летом у нас молока вдоволь, и вы можете каждое утро брать его у нас. Если хотите, мы сами будем привозить его сюда.

— Спасибо за доброе слово, дорогие друзья. Мы с удовольствием будем брать у вас молоко, — отвечал Радлов.

— Маньчжурские чиновники из Урги приказали ничего вам не показывать. Мы знаем также, что они послали своих людей следить за вами. Но мы от вас ничего не скроем и расскажем все, что сами знаем, о старинных городах, курганах и могильниках. Мы понимаем, что вы, ученые, приехали к нам из-за тысячи земель не за наживой, как жадные китайские торговцы, ростовщики и маньчжурские чиновники. Наши араты хорошо думают о вас…

— Мне очень приятно, что вы понимаете нас, — ответил ученый. — Прошу вас, отведайте русских угощений. Это верно, мы приехали сюда не ради личной выгоды. Мы хотим изумить старинные памятники пашей страны, имеющие большое значение для науки и общечеловеческой культуры. Федор, прошу вас перевести так, чтобы все поняли, — обернулся Радлов к переводчику.

— Слушаюсь, господин начальник, постараюсь, хоть и трудновато будет. В вашей речи есть такие слова, которые мне переводить еще не приходилось, — огорченно вздохнул Осокин.

Один из стариков, сидевший у двери, неожиданно спросил:

— Уважаемый человек, а у вас много скота?

— Нет, скота у нас нет.

— А чем же вы богаты?

— Книгами.

— У нас тоже есть поговорка: самое большое богатство — знание, среднее богатство — дети, последнее богатство — скот. И это правильно.

— Мудрые слова, — подтвердил Радлов и обратился к переводчику: — Поблагодарите наших гостей за угощение и раздайте им хадаки. Что же мы подарим старейшему по случаю радостной встречи?

— Подарите ему огненное стекло, это ему, наверное, понравится, — сказал Осокин.

— Вот и хорошо. Кстати, у меня есть запасная лупа.

Он достал лупу и, протянув ее старшему из скотоводов, сказал:

— Мы дарим вам это стекло на память о встрече с нашей экспедицией.

Старик в знак уважения поднес лупу ко лбу, торжественно произнес:

— Этот дар будут хранить мои дети и внуки в память о том, что их отец и дед дружили с русскими учеными. Ученый Тимковский в год железного дракона подарил моему деду русскую саблю. Ее мы храним до сих пор.

— Тимковский? Значит, он вашему дедушке подарил саблю в восемьсот двадцатом? В его дневнике было записано, что к нам, русским, монголы относятся дружелюбно, не так, как маньчжурские чиновники. Мой дорогой друг, я весьма признателен вам за ваши теплые слова!

В этот вечер Федору Осокину пришлось немало потрудиться. Ученый рассказывал любознательному Батбаяру историю древних народов Центральной Азин. С напряженным вниманием слушал рассказ ученого старый монгол.

Под конец Батбаяр сказал:

В некоторых старых книгах и в «Хрустальных четках»[41] написано, что на северо-востоке есть государство, где живут люди с собачьим обличьем, и мужчины и женщины; судя по всему, находится оно на русской земле. Скажите, есть такое государство?

— Такого государства нет, — ответил Радлов. — Это, очевидно, искаженное описание быта северных народов, которые ездят на собаках и носят одежды из шкур разных пушных зверей. В старые времена, когда географию знали плохо, по всей Европе, да и в России ходила легенда, будто существуют такие люди. А кроме того, считалось, что вокруг солнца вращается большая гора и что именно это вызывает смену дня и ночи. Но все это только выдумка, — закончил ученый.

— Раньше у нас говорили, что царь камней живет в Китае, царь железа — в России, а царь книг — в Тибете. Теперь я думаю, что царь книг живет не в Тибете, а в России, — проговорил старый Батбаяр. Он горячо поблагодарил ученого за рассказ и, пожелав ему спокойной ночи, вышел из юрты.

Утром Батбаяр пришел проститься с почтенным ученым и подарил ему хадак.

— У нас говорят, что день встречи с ученым — память на всю жизнь, — сказал старик. — Мне выпало счастье встретиться с двумя большими русскими учеными — с вами и Потаниным. От обоих я услышал много примечательного. Этих встреч с добрыми людьми я не забуду. Мы, монголы, сильно отстали от других народов, но мы надеемся, что русский народ, русские ученые помогут нам стать наравне с другими. Позвольте передать вам этот священный белый хадак и с ним самые высокие чувства глубокой сердечности и высочайшего уважения к русскому ученому от простого скотовода. Пусть исполнятся все ваши желания, высокочтимый путешественник, пусть светит ваша наука, как сто тысяч солнц, пусть она станет волшебным драгоценным камнем чиндамани, который исполняет любое желание. Да будет так! — закончил Батбаяр свое пожелание.

— Я очень благодарен за добрые пожелания! Я верю, что придет день, когда дорога к знаниям откроется и перед вашим одаренным и трудолюбивым народом, — отвечал академик. — Пока для приобретения знаний нет иного пути, кроме как монастыри и храмы. Остается лишь пожалеть, что молодым пока закрыта дорога к подлинному знанию. Но придет время, и монгольские юноши наравне с русскими, французскими, итальянскими и другими будут учиться, будут иметь возможность избрать любую специальность и отдавать ей все силы. Я думаю, что ото время не за горами. Может быть, кое-кому из нас посчастливится увидеть своими глазами монгольских врачей, инженеров, монгольских Ломоносовых… Федор, — повернулся старый ученый к переводчику, — скажите Батбаяр-гуаю, что первый русский ученый Ломоносов был сыном простого крестьянина и что из монголов, живущих в нашей стране, вышел известный ученый-востоковед Доржи Банзаров.

Радостная улыбка осветила лицо Батбаяра, когда ему перевели эти слова.

— Да, да! — продолжал Радлов. — Я мечтаю о том времени, когда мы будем помогать вам и когда с гордостью будем называть имела своих учеников из среды вашей даровитой молодежи. Мы будем гордиться том, что русские раньше других пришли на помощь монголам. Мой дорогой Батбаяр-гуай, мы с вами мечтаем об одном и том же.

— Пусть сбудутся ваши добрые пожелания, — с воодушевлением произнес старый скотовод.

Батбаяр возвращался домой, преисполненный радости. Он был очень доволен встречей с русскими. Но, как говорится, где день, там и ночь. За дурными вестями и скакун не угонится. Уже в соседнем кочевье Батбаяра настигла страшная весть о том, что сын его отдан в жертву ради спасения жизни нойона. Батбаяр повстречал в пути солдата Балдапа, который подробно рассказал ему о злоключениях Насанбата и о его смелости. Старик немного успокоился, но грустные думы не покидали его всю дорогу. «Плохо, ой, как плохо! Народ томится под гнетом лам, нойонов, чиновников и торговцев, он бесправен, как раб. Что будет, что будет? Сказать небу — оно далеко, сказать земле — она глуха. Когда же взойдет солнце и для нас, простых аратов, что кочуют в поисках счастья по безлюдным степям и зиму и лето — круглый год?»

Батбаяр ехал и все время думал о том, как было бы хорошо, если бы сбылись пожелания русского ученого. Незаметно он миновал последний перевал. Отсюда уже была видна его юрта. Здесь он спешился, по привычке положил на обо несколько волос из конской гривы, достал трубку, с которой не разлучался ни в горе, ни в радости, и, задумавшись, поднес ее ко рту.

«Не приснился ли мне этот счастливый день, когда я вошел в юрту русского ученого, и не тяжелый ли сон — сегодняшний день, который наполнил мое сердце печалью?»

IX

Нойон виляет языком, как собака — хвостом

Снаружи блестит, а внутри черно.

Народная поговорка

Джамба охотился в живописных горах Арцохиот, когда увидел вдали трех всадников. За ними медленно брел запряженный верблюд. Джамба присмотрелся и узнал, что это те самые путешественники, которые интересуются древними развалинами. По одежде можно было определить, что двое из них русские, а третий монгол. Джамба направился к ним. Когда он подъехал ближе, его опытный глаз сразу заметил, что верблюд и лошади устали, видно, прошли по каменистой дороге немало.

— Здравствуйте, благополучен ли ваш путь? — приветствовал Джамба почтенного вида русского старика, бедно одетого монгола-ламу и еще одного русского, который оказался переводчиком.

— Благодарствуем, а как вы?

Русский старик что-то сказал переводчику, и тот, обратившись к Джамбе, спросил:

— Наш начальник интересуется, как ближе проехать к ставке Сайн-нойон-хана.

— Если вы будете держать путь по этому ущелью, то сегодня к вечеру доберетесь до ханского хурана. Но я вижу, ваши лошади и верблюд притомились и, наверно, не дойдут туда до восхода солнца. Сейчас в хуране гостит Ламын-гэгэн. Завтра хан провожает его, — ответил словоохотливый Джамба, с любопытством разглядывая путников.

— Как фамилия вашего начальника? — наконец спросил он переводчика.

— Ядринцев.

— А тебя как зовут?

— Федор.

Из дальнейшего разговора он узнал, что встретился с одной из групп большой русской экспедиции, прибывшей в Хара-балгасун.

— Вот диво! — воскликнул Джамба. — Едете по важным делам, а вид у вас как у бедных богомольцев! Наши чиновники и начальники так не ездят. У нас есть поговорка: на смирного бога и собака лает. Самый последний писарь китайской фирмы ездит у нас с несколькими проводниками и ямщиками. В пути его кормят жирной бараниной, дают добрых коней, хорошее жилье для ночевки. Знают: путь что не так — побьет. А вы собрались в дальний путь и так худо снаряжены! Если вы даже будете требовать, кто даст вам хороших коней, кто вас послушается?

— Что говорит этот человек? — спросил переводчика Ядринцев и, узнав, о чем идет речь, вмешался в разговор.

— Мы не чиновники и не писари китайских фирм, мы ученые, — сказал он, — и мы не станем ни заискивать перед нойонами и начальниками, ни притеснять местных жителей. Нам не надо, чтобы нас потчевали, как высшую знать.

Джамба смутился от слов русского. Он думал, что ученым по званию положено приказывать да глумиться над простым людом.

Продвигаясь по еле заметной тропе, которую различали лишь зоркие глаза охотника Джамбы, путники въехали в узкое ущелье, где дорожка, извиваясь змеей, петляла между большими валунами. Скалы, теснины, покрытые ковром из мхов и лишайников, порой подходили друг к другу так близко, что пенящаяся Онгин-гол с трудом пробивала себе путь. Чуть приметная тропка вилась и по самому краю скалы, нависшей над бурной речкой.

К вечеру, обогнув еще одну гору, они долго ехали темным сырым ущельем, и наконец им открылась просторная широкая долина, где мирно стояли юрты, пестрели стада овец и коров.

На крыше ханского монастыря в вечернем солнце горели золотые ганджиры[42]. Из монастыря доносились звуки флейт и низкий рокот больших медных труб, согласно звучавшие в час вечернего богослужения.

Путешественники не доехали до монастырского поселка и остановились возле старой закопченной юрты.

— Неужели вы решили остановиться в этом нищем айле, где всего какие-нибудь две козы? — удивился Джамба. — Нет, уж вы как хотите, а я поеду к знакомому ламе.

— А я остановлюсь здесь, — твердо сказал Ядринцев и слез с коня. — Мы устали, и нам не до роскоши. — У него нестерпимо ломило ноги, весь день они ехали по сырой долине, и теперь давал себя знать ревматизм.

Хозяева юрты встретили гостей с большим радушием. Пока женщина, одетая в рваный дэл, кипятила чай с козьим молоком, ее муж помог распрячь верблюда и поставить палатку. Узнав, что Ядринцев страдает от ревматизма, он принес мягкие козьи шкурки и уговорил гостя завернуть в них ноги. Тем временем вскипел чай, и путешественники с наслаждением утолили томившую их жажду. Затем гости отдали хозяйке баранину, которую они привезли с собой, и велели приготовить для всех ужин, чему, надо сказать, обитатели юрты были очень рады. В летнее время даже зажиточным монголам не часто приходилось лакомиться бараниной.

— Говорят, хороших гостей любят и собаки и дети. Вся наша семья благодарна вам, что вы не погнушались бедняками. Мы с самой весны не пробовали баранины и даже вкус ее забыли, — откровенно признался хозяин за ужином. И он поцеловал прикорнувшего у него на коленях малыша. — Еще сегодня утром мы толковали с женой, что придется идти на монастырскую бойню за отбросами.

Гости щедро угостили хозяев бараниной и какими-то необыкновенно вкусными сухарями, так что вся семья наелась в этот вечер досыта.

На следующее утро Ядринцев с переводчиком отправились в канцелярию хошунного управления. Неподалеку от юрты управления они увидели трех заключенных. Грязные, худые, в колодках, они едва держались на ногах. Заметив Ядринцева, несчастные протянули к нему руки за подаянием. Возле них полулежали еще два узника, тоже в колодках; эти не могли даже подняться. Распластав по земле руки, они просили милостыню. Ядринцеву стало не по себе. Он достал бумажник и хотел было дать им немного денег, но переводчик, хорошо знавший повадки надзирателей, предупредил его:

— Деньги у них все равно отнимут, лучше накормите их чем-нибудь. Скажите надзирателям, что вы хотите покормить заключенных. Бедняги только тем и питаются, что им подадут. Дайте немного денег, и мы купим для них все, что можно.

Вскоре посыльный из канцелярии принес в подоле сушеный творог, молочные пенки и от имени Ядринцева роздал все это заключенным. Затем он провел путешественников в канцелярию, которая помещалась в самой большой юрте. И у входа в канцелярию, и в самой канцелярии лежали палки и ремни, которыми наказывали провинившихся.

Прямо против входа, на северной, почетной стороне юрты перед мальчиками-писарями сидел, сложив ноги калачиком, чиновник-лама. Он принял Ядринцева учтиво, угостил его табаком, спросил о цели приезда.

— А-а, так, значит, вы и есть те самые люди, о которых нам сообщили из Урги и Улясутая! — воскликнул лама. — Очень хорошо! Хан велел оказывать вам всяческую помощь. А где ваш главный начальник? — спросил он ученого.

— Начальник экспедиции сейчас находится в Хара-балгасуне. Я еду со своей группой к реке Туин-гол, чтобы исследовать там древние могилы и курганы, — сказал Ядринцев и предъявил подорожную, выданную русским консулом в Урге, и заграничный паспорт.

— Путь оказался очень каменистым, и мы остались почти без лошадей и телег. Не поможете ли вы нам? А также не известите ли вы уважаемого Сайн-нойон-хана, что мы хотели бы нанести ему визит?

— Я сейчас доложу хану, а вы подождите здесь, — сказал чиновник и ушел.

Слуга-монгол принес на медной тарелке лепешки, сушеные финики и чай. Мальчики-писаря, как только чиновник ушел, спрятали свои кисточки, отодвинули доски для письма и, достав из-за пазухи деревянные чашки, стали пить чай, угостили чаем и гостей. Вскоре вернулся чиновник и, сложив приветственно ладони, с важным видом сообщил:

— По повелению хана вам будет дан проводник и два человека для охраны. Насчет подвод решено будет завтра. А сейчас вы можете возвратиться к себе и отдохнуть.

— А когда же я смогу увидеть Сайн-нойон-хана? — нетерпеливо спросил Ядринцев.

— Хан не совсем здоров и сожалеет, что в ближайшие дни не сможет принять уважаемого путешественника, — привычно сложив ладони, смиренно ответил лама. — Хан просит извинить его.

— Если так, то не могу ли я пока ознакомиться с достопримечательностями монастыря?

— Да. Однако внутрь нашего монастыря не пускают чужестранцев. Наши ламы недолюбливают людей, исповедующих иную религию, и поэтому мы даже местных китайских торговцев туда не посылаем.

— Странно! Мне уже не раз приходилось посещать монгольские монастыри, я бывал даже в Эрдэнэ-дзу и никогда никаких препятствий не встречал.

— Хорошо, я попробую еще раз поговорить с настоятелем монастыря и дам вам ответ позже, — сказал чиновник, заметно смутившись.

Возвращаясь в свою палатку, Ядринцев встретил Джамбу. По выражению лица ученого Джамба догадался, что визит в канцелярию хана оказался неудачным.

— Разве я не говорил вам, что на смирного бога и собака лает? — обратился он к ученому. — Я только что из монастыря. Сайн-нойон-хан собирается провожать Ламын-гэгэна. Сейчас они тронутся в путь. Вон, видите, — Джамба указал в противоположную от хошунной канцелярии сторону, — они прощаются.

Действительно, неподалеку стоял небольшой караван — несколько повозок, запряженных рослыми верблюдами. Колокольчики переливчато звенели при малейшем движении животных. Над караваном развевались знамена и разноцветные флажки.

— Смотрите, вон на холмике собрались какие-то люди; верно, оттуда и будут провожать гэгэна! — воскликнул переводчик.

Там, куда указывал Осокин, вокруг пышного шелкового шатра толпились люди, одетые в красные и желтые дэлы, гарцевали всадники. На холмик поднималась тяжело груженная скрипучая повозка.

Пока Ядринцев поднимался от канцелярии до своей палатки, из монастыря вышла процессия. Иерарха провожали с почестями. Впереди шли ламы с шелковыми знаменами в руках, за ними четыре человека несли паланкин. Когда процессия поравнялась с палаткой путешественников, гэгэн, приоткрыв шелковую занавеску, с любопытством посмотрел на стоящего у палатки человека в необычной здесь европейской одежде. За паланкином ехал всадник с большим шелковым зонтом, следом шли ламы и чиновники.

На некотором расстоянии от паланкина на красивом белом коне ехал хан. Издали блестел золотой шарик его головного убора. За ханом теснилась многочисленная свита.

— А вот и сам Сайн-нойон-хан, — сказал Джамба.

— Но ведь хан болен? — удивился Ядринцев.

— Э-э, не говорил ли я вам, что нойон виляет языком, как собака хвостом? Если бы вы прибыли со свитой, как важный нойон, никто бы не осмелился даже взглянуть на вас косо, — сказал Джамба.

— Видно, ваши нойоны и чиновники встречают гостей по одежке, — с заметным раздражением проговорил Ядринцев и, прихрамывая, вошел в свою палатку.

X

У соседей — общие заботы

Где добро, там молоко.

Народная поговорка

В середине зимы закрутила метель. С утра повалил густой снег. К полудню ветер усилился, все затянуло белой мглой. Под горой, защищавшей от холодного ветра небольшой хотон, мела поземка. К вечеру разыгралась пурга.

Ветер трепал спутавшуюся гриву и хвост покрытого инеем коня, слепил глаза всаднику, с трудом продвигавшемуся по заснеженной степи. Когда всадник доехал до зимника, укрывшегося у южного подножия каменистой горы, буран заметно утих.

Батбаяр вышел укрыть стельную корову куском дерюги и неожиданно столкнулся с ночным гостем.

— Иван! Это ты?! — обрадованно воскликнул он. — Скорее заходи греться! Смотри закрутило — неба от земли не отличишь. Придется тебе заночевать. Откуда так поздно?

— От Якова еду, — отвечал, спешившись, приезжий. — Но видно, сегодня домой не добраться. Конь заморился, да и я закоченел.

Гость стряхнул снег с шубы монгольского покроя, вошел в юрту, которая то и дело вздрагивала от порывов ветра, и приветливо поздоровался. Юрта была освещена слабым светом очага; перед божницей мигала лампада, и там было немного посветлее. На чугунном тагане в котле варилась баранина с диким луком; от котла шел аппетитный запах, и оттого, что рядом, за тонкой войлочной стенкой, остервенело выла вьюга, ночному путнику, только что вырвавшемуся из плена свирепой непогоды, показалось здесь как-то особенно тепло и уютно.

Гость подсел поближе к огню и начал снимать с усов льдинки, потом протянул к огню руки, ощущая благодатное тепло.

Вскоре, словно по повелению какого-то божества, на столике перед ним появился горячий чай, масло, толокно, молочные кушанья. Хозяйка положила в котел еще несколько отборных кусков баранины, достала из сундука белый кувшин с крепкой молочной водкой. Хозяева не просто принимали путника согласно обычаю, они были ему искренне рады.

Сибиряк Иван и монгол Батбаяр впервые встретились, когда работали вместе у русского торговца Якова, которого местные монголы прозвали Лысый. Ивану пришелся по душе справедливый и прямой Батбаяр, и они крепко подружились — так не всегда дружат и родные братья. И теперь, очутившись в теплой юрте своего друга, Иван блаженствовал. Он выпил водки, с аппетитом поел, однако укладываться спать не спешил. Он знал, что сегодня хозяева спать не лягут, потому что в такую непогоду не оставишь без надзора скот. Он услышал, что они собираются поить мясным горячим пойлом ослабевших коров.

И когда Батбаяр предложил ему ложиться, он ответил, что хочет помочь хозяевам.

— Что ты, что ты! — всполошился Батбаяр. — Мы не позволим гостю в такую пургу выходить из дому. И не думай. Ночь студеная. Как только погаснет огонь в очаге, в юрте станет холодно. Укройся-ка получше вот этой полостью.

Хозяйка постелила войлок, положила на него теплую медвежью шкуру, и после долгих уговоров Иван все-таки улегся. А хозяева пошли присмотреть за скотом.

Иван лежал в тепле и думал о том, какая беспокойная и тяжелая работа у скотоводов, сколько умения и опыта требует она от человека. Но усталость брала свое, и, хоть ветер все еще яростно налетал на юрту, он незаметно уснул, убаюканный завыванием бури.

К утру пурга разыгралась с новой силой. В хотоне остались лишь старая Сурэн, маленький Ширчин и Иван, пережидавший непогоду.

Батбаяр после бессонной ночи решил выгнать скот на запасное пастбище, которое он приберегал на случай бескормицы. Это пастбище было укрыто от холодных ветров скалистой горой, ивняком и мелкими кустами караганы.

Путь к пастбищу проложили верблюды, за ними в сплошной снежной мгле погнали коров и овец. Гнали их так: впереди верхом на белом верблюде медленно двигалась Пагма, а сзади, подгоняя овец, ехали Дэрэн и Батбаяр, тоже верхом на верблюдах.

На пастбище было заметно тише. Из-под тонкого слоя снега показалась нетронутая, еще зеленая у корней трава; закоченевшие, голодные животные с жадностью набросились на схваченную морозом зелень. Скотоводы внимательно следили за тем, чтобы более сильные коровы и овцы не оттесняли слабых.

Домой вернулись вечером смертельно уставшие. Каково же было их удивление, когда у самой юрты они увидели большую копну сена. Оно было старательно накрыто сверху старым войлоком и приперто со всех сторон жердями, выдернутыми из хашана[43].

Батбаяр принялся было ругать Сурэн, думая, что это она попросила Ивана привезти сено.

— В такую пургу он легко мог заблудиться и погибнуть, — с возмущением выговаривал он старухе.

— Да что ты, я ни о чем его не просила, — оправдывалась женщина. — Не успели вы угнать скот, как он, ничего не сказав, вдруг исчез. Я сначала даже обиделась на него за то, что он со мной не попрощался. А после обеда смотрю — везет на двух подводах сено. Если, говорит, Батбаяр будет ругаться, передай ему: у соседей общие заботы. И уехал.

— Ты-то хоть догадалась поблагодарить его за помощь в такое трудное время? — донимал старуху Батбаяр.

— Еле-еле уговорила взять рубец[44] масла. Сперва наотрез отказался.

— А Джамба был?

— Около полудня приехал на минуту и снова ускакал. Говорит, все лошади пока в целости. Сперва, как началась пурга, около пятидесяти лошадей убежали было в степь, но он догнал их, завернул к табуну и всю ночь сторожил, чтобы ветер не разогнал коней.

— Вот и хорошо, молодец, правильно! В эту ночь многие не досчитаются скота в своих стадах. Не у каждого айла есть укрытое пастбище, как у нас. И не всем встречаются добрые люди, как Иван-гуай. В одиночку ведь нелегко выстоять против этакой бури.

После полуночи ветер поутих, усталые жители хотона успокоились и начали готовиться ко сну.

— Наконец-то старуха метель завязала свои мешки, — облегченно вздохнув, проговорил Батбаяр и пошел еще раз посмотреть на скот. Вернувшись, он шутливо сказал: — Ну, теперь не грех и отдохнуть старым костям.

Тучи рассеялись, показалась луна. Ее серебряный свет залил и бескрайнюю снежную степь, и дышавшие вечным холодом величественные горы.

Наконец ветер унялся, стало совсем тихо. Запорошенные снегом верблюды, коровы и овцы в бледном свете напоминали большие белые валуны, а следы человека казались следами пищухи, ютившейся под этими камнями.

XI

Когда мясо на вес золота — богач становится дьяволом

Дзут[45] случится — собаки жиреют, беда случится — богачи жиреют.

Народная поговорка

Занималась заря. Одна за другой гасли звезды, на востоке протянулась красно-золотая полоса, а на западе все более становился диск луны. Над линией горизонта все ярче разливалось сияние, казалось, вот-вот выглянет солнце.

Восьмистенную юрту богача Лодоя окружало несколько маленьких юрт. Над юртами вился сизый дымок, который быстро рассеивался в холодном воздухе.

Лодой, накинув дэл, выбрался из юрты, медленно прошел мимо лежавшего у коновязи большого, посеребренного инеем яка с длинными раскидистыми рогами. Когда, справив нужду, он вернулся в юрту, там уже пахло ароматным чаем. Лодой присел у двери и, поливая себе из медного кувшинчика, умылся, после чего вытер руки и лицо подолом своего дэла.

— Чай готов! — хмуро сказала жена Лодоя, немолодая женщина с изможденным лицом. Она поставила на низенький расписной столик медную тарелку с оставшимся от ужина вареным мясом, серебряную пиалу, медное блюдо с сушеным творогом, пенками и маслом и положила мешочек с прожаренной крупой. Около столика она поставила серебряный кувшин с чаем.

Богач Лодой всегда начинает свой день с плотного завтрака. В пиалу с чаем он кладет нарезанное тонкими ломтиками вареное мясо. Он отхлебывает чай, потом принимается за мясо. Ест он, громко чавкая. После мяса в пиалу насыпает крупу, добавляет масло, пенки и заливает все чаем, отпивая его несколько раз. Крупа тем временем набухает, пропитывается жиром, и Лодой съедает ее, дочиста вылизав пиалу. Наконец, налив еще немного чаю — всего один глоток, — он споласкивает рот и глотает. Теперь остается вытереть рот. Указательный палец привычно оттягивает уголок рта, на помощь приходит большой палец, несколько движений — и трапеза окончена. Столик отодвигается, и Лодой, чуть откинувшись назад, достает из-за голенища трубку, набивает ее табаком и прикуривает от протянутой женой лучины. После нескольких затяжек он выбивает пепел из трубки и снова набирает табак. На этот раз он раскуривает трубку от тлеющего еще пепла. Он курит с наслаждением, затягивается, прикрыв глаза, о чем-то задумавшись.

С вечера он задал работу всем. Пастухам и чабанам указал, на какое пастбище выгнать скот. Стада беспокоили его мало, так как пастбища у него хорошие. Но вот съездить в некоторые айлы нужно: пора готовиться к окоту овец, а там и весенняя стрижка не за горами.

В этом году, хвала небу, овец у него восемь с лишним тысяч. Тринадцать айлов пасут их в страду. Во время окота и стрижки шерсти всегда не хватает рабочих рук. И если не воспользоваться тем, что у некоторых к весне истощаются запасы и они не знают, чем вечером покормить плачущих детей, если в это время не договориться с людьми о работе в горячую пору, то потом их не сыщешь.

— Кажется, трубка засорилась и погасла… Эй, огня!

Трубка снова курится. Лодой сделал еще несколько затяжек, выбил пепел и убрал трубку за голенище.

«Пожалуй, следует навестить детей чабана и узнать, в каких айлах иссякли припасы, и тем, кто из-за голода возненавидел свою жизнь, дать из осенних запасов немного мяса, муки и масла. За это они должны будут помочь во время стрижки овец. Дети и старики всегда говорят правду. Надо выведать у них, что они там едят».

С осени участились кражи, особенно с тех пор, как пришел срок погашения процентов по долгам торговой фирмы. Из табуна дзалана Гомбо угнали двадцать лошадей, здесь — девять; ничего не поделаешь, пришлось ехать на поклон к этому старому конокраду Лузану и просить, чтобы он помог найти лошадей. Да еще подарки везти. Он обещал помочь. И ведь действительно вскоре вернул Лодою его любимого иноходца. На нем еще были видны свежие следы от седла. Скорее всего, сам Лузан и украл его. Можно было бы затеять с ним тяжбу, но как докажешь? Ведь вор, хоть пытай его, хоть не пытай, все равно не признается, что украл. Дошло до того, что увели лучших коней из табуна самого Сайн-нойон-хана. Точно дань им платишь. Поймать бы этих конокрадов, отхлестать до полусмерти ремнями, а потом упрятать в тюрьму и живьем там замуровать. Но где улики? Лодой в бессильной ярости скрежетал зубами.

Поймав удивленный взгляд жены, он грубо прикрикнул:

— Эй, вы там, оседлайте серого!

Уже сидя в седле, он заметил, как тщательно девушки и женщины чистят для скота зимник, самодовольно подумал: «А все-таки хороший я хозяин!» — и поехал искать маленьких чабанов.

В степи ему встретились трое ребят со старыми корзинами на плечах. Лодой узнал одетых в грязные латаные дэлы давно не мытых, чумазых малышей. То были дети бедной Пэльже. Натянув поводья, он остановил лоснящегося от сытости коня и, приподнявшись в седле, заглянул в корзину старшего.

— Откуда вы несете эту падаль? Ее даже собака нюхать не будет! — воскликнул он.

— Мы за серой сопкой нашли этого дохлого джейрана. Мама болеет, а есть нечего. Сегодня утром она сказала: «Слышите воронье карканье? Это они падаль почуяли, идите на их крик».

— Теперь нам есть из чего сварить суп, — добавила девочка, кивнув в сторону серой сопки.

Младший из мальчиков зло сверкнул глазами.

— Эй ты, щенок, чего косишься, как волчонок?!

Мальчик молча отвернулся и, с трудом взвалив на плечо тяжелую корзину, неуклюже зашагал в своих не по росту больших рваных гутулах.

«Ишь как глянул, — подумал Лодой, — сразу видать: в своего паршивого отца пошел, недаром я выгнал его за плохую работу. Взгляд точь-в-точь отцовский».

— Верно говорят: от горелого дерева — сажа, а от пакости — пакость, — прошипел Лодой и тронул коня. За серой сопкой он встретил двух девочек. Они пасли овец и коз.

— Мать дома? — спросил Лодой.

— Дома.

— А ну, скажите, что вы ели вчера вечером?

— Пили пустой чай.

— А сегодня утром?

— Вчерашний чай подогрели и пили. Да еще на всех один хурут разделили.

— А много у вас хурута?

— Мама считала в мешочке и сказала, что кончается.

— Тогда скажите своей матери, чтобы она пришла ко мне. Я дам ей немного мяса, масла и муки, а потом она поможет мне во время стрижки овец. Поняли? Да передайте ей, чтобы она приходила побыстрее. Иначе я найму других. Вот вам по хуруту. Жалею я вас, желторотых птенцов. Так и скажите матери, что только из жалости к вам я хочу ей помочь. Поняли? — переспросил он еще раз и поскакал к другим маленьким чабанам.

Вскоре Лодой разведал все, что ему было нужно. К некоторым беднякам он даже сам заходил.

Весной, когда кончаются скудные запасы, бедняки под угрозой голода принимают любые условия Лодоя, идут в кабалу за котелок муки и кусок баранины. Чего только не приходится терпеть бедняку, у которого так мало скота, что за целое лето он не может заготовить еды на зиму. К весне дети начинают пухнуть с голоду. Плачущих детей приходится обманом укладывать спать: поспите, дескать, пока не уварится мясо, а там вас разбудят. Занимают у кого только можно, дрожат над каждым куском и делят его на равные дольки между детьми. Недаром с давних пор среди монгольских ребят ходит мрачная поговорка: «Когда мясо редкость, и мать превращается в черта».

Бедная мать! Опухшая от голода, в холодной юрте, она всей душой хотела бы, чтобы мясо за столом не переводилось никогда, чтобы оно не было редким гостем, словно какое-то невиданное сокровище, чтобы дети никогда не называли ее страшным именем «черт»! Но что она может поделать! Откуда взять столько мяса, чтобы досыта накормить голодных детишек? У бедняков, имеющих всего пять-десять голов скота, животные весной падают от бескормицы. Какие уж тут запасы! Лишь бы с голоду не умереть.

Лодой возвращался домой довольный: поездка была удачной. Он свернул с дороги в последний айл, чтобы взглянуть на своих овец, которых отдал туда на пастьбу. Приближаясь к айлу, он увидел, как из юрты выбежала женщина и, торопливо сняв шкурку, повешенную для просушки, сунула ее в кучу ветхого войлока. Лодой сразу догадался, в чем дело. Он подскакал к поджидавшей его испуганной женщине.

— Что ты сейчас спрятала? — ехидно спросил Лодой, посматривая на шкурку, краешек которой предательски выглядывал из-под рваного войлока.

— Ничего я не прятала, — смущенно ответила женщина.

— Ничего? А это что? Ну-ка покажи, — потребовал Лодой.

Женщина вынула спрятанную овчинку.

— Разверни. С чьей овцы шкура? — зло допрашивал Лодой.

Бедная женщина начала говорить что-то в свое оправдание, но так тихо, что было только видно, как шевелятся ее губы.

— У тебя что, язык отсох? Думаешь, я не вижу, что это овца из моей отары? Кто ее зарезал? Эх вы, псы поганые! Разве так пасут чужой скот? Сегодня же угоню своих овец. Найдется немало людей, которые с радостью возьмутся пасти мой скот. А твой муж полностью заплатит мне за овцу. Слышишь, что я говорю? — кричал Лодой.

В это время из юрты высунулся сначала костыль, за ним — стоптанные, перевязанные веревочкой гутулы, и наконец показалась сама хозяйка костыля — старушка, одетая в грязный и рваный дэл. Халат еле прикрывал смуглые худые руки. Она подошла к Лодою и, заслонив от яркого солнца глаза, с упреком проговорила:

— Эх, Лодой! Человек вы важный, а унижаете себя из-за какой-то паршивой овцы! За что вы так ругаете бедную женщину? Верно, это ваша овца, ее вчера придавила корова. Видно было, что не выживет она. Вот мы и прирезали ее. Мясо почти все цело, только я вчера взяла маленький кусочек, чтобы сварить себе чашечку бульона, да еще кусочек дала больной девочке соседки. Вот и все.

— Почему же вы вчера ничего не сказали мне об этом?

— Ее зарезали поздно вечером, когда увидели, что она издыхает. Сын мой должен был сообщить вам об этом сегодня, — спокойно ответила старуха, — он еще утром уехал к вам.

— Скажи сыну, чтобы он сегодня же привез мясо.

— Лодой-гуай, что вы будете делать с этим никудышным мясом? А для таких несчастных, как мы, это просто спасение! Если люди узнают, что вы из-за одной тощей овцы так поступаете, все скажут: теперь мясо — редкость и Лодой превратился в черта.

— Это мое дело, наплевать мне, что скажут люди. Стоит вам только раз спустить, как ваши коровы каждую неделю будут давить по овце. Нет, придется своих овец все-таки отдать кому-нибудь другому.

XII

«Божественный» амбань

Что чужой бог, что свой дьявол — все едино.

Народная поговорка

В ту весну Джамба вместе с земляками отправился в Ургу. Перед отъездом он по обыкновению обратился к знакомому прорицателю и попросил его указать, в какой день и какой дорогой ему лучше ехать. Как прорицатель сказал, так он и сделал. Он заранее откормил зерном своего белого, как крыло лебедя, иноходца, подстриг ему гриву и взял его с собой в подарок богдо[46] Джавдзан-дамбе.

В пути к нему присоединился странствующий монах, который шел пешком в Ургу. Это был крепкий старик. Из-под длинных седых бровей лукаво поблескивали глаза. Джамба усадил монаха на второго верблюда, и тот, пока они ехали, рассказывал ему о деяниях великого богдо, покачиваясь в такт шагам мерно ступающего верблюда, двигаясь стремя в стремя с Джамбой. Неисправимые грешники и бессердечные люди болтают, будто высочайший пристрастен к архи. Но ведь если он и пьет, то пьет неспроста, а во имя бога и во здравие народа!

— Хочешь, я расскажу тебе о чуде, которое произошло с Гуй-амбанем? — предложил монах, повернувшись к Джамбе. — Слушай! Однажды Гуй-амбань ехал на Пекина в Ургу. Ему надоело трястись в повозке, и он решил пересесть на коня. На ближайшем уртоне ему дали самого лучшего скакуна, за которым и ветру не угнаться. Вскоре Гуй-амбань оставил позади всю свиту. Вдруг животное, испугавшись чего-то, шарахнулось в сторону, и амбань упал с коня, но нога его застряла в стремени. Конь в страхе мчался по степи, волоча по земле амбаня. Свита и охрана до смерти перепугались. И тут произошло чудо: все вдруг увидели, как амбань отделился от коня и плавно опустился на землю. Когда свита подскакала к месту происшествия, амбань оказался цел и невредим. Он как ни в чем не бывало снимал болтавшееся на ноге стремя. Начались шумные поздравления, свита превозносила доблесть и мужество своего господина.

— Мое мужество здесь ни при чем, — неожиданно возразил амбань. — Я уже считал себя погибшим, как вдруг ко мне подскакал какой-то молодой лама на белом коне и, отрезав ремень со стременем, бережно опустил меня на землю. При этом он сказал, что ему еще дважды предстоит спасти меня.

Если судить по описанию, лучезарный всадник был не кто иной, как богдо-гэгэн, которого до этого амбань ни разу и в глаза не видел. Люди только качали головами да ахали, дивясь такому чуду.

По прибытии в Ургу Гуй-амбаиь первым делом расспросил приближенных богдо-гэгэна о том, где был и что делал святейший в тот день, когда с амбанем случилось это чудесное происшествие. Ему сказали, что в тот день ничего особенного не произошло. Гэгэн посылал за архи, выпил изрядно и приказал седлать ему белого коня. Так, хмельной, он и помчался в степь. В одной руке у него был кинжал, которым он размахивал на скаку, будто что-то срезая. Вернувшись во дворец, богдо-гэгэн рассказал, какая опасность угрожала жизни амбаня, ехавшего по указу императора, и как он сумел помочь амбаню в беде. Потом он сообщил, что ему предстоит еще дважды спасти амбаню жизнь.

— Неужто все так и было? — с наивным восхищением воскликнул Джамба.

Ничего не ответив, монах продолжал:

— А в другой раз вот что случилось. Однажды на рассвете богдо-гэгэн приказал принести ему чаю. А чай только что начал закипать, его еще и молоком забелить не успели, так и принесли незабеленный. Богдо-гэгэн молча взял кувшин с чаем да и плеснул из него на восток, как раз в ту сторону, где жил амбань. Как раз в этот момент в доме амбаня начался пожар. Люди, которые пытались потушить огонь, после рассказывали, что в это самое время с запада, то есть со стороны дворца богдо-гэгэна, внезапно налетела черная туча, из которой хлынул дождь, и — странно — вокруг вдруг запахло чаем, и пожара как не бывало. Так богдо-гэгэн вторично спас амбаня, — закончил монах. Видно было, что он сам искренне верит во все, что рассказывает.

— А почему этого амбаня прозвали божественным? — спросил Джамба.

— Потому что он не простой человек. И это раньше всех понял всевидящий богдо-гэгэн. А за ним уже и простые люди. Этот амбань сделал много добра в своей жизни. Вначале люди не понимали его и не верили этому маньчжуру. Вел он себя странно. Он не важничал, при встрече охотно вступал в беседу и с богатым, и с бедным, и с нойоном, и с простым человеком. Не кичился тем, что он амбань, министр, и ничем не отличался от самого рядового маньчжура. Правда, водится и за ним слабость, но самая невинная: любит поболтать о хорошеньких девушках. Потом постепенно люди убедились, что амбань человек необыкновенный, человек большого ума, всемогущий и всеведущий, как сам бурхан. Каким образом люди убедились в том, что он необыкновенный человек, я тоже расскажу.

По соседству с амбанем жил бедный одинокий старик. Был у него один-единственный вол, на котором он летом возил воду, а зимой лед с реки. Тем и жил. Но вот однажды осенью какой-то злодей отрезал у этого вола язык. Утром, когда старик вышел из своего дырявого шалаша, он увидел, что кровь натекла лужей, а вол едва дышит; рядом валялся отрезанный язык.

Огорченный старик заплакал, а потом побежал к амбаню за помощью. Тот в это время как раз вышел подышать свежим воздухом. Старик упал к его ногам. Амбань выслушал его и, немного подумав, сказал: «К сожалению, я ничем не могу тебе помочь. Но как сосед советую; пока вол жив, зарежь его и продай мясо на базаре. Лучше ничего не придумаешь». Но старик ведь лишился вола-кормильца! Он совсем потерял голову и принял добрый совет за злую шутку. «Что это за амбань, — сердился он, — не может разобраться и помочь в таком пустяковом деле, не может защитить бедного человека от злодеев!» Амбань сначала слушал его спокойно, но потом вышел из себя. «Вот что, — сказал он, — я тебе дело говорю. Но если ты меня не послушаешь, я прикажу это сделать без твоего согласия. Делай, что тебе говорят, иначе я велю еще и наказать тебя», — сердито закончил он. Перепуганный бедняк побежал домой и тут же прикончил вола топором. А амбапь тем временем велел объявить, что выдаст награду в пятьдесят ланов тому, кто сообщит ему об аратах, зарезавших своего последнего вола.

На другое утро в канцелярию амбаня прибежал известный в тех краях торговец и заявил, что он знает старика, который отрезал язык своему единственному волу, а потом зарезал его. «Вы очень хорошо сделали, что сообщили о преступлении этого негодяя, — сказал амбань, выслушав торговца, и одобрительно кивнул. — Как вас зовут? Где вы живете? Вот вам обещанные пятьдесят ланов». Затем амбань велел позвать старика водовоза. «Скажите, не этот ли старик отрезал язык у своего вола, а потом прирезал его?» — спросил он доносчика. «Этот самый, — без запинки ответил торговец и начал подробно рассказывать, как поздно ночью старик отрезал язык у вола. „Вот как! — притворно удивился амбань. Затем он обратился к старику и, смеясь, проговорил: — Вот он, злодей, который отрезал язык у твоего вола. Сидит рядом с тобой и на тебя же указывает пальцем. Как это можно в темную ночь видеть, чем занимается сосед, да еще укрывшись за юртой? Вот этот человек сам себя и выдал. Награду, что ты получил, сейчас же отдай старику. И еще прикинь, сколько стоит вол на базаре — столько денег ты должен выдать ему“. Напуганный беспримерной прозорливостью амбаня, торговец растерялся и во всем признался. Старый водовоз получил, таким образом, и деньги на покупку вола, и целую тушу мяса. „Поистине мудрый амбань! Не амбань, а сам бог!“ — воскликнул обрадованный старик. С тех пор люди так и стали называть амбаня „божественный“ амбань.

Так, слушая всю дорогу побасенки монаха, Джамба незаметно добрался до Урги. Был срединный месяц весны. В городе над каждой юртой и над каждым хашаном на высоких шестах развевались на весеннем ветру тысячи флажков. На окраине Гандана[47] путники разъехались каждый к своим знакомым и родственникам. Джамба решил остановиться у знакомого ламы в Дзун-хурэне.

Навстречу ему шла вереница запыленных паломников. Они обходили монастырь и вращали расставленные вокруг него хурды[48], перебирая при этом четки и шепча молитвы. Самые набожные из них ползли вокруг монастыря, словно гусеницы. Среди этих насквозь пропыленных, распластавшихся на земле и молящихся людей был и лама, к которому направлялся Джамба.

В Урге Джамба выгодно продал тибетскому торговцу привезенный товар: мускус кабарги, медвежью желчь и булганских бобров. За это он получил изрядную сумму и решил съездить в Маймачен развлечься, а потом уж преподнести богдо-гэгэну своего любимого белого иноходца. Вечером приоделся, оседлал коня и поскакал в Маймачен. Около русского консульства Джамба не без удовольствия услышал, как русские солдаты хвалили его коня. По пути в Маймачен он встретил одного китайца. Тот ехал на невзрачном старом ишаке. Джамба важно проехал мимо.

— Эй, продай коня! — крикнул китаец.

— У тебя денег не хватит, — заносчиво ответил Джамба.

— А ну, дай-ка мне проехаться на твоем иноходце! Подойдет — никаких денег не пожалею! — попросил китаец.

Джамба придержал коня и подъехал к китайцу. Тот дал ему подержать своего осла, вскочил на коня, тот как пошел, пошел иноходью, да и скрылся из виду. Долго ждал Джамба китайца, совсем замерз на холодном ветру, но тот так и не вернулся. Лишь поздно вечером, когда совсем стемнело, вернулся Джамба в айл, сердитый и смущенный.

Ранним утром он отправился на то же место в надежде встретить китайца… Целый день прождал Джамба, по китайца и след простыл. Иззябший и злой, в сумерках он взобрался на ишака.

„Собирался погулять в Маймачене, — невесело думал Джамба, — а вместо этого… Какого коня обменял на паршивого ишака!“

Сердито нахлестывая ни в чем не повинное животное, он вдруг вспомнил рассказ бродячего ламы о божественном амбане и решил ему пожаловаться на китайца.

Невысокого роста худощавый маньчжур внимательно выслушал простодушного арата и, взглянув на него сквозь толстые очки, спросил:

— Так ты говоришь, что не знаешь того человека, который взял твоего коня? Ну хорошо, не расстраивайся раньше времени. Попробую что-нибудь для тебя сделать. Ты вот что: оставь пока своего осла у нас и наведайся денька через три.

Слугам же он приказал не давать ослу без особого на то разрешения ни воды, ни сена.

„Ну вот, теперь и осла у меня не будет, — подумал Джамба. — И что люди нашли в этом амбане божественного? Просто жадный маньчжур — паршивым ослом не побрезговал! А все-таки через три дня надо сюда заглянуть — попытать счастья“.

К концу третьего дня, как было условлено, Джамба снова пришел к амбаню. Слуга передал, что Джамбе приказано вместе с ним отправиться к реке и напоить осла, которого в эти дни не поили и не кормили.

— А зачем это? — попытался узнать Джамба.

— Таков приказ амбаня, — ответил слуга.

Больше от него Джамба ничего не добился.

Они привели осла к реке, напоили его, настегали кнутом и, сняв узду, отпустили.

— Не понимаю, для чего все это делается! — недоумевал Джамба.

— Так велел амбань. Он приказал держать осла трое суток без корма и воды, затем напоить его в реке, нахлестать кнутом и отпустить на все четыре стороны. Однако осла из виду не терять, а следить, куда он пойдет.

Почувствовав свободу, голодный осел торопливо засеменил по направлению к Маймачену. Джамба и слуга амбаня пошли за ним. Осел уверенно шел кривыми и узкими улочками слободы и вдруг, уткнувшись мордой в калитку одного из дворов, пронзительно закричал.

На крик осла вышел китаец. Джамба сразу узнал его.

— Это он! — закричал Джамба.

Когда китаец увидел Джамбу и слугу амбаня, он изменился в лице. А слуга слез с коня, подошел к китайцу, надел ему на шею цепь и поволок за собой как собаку. Джамба отыскал своего белого иноходца и тут же сел верхом на него.

Чиновники откровенно посоветовали Джамбе отблагодарить мудрого амбаня. Скрепя сердце достал он из висевшего на шее мешочка драгоценный корень жизни — женьшень, купленный еще осенью у одного уйгура-оленевода возле озера Хубсугул. „Вот и погулял в Маймачене, — подумал Джамба, — дорого мне это обошлось“.

Когда Джамба преподнес амбаню редкостный корень, глаза хитрого маньчжура радостно заблестели и он с удивлением сказал:

— У вас, оказывается, растет корень жизни?

Волей-неволей Джамбе пришлось рассказать амбаню, где монголы находят чудесный корень, возвращающий человеку молодость, силу, счастье.

„Хотел подарить этот корень богдо-гэгэну, а достался он маньчжуру“, — размышлял про себя Джамба. Тут он вспомнил рассказы бродячего ламы о том, как богдо-гэгэн спас жизнь амбаню, и решил сам разузнать об этом у маньчжура.

— Дозволит ли уважаемый сайд[49] обратиться к нему с вопросом? Говорят, что однажды по дороге в Ургу вы упали с коня и вас спас великий богдо? — спросил он, взглянув на амбаня.

— Нет, — сухо ответил амбань, — с коня я никогда не падал и никто меня не спасал.

— Говорят еще, что, когда загорелся ваш дом, он был потушен чаем, пролившимся из тучи. Верно ли это? — Джамба решил узнать все до конца. Очень уж было досадно вот так, ни за что ни про что, потерять дорогой женьшень.

— Дом? Чаем? — удивился амбань. — И этого не было. Просто как-то на кухне у меня загорелся мусор, но с огнем легко справились повар и сторож, и без всякого чая.

— И дождя никакого не было? — переспросил Джамба.

Ему не хотелось верить, что и на этот раз он попал впросак.

— Какой там еще дождь? — амбань начал сердиться.

— Я потому, ваша милость, спрашиваю, что один странствующий монах рассказывал мне, как вас спас богдо-гэгэн, когда вы ехали на Пекина в Ургу и упали с коня, и как тот же богдо, плеснув чаем, вызвал чайный дождь, который погасил огонь в вашем доме.

— Я не помню, чтобы богдо-гэгэн проявил ко мне такую щедрость, — пробурчал амбань. — Ну, иди, иди! У меня сегодня и без тебя дел хватит, — нахмурившись, сказал он Джамбо.

XIII

Подарок богдо

Кто ссорится с нойоном, у того спина дружит с палкой.

Народная поговорка

Опальный Цэ-гун прежде был в дружбе с Джавдзан-дамбой-хутухтой[50]. Но потом судьба ему изменила. Он потерял расположение богдо, был разжалован и лишен всех званий. Больше того, ему было предписано коротать дни под наблюдением старого надзирателя в глуши, на своих же землях, где ему разрешили держать небольшую отару овец.

Когда-то, в дни богатства и славы, Цэ-гун построил на берегу реки Толы двухэтажный деревянный дворец и подарил его хутухте. С тех пор он и стал одним из приближенных Джавдзандамбы, пользующихся его особым расположением. Но надо же было случиться, что самая молодая жена Цэ-гуна, черноглазая красавица Норов, приглянулась богдо, и Цэ-гун навсегда потерял свою любимую жену.

Однако ничто не вечно в этом мире. Страсть богдо к Норов быстро прошла, и он без сожаления бросил беременную женщину. Джалханз-хутухта, считавшийся земным воплощением Очирвани-бурхана[51], занял в сердце высочайшего место Норов. Он прибыл по вызову благосклонного и высочайшего и заменил госпожу. Оскорбленный Цэ-гун затаил в своем сердце горькую обиду и жажду мщения. Уж кто-кто, а он своими глазами видел, какую развратную жизнь ведет богдо в тайне от всех.

И вот однажды, когда во владения Цэ-гуна пришли лесорубы и начали валить лес для нового дворца гэгэна, он прогнал лесорубов и отобрал нарубленный лес. Тогда богдо начал против Цэ-гуна тяжбу. Управление ургинского амбаня наказало Цэ-гуна за самоуправство: оштрафовало его на тридцать шесть голов скота. Однако богдо счел это наказание слишком мягким и решил его обжаловать. С протестом к улясутайскому наместнику он послал своего приближенного Аюра.

Аюр, захватив с собой письмо с многочисленными подписями нойонов и учеников богдо, не жалел денег на подкупы и действовал весьма решительно. Он добился специального указа из Пекина, по которому Цэ-гун лишался всех званий и привилегий и отныне становился простым подданным. Отныне ему предписывалось жить в сельской местности. В то же самое время сгорел монастырь Цэ-гуна, расположенный в пади Дэндий Хуанди. Позже люди говорили, будто один из придворных лам богдо поехал осматривать монастырь Цэ-гуна и "забыл" там целую связку горящих курительных свечей. Словом, несчастья сыпались одно за другим на голову впавшего в немилость Цэ-гуна.

Жизнь его стала невыносимой. Даже близко знавшие его нойоны и чиновники теперь перестали замечать опального князя, словно он превратился в человека-невидимку. При встрече они делали вид, что не узнают своего бывшего товарища. А когда он входил в учреждения, чиновники и писаря, прежде пресмыкавшиеся перед ним, становились глухими и слепыми.

Как-то в конце Цаган Сары[52] к Цэ-гуну прибыл курьер от хутухты и передал ему небольшой ящичек.

— Это вам новогодний подарок от богдо-гэгэна, — сказал посыльный.

Над Цэ-гуном в последнее время издевались все, кому по лень, о нем распространяли самые злостные небылицы, каждая собака лаяла на него. Вот почему, получив подарок от богдо-гэгэна, он с благоговением поклонился запечатанному сургучом ящику и растроганно проговорил:

— Хутухта действительно божественное воплощение доброты. Мы с ним затеяли тяжбу, были злейшими врагами, а он простил меня, раба своего, и прислал мне священный дар. Кланяюсь в ноги великому богдо! Да будет прочной его власть!

Цэ-гун радовался подарку, как ребенок. С большими предосторожностями вскрыл он ящичек и внутри обнаружил… ножку тарбагана[53], воробьиное крылышко и длинный кожаный шнурок.

Содержимое ларца удивило Цэ-гуна. Он хотел было спросить у курьера, что все это значит, но оказалось, что посланец хутухты уже уехал. И Цэ-гун решил посоветоваться с лучшим прорицателем хошуна Ядамом.

Старый лама встретил своего бывшего нойона приветливо. Выслушав его, он тщательно осмотрел содержимое ящичка. Потом вернул ларчик Цэ-гуну, достал резную халцедоновую табакерку, взял щепоть табаку, подумал немного и проговорил:

— Хутухта предлагает тебе умереть. Если хочешь, я объясню подробнее. Подарок означает следующее: ты хочешь бороться со мной, но ты бессилен. Если ты станешь тарбаганом и уйдешь под землю, я и там достану тебя. Если превратишься в воробья и улетишь в небо, я все равно догоню тебя. Поэтому лучше всего умри, удавись на этом шнурке. — И лама добавил: — Никогда не думал я, что этот пьяница тангут такая скотина. Поразительно! Но не лучше ли предложить мир и попросить пощады? — прошамкал он и взглянул на гостя.

— Чтобы я стал унижаться перед этим мерзавцем? Да лучше мне пятьсот жизней пролежать на дне ада, чем просить пощады у этого пьяницы и развратника! Тьфу! Пусть хутухта сам удавится на этом шнурке! — истерически выкрикнул Цэ-гун и, в ярости растоптав ящичек с подарком богдо, выбежал из юрты прорицателя.

XIV

Мамын Дэлэн[54]обзаводится банди[55]

То люди церкви, лучшая их знать,

Ученые, известные всем странам;

Единая на всех печать…

Данте.

Стрелки больших часов работы монгольского мастера, что стояли в гостином зале дворца, дошли до часа Лошади[56].

И тотчас у основания круглого циферблата с изображением двенадцати животных пришла в движение фигурка меднолицего надутого ламы. Выкатив белые блестящие эмалевые глаза, он начал бить в маленький гонг.

Главным украшением зала были европейские безделушки, расставленные на резной причудливой формы этажерке из душистого сандалового дерева. Как только на монгольских часах раздался удар гонга, все часы, что были в зале — часы под стеклянным колпаком, будильник с колоколом, часы с кукушкой, настольные, настенные часы, — словом, часы самых известных европейских фирм откликнулись разными звуками: звенел колокол, куковала кукушка, звучала музыка из "Садко", мелодия из "Фауста", слышалась "Аве, Мария" Баха. На монгольских часах отзвенел двенадцатый удар гонга, медно-красный лама, повинуясь движению маятника, застыл, протянув в руке палочку в ожидании следующего боя.

Издалека послышался звон бронзовых колокольчиков. Звук их приближался, и наконец в зал вбежал шут богдо в шелковом доле, подбитом тибетской парчой, с бубенцами на подоле и на плечах, с лисьим хвостом, пришитым сзади. Он открыл сандаловый шкаф, достал золотой графин в форме гуся, налил из него в хрустальный бокал золотисто-желтого ароматного вина и, единым духом осушив его, с петушиным криком побежал в покои богдо.

Около широкой, почти квадратной кровати богдо-гэгэна на маленьком сандаловом столике, инкрустированном драгоценными камнями и перламутром, в графине искрилось вино. Рядом с графином стояла оправленная в золото пиала из обезьяньего черепа. В изголовье, где ножки кровати украшали львы черного дерева, рядом с богато — в пять цветов — расшитыми гутулами лежали желтые шелковые шаровары богдо, а на пушистый алашаньский ковер перед кроватью были брошены еще одни гутулы, юбка и шаровары из коричневого шелка.

Богдо лежал на боку и с увлечением читал тетрадь — часть из старательно переписанного придворным писарем романа "Цзинь, Пин, Мэй"[57]. Преждевременно постаревшее от чрезмерных возлияний, морщинистое лицо хутух-ты выглядело болезненным. Толстые сладострастные губы и холодный взгляд выпученных глаз выдавали человека властного, привыкшего повелевать.

Рядом с ним, укрывшись с головой парчовым одеялом, подбитым мерлушкой, лежал молодой банди.

Услышав голос шута, он высунул голову из-под одеяла. У банди было глуповатое лицо, а пухлые румяные щеки и ярко-красные губы делали его похожим на изнеженную женщину.

Это был хувилган[58] Гэндэнпунцаг из Дзун-хурэна, старший лама в храме Дашчоймбол. Он был банди богдо-гэгэна.

Гэндэнпунцаг нараспев проговорил:

— Эй, шут, налей-ка мне того чудесного вина, которое влетает в рот, как золотая пчелка, а выходит, как слон. У меня от вчерашнего голова трещит… Да изобрази что-нибудь посмешнее!

— Что может быть смешнее хувилгана, только что побывавшего в объятиях хутухты? — пробормотал шут, наливая вина в пиалу.

Услышав язвительные слова шута, хутухта улыбнулся.

— Уж не превратился ли ты в черепаху? — обратился он к банди, который то высовывал голову из-под одеяла, то убирал её назад подобно черепахе, прячущейся под свой панцирь.

— Ну, скорей! — повторил шуту хувилган.

Когда тот поднес ему пиалу, он, вытянув шею, отхлебнул глоток и опять юркнул под одеяло. Так он проделал несколько раз, пока не выпил все вино.

— Ну, изобрази наконец что-нибудь!

— Хорошо, слушай. Однажды русские, — начал шут, — пошли на реку Орхон ловить рыбу. За ними поплелся один хувилган, отличавшийся большой жадностью. Он тащился за рыбаками, как собака за дровосеком. Рыбаки начали ловить рыбу, кто сетью, кто на удочку. Хувилган заметил, что у рыбаков есть водка. И вот он стал разглагольствовать, что, мол, готов весь улов скупить и из милосердия снова выпустить в воду, а сам под шумок лакал водку доверчивых рыбаков.

Шут очень ловко изображал жадного хувилгана. Но в этот момент пришли служки убирать постель и умывать своего повелителя. Они принесли серебряный таз и кувшин — подарок русского царя, душистое, пахнущее сандалом мыло и начали растирать мускусом богдо и его банди. Закончив утренний туалет, богдо и хувилган приступили к завтраку, причем каждое новое кушанье, подаваемое к столу, слуги сопровождали поклоном.

К концу завтрака в комнату вошел привратник богдо и, молитвенно сложив руки, поклонился. Он доложил, что прибыло множество шабинаров[59], которые с самого утра ждут благословения гэгэна. Среди них простолюдин, который привел в подарок богдо белого иноходца, и еще лама-послушник, он принес в дар красивый бронзовый колоколец, отлитый мастерами хошуна Далай-гуна.

— Этих двоих удостоить моего благословения, а остальные пусть молятся снаружи, — резким голосом приказал богдо и принялся за свой любимый бульон из воробьиного мяса с тонкими приправами, который восстанавливал силу дряхлеющего тела. Такой бульон во всей Урге умели приготовить только три человека: старый китайский врач, умелец Ван и Норов — жена опального Цэ-гуна, бывшая любовница богдо.

"На этот раз бульон получился очень вкусный, — подумал богдо, — но все же не тот, что готовила Норов. Та умела сварить такой вкусный бульон, что сразу чувствовалось: он приготовлен руками любящей женщины. А сегодня, видно, варил китаец. Чувствуется, зелени положили больше, чем мяса".

Богдо спросил у служки, кто варил бульон, и, узнав, что его действительно готовил старый китаец, улыбнулся, довольный: по вкусу блюда он узнал повара.

Лама-привратник принес серебряный жезл[60], рукоять которого была выточена в виде головы чудовища с широко открытой пастью. Из пасти свешивался цилиндр с молитвами, к рукояти жезла были привязаны хадаки.

Служка низко поклонился богдо и передал ему жезл.

— Получай! — сказал богдо, протянув шуту концы длинных хадаков.

— Я спляшу перед богдо-гэгэном пляску детей неба! — крикнул шут и, схватив хадаки за кончики, пустился в пляс. — Если божественный гэгэн не желает ударить меня жезлом по голове, то пусть благословение снизойдет на меня через место, расположенное значительно ниже, — сказал после нескольких затейливых пируэтов шут и уселся на хадаки.

— А я-то и не подозревал, что получаю ваше благословение хадаками, побывавшими под шутом, — усмехнулся банди.

— После того как ты побывал в моих объятиях, ты заметно поумнел, — рассмеялся богдо.

— Правду говорят, что рядом с золотом и латунь ярче блестит. Досточтимый хувилган, ведь вы же получали днем благословение от ханши Норов, на которую благодать хутухты нисходила ночью! — поддел ламу шут. В угоду богдо банди подобострастно засмеялся.

В это время вошел сойвон[61]. Почтительно поклонившись богдо, он доложил:

— Простолюдин Джамба из сайннойонханского аймака, который привел вам в дар белого иноходца, и ничтожный дзун-хурэнский шаби[62] Самдан, по прозвищу Мамын Дэлэн, преподнесший бронзовый колоколец с трезубцем, ждут вашего благословения.

Богдо с трудом поднялся и отправился в молитвенный зал, где его ждали четыре сойвона. Они одели хутухту в парадное, расшитое золотом одеяние и усадили на трон в почетной, северной части зала.

По обеим сторонам трона на столиках красного дерева, в божницах, украшенных резьбой и изображениями драконов, стояли золотые и серебряные фигурки бурханов. Перед ними в серебряных ладьях-курильницах дымились благовонные тибетские палочки, горели свечи.

Вся верхняя часть стен была увешана изображениями святых — старинными, работы тибетских и монгольских мастеров, и выполненными в стиле намал, то есть аппликацией на шелке. Они виднелись и за изваяниями бурханов. И лишь на восточной стороне они доходили только до окна. Пятицветные стекла этого единственного окна образовывали линии орнаментов, символизирующие благоденствие и пожелание тысячи лет счастья. Вдоль западной и восточной стен тянулись низкие широкие сиденья, покрытые пестрыми ковровыми подстилками.

Сойвоны, одетые в коричневые шелковые дэлы и перепоясанные через плечо алыми шелковыми полотнищами непомерной длины, с важным видом стояли по обе стороны трона, невозмутимо сохраняя надменное выражение на лоснящихся, жирных лицах.

Богдо в парчовом одеянии и остроконечной желтой шапочке сидел, закрыв глаза, неподвижный, как изваяние.

Неслышно открылась дверь, и стража ввела растерянного Джамбу, ослепленного блеском золота, серебра, драгоценностей и роскошных одежд.

Согласно указаниям служек, он на четвереньках приблизился к живому божеству, трижды поклонился ему до земли, достал из-за пазухи хадак и, затаив дыхание, протянул его богдо.

Хутухта легким ударом руки благословил дарителя, небрежно взял хадак, дунул в него, завязал узлом и повязал его как шарф, ставший теперь талисманом, на шею Джамбы. После этого служка взял из большой серебряной вазы горсть сладостей и сушеных фруктов и, бросив их в подставленный подол Джамбы, приказал:

— Теперь уходи!

Джамба, дабы не повернуться к великому богдо спиной, стал пятиться назад.

— Скорей, скорей, не задерживай! — покрикивали привратники.

В полном смятении он выскочил вон.

В зал, позвякивая колокольчиками, вбежал шут, а за ним вошел лысеющий лама с плоским широким носом и обвислыми пухлыми щеками. Прозвище Мамын Дэлэн как нельзя более подходило к нему.

Лама Самдан трижды поклонился богдо и поднес ему искусно сделанный бронзовый колоколец с ручкой-очиром. Благословив ламу, богдо дал и ему шелковый талисман.

Самдан молитвенно сложил ладони и отвесил еще один поклон: это означало, что у него имеется особая просьба к богдо.

— Что у тебя? Говори! — спросил хутухта.

— Я, ничтожный раб богдо-гэгэна, имел честь пребывать в монастыре Дашчоймбол, учился вместе с хувилганом Гэндэнпунцагом, — начал он. — Юноша был мне близок и дорог, и я мечтаю весь остаток моей жизни провести рядом с ним. Я прошу высочайшего богдо взглянуть на меня очами бога, одинаково любящего всех людей, — с притворным смирением закончил Самдан и дерзко взглянул в холодные глаза богдо. Обвислые щеки ламы выжидательно вздрагивали.

В зале воцарилась тишина. Богдо понял просьбу ламы. Перед его мысленным взором прошли все, кого он любил, кто уступал свое место очередному любовнику: вот стройный, прекрасный сойвон Лэгцэг, погибший в подземелье; вот юный властолюбивый Джалханз-хутухта: вот молодой Сайн-нойон-хан с девичьим лицом… Да разве всех вспомнишь…

Его мысли прервал тяжелый вздох ламы Самдана.

А вот теперь этот просит Гэндэнпунцага… Видно, сильно бушует страсть в несчастном, если он осмелился обратиться с такой просьбой. С каким трепетом ждет он его решения. Хутухта взглянул на Самдана и вдруг решил удовлетворить просьбу этого дерзкого ламы, не побоявшегося грозного богдо. Однако ему не хотелось расстаться и с молодым, нежным, как девушка, хувилганом. "Но этот лама… даже не смог скрыть своей страсти к хувилгану. Ну что ж! Пусть изнеженный хувилган перейдет в руки ламы Самдана", — наконец отбросил он все свои колебания и сделал знак слуге.

— Позвать хувилгана!

Лицо Мамын Дэлэна просияло. Когда хувилган вошел в зал и взглянул на ламу, он сразу смекнул в чем дело.

Тишину нарушил глуховатый голос хутухты:

— Ширэт-лама[63]! С этим бедным шаби вы были связаны в предыдущем рождении. Поэтому и в нынешнем вам придется быть вместе. Отныне ты будешь исполнять его желания.

— Пусть смирение мое и подавление чувств помогут мне обрести счастье в последующей жизни, — сказал покрасневший до корней волос Гэндэнпунцаг и низко поклонился хутухте.

Мамын Дэлэн тоже трижды поклонился богдо до земли. Шут забегал вокруг него и хувилгана, блея по-козлиному. Сойвоны с трудом сдерживали улыбки.

XV

Жезл хутухты столкнулся с джинсом амбаня

Хвостом пищухи вора не поймать.

Народная поговорка

Лама, по прозвищу Черный Дондог, закончив переписку молитв для хурдов, расправил плечи, потянулся, желая избавиться от боли в пояснице, потер усталые глаза и глубоко вздохнул. Наконец-то он завершил многомесячный труд. Это тяжкое наказание наложил на него строгий наставник Балданчоймбол-гачин[64]. Во искупление своей вины он должен был сделать два больших хурда — один для монастыря Гандан, другой для монастыря Дзун-хурэн, написать на тридцати трех рулонах тексты молитв для ручных хурдов и бесплатно раздать их тем, кто желал совершить богоугодное дело. Кроме того, Черному Дондогу было предписано ежедневно отвешивать по сто поклонов утром и вечером.

— Думать плохо о богдо — великий грех, — внушал ламе в те дни его старый учитель. — Кто повинен в атом, тому суждены муки на дно самого страшного ил восемнадцати адов. Тому, кто своим телом, языком или мыслями совершил какое-нибудь зло против богдо-гэгэна, не выбраться ил ада в течение многих веков. А нам стало известно, что ты ездил в Пекин, жаловался жадным чиновникам на хутухту и побудил их затеять ревизию казны, оклеветав великого ламу и запятнав его честь. Если ты действительно считаешь меня своим учителем, постарайся искупить свою вину и расскажи всю правду.

И несмотря на то что пекинский чиновник при ревизии казны богдо-гэгэна изобличил казначея и помощников хутухты в незаконном сборе налогов с населения для покрытия расходов распутного властителя, перепуганный Дондог во всем признался. Он рассказал учителю, что он вместе с ламами Оморжавом из сунского прихода, Гуржавом из санганского прихода и приближенным хутухты сойвоном Лэгцэгом подали жалобу в маньчжурскую Палату внешних сношений[65]. В жалобе они написали, что хутухта с шандзотбой[66] незаконно обложили население единовременным налогом, который пошел на подарки общей любовнице богдо-гэгэна и его казначея.

Слушая Черного Дондога, гачин-хамба[67] хмурился, на лице его застыло суровое выражение. А Дондог продолжал рассказывать, как, сговорившись со своим единомышленником, он поехал в Пекин к священнослужителю Лу из монастыря Юн-хо-гун и сообщил ему, что с ведома богдо-гэгэпа шандзотба собрал с населения сто шестьдесят тысяч ланов и что на эти деньги были куплены для Юмнэрэн — общей любовницы хутухты и шандзотбы — дэл с драгоценными украшениями, жемчужный набор для седла, гутулы, расшитые жемчугом, дорогие кольца, бриллиантовые серьги и браслеты.

Выслушав признание Допдога, учитель в ярости отхлестал его по щекам.

— Тяжким трудом придется тебе искупить свою вину, — сказал он.

Не один месяц переписывал Дондог молитвы. Он закончил почти все, ему оставалось положить последние сто поклонов, как вдруг до него дошла страшная весть: смелый красавец сойвон Лэгцэг, который первым узнал, что хутухта незаконно ввел новый налог, был заточен в темницу и там погиб; остальные его товарищи высланы из Урги, и имущество их конфисковано. Рассказывали, что старый хитрец шандзотба и лама из Амдо тайно отправили в Пекин человека, которому было поручено во что бы то ни стало дать большую взятку и добиться прекращения дела о незаконном обложении населения налогом. А тем временем гачин-хамба добился, что руководители ведомства богдо-гэгэна подписали бумагу, которая свидетельствовала о том, что сто шестьдесят тысяч ланов были собраны не для подарков женщине легкого поведения, а принесены в дар Далай-ламе[68]. Чиновники подтверждали, что эти деньги были добровольно внесены аратами в дар Далай-ламе, Панчен-ламе[69] и Джавдзандамбе-хутухте для укрепления власти маньчжурского богдыхана и счастливой мирной жизни его подданных. Говорили также, что из Пекина уже пришло письмо и ревизоры отозваны обратно.

Лама Дондог представил себе опасность, которая ему угрожала; хорошо, что он сознался во всем учителю и чистосердечно признал свою вину.

Но когда лама предложил в дар написанный им последний свиток одному острому на язык старику по имени Гончиг, тот с презрением отказался.

— Мне не нужны молитвы, написанные слезами и кровью людей, — сказал он.

Эти слова поразили Дондога, словно удар ножа в сердце. Он растерялся: где же все-таки правда, а где ложь, где белое и где черное?

Затем прошел еще один слух. Бывший духовный иерарх Цэ, преданно служивший седьмому богдо и возненавидевший восьмого за его развратный образ жизни, через своего внука послал Гуй-амбаню донесение, полностью подтверждавшее то, что сообщил в свое время Дондог пекинскому священнослужителю Лу. Но внук бывшего казначея по неосторожности разболтал тайну своего деда, и о поступке старика узнал сам богдо. Он пытался заполучить ото донесение обратно, но безуспешно. Амбань отказался отдать жалобу хутухте и пригласил шандзотбу Цэ к себе. Однако восьмидесятидвухлетний старик уже не в состоянии был ездить верхом, и амбань послал за ним свой паланкин.

Как только эти вести дошли до хутухты, он спешно отправил бывшему шандзотбе всевозможные угощения, а старик, получив подарок, неосмотрительно отведал яств. Когда паланкин амбаня прибыл к юрте шандзотбы, тот уже отошел в другой мир. Все были уверены, что хутухта отравил старика, чтобы избавиться от свидетеля своих преступлений.

"А ведь гачин-хамба, с тех пор как я рассказал ему всю правду, действительно стал пользоваться особым доверием хутухты, — размышлял Дондог, ворочаясь в постели с боку на бок. — Выходит, прав был Гончиг: мои молитвы пропитаны слезами и кровью моих товарищей! Как же я тогда не понял всего этого! Что, если дотошный Гуй-амбань снова подымет все дело? Ведь хутухта и меня может отправить на тот свет. Все они — и богдо-гэгэн, и его шандзотба Дашдорж, и мой учитель гачин-хамба — связаны одной веревочкой. Тронешь одного, заденешь всех. Попал я в капкан! Знать бы мне все это раньше! Пока не поздно, надо бежать в страну снегов Тибет… Только там не достанет меня длинная рука страшного казначея". В ту ночь лама Дондог так и не уснул. А вскоре стало известно, что Черный Дондог исчез неизвестно куда. Кое-кто утверждал, что он отправился паломником в Тибет. Другие молча указывали пальцем в землю. Но кто был прав, оставалось загадкой…

Спустя некоторое время разнесся слух, что Гуй-амбань хотел бы провести время с самой красивой девушкой Урги. Те, кто стремился заслужить расположение амбаня, потянулись к нему с подарками и как бы невзначай заводили разговор об известных ургинских красавицах. Но нелегко было угодить привередливому маньчжуру.

Некоторым хотелось познакомить амбаня с Юмнэрэн, но они побаивались назвать имя красотки, завоевавшей сердца богдо и его казначея, ибо знали, что ожидает того, кто это сделает: раздавят, как зайца, ставшего поперек дороги льву.

Слухи о желании амбаня дошли и до шандзотбы Даш-доржа, который сам был не прочь угодить влиятельному чиновнику. Намерение шандзотбы помочь маньчжуру удивило его приближенных, однако у казначея на сей счет было свое мнение.

— Стоит ли противиться желанию амбаня? Если такая красавица, как Юмнэрэн, и согласится с ним познакомиться, это никому не повредит, — бормотал он сквозь зубы.

Втайне хитрый старик несказанно обрадовался возможности прибрать к рукам амбаня, назначенного по указу маньчжурского императора. Он был уверен, что шелковистые волосы красавицы Юмнэрэн накрепко свяжут амбаня с хутухтой и упрямый маньчжур прекратит дело, затеянное по заявлению бывшего шандзотбы Цэ, которого богдо с такой поспешностью убрал со своей дороги. Старый волк в монашеской рясе заранее ликовал. Он был уверен, что покорная ему красавица сумеет оседлать амбаня и крепко держать его в узде. И приспешники шандзотбы стали стараться вовсю, они все уши прожужжали амбаню о необыкновенной красоте Юмнэрэн. Стрела попала в цель. Узнав, что в Маймачене живет необыкновенная красавица, маньчжур загорелся желанием с ней встретиться. Юмнэрэн, уже пленившая сердце богдо и его шандзотбы, тоже была весьма рада, что пришлась по душе маньчжурскому амбаню.

И вот наконец амбань назначил свидание. Однажды вечером к воротам Юмнэрэн подкатила карета. Увидев, что ей подана собственная карета амбаня, красавица пришла в восторг. Если так, она нарядится во все лучшее, что у нее есть. Она надела на свои маленькие ножки изящные гутулы, расшитые пятицветными нитками, накинула на себя свой любимый синий дэл с вышитым на нем словом "радость" и подпоясалась широким желтым поясом, от которого исходил пряный аромат мускуса. В этом наряде ее фигурка стала еще более грациозной. Собрав свои роскошные шелковистые волосы в причудливую прическу, она щедро украсила их жемчугом. Конусообразная шапочка из парчи с длинной красной кисточкой на макушке венчала ее наряд. На шапочке жемчугом было вышито слово "благополучие". На груди красовалась дорогая брошь, сверкавшая драгоценными камнями пяти цветов с орнаментальным золотым узором, означавшим двойную радость исполнения желаний.

Словом, все должно было свидетельствовать о радостном ожидании встречи с амбанем.

Маньчжурский амбань встретил Юмнэрэн, как встречают знатных дам. Он преклонил перед ней колена и низко опустил голову, отдавая дань восхищения красоте и свежести этой девушки — дочери бескрайних монгольских степей, которую еще не успели окончательно развратить пьяными оргиями.

— Теперь я верю, что ваша прекрасная улыбка может свести с пути праведного даже самого хутухту, в сердце звучат стихи древнего поэта:

В цвету весеннем белый холм…

В тиши Над ним сияет свет двух кротких лун:

Я вижу в лотосах красавицу Си-Ши,

Над розой белою — красотку Чжао-Цзюнь *[70] —

напыщенно продекламировал амбань.

Юмнэрэн грациозно склонила свою красивую головку набок и, как бы подхватив неоконченную строфу, продолжила:

Я не та, настоящая, мне не владеть твоей душой!

Она нарочито перефразировала известный стих.

Амбань никак не предполагал, что Юмнэрэн знает эти стихи, и с неподдельным восхищением воскликнул:

— Мою душу вы уже пленили!

Затем амбань пригласил гостью к столу, уставленному изысканными яствами. Он налил в хрустальные бокалы подогретую архи и опять продекламировал:

В жбане оно.

Смотришь — и цвета не видно.

В чаше когда,—

Тронешь, заискрится все[71],

и, будто сам того не замечая, крепко сжал руку Юмнэрэн.

Хмель стал действовать.

Лапой холодной, словно ручищей беса.

Взял и силком руку мою ухватил[72].

выразительно произнесла девушка и, смеясь, склонилась на грудь амбаня. Он налил второй бокал и заставил девушку выпить, продолжая восхвалять ее красоту и ум:

— Было бы весьма печально, если бы девушка такой дивной красоты осталась навсегда в дымной юрте подневольного слуги. Мне кажется, что вы достойны стать подругой человека, занимающего высокое положение. Из всех государственных деятелей Монголии шандзотбу Дашдоржа, который управляет всем шабинским ведомством, по нраву можно считать достойным вас. Вы девушка умная и правильно делаете, что выбрали его своим покровителем. Но не забывайте, — продолжал амбань, — что шандзотба уже достиг преклонного возраста. Вам не мешает подумать о том, чтобы судьба не застигла вас врасплох, если ему вдруг вздумается покинуть этот мир. Вам следовало бы оформить право на наследство. Не знаю, щедр ли шандзотба или скуп. Я говорю вам об этом только ради вашего же благополучия, — закончил, улыбаясь, маньчжур.

— Шандзотба не так уж скуп… Я уверена, что его у меня никто не отобьет… — И опьяневшая Юмнэрэн стала хвастаться, что нарядов и украшений у нее столько, что с избытком хватит на всю жизнь.

— У меня, — перечисляла она, — есть жемчужный набор для седла, гутулы, вышитые жемчугом, и еще двадцать пар гутулов стоимостью в сорок лошадей. Есть у меня и сказочный "дэл без тени", о котором сказано в стихах древнего поэта:

Как речку на заре туман.

Прозрачный газ обвил мой стан;

На ткани легкой вышит лист,

И вьется, светел и лучист,

Все выше феникс золотой.

Когда пляшу я пред тобой,

И надо мной горит строка:

"Ты будешь править, царь, века!" *

Амбань с неподдельным удивлением слушал рассказы девушки о богатстве и щедрости шандзотбы, а та, раззадоренная его вниманием, со смехом продолжала выбалтывать тайны своего покровителя.

— Все это им стало в сто шестьдесят тысяч ланов. Мне об этом сам хутухта сказал. Ведь да рил-то не один шандзотба, хутухта тоже. Когда они преподнесли мне такие дорогие подарки, я прочитала им стихотворение, сочиненное о богдо ламами монастыря Гандана:

Не нужны, поверьте, богдо

Ни религия, ни книги,

Рассуждает лицемерно

Он про десять добрых дел,

Но погрязло сердце богдо

В десяти пороках черных!

Вот какой живой, великий

Богдо, данный нам и удел *.

А вы знаете, что сказал мне хутухта, когда я прочла ему эти стихи? Он сказал: "Все мои поступки священны, и все, что мною совершается, делается на благо религии и народа…" Ой, что это с вами? — вдруг испуганно вскрикнула девушка.

Лицо амбаня, еще минуту назад веселое и смеющееся, внезапно болезненно исказилось. Он закатил глаза и схватился рукой за бок, страдая от боли. Вдруг он свалился с кресла и начал кататься по полу, скрипя зубами и громко стеная.

Испуганная девушка дрожащим от волнения голосом закричала:

— Эй, кто там есть? Сюда! Помогите!

На крик сбежались растерянные слуги, они осторожно подняли амбапя.

— Наверное, выпил лишнего, вот и начался приступ печени, — слабым голосом проговорил амбань. — Ах, как нехорошо получилось! Встретился с такой девушкой и не сумел насладиться ее обществом. Доставьте эту красавицу в моем паланкине домой. Я не хочу, чтобы она видела меня в таком состоянии…

Как только за девушкой закрылись тяжелые кованые ворота, Гуй-амбань встал как ни в чем не бывало и приказал принести еще один столовый прибор. Затем он отдернул черный плотный занавес, отделявший часть зала, где был накрыт стол, и позвал:

— Хэ-галда[73] выходи! Теперь можно и выпить!

Из-за занавеса, держа в руке исписанные листки, вышел секретарь амбаня Хэшиг-жонон-галда.

— Я записал все, о чем вы спрашивали девушку, и все ее ответы слово в слово, — сказал секретарь и передал амбаню свои записи.

— Ну, теперь садись. В награду за то, что мы перехитрили старого волка в овечьей шкуре, мы с тобой угостимся на славу! Тем более что угощение будет за казенный счет. — улыбнулся амбань. — Мы сегодня достойно отомстили за смерть шандзотбы Цэ, отравленного хутухтой. В Пекине оценят нашу верную службу императору. Будь уверен, нас ждет награда, можешь заранее заказать себе джинс на шапку, — проговорил довольный амбань, наливая в бокалы подогретую архи.

Довольный, что его план удался, амбань на радостях разоткровенничался.

— Ургинский Джавдзандамба-хутухта, как и многие другие монгольские хутухты и хувилганы, — верная опора нашего императора, — говорил он доверительно. — А почему? Раз есть государственная опора, то и они тоже становятся силой. Ну а почему первым в Северной Монголии, первым из всех монгольских ханов и князей под знамя предка нашего святого богдыхана императора Канси-хана встал Джавдзандамба Первый, по имени Ундур-гэгэн? — Амбань многозначительно взглянул на секретаря. — Этому помогли ламы. Да, да. Великий Пятый оказался очень дальновидным и умным человеком. Когда лама Таранат пытался отнять у него власть над Тибетом, он без сожаления убрал его. Как раз в это самое время к Далай-ламе приехал ваш Тушэт-хан с просьбой дать имя его сыну. Далай-лама быстро сообразил, что такое стечение обстоятельств очень благоприятно для распространения буддизма в Монголии, и объявил, что родившийся у Тушэт-хана сын — это перевоплощение Таранат-ламы. Тушэт-хан, конечно, несказанно обрадовался тому, что у него родился хувилган. Ну а последователи Таранат-ламы тоже поверили в то, что их учитель решил перевоплотиться в Северной Монголии, войдя в золотой род свирепого воителя Чингисхана, и прекратили борьбу с Далай-ламой, умертвившим их духовного пастыря. Вот какова история воплощений Джавдзандамба-хутухт в вашей Северной Монголии. И теперь приближенные нашего великого владыки, известные святостью и великими заслугами перед империей, появляются на вашей северной земле, обретая новый свой лик, чтобы отдать все силы небесному владыке-императору. И никто из них по может перевоплотиться до указанного небом часа. А те, кто забывает, что они должны быть верными слугами императора, уходят из жизни до времени. Теперешний хутухта молод и малообразован, — продолжал амбань. — Мой предшественник, даур по национальности, исповедовал ламаистскую религию и называл вашего хутухту учителем. А богдо возомнил о себе невесть что, забыв, что он всего-навсего слуга нашего императора. Но своему недомыслию ваш хутухта считает, что я с ним борюсь за власть. Он просто не в состоянии понять, как надо себя вести в нынешние смутные времена. Разве по полезнее было бы для него самого каждое свое действие согласовывать со мною, амбаном, который прибыл сюда по указу императора и руководит здесь всей государственной политикой. Ведь и богдо, и другие хутухты и хувилганы, да и все мы — только чиновники маньчжурского императора, и наша главная задача — держать парод в крепкой узде, чтобы чернь всегда оставалась покорной. Если же мы не сумеем итого сделать, мы недостойны будем даже называться слугами императора. Вот и все. Мне кажется, хутухта собирается сейчас послать своего человека в Пекин. Он будет добиваться моего перевода в другое место и не пожалеет для этого никаких денег. Но деньги эти пойдут мне же в награду! Хэгалда, — тут амбань посмотрел в глаза секретарю, — я считаю тебя умным человеком и поэтому посвящаю в некоторые топкости большой политики, которые от простых смертных держатся в тайне. Но знай, если посмеешь проронить хоть слово, ты за это поплатишься.

— Что вы, господин министр! Разве я осмелюсь разгласить тайну, которую вы мне доверили! Я ничтожный раб императора, его чиновник, его верный слуга. Как же я посмею нарушить закон и забыть свой долг? — лепетал перепуганный Хэгалда.

— Правильно! Мы, чиновники, должны быть верной опорой власти, мы обязаны строго следить за порядком, установленным нашим всемилостивейшим владыкой. Сегодня я ваш амбань, завтра по указу императора может приехать на мое место другой человек, послезавтра — третий. И все мы отличаемся друг от друга. Одни из нас могут управлять хорошо, другие хуже, но государственная политика нашего императора от этого не меняется. Рабы должны оставаться рабами, хозяева — хозяевами. Это неизменный вечный порядок, установленный небесами. Если ты, считая себя верным слугой богдыхана, будешь служить ему со всем прилежанием, тебя ждет награда. Слуга не может служить одновременно двум господам. Ну а если и бывает такой слуга двух господ, так он постоянно рискует очутиться между двух стульев. В этом ты сам убедишься, когда подробнее узнаешь о деле жадного Батцэнгэл-галды, — угрожающе закончил амбань и снова наполнил бокалы вином…

На следующий день перепуганный хозяин китайской торговой фирмы, которая вела дела с казной богдо и ведомством шандзотбы, получила секретный приказ представить в управление амбаня сведения о заказах на товары и о задолженности шандзотбы этой фирме. А вскоре после этого к шандзотбе неожиданно явился чиновник с ревизией и тут же отстранил от занимаемой должности шандзотбу Дашдоржа, отобрав у него печать. Ревизор конфисковал имущество Дашдоржа и его помощника Бадам-доржа, непосредственно ведавшего делами этого ведомства. Было конфисковано имущество и у красавицы Юмнэ-рэн. Всем троим оставили лишь одежду, которая была на них в момент конфискации.

Хутухта страшно разозлился, но он был бессилен против амбаня, у которого в руках оказались все улики. Пойманному, что называется, с поличным хутухте ничего другого не оставалось, как безропотно выслушивать нравоучения амбаня.

По совету предприимчивого Бадамдоржа хутухта спешно отправил в Пекин своего человека, снабдив его огромной суммой денег, тот должен был помочь амбаню перевестись в другую провинцию. Но человек этот прежде всего позаботился о своем кармане. Он присвоил львиную долю денег, и затраты в несколько десятков тысяч ланов только увеличили бремя налогов с населения. Неслыханное падение могущественного шандзотбы Дашдоржа было как гром среди ясного неба. Жители Урги, ламы и араты, немало дивились этому. А ургинские шутники буквально не давали прохода служащему канцелярии амбаня Батцэн-гэлу. Дело в том, что прижимистый шандзотба долго искал среди чиновников амбаня человека, достаточно осведомленного, который мог бы быть ему полезен. Он нашел не менее скупого, чем он сам, чиновника по имени Батцэнгэл. Скупость Батцэнгэла-галды у ургинцев давно вошла в поговорку. "Б гостях ост как осенью, а дома — как весной", — говорили о нем.

По издавна установленному порядку шандзотба ежедневно получал из казны богдо-гэгэна одну овцу. Так как целую овцу одному съесть все равно было не под силу, Дашдорж договорился с Батцэнгэлом, что тот, возвращаясь со службы, будет заходить к нему на обед и за трапезой рассказывать о всех новостях в амбаньской канцелярии. Но этого оказалось мало жадному Батцэнгэлу. Он настаивал на том, чтобы, кроме обеда, ему давали еще позвоночную часть на ужин. Шандзотба согласился, но каждый день отмечал это в расходной ведомости.

Когда ревизоры проверили дела шандзотбы, выяснилось, что Батцэнгэл-галда незаконно получил таким образом свыше тысячи кусков баранины. Ревизор недолго думая решил взыскать с Батцэнгэла за каждый примерно по двадцать мунгу, а это составило двести янчанов с лишним.

С тех пор, как только Батцэнгэл-галда появлялся на улице или на базаре, ребятишки, а порой и взрослые кричали ему вслед: "Эй ты, позвонок-галда! Смотрите, позвонок-галда едет!" Это приводило чиновника в бешенство. Красный как рак он высматривал своего обидчика, но по всему базару неслось с разных сторон: "Позвонок-галда, позвонок-галда!" Тогда разъяренный Батцэнгэл изо всех сил нахлестывал бамбуковым кнутом коня и галопом несся куда глаза глядят.

XVI

Старый нойон Лха-бээс применил прием Цао Цао[74]

Где прошел странствующий монах, там жди беды.

Из народной пословицы

Лха-бээс сердито мял пухлыми пальцами письмо Сайн-нойон-хана. Его старческое лицо с мешками под глазами нервно подергивалось. И как он только додумался дать писарю прочитать это письмо!

"Если не можешь справиться с несколькими обнаглевшими ворами, то сдай мне свою власть и печать", — говорилось в послании.

Подавленный бээс под страхом строгого наказания приказал писарю не разглашать содержания письма. Но ведь известно: скорее рога козла дорастут до неба, а куцый хвост верблюда до земли, чем писарь удержит язык за зубами.

"Задолженность хошуна непомерно выросла, за последнее время он совсем обнищал, — размышлял Лха-бээс. — А тут еще появился неуловимый вор, который повадился красть именно в своем хошуне. Это плохой признак. Ну, воровал бы на стороне — это куда ни шло, а то у себя… Видно, пришли тяжелые времена. Рабы больше не хотят повиноваться хозяевам, — рассуждал сам с собой бээс, наливаясь бессильной злобой. — Эх, поймать бы этого проклятого разбойника! Приказал бы завернуть его в сырую шкуру и живьем закопать в землю! — И тут старик вдруг вспомнил приходившего утром странствующего ламу и его витиеватую, слащавую речь. — Какие у него жадные глаза! — подумал Лха. — Такой за деньги отца с матерью продаст да в придачу еще тысячу будд со всеми их ламами. Настоящий бродяга!"

И тут у бээса родился план: выследить неуловимого вора с помощью этого ламы. И снова на память пришел быстроногий иноходец, уведенный конокрадом. "Если подсчитать все убытки, вору никогда не расплатиться, — прикидывал в уме старый бээс. — Ну а ежели лама начнет требовать свое… его можно будет убрать. Именно так поступал когда-то Цао Цао". Обрадовавшись счастливой мысли, Лха-бээс громко крикнул:

— Эй, кто здесь?

— Я, господин! — ответил телохранитель и, войдя, поклонился князю.

— Позови ламу, который заходил сегодня утром. Он, верно, в юрте ханши. И больше никого сюда не пускай.

Вскоре ургинский лама стоял перед князем.

— Как зовут тебя? — спросил Лха-бээс.

— Дамдинбазар.

— Хочешь хорошо заработать?

— Еще бы! — поспешно воскликнул лама.

— Ну тогда слушай. В нашем хошуне в последнее время участились кражи… — медленно заговорил князь.

— Знаю, знаю… — закивал лама.

— Ты сможешь выследить воров? Но так, чтобы никому ни слова. — Лха-бээс посмотрел в лицо ламе. — Знай, что за разглашение тайны ты ответишь головой. Если же поможешь напасть на след воров, будешь щедро вознагражден.

— О князь, я имею некоторый опыт в таких долах, — ответил Дамдинбазар. — Но для облегчения моей задачи попрошу вас выдать удостоверение, разрешающее мне сбор пожертвований среди верующих вашего хошуна на богоугодные цели; надо, чтобы об этом знал каждый чиновник, каждый арат и никто не чинил мне препятствий… И еще есть у меня просьба… Чтобы успешно выполнить ваше поручение, может быть, потребуется изобразить кражу лошадей из монастырских табунов или у какого-либо богача, а может быть, даже и у вас, о чем я, конечно, заранее извещу. Если вы дадите свое разрешение на ото, то очень скоро нам станут известны имена всех воров нашего хошуна, — похвастался лама.

— Я понял твой замысел. Ну что ж, давай попробуем. Но только есть здесь еще одно затруднение. Люди соседнего хошуна утверждают, что у них все очень честные и что воры эти из нашего хошуна. Было бы вдвойне хорошо, если бы ты доказал обратное. Вот так! Для начала я дам тебе два лапа на богоугодные дела. Разрешение на сбор средств выдаст чиновник. И запомни: обо всем будешь сообщать лично мне и больше никому. Понял?

Вскоре по всей округе распространился слух, что в хошуне Лха-бээса появился мудрый странствующий лама, разъезжающий на старом лохматом яке. Этот лама совершает чудеса. Утверждали, что водка, которую он наливает в хрустальную чашу для окропления, закипает без огня, а иногда даже окрашивается в розовый цвет. Некоторые говорили, будто сами видели, как в день полнолуния — в пятнадцатый день — монах опускал в чашу с архи свинцовый шарик и он вспыхивал ярким пламенем, что было добрым предзнаменованием. Если же шарик тонул, это сулило неудачу.

О чародее стало известно, что он избегает богатых, зато не обходит стороной рваные юрты бедняков, и пошла молва, что это не простой странствующий лама, а один из восьмидесяти святых Северной Монголии. Правда, кое-кто замечал иногда, что на рассвете из маленькой палатки ламы выходили женщины, но верующие люди по простоте душевной считали, что к мудрому ламе могут приходить в облике женщин хувилганы, а то и сам Савдаг[75].

Лама пророчил скорое наступление счастливой эры. Он рассказывал, будто голова бурхана Манджушри[76] на изображении, которое висит в мукденском монастыре Махагал, вдруг повернулось лицом к западу, и утверждал, что это знаменует приближение конца маньчжурского господства. Недаром в послании богдо-гэгэна говорится, что для Китая наступают трудные времена. Богатство будет, но не станет людей, которые могли бы им пользоваться. Стало известно, что в Нанкине тайпины[77] истребили всех маньчжуров и истолкли в ступках их драгоценности и жемчуга. И у нас наступит такое время, говорил лама. Китайские торгаши подавятся своим богатством, которое они нажили, притесняя и обманывая народ. Скоро придет конец господству маньчжуров и китайцев.

Дамдинбазар рассказывал, что один святой лама-умелец на средства, собранные у населения, уже чеканит из серебра книгу Джадамба[78]. Как только будет вычеканена последняя буква этой книги, придет конец маньчжурскому господству и настанет пора царствования монгольских ханов. Народ изгонит китайских торговцев и возьмет присвоенные ими богатства себе.

Когда на престол сядет свой, монгольский, хан, проповедовал лама, араты перестанут платить долги жадным торговцам, крепостные получат свободу, а духовные и светские люди будут советовать своему хану, как лучше управлять народом. Монголы вздохнут свободно, и начнется блаженная эра шестидесятилетнего счастья. И люди верили, им хотелось верить, что скоро наступит счастливый век. Проповеди странствующего ламы были им по душе. И вскоре все потянулись к монаху. Кто собирался в далекую дорогу, шел к нему за благословением, кто хотел излечиться от болезни, шел за советом. Бесплодные женщины, мечтавшие о зачатии, бедняки, притесняемые торговцами и князьями, доверчиво поверяли проповеднику свои сокровенные думы и просили окропить их головы молоком и водкой, чтобы снизошли на их юрты благополучие и удача. Шли к ламе и смельчаки, промышлявшие кражей лошадей из табунов богачей и нойонов.

Но вот странствующий лама стал появляться и в покоях Лха-бээса. При людях они беседовали на религиозные темы, а наедине монах рассказывал князю о настроениях жителей хошуна, о смельчаках конокрадах и их сообщниках из соседнего хошуна. И князь со злорадством уже предвкушал, как он отомстит молодому Сайн-нойон-хану, который еще недавно похвалялся, что у него в хошуне воров не водится.

Однажды лама пришел в ставку князя поздно вечером и сообщил, что уезжает в Ургу. На этот раз беседа Дамдинбазара с нойоном затянулась. Очевидно, князь остался доволен беседой, так как приказал даже достать к ужину бутылку старого шаосиньского вина. Он попросил монаха окропить вином стол, а остаток поднес своему засидевшемуся гостю.

Захмелев от крепкого вина, Дамдинбазар вдруг прищурил глаза и таинственно зашептал:

— Недавно мне довелось встретиться с одним старым китайцем. Мы остановились вместе на ночлег. Почти всю ночь мы провели с ним за беседой и крепко сдружились. Его имя Ма. Он сообщил мне, что хорошо знает вас, и рассказал, как в год Синей собаки[79] восставшие дунгане потерпели поражение, а он потерял все свое состояние. Но благодаря счастливой случайности многие повстанцы и он сам остались в живых. Он уверял меня, что вам хорошо известно, что это за "случайность". — Лама умолк, пристально посмотрел на князя и затем продолжал: — Я подумал, что человек, который сообщил бы об этом ургинскому амбаню, мог бы получить большую награду. Тогда я подарил этому китайцу верблюдицу, которую заработал, прочитав в одном доме две священные книги. Теперь же я прошу уважаемого нойона со своей стороны подарить старику Ма верблюда в награду за те сведения, которые он нам сообщил.

— Конечно, копечно! За все, что ты сделал для меня, ты тоже заслуживаешь большой награды, — поспешил согласиться бээс и предложил гостю выпить еще бокал вина. "Лучше причинить зло другому, чем ждать, пока другой причинит зло тебе", — вспомнил Лха изречение Цао Цао. Он уже обдумал, как нанести удар, однако внешне оставался по-прежнему гостеприимным хозяином.

На следующий день утром Лха-бээс снова угостил ламу вином и подарил ему хадак.

— Дорогой лама, — сказал князь, — перед отъездом обязательно зайдите ко мне. Я приготовил кое-какие подарки и подписал письмо, которое поможет вам в уртонах получать лошадей.

Доброта и внимательность князя растрогали Дамдинбазара. Вскоре из канцелярии хошуна в разные стороны разъехались стражники с предписанием захватить конокрадов. А вечером того же дня перед самым заходом солнца какой-то чабан, проезжая по степи, наткнулся на почерневший и обезображенный труп странствующего ламы. Пастух перепугался насмерть.

А як бродячего ламы одичал, и люди, завидев животное, боязливо отгоняли его от своего стойбища. Як так и бродил оседланным по степи, пока не околел. А в народе с тех пор пошла молва, будто лама в трескучие морозы приезжает верхом на яке к ставке нойона, жутко хохочет и кружит вокруг его юрты. При этом уверяли, что из хвоста страшного яка сыплются синие искры.

XVII

В столице угасающего государства

В пригоршне риса — кровь от тысячи ударов кнутом, в лоскутке шелка — жизнь тысячи шелкопрядов.

Народная поговорка

Насанбат, открыв глаза, не сразу вспомнил, как он очутился в этой тихой маленькой фанзе. Он лежал на кане[80]и с изумлением рассматривал незнакомые стены, заклеенное бумагой оконце, маленький столик, стоявший тут же, на кане, висящий на стене свиток с двумя иероглифами. Обстановка была незнакома и непривычна. Насанбат только что видел во сне свою юрту, мать наливала ему горячий ароматный чай… Но фанза, где он находится сейчас, — это, к сожалению, не сон, а действительность. Насанбат посмотрел в окно: фанза стояла на тихой пекинской улице Юнхо-гун…

Юноша задумался. Перед ним встали картины его десятилетних скитаний, после того как он чуть не погиб — ведь его хотели принести в жертву ради спасения больного Лха-бээса.

Прежде чем попасть в столицу маньчжурского императора, Насанбат объехал немало хошунов, побывал во многих больших и малых городах. Ему припомнилось, как, приехав в Калган, он встретил там Чжана, которого знал еще у себя на родине, в Улясутае. Оказалось, что этот столяр и резчик был родом из Калгана и, вернувшись на родину из Улясутая, снова занялся своим ремеслом.

Чжан случайно увидел Насанбата на улице, сразу же узнал сына своего старого знакомого Батбаяра и пригласил к себе. Услышав, что у молодого человека есть деньги, и немалые, он посоветовал сохранить их.

— Если ты не промотаешь свои сбережения на кутежи, то сможешь безбедно прожить на них лет двадцать, — сказал старик; он помог пристроить деньги в надежное место. — Твой отец всегда говорил: труд украшает человека. Вот и ты не теряй понапрасну время, учись у меня ремеслу. Тысячу раз был прав твой отец, утверждая, что любое учение полезно, — наставлял юношу старый Чжан.

И Насанбат начал учиться резьбе по дереву. Старик радовался, как ребенок, когда увидел, с каким рвением принялся молодой монгол за дело и как быстро он усваивает его науку.

— Учись видеть красоту там, где ее не видят другие, — говорил Чжан. Однажды он взял в руку корень дерева и сказал: — Смотри! Видишь, что это такое? Вот старый рыбак, он держит в руке рыбу. Рыба трепещет, стремится вырваться из рук. Видишь? — Старик наклонился. Он закатал штанины, и стали видны худые угловатые колени. — Видишь?..

И действительно, через два дня Чжан показал ученику наклонившегося рыбака с рыбой в руке. Насанбат с удивлением рассматривал работу старика.

Насанбат старательно учился у старого Чжапа и постепенно овладел мастерством резьбы по дереву. Он научился строгать, сверлить, вырезать, находить материал, подходящий для резьбы, и наконец постиг тайну преображения скрюченных, безобразных корней.

Нередко старый Чжан, рассматривая какой-нибудь корень, уверял, что он видит в нем какие-то мифические существа из китайских легенд — то грозного бога, сидящего на черепахе о трех ногах, то хувилгана, держащего в руке солнце, Насанбат же из этого корня вырезал человека, как две капли воды похожего на злого богача Лодоя — он ехал верхом на яке с задранным хвостом, — или появлялось изображение шамана с бубном, или фигура скачущего коня.

Старый Чжан внимательно приглядывался к работе юноши.

— У тебя глаза монгольские, — говорил он. — Я в дереве вижу одно, ты совсем другое. И это очень хорошо, так и должно быть. Мастеру нужно уметь видеть вещи своими глазами.

В труде Насанбат находил успокоение, заглушал тоску по дому, по родине; нет-нет да и приходили оттуда скупые весточки. Он старательно учился у китайцев их языку и вскоре стал свободно говорить по-китайски. Теперь, понимая язык, он стал по-иному смотреть на многие вещи. Ему открылась своеобразная древняя культура китайского народа.

Приятель Чжана, старый учитель, согласился преподавать Насанбату. "Подумайте! Молодой монгол изучает наш язык!" — простодушно радовались соседи, которые с той поры еще больше полюбили трудолюбивого юношу.

Мелкие торговцы, кустари, крестьяне стали его друзьями. Ему были близки и понятны их интересы и чаяния, радости и печали. Он сравнивал все, что увидел и узнал здесь, с тем, что сам изведал у себя на родине. И порой ему казалось, что в Китае простым людям живется тяжелее, чем в Монголии.

Прежде Насанбат думал, что Маньчжурия и Китай составляют одно государство, которое угнетает Монголию.

Но теперь он увидел, что Китай, как и Монголия, находится под гнетом маньчжурской династии. Раньше он одинаково ненавидел и китайцев и маньчжуров. И то и другие, он считал, высасывают все соки из его народа. Теперь он понял, что простые люди здесь ни при чем, что все зло идет от своры маньчжурских чиновников, от китайских ростовщиков и торговцев, которых бедняки китайцы ненавидят не меньше, чем монголы.

Как-то Насанбату удалось познакомиться с воззванном руководителя тайнинского восстания Ян Сю-цина. И нем говорилось, что некогда у Китай были свои обычаи, но маньчжуры приказали китайцам носить косы. У китайцев была своя национальная одежда, но маньчжуры вынудили их носить грубую одежду и обезьяньи шапки. У китайцев были свои, освященные веками брачные обряды, а маньчжурские захватчики грубо попрали их. Они насильно уводят самых красивых девушек и женщин и делают их своими наложницами… Китай имел богатые национальные традиции, но маньчжуры насильственно установили здесь свои порядки и обычаи и нагло издеваются над китайцами. "Когда подумаешь обо всем атом, кровь закипает в сердце…" — говорилось в воззвании.

Прочитав воззвание, Насанбат задумался. Так вот почему китайские крестьяне, ремесленники и мелкие торговцы с таким горячим сочувствием говорят о тайнинском восстании, которое было жестоко подавлено!

Еще в своем кочевье слышал он рассказы о грандиозных народных волнениях в провинциях Шаньси и Ганьсу. Ну а здесь, в Калгане, ему уже не раз пришлось столкнуться с людьми, которые не только слышали об этих событиях, но и сами принимали в них участие. Насанбат узнал, что тайпинское восстание охватило миллионы крестьян, поднявшихся против своих угнетателей.

И все же в новой жизни Насанбата было немало такого, что при всей видимой простоте оставалось недоступным его пониманию. Он недоумевал: в далеком от моря Калгане вдруг появилось много дешевых английских и американских товаров, но почему-то изобилие этих товаров не приносило облегчения простому народу, жизнь становилась все тяжелее и тяжелее…

Люди объясняли это по-разному, но все сходились на том, что времена наступили трудные. Вытеснялось и вымирало кустарное производство, разорялись мелкие торговцы, ремесленники, ткачи и бедные крестьяне. И в народе зрела ненависть к чужеземцам.

Чжу, учитель Насанбата, которого глубоко уважал и резчик Чжан, был человек начитанный. Он хорошо знал историю своей родины и часто повторял, что, если бы люди придерживались добрых нравов времен легендарных правителей Яо и Шуня, когда хозяева вели себя как хозяева, подданные как подданные, отцы как отцы, а дети как дети, жизнь была бы мирной и спокойной. Но старый Чжан не соглашался с ним. Он считал, что люди должны заниматься своим ремеслом, своим делом и не вмешиваться в чужие дела, тогда у каждого будет пиала риса.

Монгольский писатель Инжинаши в своих статьях обличал китайских колонизаторов, захвативших обширные пастбища Внутренней Монголии; не щадил он и монгольских нойонов за то, что они продают свои земли чужестранцам, за то, что они стыдятся говорить на родном языке и стремятся выдать себя за китайцев — носят китайскую одежду и относятся к своим соплеменникам более высокомерно, чем самые чванливые китайские чиновники.

Изредка наезжавшие в Калган монгольские ламы из Сунидского монастыря в Чахаре, встречаясь с Насанбатом, уговаривали его пойти в их монастырь. "Только отряхнув прах суетного мира и перейдя к созерцанию, можно постичь истину", — говорили они. Но юноша не соглашался. Ему все чаще приходили на ум слова отца, что все ламы и нойоны одним миром мазаны. И действительность подтверждала отцовские суждения. В самом деле, взять хотя бы нойонов; все они считают себя слугами маньчжурского императора и ненавидят тех, кто живет в дружбе с русскими. А китайские торговцы, которые заботятся лишь о своих доходах и считают, что под небом меж четырех океанов должны процветать только китайцы? Эти монголов и за людей не считают! Любознательному юноше захотелось побывать в Пекине, посмотреть своими глазами на столицу дайцинов.

Старый добрый Чжан снабдил Насанбата адресами знакомых мастеров, с которыми в молодости ему приходилось украшать дома священников и лам из монастыря Юн-хо-гун, дал адреса нескольких лам этого монастыря, и Насанбат отправился в путь.

И вот он в Пекине…

Насанбат лежал на кане, и мысли его бежали чередой, воскрешая в памяти события последних дней.

Первое, что поразило воображение молодого монгола, была величественная крепостная стена с зияющими жерлами пушек. Но, подойдя ближе, он обнаружил, что эти устрашающие жерла нарисованы на досках!

Проезжая через крепостные ворота, Насанбат увидел лежащего на дороге мальчика лет двенадцати, который громко стонал, но люди проходили мимо, не обращая на него никакого внимания, Насанбат ехал на чужой арбе и, к своей досаде, не мог остановиться, чтобы помочь подростку. Он опасался, как бы арба не наехала на лежавшего, но мул осторожно обошел больного.

Всю следующую неделю из головы Насанбата не выходил тот случай. "Вот и я могу так заболеть в этом большом чужом городе и, никому не нужный, так же буду валяться на мостовой…" — с грустью думал Насанбат.

А нищие! Сколько их было здесь! Они стояли и сидели у больших ворот Цянь-мынь и под громадным мостом, перекинутым через реку. Кое-как прикрыв свое тело лохмотьями, грязные, истощенные, покрытые паршой, они назойливо кричали, выпрашивая у прохожих подаяние.

Насанбат как-то кинул им несколько монет. Поднялся невообразимый галдеж. Нищие с криком сбились в кучу. Насанбат растерялся и бросил еще пригоршню мелочи. Но когда юноша увидел, как нищие, крича и сбивая друг друга с ног, бросились за монетами, он поспешил скрыться.

"Если бы собрать нищих со всех городов Китая, их число, пожалуй, намного превысило бы все население Монголии. В одной только столице маньчжурского императора, которого ламы считают воплощением Манджушри, нищих больше, чем жителей не только в нашем хошуне, но и во всем сайннойонханском аймаке", — думал Насанбат.

Офицеры императорских войск, что расквартированы в Пекине, — бездельники и кутилы; они вели себя так высокомерно, что можно подумать, будто они и впрямь самим господом богом призваны управлять многомиллионным китайским народом.

"Недаром тайпины хотели уничтожить маньчжуров заодно с китайскими чиновниками", — продолжал размышлять Насанбат.

В соседней комнате кто-то закашлялся. Потом послышалось шарканье туфель. Насанбат догадался, что это встал хозяин монастырского постоялого двора. Он вскочил, быстро оделся и вышел из комнаты. Монах рассматривал цветущее абрикосовое дерево, за которым он любовно ухаживал.

— Уже встал? Так рано! — удивился он, увидев Насанбата. — Наши гости привыкли поздно ложиться и поздно вставать. А ты, видимо, еще не отвык от северного обычая вставать вместе с солнцем. Я, между прочим, видел то, что ты переписал из "Троецарствия", ты меня порадовал — из тебя выйдет неплохой писец. Нам обоим повезло. Тебе посчастливилось остановиться у нас потому, что Жанжа-ху-тухта уехал со своими людьми в провинцию — хочет переждать смутное время в глуши. Так что тебе будет здесь спокойно, а я приобрел хорошего писаря… Между прочим, пекинцы недолюбливают приезжих, поэтому сними-ка лучше монгольскую одежду и надень китайскую.

— Но вы же носите ламское одеяние? — возразил Насанбат.

— Я — другое дело. Мы, ламы, пользуемся покровительством императора.

— Тогда почему же хутухта уехал в провинцию?

— Ну, ты еще молод, чтобы все знать. Это тебя не касается. Нам, простым смертным, не дано знать то, что видно прозорливому оку уважаемого хутухты!

В тот же день Насанбат решил осмотреть Пекин. Он вышел за крепостную стену, потом обошел немало шумных и многолюдных улиц. В книжном магазине он приобрел несколько книг, переведенных с европейских языков. Насанбат решил, что эти книги помогут ему узнать много нового. Потом случайно встретился с человеком, который продавал запрещенные книги, и купил их тоже. В ювелирном магазине он долго рассматривал изделия из слоновой кости, драгоценных камней, золота и серебра. "Какие умелые руки создавали эти вещи! — думал он, любуясь тончайшей работой безымянных мастеров. — Как много прекрасного могли бы создать люди, если бы им жилось получше!" Насанбат с благоговением преклонялся перед трудом скромных, безвестных мастеров, которые претворяют холодный металл, мертвую кость и камень в чудесные вещи.

Возвращаясь, Насанбат остановился возле уличной харчевни и загляделся на оглушительно оравших ослов, увешанных бубенцами. Вдруг перед ним словно из-под земли, вырос слуга. Он взял Насанбата за руку и усадил за маленький столик, рядом с каким-то толстяком. С любопытством рассматривал Насанбат уличную харчевню, расположенную по обе стороны дороги. Слуги суетливо носятся по улице, то и дело перебегают мостовую, неся на подносах горячий чай, пиалы и тарелочки с едой и фруктами. Они ловко лавируют в сплошном потоке всадников и пешеходов. Посетители окликают их, стараясь перекричать уличный шум, отчаянно жестикулируя. Все это показалось Насанбату забавным.

Сосед по столику что-то сказал ему, но из-за шума юноша не расслышал слов. Он вопросительно взглянул на соседа. Тогда толстяк, показав на книги о тайпинах, лежавшие на столе, прошептал ему на ухо, чтобы он спрятал их.

— Если их увидит какой-нибудь чиновник, может выйти большая неприятность.

За обедом толстяк и Насанбат разговорились.

— Не хотите ли посмотреть бой сверчков? — спросил незнакомец, показывая небольшую корзиночку. Он рассказал, что ему недавно удалось приобрести непобедимого сверчка.

Насанбат согласился, и они отправились на большую площадь. В конце площади толпилось много народа, оттуда то и дело доносились взрывы хохота.

Толстяк посоветовал Насанбату поставить на его сверчка, уверяя, что он обязательно выиграет. Затем он подошел к высокому Худощавому человеку, который держал в руке большой, странной формы поднос с высокими стенками — это была своеобразная арена.

Толстяк, обменявшись несколькими словами с высоким китайцем, договорился об условиях боя, и тот вынул из закрытой чашки небольшую глиняную коробочку, открыл отверстие и сильно подул в него. Из коробочки выпрыгнул большой сверчок и остановился, будто спрашивая, кто хочет сразиться с ним.

Вокруг сразу же собралась толпа. Толстяк тоже выпустил своего сверчка. Тот был меньше. Он постоял немного, словно знакомясь с обстановкой, и вдруг стремительно напал на своего противника. Насекомые яростно схватились. Маленький сверчок вцепился в голову противника, а тот захватил челюстями ножку своего врага. Наконец маленький так сжал голову большого, что тот перестал даже челюстями шевелить. Он лишь отчаянно пытался высвободиться из смертельных объятий. Зрители шумно приветствовали победителя. Толстяк великодушно освободил большого сверчка из цепких челюстей маленького забияки.

Насанбат тепло попрощался с новым знакомым, но получить выигрыш отказался. Люди, державшие с ним пари, были чрезвычайно удивлены.

— Странный человек! От денег отказывается! Неслыханно!

С площади Насанбат отправился в центральную часть города. Здесь было спокойно и тихо. По мере приближения к посольскому кварталу все чаще стали попадаться европейцы.

Повстречался христианский священник, одетый в китайское платье, с накладной косой. А вот впереди высокий светловолосый англичанин схватил за косы двух китайцев. Он грубо столкнул их с тротуара, крича, что они мешают ему пройти. Когда англичанин поравнялся со священником, он, видно, принял его за китайца и тоже схватил за косу; коса осталась в руках у англичанина, который, поняв ошибку, растерялся и в смущении стал приносить извинения. Священник укоризненно качал головой, а проходившие мимо китайцы, видевшие эту сцену, злорадно улыбались. Насанбат был удивлен. "Как же можно оставаться спокойным при виде такого безобразия! Ни в одной стране такого не увидишь! Чего доброго, он и меня дернет за косу!" У юноши невольно сжались кулаки. В это время из-за угла вышли три английских солдата, четко печатая шаг тяжелыми подошвами. Один из них ни с того ни с сего пнул ногой хромого старого китайца, который на костылях переходил улицу. Старик упал рядом с Насанбатом и застонал.

Насанбат с детства привык уважать старость. Выходка англичанина вывела его из себя, и солдат, только что самодовольно оскаливший свои длинные лошадиные зубы, полетел на землю от увесистого удара кулака молодого монгола. Солдат растянулся в пыли во весь свой рост. Второй солдат хотел было вытащить из ножен штык, но Насанбат опередил его, и он, как куль, шлепнулся на мостовую, подняв целый столб пыли.

Вдруг над самым ухом Насаибата раздался тибетский боевой клич: "Лхажалло!", и тяжелый кнут опустился на голову третьего солдата, который тоже занес штык, чтобы ударить Насанбата по голове. Удар кнута попал в цель — англичанин свалился.

— Твой враг — мой враг! — крикнул Насанбату чудом оказавшийся рядом тибетец Самданбазар. — Теперь побыстрее надо удирать. Садись сзади на коня.

— А как же старик? — спросил юноша.

— Ну тогда беги за мной на своих двоих, — улыбнулся тибетец и, подхватив на руки стонавшего старика, поскакал по улице. Насанбат побежал вслед за всадником.

И священник и англичанин с испуга забыли о возникшем между ними инциденте; поминутно оглядываясь, они мчались к английскому посольству. Английские солдаты все еще лежали пластом, толпа стала редеть.

Насанбата нагнала крытая повозка. Спрыгнувший с козел возница подбежал к нему и торопливо проговорил:

— Я все видел! Живо забирайся в мою повозку; в нее посадим и старика. Медлить нельзя. Эти иностранные дьяволы каждую минуту могут выслать погоню.

Насанбат и тибетец перенесли старика в повозку.

— Они, конечно, будут разыскивать нас, — сказал тибетец, — надо провести этих чужеземных чертей! Я остановился в монастыре Бай-да-сы. Приезжай туда, мне нужно кое о чем поговорить с тобой.

Щелкнула плеть, и тибетец умчался.

Повозка тоже тронулась. Узнав, что старик живет далеко, около ворот Цянь-мынь, возница погнал мулов вскачь. Дорога была ухабистая, и повозку сильно трясло. Старик тихонько стонал, Насанбат поддерживал китайца, стараясь смягчить тряску, и в то же время внимательно прислушивался — не слышно ли подозрительного шума. Но вот дорога стала ровнее, и Насанбат догадался, что они проезжают ворота. Наконец повозка остановилась. Послышались голоса. Когда Насанбат отдернул полог повозки, он сразу узнал толстяка Ли, с которым познакомился в уличной харчевне.

Увидев Насанбата, китаец очень обрадовался.

— Это вы, оказывается! — воскликнул он. — Мне уже рассказали, как монгольский юноша великодушно защитил моего дядю от насилия английских солдат. А я все думал, кто ж это так храбро разделался с иностранными наглецами. Прямо скажу — вы поступили благородно.

Ли и Насанбат подняли старика и внесли его в дом. И здесь Ли сказал Насанбату:

— Как только я увидел в ваших руках эти книги, я сразу понял, что вам не безразлична судьба нашего народа. Теперь же я на деле убедился, что вы действительно достойный человек. Я доверяю вам, и, если хотите, я могу вам поподробнее рассказать о тайпинах. Нам с дядей кое-что известно о них. — Ли хитро улыбнулся. — Дядя-то мой в молодости был герой! Он отлично владел саблей. Вам приходилось слышать о воинах генерала Гордона[81], так называемых чан-шен-цзюнях. Ох и звери же были! Всех убивали беспощадно — и стариков, и женщин, и детей. Так вот. После одного жестокого сражения какой-то чан-шен-цзюнь обнаружил среди убитых европейских солдат полуживого тайпина, который сжимал в руке обломок сабли. Это и был мой дядя. Европейцы долго пытали его, стараясь выведать военные планы тайпинов. Но дядя мужественно выдержал нечеловеческие пытки, он смело бросал врагам в лицо слова правды, обличая их преступления перед народом. А самому Гордону плюнул прямо в лицо. Озверевший Гордон приказал расстрелять пленника. Но старый тайпин жив и до сих пор… — Ли улыбнулся. — Раз уж вам довелось познакомиться с моим дядей, не забывайте его. Он вам много может рассказать о своих боевых походах, о наших победах и поражениях.

— А удобно ли его беспокоить? — шепотом спросил Насанбат.

— Об этом не тревожьтесь! Дяде всегда будет приятно видеть вас, — успокоил его Ли.

И, словно подтверждая эти слова, в дверях показался сам старик, он поблагодарил Насанбата за заступничество, а потом тихо сказал:

— Будет свободная минута, обязательно заходите.

— Очень рад знакомству с вами! — сказал Насанбат. — Мне просто повезло — в таком громадном городе встретился как раз с теми, кого я давно искал! Вы стали для меня самыми близкими людьми, и я рад, что смогу многому научиться у вас.

Попрощавшись со своими новыми друзьями, Насанбат отправился в монастырь Бай-да-се. Тибетец уже давно поджидал юношу. Он угостил его тибетскими кушаньями и во время обеда спросил, почему он ввязался в драку с солдатами и кого он спас.

Насанбат рассказал про возмутительную выходку солдата, сказал, что он не мог спокойно пройти мимо и, не помня себя бросился на обидчиков, однако он и словом не обмолвился, что старик Ли причастен к движению тайпинов.

— А куда делся твой учитель-астролог? — спросил Насанбат у Самданбазара.

— У нас говорят: у каждой горы есть вершина, каждая встреча имеет свое предназначение. Когда мы с тобой расстались, я поклялся отблагодарить тебя за твое великодушие. Мне очень хотелось встретиться с тобой. И вот сегодня мы наконец свиделись… — Тибетец взглянул ому в лицо. — В жизни моей произошли большие перемены. Я уже несколько лет занимаюсь торговлей, и дела мои идут пока хорошо. Вскоре после того случая моего учителя пригласили в монастырь к нойону и попросили изгнать появившегося у них злого духа. Говорили, что в монастыре появилась злая фея, которая развращала лам. Мой учитель вместе с ламами монастыря семь суток подряд читал заклинания. В последнюю ночь горевшая пород ними лампада вдруг вспыхнула синим дьявольским огнем. Рассказывают, будто это настолько поразило воображение моего учителя, что он тут же скончался. Сидевший с ним рядом лама тоже умер от разрыва сердца, заклинатель сошел с ума, у одного молодого послушника мгновенно поседели волосы, а остальные ламы в ужасе разбежались кто куда. С тех пор среди лам прошел слух, что мой учитель и лама появляются по ночам в монастыре. Тогда изгонять духов из монастыря был приглашен сам Ламын-гэгэн… Так по крайней мере рассказывали монастырские ламы, — закончил Самданбазар и, помолчав немного, добавил: — Вот как кончил свои дни мой учитель…

— Неужели все это правда? — с недоверием спросил Насанбат.

— Уж если говорить начистоту, здесь правда перемешана с ложью, как белые и черные перья в сорочьем хвосте. Я этому заклинателю прослужил ни много ни мало три десятка лет, так что полностью усвоил мудрость вашей монгольской поговорки: верующему — бог, суеверному — черт. Это мы с учителем убедили суеверных монастырских лам, что в монастыре появился злой дух в образе феи. Учитель рассчитывал заработать на этом немалые деньги. Но судьба судила иначе… Появление синих огоньков в лампаде — фокус, которому мой заклинатель обучил давно и меня. И умер он вовсе не от испуга. Видно, сам бог решил, чтобы не я приложил руку к вечному успокоению заклинателя. Все объясняется очень просто. Целую неделю он хлестал водку и умер от обыкновенного перепоя. Вот и все. Ну а я с тех пор стал свободным человеком, теперь я сам себе хозяин… Послушай, Насанбат, — обратился к юноше тибетец, — мне хотелось бы в знак нашей дружбы преподнести тебе небольшой подарок. — И он протянул Насанбату слиток серебра и шелковый хадак.

Хадак Насанбат взял, но от серебра решительно отказался. Простились они сердечно. На другое утро Самдан-базар должен был выехать из Пекина.

Со дня памятной встречи Насанбат частенько навещал старого китайца и толстяка Ли. Они искренне полюбили молодого монгола и рассказывали ему увлекательные истории.

Оба Ли были участниками движения тайпинов. Они боролись под знаменами Ян Сю-цина, Линь Фэн-сяна и народного героя Ли Сю-чэна[82].

Они как зеницу ока хранили прокламации того времени, плакаты, листовки, книги тайпинов, письма и документы, связанные с великим крестьянским движением, которое основательно потрясло государство дайцинов.

Младший Ли был бойцом армии Линь Фэн-сяна, бывшего учителя, который в год Черной коровы[83] повел свою армию на север — на Пекин.

— Когда до Пекина нам оставалось верст триста, — рассказывал толстяк, — маньчжурский император перевез все деньги в город Жэхэ. Казна опустела, несколько месяцев министры и пекинские чиновники не получали жалованья. Редкостью стали даже медные монеты. Но вот страшные для маньчжуров войска тайпинов подошли ещё ближе. Император решил лично произвести смотр пекинского гарнизона. Этот императорский смотр для маньчжурских военачальников, интендантов и министров оказался страшнее наступления тайпинов, — улыбнулся китаец. — Ведь более трети войск пекинского гарнизона существовало только на бумаге. Но командующий и подчиненные ему командиры полностью получали жалованье и довольствие на все войска, включая и те, которые лишь значились в списках. То же самое было и в маньчжурских гвардейских частях: они давным-давно разбазарили армейских лошадей, однако получать на них фураж и кавалерийское снаряжение не забывали. Вот почему, хотя и отпускались большие средства на пополнение вооружения, арсенал гарнизона оказался пуст. Напуганные указом о высочайшем смотре, пекинские военачальники решили обмануть императора. Они подкупили придворных астрологов, и те посоветовали императору отложить на несколько дней смотр пекинских войск. А тем временем из Пекина были спешно направлены люди в Калган. Они закупили у русских купцов все имевшееся в наличии листовое железо, нарезали из него "шашек" и заказали большое количество деревянных винтовок. Чиновники навербовали пекинских нищих. Потом переодетых в военное обмундирование бродяг за несколько дней кое-как обучили самым простым строевым приемам. Были также использованы все частные лошади и мулы. После такой подготовки командиры смело вывели свои войска на парад. Император остался доволен, он был уверен, что у него непобедимая армия, и приказал даже наградить военачальников за отличную военную подготовку солдат. Знаете, Насанбат, мы легко могли бы разбить такую армию, — вздохнул китаец, — если бы не наши военные руководители. Они допустили большую ошибку, отложили поход на Пекин на целый год, направили все свои войска к Нанкину и таким образом дали возможность врагу собраться с силами.

Северным походом командовал бывший батрак Линь Фэн-сян. Это был смелый и талантливый военачальник, но у него не хватало сил взять Пекин. Его пехота по пути от Нанкина к Пекину прошла через четыре провинции и взяла двадцать шесть крупных городов, она была утомлена. Противник же на подступах к Тяньцзину — последней крепости перед Пекином — сосредоточил многочисленные войска, включая зеленознаменную китайскую армию и монгольские части Сэнгэринчин-вана. Они-то и нанесли повстанцам большой урон. К тому же в северном походе тайпины столкнулись с новыми трудностями: они не знали ни языка местного населения, ни его быта, ни природных условий северных областей. Тайпины не встретили здесь той поддержки у населения, какую они имели на юге. И все же войска повстанцев два месяца с успехом отражали натиск превосходящих сил противника. Они с нетерпением ждали пополнения из Нанкина. Но оно подошло только весной, когда героический полководец Линь Фэн-сян уже погиб, а остатки войск отступали на юг. Маньчжурские же войска получали пополнение непрерывно. Им слали добровольцев и местные богачи, и помещики, на помощь им прибыли английские, французские и американские войска — все контрреволюционные силы объединились против восставших крестьян.

А в рядах тайпинов к этому времени начался самый настоящий разброд. Крестьяне побогаче стали отходить. Крупные торговцы, раньше выступавшие на стороне тайпинов, теперь повели борьбу с повстанцами. Они подослали наемных убийц и расправились с Ян Сю-цином, который призывал всех поддержать восстание: "богатых — своим капиталом, бедных — своим личным участием". В начале движения тайпины отбирали у богачей драгоценности и дробили их в ступах, чтобы руководители не соблазнялись богатством и не отошли бы от масс. Но непоследовательность тайпинского правительства[84] привела нас к гибели, — с горечью заключил Ли.

Прославленный Ли Сю-чэн, которому за заслуги в этом движении было присвоено почетное звание "Верный долгу", с грустью писал: "Я не мог равнодушно относиться к сложившемуся положению и предложил руководству выбрать в помощники добросовестных людей, обновить законы, управленческий аппарат, больше внимания уделять народным массам. В ответ был издан указ, лишающий меня звания".

Начиная с года Черной собаки[85] и вплоть до года Синей мыши[86] иностранные войска непрерывно вторгались в пределы Срединного государства[87] и участвовали в подавлении очагов тайнинского движения.

Там, где проходили маньчжуро-китайские войска и отряды иностранных интервентов, все предавалось огню и мечу. Жилища сжигались, все подвергалось разграблению, по дорогам валялись десятки тысяч изрубленных на куски трупов мужчин и изнасилованных женщин.

Несколько месяцев шли упорные бои за город Аньузин на реке Янцзыцзян. Захватив его, разъяренные маньчжуры казнили много тысяч ни в чем не повинных мирных жителей, а трупы их сбросили в реку. Убитых было так много, что иностранные военные корабли прокладывали путь вверх и вниз по реке через сплошные запруды из человеческих тел.

Весной года Синей мыши маньчжурская армия совместно с добровольческими отрядами помещиков и иностранными наемными войсками окружила последний оплот тайпинов — город Нанкин. Блокада длилась не одну неделю. Население страдало от голода, в городе вспыхнули эпидемии. Руководитель тайпинов Хун Сю-цюань в отчаянии покончил с собой, проглотив золото. Кое-кто из вожаков восстания смалодушничал и, спасая свою жизнь, бежал из города. Самым мужественным оказался бывший солдат Ли Сю-чэн, который выдвинулся благодаря своей одаренности. Он взял на себя командование войсками, прибывшими на помощь осажденному городу. Своей преданностью делу народа и стойкостью в те трудные дни Ли Сю-чэн завоевал любовь всего населения Нанкина и, став фактически главой этого города, организовал его оборону.

За день до падения Нанкина небольшой отряд противника ворвался в город через полуразрушенную крепостную стену. Ли Сю-чэн не без умысла впустил его. Он взял отряд в кольцо, истребил его и приказал снять с убитых одежду. В эту одежду он переодел часть своих солдат и смело вышел с ними из крепости. Противник принял эти части за свои. В это время в казармах маньчжурских войск вспыхнул пожар, вызвавший страшную панику. Воспользовавшись этим, тайпины нанесли большой урон маньчжурам, которым плохо пришлось бы, если бы в это время не подошло подкрепление.

Ли Сю-чэн был вынужден отступить.

— В том сражении, — рассказывал Ли, — я, раненый, остался на поле битвы. Как и другие наши, я был в одежде противника, поэтому меня и некоторых товарищей, лежавших рядом, враги приняли за своих и не тронули. А госпиталей там не было, и нам удалось беспрепятственно уйти в тыл. Вот так мне посчастливилось остаться в живых.

На другой день противник взорвал крепостную стену еще в одном месте. Образовалась огромная брешь. Маньчжурские войска хлынули в город. Началось последнее сражение.

Ли Сю-чэн отдал своего быстроногого коня сыну Хун Сю-цюаня — Хун-фу и сказал ему: "Постарайся спастись".

Командиры считали, что Ли Сю-чэн должен скрыться, пока не поздно. Но он наотрез отказался. "Я до сих пор делил радость и горе с доблестными воинами и населением этого славного города и не могу в самый трудный момент думать только о себе! Нет, я умру или останусь в живых вместе со всеми".

Эти слова любимого командира воодушевили бойцов и все население города от мала до велика. Три дня и три ночи старики, дети, юноши, девушки, мужчины и женщины плечом к плечу сражались с врагом на улицах охваченного пламенем города, яростно отстаивая каждый дом, каждую пядь земли. Ни один человек не сдался врагу живым. Более ста тысяч человек пали смертью храбрых. Тяжело раненный и потерявший сознание Ли Сю-чэн попал в плен. Озверевшие враги заковали его в кандалы и надели на него колоду.

Но и в тюремной камере, истекая кровью и превозмогая боль, он три дня и три ночи, до последнего вздоха, писал историю своей героической жизни. Он писал ее для того, чтобы вдохновить грядущие поколения на подвиги, на борьбу против угнетателей. Десятки тысяч иероглифов должны были поведать потомкам о том, как боролись за свободу их деды и отцы, о том, как и почему они были побеждены. Он хотел на примере прошлого научить молодежь бесстрашно и непоколебимо бороться за счастье народа.

Чиновники сократили и исказили это послание Ли Сю-чэна. Но придет время, и в архивах маньчжурского государства будет найдено подлинное завещание героя.

Но даже искаженное и изуродованное маньчжурскими чиновниками, это послание свидетельствует о несокрушимой силе духа и героизме этого человека.

Враги побоялись везти в Пекин легендарного героя живым. Они опасались, что по пути народ освободит Ли Сю-чэна. Поэтому маньчжуры расправились с ним в Нанкине. Они предали его жестокой казни — четвертовали на площади.

— Вместе с товарищами, — рассказывал Ли, — я затесался в толпу раненых вражеских солдат и видел своими глазами, как казнили нашего вождя. Вы только представьте себе, каково ему было ждать смерти в своей поверженной столице, под злобными взглядами торжествующих врагов! Знаете, о чем я тогда думал? Я думал о том, какие могучие силы таятся в народе, родившем такого отважного, неустрашимого и одаренного борца. Перед лицом ликующего врага, со злорадством ожидающего его казни, он сохранял самообладание до последнего своего вздоха.

Ли Сю-чэн не издал ни одного стона. Над площадью повисла страшная тишина, тысячи людей затаили дыхание. Это было ужасное зрелище. Даже враги отдавали дань мужеству героя. Командующий наемными иностранными войсками Гордон сказал потом, что Ли Сю-чэн был самым мужественным, самым талантливым и самым умным среди руководителей тайпинов.

— В Китае теперь сооружают храмы, памятники Конфуцию. Я уверен, что в будущем парод воздвигнет памятники Ли Сю-чэну, Ян Сю-цину и другим героям, отдавшим жизнь за народное счастье. И, знаете, я глубоко убежден, что если не мы, то наши дети или внуки доведут до конца дело, которому отдал жизнь Ли Сю-чэн. Я слышал, что в западных странах передовые люди всем сердцем желали победы тайпинам и осуждали жестокость маньчжурских и иноземных захватчиков. Но тайпины не знали об этом. Строя планы будущего государства, мы искали образец его в давнем прошлом — это была наша ошибка. Ведь мы, отвергая Конфуция, сами не подозревали, что на деле продолжаем смотреть на мир его глазами, сквозь призму его учения, которое провозглашало национальную замкнутость и непротивление злу насилием. Ошибочно полагая, что древнее государство Чжоу[88] положило начало китайской государственности, мы восстановили в армии уставы этого государства. По традиции этого государства у нас, например, присваивалось вожакам-полководцам почетное звание. Впрочем, иначе поступать мы и не могли, потому что не видели и не знали другого примера, достойного подражания.

Старший Ли, выслушав племянника, с улыбкой заметил:

— Мой племянник — литератор, а им, как известно, свойственно иногда мудрствовать.

— А скажите, что вы думаете о "боксерах"[89]? — спросил Насанбат.

— Мы принадлежим к тем, кто не думает, а борется! — по-прежнему улыбаясь, ответил старший Ли. — Вы скоро снова услышите о боксерах. С поражением тайпинского движения борьба нашего народа за свое освобождение не кончилась, она только начинается. На нашей шее сидят не только внутренние враги — маньчжурский император, амбани, министры, помещики, богатые торговцы, но и английские и американские фабриканты и купцы. Они наводнили Китай своими войсками, силой навязывают нам кабальные условия торговли. Ввозя дешевые, низкосортные хлопчатобумажные ткани, они разоряют наших кустарей и крестьян. Они отравляют народ опиумом. Да, к народной пиале с рисом подсаживается все больше едоков, а людей, которые теряют последнюю пиалу риса, становится все больше. Иностранные предприниматели и наши купцы и спекулянты строят фабрики, богатеют, беззастенчиво обирая народ. А кто идет работать на эти фабрики? Все те же разоренные кустари и крестьяне. Идут, чтобы не умереть с голоду, заработать себе горсточку риса. Но придет время, когда эти ограбленные люди станут подлинными хозяевами богатства, созданного их трудом. Это время придет, мы победим.

XVIII

Высочайшее повеление

Купцы богатеют на торговле, а ламы — на молитвах.

Народная поговорка.

Против ворот резиденции Ёнзон-хамбы — наставника восьмого Джавдзандамбы-хутухты, духовного главы Северной Монголии, — остановилась китайская карета с черным мулом в упряжке. Из кареты, обтянутой темно-синим сукном, не спеша вылез китаец, одетый в черный шелковый халат.

Возница-китаец, подойдя к забору, на котором развевались пятицветные флажки-талисманы, охранявшие Ёнзон-хамбу от злых духов, потянул за шнур, открыл калитку и распахнул ее перед хозяином, владельцем самой крупной торговой фирмы в Урге.

— Принеси сверток, — приказал купец и решительно, не глядя по сторонам, зашагал мимо красивых больших юрт к дому, стоявшему на отшибе, у самой ограды. Видно было, что ему все здесь хорошо знакомо.

В доме с тибетским и монгольским убранством повсюду дымились курительные свечи. В приемной комнате на низкой скамеечке сидела какая-то, по виду приезжая, женщина со смуглым обветренным лицом. На шее у нее висел серебряный медальон с фигуркой буддийского божка. Ее согбенная фигура выражала смирение и покорность.

Взяв из рук кучера небольшой, но увесистый сверток, купец отослал возницу присмотреть за каретой.

Китайского купца почтительно встретил высокий тангут с пепельно-серым лицом. Он низко поклонился гостю и, подняв руки ладонями кверху, пригласил его сесть в кресло дорогого черного дерева с инкрустированной перламутром спинкой.

Не успел тангут хлопнуть в ладоши, как из соседней комнаты выкатился толстый кривоногий тибетец-слуга с большим фарфоровым в серебряной оправе чайником. Он поставил на столик приготовленный по-тибетски чай, изюм, урюк, китайское печенье, урум, хурут с сахаром и другие закуски и сладости. Тангут с поклоном пригласил гостя отведать угощение.

Из покоев Ёнзон-хамбы, пятясь задом, вышел седоусый старик. Он вел за руку мальчика. Высокий тангут повернулся к женщине и предложил ей пройти к Ёнзон-хамбе. Когда она скрылась за дверью, он сказал купцу:

— Как только эта женщина выйдет, пойдете вы.

Китаец поклонился.

Через несколько минут женщина тоже вышла.

Подняв руки ладонями кверху и показывая купцу глазами на дверь, тангут подобострастно произнес:

— Прошу пожаловать!

У Ёнзон-хамбы было суровое лицо и проницательный взгляд. На своем веку он повидал немало людей и привык к самым неожиданным встречам. В ламском одеянии из тибетской парчи, тонкого красного шелка и сукна цвета бордо он важно восседал на стопке квадратных тюфячков; спинка сиденья была покрыта цветастым ковром.

Ёнзон-хамба встретил купца дружелюбной улыбкой и наклонил голову в знак приветствия, на что купец ответил поклоном, почтительно подняв к лицу руки, сжатые в кулаки.

Дверь бесшумно открылась, и снова появился кривоногий тибетец. Он подал чай и поставил на маленький столик перед купцом закуски и сладости.

Купец осведомился о здоровье хамбы и, отпивая чай небольшими глотками, издалека заговорил о деле, которое привело его сюда.

— Мудрый хамба, вы знаете, времена сейчас тревожные. Срединное государство приходит в упадок. Эти черти-иностранцы проникли всюду. Китайцы терпят притеснения со стороны иностранцев даже в Северной Монголии. С каждым годом все больше появляется бородатых русских купцов: они отбирают у нас последнюю пиалу риса. Тибетские и китайские торговцы терпят большие убытки. Привычки людей меняются на наших глазах. Люди стали легкомысленны, им нравятся тонкие сукна, а плотные тибетские сукна залеживаются в магазинах. — Китаец передохнул, затем продолжал: — Мы, владельцы торговых фирм в Северной Монголии, решили преподнести вам скромный подарок: три слитка золота, слиток серебра, мускус. — И купец, низко поклонившись, положил сверток на столик перед хамбой. — Монголы, китайцы — все мы верные подданные и преданные слуги великого Манджу-шри. Мы смиренно обращаемся к мудрому хамбе и просим его о Золотом послании[90], которое призвало бы население восстановить нравы доброго старого времени и не покупать иностранные товары, которые приносит несчастье. Если наши торговцы на Севере понесут убытки, то в Китае тысячи рабов останутся без пищи. Мы, ничтожные рабы, подданные великого государства дайцинов, обращаясь к вам за помощью, мудрый хамба, еще раз покорнейше просим не лишать нас своей милости и проявить к нам великодушие.

В ответ на длинную и витиеватую речь купца хамба ответил коротко:

— Богдо-гэгэн уже давно обещал мне обратиться с Золотым посланием к своей пастве. Я приму во внимание ваши мудрые слова, сказанные в пользу подданных нашего небесного императора, и доведу их до сведения высочайшего. — Хамба наклонил голову, давая понять, что аудиенция закончена…

В бедной и отсталой стране, где сознание людей было одурманено желтой религией, с необычайной легкостью распространялись самые противоречивые и неправдоподобные слухи. Часто правда начинала казаться ложью, а ложь — правдой.

Раньше все было проще. Согласно учению желтой религии, земля имела форму треугольника, на котором существовали три государства: Жанаг (или Черный Китай), Китай Жагар (или Белый Китай — Индия) и Жасер (или Желтый Китай — Россия). Желтый Китай граничил с краем, где жили люди с собачьими головами. Самым сильным владыкой земли слыл маньчжурский император, считавшийся воплощением божества Манджушри. В монгольских былинах, которые рассказывались длинными зимними вечерами, говорилось еще о таджиках и Бухарском государстве, об Иране и Туране, об узбеках и Грузии, с которыми Монголия была связана еще в давние времена. В этих сказках и легендах рассказывалось о том, что за границами нашего мира существует другой мир, а там, где сходятся небо и земля, их края без конца ударяются друг о друга и забрызганы кровью птиц, лошадей, людей, не успевших проскочить и раздавленных краями земли и неба.

Лишь лучшим из лучших баторов[91] на самых быстроногих конях удавалось проскочить между небом и землей. Но хвосты их лошадей обязательно оказывались отсеченными.

Когда, казалось, люди уже знали все — и какую форму имеет земля, и какие существуют страны, — вдруг обнаружилось, что на земле есть еще государства: Франция, Германия, Япония, о которых раньше никто не слыхивал! А путешественники, прибывавшие из Китая, рассказывали, что войска этих не известных ранее государств напали на непобедимую армию небесного маньчжурского императора и изрядно потрепали ее.

Ламы молились о даровании победы войскам небесного императора. Вместе с китайскими чиновниками они распространяли слухи о том, что чужеземцы потерпели поражение и умоляют десятитысячелетнего богдыхана о пощаде и даже принесли ему дань. Все новые и новые слухи расползались по стране, как черви. Все труднее становилось простому народу разобраться, где правда, а где ложь.

Потом пошли разговоры о том, что богдо-гэгэн издал новое повеление. Неграмотные, темные кочевники с благоговением передавали его из уст в уста. В нем было много непонятных, загадочных и жестоких слов. Он наводил на людей страх и вызывал разноречивые толки.

Появилось множество странствующих лам, которые переписывали и распространяли повсюду слово гэгэна.

Вот и в хотоне Джамбы появился бродячий лама с двумя посохами и сумой за плечами. Залаяли, заскулили собаки. На лай вышла из юрты Дэрэн. Она сразу увидела нежданного гостя. Разъяренные псы окружили ламу со всех сторон, а он вертелся как волчок, отбиваясь изо всех сил. Как только какой-нибудь собаке удавалось вцепиться в один его посох, он бил ее по морде другим и пес с визгом отлетал прочь.

Лама оказался бывалым человеком. Он складно, стихами рассказывал обо всех столичных новостях. Очень смешно он изображал, как выуживал пожертвования у прижимистых купцов, он забавно копировал все их ужимки. Джамба и Дэрэн смеялись до слез. Затем лама достал из-за пазухи послание богдо и важно, внушительно прочел:

Да будет мир и благоденствие!

Прибыл из страны Сукавади,

Имея указ Далай-ламы,

Панчен богдо меня благословил.

Принял образ семидесяти пяти Махакал[92],

Имеет тысячу ног и

Десять тысяч ушей.

Хоншим бодисатва Очирдара[93]

Приглашен в Халху[94],

Во все её четыре аймака

И в семь хошунов шабинаров,

Как богдо-гэгэн.

Он имеет указ богдыхана

И восседает на халхинском троне,

Чтобы возродить религию

И осчастливить людей.

Он опирается на золотую печать религии,

На благо материнского рода

И восседает спокойно.

Мои халхасцы, — говорит он,—

Три тысячи миров

В течение дня и ночи

Шесть раз навещаю я.

Дым от вашего курения

Скоро затмит сияние солнца и луны,

Выпитая вами водка

Может наполнить реки и моря,

И невозможно через них переправиться.

Десять черных грехов, содеянных вами,

Как в зеркале, отражаются на правой моей ладони…

Все это приносит мне страдания.

Я страдаю, предвидя войны под небом.

Я печалюсь о том, что подданные великого Хана погибнут,

Я печалюсь о том, что будет одежда и некому будет ее надевать,

Я печалюсь о том, что будет вдоволь пищи, но некому будет ее есть,

Я печалюсь, что будет все, но никого уже не будет.

Я печалюсь, что трудно людям пережить год Белой мыши[95].

А в следующий год небо будет рыдать тяжко.

Зажигайте же лампады и молитесь богу

Пятого, пятнадцатого и двадцать пятого числа каждого месяца!

Приносите дары ламам,

Жертвуйте монастырям!

Выполняйте все это — и тогда есть надежда

Избавиться от бед.

Не навлекайте на себя болезни и несчастья,

Не пользуйтесь товарами,

Сделанными иноверцами!

Кто перепишет это повеление два раза, тот избавит свою семью от бед, а кто перепишет десять раз, тот избавит десять семей от болезней и несчастий. Но тот, кто, услышав это повеление, его не распространит, тот умрет, харкая кровью. Кто не поверит тому, что здесь написано, будет страшно наказан: погибнет вся его семья и само небо будет рыдать!

Лама читал таким грозным голосом, что даже собака, лежавшая у входа в юрту, испуганно вскочила и, скуля, убежала прочь.

Пугливая Дэрэн жалобно вторила:

— Небо будет рыдать!

Старая Пагма тяжело вздохнула и произнесла с мольбой:

— О наш гэгэн! Пощади нас!

Лама был очень доволен, что ему удалось так запугать женщин. Спеша использовать момент, он достал из-за пазухи медную чернильницу и тибетскую бумагу.

— Это не простые чернила, их освятил Ёнзон-хамба, — важно сказал он. — И бумага эта редкостная, она сделана из цветов магнолии. Редкостная тибетская бумага. Ну, хозяин, — обратился лама к Джамбе, — сколько сделать списков? Десять?

— Десять так десять, — согласился Джамба.

— Сегодня пятое число. В молитвах я буду просить богов о даровании вашему стойбищу всякого благополучия. Я десять раз перепишу пророчество. В таком деле торговаться грех. За то, что я буду молиться за вас и перепишу пророчество, вы ведь не пожалеете бедному послушнику дать всего один лан.

Что мог возразить Джамба хитрому ламе? Ему ничего не оставалось, как согласиться. А вечером того же Дня, узнав, что вернулся Батбаяр, лама решил навестить и его, чтобы и там заработать на переписке пророчества.

Но старый Ватбаяр встретил его сурово:

— Если даже небо и зарыдает, как ты говоришь, оно будет рыдать не над одной моей головой. А если богдо-гэгэн в год Белой мыши будет молиться за всех, то ведь и я окажусь в числе этих "всех", ежели только доживу до той поры.

Видя, что Пагму напугала его дерзость, Батбаяр незаметно улыбнулся и, достав помятый хадак, сказал примирительно:

Для приношения размер даяния не важен, не так ли? Вот за то, что лама-гуай прочитал нам пророчество, я и дарю ему этот хадак. А переписать его я и сам сумею. Возьму у Джамбы и перепишу один раз ради благочестивого дела.

Лама поморщился, но делать было нечего. Взяв помятый хадак, он сердито спрятал его и вернулся в юрту Джамбы.

XIX

В ухо быка что воду вольешь, что масло — он одинаково мотает головой

Чтобы судьба позаботилась о тебе, заботься сам о себе.

Народная поговорка

— А ты уверен, Иван-гуай, что эта прививка поможет? — спрашивал друга Батбаяр.

— И не сомневайся. Что я, враг тебе? Зачем бы я стал травить твой скот? Ты же знаешь, в нашем хошуне чума скот косит, а мои пять коров целы, ничего. Потому-то я и решил привезти к тебе фельдшера. Обязательно сделай прививки всей скотине. Плата невелика, — убеждал Иван Батбаяра.

— Ладно, как только скот вернется с пастбища, так и начнем, — согласился Батбаяр.

Бывший солдат Балдан, старушка Сурэн, да и все жители хошуна Лха-бээса согласились сделать своему скоту противочумную прививку. Отказался один Джамба. Когда он сказал Дэрэн о приезде фельдшера, та сердито проворчала:

— Ну и пусть! Ламын-гэгэн наградил нас святой водой и благовонными курениями, в их силу я верю. Это Батбаяр всех с толку сбивает. Их ждет то же самое, что было с вороной, которая поплыла за гусем, да и утонула. Я послушница богдо-гэгэна, и я верю в его пророчество. Он сурово осудит тех, кто пользуется чужеземными товарами. Как же мы можем опоганить наш скот русскими лекарствами?

Вечером Джамба старательно опрыскивал свой скот "святой" водой и окуривал благовониями. Три раза по ходу солнца обошел он вокруг лежки скота, бормоча молитвы и чадя курильницей. А в это время русский ветеринар заканчивал прививки скоту Батбаяра, Балдана и старушки Сурэн.

Чума неумолимо косила скот. Тысячи коршунов слетались на падаль, казалось, они собрались со всего света. У самого Лха-бээса погибло уже несколько сот голов, много скота пало и у дзалана Гомбы, и у богача Лодоя.

Хозяева, у которых погибал скот, в смятении перекочевывали на другие стойбища. По степи разносилось тревожное мычание коров, блеяние овец, коз, суматошные крики людей. И там, где хоть на день останавливались стада, падаль пятнала землю, над нею со злым клекотом носились тучи стервятников. Загон Лодоя каждое утро напоминал поле битвы. За ночь у него гибло два-три десятка голов скота. В воздухе стояло невыносимое зловоние, и все спешили бежать на новые места. Но вот черная опасность докатилась и до хотона Джамбы. Семьи Батбаяра, Сурэн и Балдана вынуждены были откочевать от его загона, над которым, зловеще крича, носились стаи хищных птиц; когда ветер дул с той стороны, где стояла юрта Джамбы, до них и на новом месте долетало ужасное зловоние от разлагающейся падали.

— Умному хозяину сопутствует удача. Я тебе дружески советовал — сделай прививки, а ты что? Ты даже рассердился на меня, — говорил Джамбе Батбаяр. — Недаром говорят: что ни налей в ухо быку — воду или масло, он одинаково мотает головой. Теперь пеняй на себя — по твоей же глупости дохнет твой скот. А у нас во всех трех хозяйствах пало только две головы. Кто болтал, что русское лекарство принесет несчастье? Нет, брат, как раз твоя "святая" вода и курения принесли тебе беду. Пораскинь-ка мозгами! Вот ты бегал с курильницей вокруг скота, а теперь над твоим стадом кружат, кричат стаи коршунов. На гору давит снег, на меня давит возраст, а на тебя, Джамба, невежество твое, — закончил с упреком Батбаяр.

XX

Болезнь государства — страдания для народа

В час испытания будь крепок душой.

Народная поговорка

Начался тревожный год Белой мыши. Люди со страхом ждали, когда же начнет рыдать небо, как говорилось в пророчестве богдо-гэгэна. Ханы и князья, жившие в благословенной Урге, в святые дни — пятого, пятнадцатого и двадцать пятого каждого месяца — ревностно постились, дабы обрести защиту и покровительство неба. Овцы же, что в постные дни избежали ножа, преподносились в дар монастырям. В глазах верующих и богослужителей это было тройное благодеяние: соблюдался пост, сохранялся скот и храмы получали подношения. Эта сделка с богом была выгодна ламам и ничего не стоила нойонам.

Лама Бадамдорж, несколько лет назад впавший в немилость из-за истории с Юмнэрэн, снова пошел в гору. Стараясь завоевать расположение Пекина, он организовал богослужения, моля поразить врагов маньчжурского императора и упрочить его власть, он велел во исполнение послания богдо-гэгэна читать в монастырях заклинания. Его то и дело видели в монастырях Амурбайсхуланту, Эрдэ-нэ-дзу, во многих других монастырях и храмах столицы. Часто не только днем, но и ночью появлялся он в монастыре Гандан и, разбудив лам, приказывал править службу за процветание государства и религии.

Однако в народе все упорнее говорили о скором конце маньчжурского владычества, о том, что трон богдыхана шатается. Караванщики и нищие рассказывали на базарах и толкучках о восстании "боксеров", бесстрашных "боксеров", которых и пуля не берет, и шашка не рубит. Лоточники, торговавшие от крупных торговых фирм, со страхом передавали, что народ грозится изгнать алчных торговцев, подобно тому как "боксеры" изгоняют иноземных завоевателей.

Китайские купцы все чаще жаловались на то, что разбойники и крепостные устраивают в Гоби засады, грабят караваны, идущие из Китая, и отбивают табуны, перегоняемые из Монголии в Калган и Хуху-Хото. Какие-то люди в масках нападали на торговцев и агентов торговых фирм, выезжавших в провинции собирать долги; запугав этих агентов до полусмерти, они отбирали у них списки должников. А ямщики, завидев всадников в масках, оставляли седоков в тарантасах, а сами удирали. Обычно высокомерные, торговцы с перепугу начинали лебезить и оправдываться, что они-де ничего не знают и не ведают, что они всего-навсего лишь несчастные шушума[96].

Из аймаков и хошунов в адрес властей непрерывным потоком шли письма с настойчивыми просьбами положить конец разбою на больших дорогах, выловить воров и разбойников и примерно наказать их. Все письма были с изображением птицы, означавшим "срочно". Уртонные гонцы только и занимались тем, что развозили послания встревоженных купцов, умолявших о помощи. Но каждый чиновник, писавший письмо, старался доказать, что ко всем совершающимся преступлениям жители его аймака не причастны.

А ближе к осени распространился слух, что в Пекин вступили войска восьми держав и богдыхан вынужден выехать из столицы в Си-ань-фу.

Напуганный этими слухами, хутухта повелел своему приближенному Бадамдоржу начать в Гандане чтение молитв во здравие императора и за процветание религии. Богдо-гэгэна обуревали беспокойные мысли: ведь если император отречется от трона, то ему тоже придется плохо.

Великое множество ургинских лам готовились к совершению специального обряда, трое суток заклинали грозных духов, призывая несчастья и смерть на врагов святого владыки. На западную окраину Урги стеклось несметное число лам и молящихся. Добирались сюда кто как мог — кто на лошадях, кто да верблюдах, а кто и пешком.

Шествие возглавлял восседавший на коне урсинский хамба в остроконечном головном уборе дзонхавы, перед ним шел лама-распорядитель с пучком дымящихся благовонных палочек. О приближении хамбы возвещали два музыканта, которые играли на серебряных флейтах, украшенных пятицветными хадаками. За хамбой, строго соблюдая чины и ранги, двигались хувилганы, ламы, послушники, рослые умзады[97] в остроконечных шапках, одетые в парчовую одежду. За ними шли распорядители разных храмов, опираясь на бамбуковые посохи с наконечниками из красной меди, украшеннын пятицветными хадаками.

Распорядители шествовали важно, нахмурив брови и повелительно глядя на окружающих. Вот один из них что-то заметил и сделал знак. Тотчас же послушник, небрежно волочивший по пыльной дорого красную накидку, торопливо подхватил ее и незаметно подтолкнул товарища, засмотревшегося на девушку, шедшую с края дороги.

Когда процессия вышла на окраину города, главный распорядитель и распорядители монастырей засуетились. Они сновали взад и вперед вдоль колонн, пока не усадили всех лам по обе стороны пестрого шатра.

Чтение молитв начал главный бас-запевала. Его голос подхватили басы из храмов, которых поддержали тысячи лам. Загремели большие барабаны. Начался обряд чтения древних молитв.

Но толпа, собравшаяся поглядеть на вынос "сора", была занята своим. Тут заключались торговые сделки, купцы торговались с аратами, пригнавшими для продажи скот. Точно из-под земли появились нищие, гадальщики, лоточники со сладостями. Но вот верхом на коне прибыл младший брат богдо-гэгэна Лувсанхайдаб Чойжин[98]. В сопровождении богато одетых тангутов и монголов он вошел в шатер. Лицо у Чойжина было землисто-серое, опухшее, болезненное. Сразу было видно, что он страдает запоем.

После того как вынесли один за другим два "сора", Чойжин вышел из шатра. Его одежда из индийской парчи сверкала серебром и золотом, на левом боку висела шашка в роскошных ножнах, украшенных коралловыми и бирюзовыми узорами. За спиной у него торчал отделанный серебром лук и колчан со стрелами.

Чойжина поддерживали с обеих сторон ламы; они усадили его в кресло у входа в шатер, спиной к северу.

Чойжин начал читать молитвенную книгу, и тотчас же нежно зазвучала флейта. Лама кадил перед Лувсанхайдабом благовониями, а тот, время от времени опуская веки, старался изобразить глубокий религиозный экстаз, делал вид, что он чего-то ожидает, к чему-то прислушивается. Сначала у него затряслись ноги, затем все тело; лицо нечеловечески исказилось, и в такт конвульсивным подергиваниям тревожно зазвенели бронзовые и серебряные колокольцы на его одежде. Сперва они звенели чуть слышно, но постепенно звон становился все громче и громче. Казалось, кто-то медленно приближается из далекой, необозримой степной шири…

Двое лам, стоявшие по бокам возле кресла Чойжина, с трудом подняли тяжелый медный головной убор и надели его на голову Лувсанхайдабу, крепко затянув шнурки под подбородком. Шнурки глубоко врезались в отвисший подбородок Чойжина, его без того выпученные глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, лицо сморщилось.

Вдруг дыхание Чойжина стало прерывистым. Искусно играя свою роль, он низко, чуть не до самой земли, наклонился налево, затем направо, так что флажок на его шлеме коснулся травы. Глядя вверх выпученными глазами, он проделал эти движения трижды.

Это значило, что Чойжин видел сейчас одновременно три тысячи нижних и три тысячи верхних миров.

Исступление "ясновидца" дошло до предела. Изо рта у него показалась слюна, потом пена. Пошатываясь, он встал с места и, закатив глаза, с оскаленными зубами, багровый от напряжения, направился между рядами сидящих лам в сторону жертвенного очага. Дойдя до большого котла, Чойжин неистово замахал руками и начал кружиться в танце. Повернувшись к заходящему солнцу, он посмотрел в голубую высь и, натянув лук, выпустил стрелу, которая исчезла в небесной дали. В это время ламы опрокинули чан с приготовленными для грозного гения-хранителя подношениями, а тысячи других, сняв свои желтые шапки с пышными султанами, напали размахивать ими, описывая равномерные круги. Казалось, будто над многотысячной толпой носились стаи желтых птиц.

Но вот с той стороны, куда Чойжин пустил стрелу, раздался громкий жалобный стон. В то же мгновение Чойжин упал навзничь, распластав руки. Ламы поспешно подхватили его. Обряд закончился. Толпа стала расходиться.

Несколько любопытных направились к тому месту, откуда раздался стон. Стрела, пущенная Чойжином, пролетев метров пятьдесят, поразила дряхлую старушку, собиравшую кизяк. Стрела вошла в спину несчастной на целую треть, и старуха, истекая кровью, страшно хрипела.

— Не иначе как Чойжин разгневался на эту старуху. Видно, она отказалась внести пожертвование. Вот он и поразил ее, — торжественно произнес старый лама и погрозил кому-то кулаком. — Так грозный гений-хранитель будет мстить всем врагам богдыхана!

— Эта старушка самая счастливая; она разом очистилась от всех грехов и теперь попадет в рай. Подумать только, нищая, а какая счастливая ей выпала судьба, — сказал один из стоявших поближе богомольцев.

— Было бы лучше, если бы такое счастье выпало тебе. А то пострадала безобидная старуха. А ну, дайте-ка дорогу! Может, она еще живая? — проговорил хромой старик и заковылял на костылях к пострадавшей.

Изо рта старухи шла кровавая пена. Мозолистой темной рукою умирающая судорожно хваталась за грудь. Старик приподнял ее дергавшуюся руку и осмотрел рану.

— Кончается она. Теперь ее уже не спасешь.

К хромому подсел старик оборванец в перевязанных веревками дырявых гутулах.

— Давай положим ее, как полагается, головой к северу, — предложил хромой. — Да развяжем ей пояс, чтобы тело ее поскорее взяли птицы и собаки.

Вскоре старуха скончалась. Люди, в страхе шепча молитвы, поспешно разошлись. Около покойницы остались лишь два старика. Они вытащили стрелу из тела умершей и положили труп по всем правилам обряда. Совершив обряд, они медленно направились в город.

Старик оборванец спросил хромого:

— Как зовут тебя, уважаемый?

— Лузан. Я из хошуна Лха-бээса. А тебя как зовут, уважаемый?

— Твоего нижайшего младшего брата люди прозвали Лесным Черным Мастером. А настоящее мое имя Ондорай[99].

— Как же, как же, слыхал про тебя. Не раз видел и твое круглое, с восемью спицами тавро. Вот, не твоя ли работа? — спросил Лузан, показывая собеседнику нож. Черный Мастер внимательно осмотрел нож и взволнованно сказал:

— Этот нож сделан еще моим дедом, его последняя работа. Круглое клеймо — знак нашего рода Оросларов, ойратских мастеров. Еще далекий наш предок Ондорай пользовался этим знаком. Он-то и завещал потомкам, чтобы они из поколения в поколение называли первенца Ондораем и передавали ему вот этот амулет, — проговорил Черный Мастер и показал Лузану старинный медный нательный крест.

— Давать сыну имя отца — это не монгольский обычай. Должно быть, твои предки были выходцами из другого племени, — сказал Лузан.

— Может быть. Говорят, этот обычай завещан с очень древних времен. А теперь вот выходит, что на мне кончится наш род. С моей смертью исчезнут и этот знак, и этот крест. Хан умертвил моего единственного сына. Когда я умру, погаснет наш очаг. Будь проклят он, и пусть прекратится его род!

За разговором старики не заметили, как дошли до базара. Они зашли в трактир. Продолжая беседу, они пили маленькими глотками подогретую архи.

— Наш хан — мнительный и злой человек, — продолжал свой печальный рассказ Черный Мастер. — Зимой мы вместе с сыном делали в ханской юрте медный столик.

А весною случилась беда — хан вдруг заболел. У него отнялись ноги, по всему телу выступили синие пятна, расшатались зубы, опухли и начали кровоточить десны, ламы говорили, что такая болезнь только у китайцев бывает.

Звездочет хана был зол на нас за то, что мы с сыном отказались оправить ему чашу в золото. Он и внушил хану, что заболел-де хан потому, что мастера, делавшие медный столик под таган, поносили его последними словами и наслали на него проклятие. Посадили нас в тюрьму и каждый день пытали. Мой сын умер после пыток от заражения крови. А меня перевели в центральную тюрьму Урги — "Надежное подземелье". Я тоже был чуть жив.

Но мне повезло. Как-то давно еще сделал и одной девушке из нашего кочевья золотые сережки. А эта девушка стала приближенной хутухты. И вот сломала она одну из сережек. Среди китайских мастеров не нашлось ни одного, кто сумел бы починить сережку. Сережки были с секретцем, — не без гордости сказал Черный Мастер и, погладив рыжие усы, сделал глоток. — Тогда стали разыскивать меня и нашли в центральной тюрьме Урги. Я был уже почти при смерти, у меня была та же болезнь, что и у хана. Девушка начала просить хутухту, хутухта — амбаня, амбань приказал лекарю, ну, лекарь и принялся меня лечить. Вывели меня из подвала на солнце, на свежий воздух, стали давать побольше луку и чесноку. Сказали, что у меня цинга. А один надзиратель, узнав, чем я болен, посоветовал давать мне сырую печенку. И начал я поправляться. В это время в Ургу вернулся хан. Ему сказали, что я болею той же болезнью, что и он, и что меня успешно лечат. Тогда хан вызвал лекаря и тот определил, что у хана тоже цинга.

Так я избавился от ложного обвинения. С большим удовольствием чинил я сережки. Ведь они спасли мне жизнь. Но вот погибшего сына мне никто ужо не вернет. Хожу теперь как неприкаянный, — с горечью закончил Черный Мастер свой невеселый рассказ.

— Да, плохая власть — болезнь государства, страдания для людей, — проговорил хромой старик. — Много крови попортили нойоны и мне. По весне собирали мы на стойбищах богачей обглоданные кости, вываривали их и питались этой зловонной бурдой! А от нее даже собаки отворачивались. Детей своих кормили вареным последом, спасибо, что после отела коров богачи милостиво разрешали его брать. Особенно было жаль детей… Вот мы и стали угонять лошадей у этих кровососов-князей. Лошадей мы сбывали в Тяньцзине и Калгане, а вырученными деньгами помогали самым бедным.

Однажды, лет десять назад, наш князь собрался ехать в Пекин, чтобы за взятку получить новый чин. В подарок богдыхану он приготовил лучшего своего коня. Увидел я этого коня и потерял покой. Вот бы угнать этого коня, подумал я, ведь за него можно выручить немалые деньги и помочь не одной бедной семье. И однажды ночью я угнал коня и продал его в Китае.

Потом я стал выжидать, что будет. И вот как-то приезжает за мной солдат из охраны князя — старый Балдан. Я и раньше знал его. Он рассказал, что после пропажи коня князь просто взбесился. "Что ты наделал? — сказал Балдан. — Ведь в краже коня подозревают тебя. Против тебя есть улика — на месте кражи табунщик нашел твой кисет и передал его князю. Как же ты недосмотрел? Нойон приказал арестовать тебя. Придется тебе ответ держать".

Пока мы ехали, старик Балдан спросил меня: "Скажи, глупая голова, неужели ты собираешься признаться? Неужели выдашь товарищей? Смотри, коли признаешься в краже этого коня, тебе все другие кражи припишут. Ведь на волка валят и тогда, когда он не виноват. Признаешься — отрубят тебе руки, чтобы больше неповадно было. Князь сейчас бешеный. А ежели упрешься, с тебя семь шкур сдерут, но отпустят. Хорошенько обдумай, что отвечать. А о нашем разговоре никому ни слова". Солдат говорил дело, видно было, что жалел нас. Да и как же иначе? Беды-то у нас общие. Подумал я, подумал и сказал, что не собираюсь принимать на свою голову вину. "Так помни, — сказал Балдан, — тебя будут вынуждать выдать друзей и все кражи будут тебе приписывать. Но уж раз решил — не отступай. Недаром говорят: волк силен в прыжке, мужчина крепок в своем слове. Ты должен выдержать все".

Дзалан Гомбо сначала говорил со мной очень ласково — облизывал меня, как корова теленка. Но я не поддался на эту уловку. Вот тогда-то дзалан и показал свои зубы.

Я стиснул зубы, чтобы ни один звук они не вырвали у меня. В первый же день меня зверски избили, но я молчал. На второй день стали избивать снова, но я по-прежнему молчал, как будто били не по мне, а просто выбивали пыль из моего дэла. Когда же на третий день меня начали пытать, я притворился, будто потерял сознание. Лежу, а сам слушаю, что будет дальше.

— Зря хвастался, что выбьешь из него признание, — упрекал князь дзалана. — Придется его отпустить. Если этот паршивый пес подохнет от побоев, потом хлопот не оберешься.

— Этот негодяй только притворяется, — ответил дзалан. — Я быстро приведу его в чувство. Вот поставим ему на ляжку зажженную свечу, тогда сразу вскочит. А уж если не встанет, пока свечка не сгорит, тогда придется отпустить его на все четыре стороны. Давайте попробуем.

Эй! Принесите самую толстую тибетскую свечу! — крикнул он.

Я невольно вздрогнул и с трудом удержался, чтобы не вскочить, а дзалан злорадствовал:

— Вскочит как миленький! Я сам отмерю свечку.

Я сказал себе: "Во что бы то ни стало я должен выдержать".

Принесли свечу, зажгли ее и подставили к моей опухшей и окровавленной ноге. Свеча зашипела, запахло горелым мясом. Это было похуже, чем побои. Думал — не вытерплю, в голове стучала одна только мысль: не лучше ли встать и признаться во всем, да вспомнил я слова старого Балдана о мужской твердости и стойкости, и стало мне как будто бы полегче. Эти слова придавали мне силы. "Настоящий мужчина может выдержать еще и не то", — думал я. Правду говорят, что хорошее слово дороже золота. Старый Балдан помог мне выдержать неземные муки, и мучители мои были вынуждены меня оправдать. Пришлось, правда, проваляться несколько дней, пока не поджили раны. А когда возвращался домой, я завернул к табунщику нойона и сказал ему:

— Если тебе не надоела жизнь, отойди подальше от табуна. Я у князя своей кровью купил три раза по девять лошадей. Так и передай ему.

И угнал двадцать семь самых отборных коней. И князь ничего не мог поделать со мной. Но у меня теперь на всю жизнь осталась его отметка: нога покалечена, — закончил свой страшный рассказ старый Лузан и, подозвав трактирного слугу, заказал четыре котла буузов и манту[100].

— Зачем так много? — спросил Черный Мастер.

— Для узников, — коротко ответил Лузан и в свою очередь спросил:

— Не приходилось тебе встречаться с одним из наших молодцов по имени Даргай? Смелый человек! Он отобрал у агента китайской ростовщической фирмы список должников и вернул беднякам скот, отнятый у них за долги. Когда Даргай шел на дело, он всегда надевал маску. Но на этот раз маска у него слетела и его узнали. Он же, не подумав об этом, по доброте своей отпустил агента с миром. Ну а этот лизоблюд тут же, конечно, доложил обо всем амбаню. Даргая схватили и приговорили к смертной казни. Теперь он ждет решения своей судьбы: осенью приговор должен утвердить император, который, подписывая приговоры, имена помилованных обводит красным кружком. А остальным рубят головы.

— Я видел Даргая. Его заковали в цепи, — вздохнул Черный Мастер.

— А ведь я приехал для того, чтобы его освободить, — торжественно, как клятву, произнес Лузан.

— Может, и я тебе пригожусь? Меня ведь не зря зовут Черным Мастером.

— В таком случае пошли? Об остальном договоримся по дороге. На берегу Сельбы меня должен ожидать мой внук.

Лузан расплатился за буузы и манту и нанял человека донести их до центральной тюрьмы.

В центральной тюрьме Лузан сунул кое-что надзирателю и получил разрешение вручить передачу лично. Дело это было обычное. Многие жители Урги из жалости или в память умерших родственников приносили заключенным еду.

Увидев Лузана, к нему подбежал обросший узник, закованный в цепи. Лузан с жалостью посмотрел на истощенного арестанта и спросил у надзирателя:

— У вас больше нету заключенных? А я-то дал обет накормить всех в тюрьме.

— Есть еще трое, да те прикованы цепью к стене.

— Я должен их накормить, — твердо сказал Лузан.

— Им сегодня уже давали есть. Больше нельзя. Если начальство узнает, мне попадет, — возразил надзиратель.

— За что же тебе попадет, если я дал обет совершить благодеяние для всех заключенных? — настаивал Лузан и, достав из-за пазухи хадак и серебряный русский полтинник, сунул их в руку надзирателя.

— Ну, раз ты дал такой обет, ничего не поделаешь, придется тебя пропустить, — сдался страж и, спрятав дары за пазуху, повел Лузана в противоположную сторону.

Невысокое здание, сложенное из необожженного кирпича, наполовину ушло в землю. Внутри было темно и сыро. От страшного зловония у Лузана сперло дыхание и стало резать в глазах.

Привыкнув к темноте, он осторожно огляделся по сторонам и тут только заметил троих закованных в цепи узников, причем конец цепи был прикреплен к стене. В одном из них он узнал Даргая.

Передавая ему еду, Лузан незаметно вытряхнул из широкого рукава дэла в подол Даргая какой-то сверток. Ничего не подозревающий надзиратель торопил Лу-зана:

— Побыстрее поворачивайся, старик! И охота тебе торчать в этой вонючей яме.

Но Лузан неторопливо перебирал четки и шептал какие-то непонятные слова.

Потом он медленно направился к двери.

— Пусть сбудется пожелание дорогого благодетеля, пусть его милостыня порадует всех троих! — крикнул вдогонку ему Даргай.

В сумерки на ночное дежурство заступил надзиратель-маньчжур. Начальник караула, едва выслушав доклад надзирателя-монгола, отпустил его, дав кое-какие указания ночному дежурному, и помчался на окраину слободы Маймачен в тайный притон. Ночной дежурный закрыл главные ворота тюрьмы на засов и отправился в караульное помещение играть в кости. Вскоре совсем стемнело. Из города отчетливо доносился лай собак да далекий звук шаманского бубна.

В полночь со стороны холма, расположенного позади тюрьмы, раздался приглушенный звук трубы, сделанной из полой человеческой кости. Звук то замирал, то возникал вновь. Чудилось, будто души умерших бродят вокруг и творят здесь свои молитвы.

Дежурный маньчжур поежился и обернулся к своему напарнику-китайцу с желтыми зубами.

— До чего неприятно ночью слушать такие звуки. Надо бы запретить этим непрошеным трубачам шляться по ночам около тюрьмы.

— Он, кажется, где-то здесь, недалеко. Пойди-ка отгони его, — не без ехидства предложил китаец.

— Если ты такой храбрый, пойди сам и отгони, — сердито пробурчал маньчжур.

— Ну нет. Ни за что! Скоро пробьет час Быка и черта начнут справлять свой шабаш.

В это время, точно отвечая на плачущий звук трубы, раздался волчий вой. И вой и звуки трубы слышались все ближе и ближе. Казалось, они перекликаются, то усиливаясь, то затихая.

Надзиратель-маньчжур испуганно зашептал:

— Приближается час Быка. Чуешь, как забегали черти и бесприютные человеческие души? А это воет не простой волк. Слышишь, с каждым разом вой все ближе и ближе.

И тут на тревожный зов трубы ответил вдруг громкий, торжествующий вой волка, и тотчас же где-то неподалеку жутко заохал филин. Перепуганные надзиратели в страхе прижались друг к другу. Они сидели не шевелясь, уставясь в темноту безумными от ужаса глазами.

Над высокой стеной тюрьмы, трижды перечеркнув звездное небо, мелькнули три тени. Потом узники услышали тихий шепот:

— Даргай, иди сюда. Это я, Ондорай. Идите за мной, держитесь друг за друга. В овраге ждут наши.

Вскоре несколько всадников промчались к горе Чин-гэлт. Углубившись в ущелье, всадники остановились в густом лесу. Они стреножили коней, развели костер, вскипятили чай и закусили подогретой в чае бараниной.

Путники сидели вокруг костра, высокий и широкоплечий борец Алтанхояг устроился рядом с Даргаем, Он заметно устал, но старался казаться бодрым. Маленький проворный Сайнбилег уселся напротив. Они с любовью смотрели на "Пузана, смуглое лицо которого было освещено в предрассветной мгле угасающим пламенем костра.

— Делать вам в Халхе пока нечего, дети мои, — сказал Лузан. — Поэтому до поры до времени лучше скрыться у хучитов и супидов[101], Они говорят почти на таком же языке, что и мы, и ваша речь не будет сильно отличаться от их говора. Но на чужбине надо быть втройне осторожными. Из Урги, конечно, сейчас же во все концы сообщат о побеге и дадут подробное описание ваших примет. Вот я и думаю: к чему вам эти маньчжурские косы? Надо их остричь, тогда вы будете похожи на бродячих лам и на вас никто не будет обращать внимания. Ведь начиная от Хуху-нора и до самой Урги этих лам везде полно. И не бойтесь расстаться со своими косами. Ведь не превратитесь же вы и на самом деле в лам! Да и среди лам немало хороших людей. Вспомните известного на всю Халху даригангинского Тороя-банди[102]. Бедняки всегда будут с благодарностью вспоминать о нем… Теперь так. Вот вам сума. В ней новые гутулы и дамские долы для всех троих. Там есть немного денег на дорогу. Ну а дальше — свет не без добрых людей, об этом не беспокойтесь. К тому же в тех краях у Даргая есть и знакомые и друзья. И никогда не обижайте бедняков — будь это тангут или тибетец, китаец или монгол. Какой палец ни укуси, все больно. Бедноте везде одинаково плохо живется. Если найдете поддержку у бедного люда, нойон не будет вам страшен.

— Золотые слова, Лузан-гуай! Ну, кто первый хочет получить благословение Черного Мастера? — пошутил Ондорай, держа бритву наготове. — Вот сейчас отрежем вам косы и сразу станете настоящими мужчинами.

— На, режь мою и развей по ветру волосы, что пахнут маньчжурской тюрьмой, — решился Алтанхояг.

XXI

Две козьи головы не вмещаются в один котел

Непрестанно твердят о десяти светлых добродетелях, ко и сердце и душа их погрязли в десяти черных пороках. Вот они, будды нового времени.

Ишданзанвандшил[103]

Путники перевалили через горную седловину. Впереди покачивался на большом белом верблюде здоровяк Бат-баяр. За ним следовал Джамба на высоком верблюде темной масти. Он вел за собою еще двух верблюдов, на которых были навьючены палатки и большие войлочные мешки, набитые дорожной утварью: тюфяками, котлами и таганами.

Позади всех, тоже на верблюдах, ехали Пагма и Дэрэн. Дэрэн вовремя заметила, что ехавший впереди Ширчин, задремав, чуть не свалился на землю. Ударив кнутом своего верблюда, она нагнала сына.

— Не дремли, сынок! Свалишься — шею сломаешь. Как только перевалим через седловину, спрыгни с верблюда и пробегись, вот и разгуляешься. Оттуда уже будет виден уртон. А в уртоне-то, как на Надоме[104]: богатые юрты, красивые палатки. Там всегда оживление.

— А скоро мы доедем? — спросил, оживившись, Ширчин.

— Теперь уже скоро, сынок, скоро.

И действительно, как только путешественники поднялись на перевал, перед ними в Онгинской долине развернулся целый город. Палатки, шатры, юрты. Яркие краски переливались в зареве заката, мелькали всадники в разноцветной одежде.

Это была поистине великолепная картина.

В центре высилась окруженная четырехугольной оградой из золотистого шелка огромная юрта, покрытая желтым шелком, блестевшим на солнце. Ее окружали богатые юрты с красными крышами; за кольцом этих юрт виднелось еще одно — из белых юрт, а дальше пестрели разноцветные палатки и шатры, тоже поставленные по кругу.

К этому красочному степному городку на верблюдах и лошадях приближалась внушительная процессия. Впереди ехали всадники на самых быстрых скакунах. В середине конной колонны покачивался желтый паланкин, сопровождаемый двумя всадниками в красных дэлах. Они держали громадный желтый шелковый зонт. За конной группой важно шагали сотни верблюдов. А по обеим сторонам колонны взад и вперед носились всадники в желтых, красных и синих дэлах.

При виде этого великолепия Дэрэн молитвенно сложила руки.

— Видишь, сынок, паланкин, над которым несут желтый шелковый зонт? — наклонилась она к Ширчину. — Это сам святейший. Какая большая свита у него! Одних груженых верблюдов не менее пятисот. Да запряженных в повозки лошадей, пожалуй, побольше двух сотен. А коней, которых ведут в поводу, и не счесть! Тебе нравится, сынок?

— Издали все это красиво, — вставил свое слово Батбаяр. — А попробуй сунься туда — спины не разогнешь. Одни князья да чиновники, только и знай на каждом шагу поклоны отвешивай.

Выбив пепел из своей неразлучной трубки, он спрятал ее за голенище и, заставив опуститься на колени своего громадного белого верблюда, удобно уселся на него.

А Джамба никак не мог справиться со своим верблюдом. Верблюд кричал, упрямился и не хотел становиться на колени. Джамба бестолково дергал его за повод, бил — все напрасно.

— Зря бьешь скотину. Совсем его задергал, вот он тебя и не слушается. А все потому, что не умеешь ты обращаться с животными. К ним надо подходить с лаской, ты же только и знаешь, что бить, — упрекал Джамбу Батбаяр.

Путники медленно спускались с перевала, навстречу им попался какой-то всадник в военной форме. Он оказался знакомым Батбаяра, рассказал, что ему приказано следить за порядком во время благословений. Показав кнутом в сторону палаток и походных коновязей, он сообщил, что для князей и других важных лиц отведено особое место.

Не то всерьез, не то в шутку Батбаяр спросил:

— Неужели и в аду нас будут делить на белую и черную кость?

— Не могу сказать, Батбаяр-гуай, — ответил стражник. — Я ведь служу у маньчжурского императора, а не у Эрлик номон-хана[105]. Вот моя бабка могла бы ответить поточнее. Мы ее недавно снесли на кладбище, думали, что померла, а она через два дня возьми да и вернись с того света[106]. И почудилось ей, что попала она там сначала в юрту Эрлик номон-хана, где людей делят на белую и черную кость. А юрта, говорит, эта вроде нашей канцелярии — такая же большая и дымная. Бабушка будто бы долго сидела там около ящика с аргалом и ждала, пока ее позовут. И вдруг почувствовала, что страшно продрогла. Тут она огляделась и поняла, что лежит в степи и что дождь хлещет. Она до нитки, говорит, промокла. Тогда она встала и с трудом доковыляла до дому. Мы ведь снесли ее только накануне и не успели еще откочевать на другое место. Вернулась она перед самым заходом солнца. Мы сначала своим глазам не поверили, перепугались до смерти. А когда разобрались, что ото наша бабушка, успокоились. Вот как я узнал, что юрта Эрлик номон-хана, в которой делят людей на черную и белую кость, ничуть не хуже нашей хошунной канцелярии.

— Верно, твоей бабушке нигде, кроме хошунной канцелярии, и бывать не проходилось?

— Это правда. Да и там-то она была всего один раз. — И, желая показать, что он-то знает побольше бабки, солдат принялся рассказывать о готовящейся церемонии.

— Из Урги, — начал он, — пришло распоряжение — выставить на пути следования Далай-ламы в каждом уртоне по триста лошадей, по пятьдесят отборных верблюдов с упряжью, по сто двадцать подвод, по пятнадцать юрт с красной крышей и коврами, по пятнадцать юрт из белого войлока, по двадцать цветных палаток и шатров, по тридцать жирных баранов и по пятнадцать плиток кирпичного чая да еще много масла, молока и других продуктов. Потом приказали приготовить для маньчжурских амбаней, министров, послов богдо, нойонов и чиновников, сопровождающих ламу, каждому то, что полагается по чину — юрты, палатки, подводы, лошадей и верблюдов. А для проверки, как готовятся к встрече в уртонах, послали специальных людей.

Джамба жадно слушал рассказ стражника.

— Мы вот тоже хотим получить благословение Далай-ламы, но нам, наверное, раньше завтрашнего дня не попасть к нему? — спросил он.

— Я вас сведу с тибетцем-переводчиком; у него вы узнаете обо всем подробно. Какое вы хотите получить благословение — через жезл или от руки самого Далай-ламы?

— Нам бы хотелось самим увидеть воплощение Авалокитешвары[107] и получить благословение от его божественной руки, — сказала Пагма.

— Тогда глава семьи или старший среди вас должен внести в казну Далай-ламы пять ланов серебром, а с ним и вы все пройдете.

За разговорами они не заметили, как доехали до места, где было разрешено останавливаться паломникам.

Пока ставили палатку и готовились к ночлегу, Батбаир и Джамба успели сходить к тибетцу-переводчику. Они внесли пять ланов серебром и получили наставление, как вести себя у Далай-ламы.

На обратном пути Батбаяр зашел в палатку стражников, где встретил старого знакомого Дэмчига. Дэмчиг принял Батбаяра радушно и, угостив чаем, рассказал то, что он знал о приезде Далай-ламы в Монголию.

— Мне рассказывали тибетцы-переводчики, что английские войска захватили недавно столицу Тибета Лхасу. Командующий английскими войсками коварно обманул тибетцев. Он обратился к пограничным войскам, стоявшим на реке Чумби, с предложением перемирия, а когда они его приняли, воспользовался этим и, открыв огонь из скорострельных ружей, перебил четыре тысячи тибетцев. Так он расчистил дорогу на Лхасу. Вот святейший и выехал из Лхасы в Монголию, намереваясь просить помощи у России.

— Старики говорят, — продолжал Дэмчиг, — что Монголии без России тоже не избавиться от иноземных завоевателей, что настанет время, когда русский и монгол станут братьями. Не зря святейший прибыл из далекого снежного Тибета просить у них помощи. Может, и мы наконец освободимся от маньчжуров. Но их тоже вокруг пальца не обведешь. Они запретили Далай-ламе выезжать за пределы государства и приставили к нему министра-амбаня, который ездит теперь в его свите. С виду-то они относятся к Далай-ламе с почтением, а на деле глаз с него не спускают, за каждым шагом его следят. И нам приказали докладывать амбаню все, что народ говорит о Далай-ламе и богдо. Вот и барахтаемся, как свиньи в грязи, — возмущался старый Дэмчиг. — Но мы-то не из тех, кто зря чернит неповинных людей… Правда, толкуют, что амбань подкупил кое-кого из свиты Далай-ламы, говорят, что и среди наших лам и чиновников тоже есть доносчики. Но и у Далай-ламы есть верные люди, они за версту чуют предателей. Вот завтра увидите, как они отделали некоторых послов нашего богдо — все в синяках, страшно взглянуть! И поделом, ведь они всех аратов замордовали, всех уртонных лошадей загоняли, пьянствуют да безобразничают — и слова не скажи, любому, кто под руку попадет, достанется. Привыкли безнаказанно издеваться над людьми. И очень хорошо, что их наконец-то проучили! Они и сюда приехали вдрызг пьяные. Их плети ходили по спинам аратов прямо во время благословения. Они и в юрту Далай-ламы ввалились, да не тут-то было, устроили нм встречу тибетцы. Дали жару. Все морды разукрасили синяками, а кое-кого избили основательно… Нашла коса на камень! Ну а народ радовался, ведь многим от них досталось, — закончил свой рассказ Дэмчиг.

На другой день утром около юрты Далай-ламы собрались паломники. Среди них находился и гун Мипамцэсод с супругой и свитой. Собралось и с полсотни аратов-богомольцев. Тибетец-переводчик низко поклонился гуну и его дородной жене, сделавшим богатое подношение Далай-ламе.

Из юрты Далай-ламы вышел важный тибетец в бордовом шелковом дэле и, тоже поклонившись гуну, пригласил его войти. А тибетец-переводчик, презрительно глядя на толпу аратов, начал громко называть имена тех, кто внес деньги в казну Далай-ламы. Затем он объяснил им, как они должны вести себя в присутствии святейшего.

Расставив здоровенных тибетцев двумя рядами, он повел между этими рядами паломников; впереди должен был идти старший, а за ним — его семья или товарищи.

Батбаяр, глянув на сытые и самодовольные физиономии тибетцев, чуть слышно произнес:

— Ну, друзья, шагайте строго по порядку, иначе как бы нас раньше времени не благословили своими кулачищами эти тибетские молодцы.

— Что за болтовня? Молчать! — крикнул переводчик.

И вот поднялся расшитый в пять цветов полог Далай-ламы и оттуда вышли свита гуна, затем его жена и, наконец, сам гун.

— Ну, теперь идите вы! — крикнул переводчик и повел в юрту остальных.

— Быстрей, быстрей! — торопила охрана, подталкивая отстающих кулаками. Пропустив двух старших с их семьями, тибетец, дежуривший у двери, остальных задержал.

А из юрты то и дело доносилось:

— Быстрей, быстрей!

Пятясь спиной, появлялись в дверях араты и торопливо покидали юрту. Затем туда впускали новых.

— Быстрей, быстрей!

Богомольцы едва успевали поворачиваться. Батбаяр, внимательно следивший за этим круговоротом, подумал: "Ну теперь держись! Эти молодцы отобьют охоту к молитве у самого Будды". — И он быстро протрусил в юрту Далай-ламы.

— Быстрей, быстрей! — неслось ему вслед.

В северной части большой юрты под желтым шелковым балдахином на монгольском низком диване со спинкой, покрытой ковром, сидел Далай-лама — молодой мужчина лет двадцати восьми, в золотистого цвета шелковой накидке, в желтом шелковом одеянии с парчовым воротником. Со спокойного лица на вошедших глянули живые глаза. Далай-лама производил впечатление человека образованного и умного.

Батбаяр невольно сравнил его с изнеженным и высокомерным ургинским хутухтой. Он вспомнил глуповатое лицо сластолюбца и подумал: "Этот лама не то что наш беспутный богдо".

Подойдя к Далай-ламе, Батбаяр трижды поклонился, достал хадак и собирался уже поднести его в дар, но стоявший слева высокий смуглый тибетец остановил его. Он взял у старика хадак, расстелил его, поставил на него серебряную чашу-мандал, статуэтку бурхана, положил книгу, завернутую в шелковый платок, и золотой субурган[108]. Далай-лама прикоснулся пальцами к каждому предмету. Затем стоявший справа лама забрал все эти вещи и стал готовиться к встрече следующего паломника. Далай-лама, взяв хадак, благословил склонившегося в поклоне Батбаяра, прикоснувшись правой рукой к его голове. Тибетец, стоявший слева, подал Далай-ламе шелковый хадак. Далай-лама завязал узел, подул на хадак и опустил его на шею старика. И тут же тибетец, державший в руках кнут из барсовой кожи, крикнул:

— Выходи быстрей!

Батбаяр в смятении выскочил из юрты. Так же быстро получили благословение Джамба, Пагма и Дэрэн.

Когда они вышли из юрты Далай-ламы, около белых юрт они увидели огромную толпу. Люди окружили толстого тибетца, который наливал из серебряного кувшина какую-то жидкость в чашки, а то и в ладони богомольцев. Некоторые тут же выпивали эту жидкость, другие брызгали ею себе на голову, третьи бережно несли ее к своим палаткам. Одна старушка втирала благодатную влагу в свои покрасневшие больные глава. Обращаясь к Батбаяру, она сказала:

— Это святая моча Далай-ламы. Драгоценный дар живого бога. И стоит совсем недорого — всего полтинник чашка.

Услышав это, Джамба поспешно достал из-за пазухи пиалу и зашагал к тибетцу. А Батбаяр невозмутимо направился к своей палатке.

— А не взять ли и нам этой святой воды? — негромко спросила мужа Пагма.

— Далай-лама хотя и является живым богом, но родился он из чрева матери, как и мы, и тело его такое же, как у нас, — ответил ей Батбаяр. — А эта его моча такая же, как у простых смертных. Что ты будешь делать с ней? На что она тебе? Мы видели лик Далай-ламы, получили его благословение, и хватит. Ты лучше глянь на послов нашего богдо. Смотри, как лихо отделали их тангуты!

Пагма посмотрела в сторону юрты с красной крышей, откуда вышли трое лам, одетых в шелковые дэлы с черными плюшевыми воротниками. Лица у них были заспанные, у одного под левым глазом расплылся темно-багровый синяк, у другого была рассечена губа, третий, самый толстый, заметно прихрамывал на одну ногу.

Посмотрев на разукрашенных лам, Батбаяр улыбнулся.

— Эти три героя получили, видно, внушительное наставление от тангутских учителей.

Но вот донеслось нетерпеливое ржание коней и тревожный крик верблюдов. Подъехали подводчики, ведя за каждой арбой по десятку лошадей; погонщики пригнали несколько сот верблюдов.

Началась погрузка юрт, шатров, палаток. Часть подводчиков начала разбирать юрты, остальные грузили их, седлали лошадей.

Наконец головные всадники тронулись в путь. Восемь из них бережно подняли паланкин Далай-ламы и медленно двинулись в колонне. За ними следовала многочисленная свита: тангутские переводчики, маньчжурский амбань, монгольская знать, чиновники, ламы-послы, охрана, переводчики и, наконец, простонародье. В самом хвосте шел верблюжий караваи, груженный юртами, палатками, шатрами и ящиками с разной утварью. Вся процессия должна была следовать до следующего ночлега без остановки.

Вскоре на том место, где еще вчера стоили роскошные юрты и шатры, кипела жизнь, сновали ламы и чиновники всех рангов, суетилась сытая прислуга, обслуживай своих господ, осталось лишь несколько рваных юрт да толпа бедных богомольцев.

В тридцатый год правлении императора Гуань-сюя, год Дракона, десятого месяца, двадцатого числа в точно назначенное время Далай-лама прибыл в Ургу и остановился в монастыре Гайдан.

В Ургу со всей страны уже собрались десятки тысяч богомольцев; в долине реки Толы вырос целый город.

Из хошунов для участия в молебствиях съехались тысячи лам. Во всех храмах и монастырях начались богослужения.

Хамбы и распорядители монастырей изо всех сил старались поддержать порядок, чтобы по ударить лицом и грязь перед Далай-ламой, прибывшим из далекого легендарного Тибета. Они вызвали из монастырей Монголии известнейших умзадов-запевал. Тарбагатайские паломники-торгуты и хинганские дагуры[109] с удивлением взирали на умзадов, которые пели так громко, что из жертвенных блюд разлетались зерна ячменя и пшеницы, а в шкафчиках с фигурками бурханов дрожали стекла.

Паломники вносили в казну монастырей золото, серебро, жемчуга, шелк, целые стада скота. Но еще больше даров лилось в казну Далай-ламы.

Только ургинского Джавдзандамбу-хутухту в эти дни небывалого притока паломников никто не жаловал своим посещением, и он отсиживался в своем дворце, пытаясь развлечься с белокожей девицей, которую подарил ему один таежный князь. Он глушил тоску вином и все откладывал посещение главы желтой религии, которому одному дано определить появление следующего хутухты.

Каждый день с утра до вечера тысячи паломников толпились у ставки Далай-ламы. Тибетцы-охранники бесцеремонно разгоняли их своими длинными плетьми, по им все было нипочем. Они жаждали получить благословение великого святого.

У ворот же забытого хутухты не появлялось никого, кто хотел бы поклониться ему. А если и останавливался какой-нибудь одинокий путник, то, взглянув на заспанного привратника, быстро убирался восвояси, так и не зайдя к хутухте. И тогда подвыпившая подруга богдо, дергая его за рукав, яростно шипела:

— Смотри, даже этот паршивый пес уже не почитает тебя. Чего же стоят после этого твои высокие звания, которыми ты кичишься с перепою? Так-то твои подданные уважают тебя! А еще хвастался, что никто не осмелится показать тебе спину! Вон смотри, даже эта старая потаскуха не признает тебя! Ты, хутухта, приносящий людям счастье и укрепляющий религию, не побежать ли тебе за этой распутной старухой и не благословить ли все-таки ее?

Насмешки девицы, которую не останавливало даже присутствие ханского шута и слуг, вывели богдо из себя.

— Ты что, считаешь, что я хуже этого темнокожего тангута, который остановился в Гандане? Сейчас же едем к нему! Пусть только попробует не выказать мне уважения как равному. Пусть попробует благословить меня, рукой, как простого смертного. Я ему такое устрою, что он не обрадуется! — И хутухта приказал немедленно седлать лошадей. Взяв с собой первого попавшегося под руку ламу и бледнолицую девку, он поскакал в Гандан.

Помощники Далай-ламы — сойвоны и хамбы, — завидев пьяного богдо, ворвавшегося вместе со своей "свитой" в юрту, всполошились:

— Джавдзандамба-хутухта прибыл! Приготовьте место Джавдзандамбе-хутухте! — закричали они.

— Эй, в-вы! Почему до сих пор мне места не приготовили? Разве вам не известно, что в Северной Монголии есть Джав-в-вдзанд-вдамба-хуту-у-хта? — орал разъяренный богдо, обдавая прислужников винным перегаром. — Где ваш Далай-лама? Не бойся! Чего ты боишься? — обернулся он к своей рыжей спутнице, которую тащил за собой. С трудом перешагнув порог, Джавдзандамба грузно ввалился в юрту Далай-ламы. Святейший, против ожидания, принял пьяного хутухту очень миролюбиво.

— Я очень счастлив, что в мою походную юрту пожаловал, излучая свет, великий хутухта. Проходите и садитесь, — приветствовал он гостя.

А хутухта, с трудом держась на ногах, достал из-за пазухи скомканный хадак и, сделав несколько неуверенных шагов в сторону Далай-ламы, поднес ему свой дар. Далай-лама в ответ поднес хутухте свой хадак. Тогда Джавдзан-дамба сложил ладони, как бы собираясь получить благословение, но Далай-лама прикоснулся своим челом к потному лбу хутухты, как и полагалось при встрече двух великих лам.

Хутухта, оглянувшись на спутницу, которая робко приближалась к Далай-ламе за благословением, грузно опустился, скрестив ноги, на приготовленное ему место.

Выпучив пьяные глаза, он бесцеремонно уставился на изумленного тибетца из свиты Далай-ламы и, куражась, спросил:

— Я очень люблю хороший табак. Не найдется ли у вас закурить?

— Я не курю, у меня нет табака, — сдержанно ответил Далай-лама.

— А водка есть? Я люблю крепкую водку.

— Я монах и водки не держу. Я могу предложить хутухте только чай.

Разочарованный хутухта со свистом выдохнул воздух и нехотя принял пиалу чая.

Потом бросил взгляд на рассерженного его поведением черноглазого тангута из охраны великого ламы и, зло пробормотав: "У-у, черномазая тангутская образина!" — смачно плюнул на дорогой алашанский ковер. С трудом поднявшись, он, шатаясь, вышел из юрты.

При выходе он столкнулся со стариком паломником, который собирался завязать в платок горсть земли.

— Ты что здесь делаешь, старый хрыч? — грозно спросил он старика и, не дожидаясь ответа, пнул его ногой так, что сам чуть не упал. Старик, не узнав в этом пьяном роскошно одетом ламе своего богдо, отступил на шаг и смиренно ответил:

— Хочу взять горсть земли с того места, где ступала нога святейшего.

Богдо, окончательно взбешенный ответом старика, крикнул своей девице:

— Когда уберется отсюда Далай-лама, я заставлю тебя пройтись здесь и оросить эти места своей мочой. И если эти скоты захотят вылизать твою мочу, пусть вылизывают, я мешать не буду! Ха-ха-ха!

— Что я слышу! — в ужасе воскликнул старик.

Когда же один из тибетцев шепнул ему, что это не кто иной, как сам богдо, паломник окончательно растерялся.

А обозленный Джавдзандамба вскочил на коня и, хлеща кнутом всех, кто попадался ему навстречу, помчался в сторону реки Толы.

XXII

Чем ночь темней, тем ярче звезды

Придет время правды, торжества.

Тарас Шевченко

Старый Иван колол дрова. "Хороший человек приезжает всегда вовремя", — подумал он, завидев приближающегося Батбаяра, и, с размаху воткнув топор в полено, побежал открывать ворота. Батбаяр тепло поздоровался с другом и, привязав коня к кольцу в столбе забора, снял с седла переметную суму, доверху наполненную гостинцами.

— Петровна, это вам подарок от моей старухи! — весело проговорил он, передавая суму жене Ивана.

— Он, да мне и не поднять! Артамоныч, внеси-ка в чулан, а я проведу гостя в дом. Входпте, Батбаяр-гуай! Входите! А у нас гости. Мой старик привез с родины внука с невесткой. По дороге ему удалось достать свежей рыбы, и мы сегодня с утра занимаемся стряпней. Только что со стариком-то поминали, что вы охотник до пирогов с рыбой. А вы как раз и подоспели! — весело говорила Петровна, радуясь приезду Батбаяра.

Батбаяр вошел в дом и, остановившись в прихожей, начал снимать с усов льдинки. Из комнаты выскочил голубоглазый светловолосый мальчуган; с любопытством глядя на старика, он улыбнулся и сказал звонко:

— Здравствуйте, дедушка! Хорошо ли доехали?

— Здравствуй, сынок! Доехал я хорошо, — ласково отозвался Батбаяр и, обернувшись к Петровне, заметил: — Какой у вас внук-то хороший, Петровна! Мал, а речист. Настоящим мужчиной будет. Жаль, что мы с ним по душам поговорить не можем; я не умею по-русски, а он — по-монгольски. Как зовут-то его?

— Мишка. А это, Батбаяр-гуай, моя невестка, Марья, — показала Петровна на стряпавшую у печки молодую женщину со спокойным и миловидным лицом, освещенным большими голубыми глазами, в которых словно затаилась грусть.

Женщина низко поклонилась гостю и, взглянув на свекровь, проговорила:

— Мама, что же вы на кухне стоите? Ведите гостя в горницу.

— И то правда, чего это мы тут застряли! Батбаяр-гуай, проходите в горницу. Я-то, старая, от радости совсем разум потеряла. Если б не Марья, так бы и стояли тут до вечера. Проходите, проходите! Сейчас я скоренько самовар согрею и все за стол сядем.

В чистой горнице пол был посыпан шелковистым желтым песком. В стене возле громадной побеленной русской печи торчали пучки сушеной богородицыной травки и каких-то еще трав, распространявших приятный запах. Тут же висели дешевые ходики с гирями на длинной медной цепочке. В переднем углу красовался стол, накрытый чистой нарядной скатертью, около стола — вымытая до белизны деревянная некрашеная скамья, два стула, сделанных руками Ивана. Над столом висела потемневшая от времени икона. По обеим сторонам двери возвышались две кровати с высоко взбитыми подушками, а под окнами стояли обитые железом вместительные сундуки.

Слева на стене висела давно знакомая Батбаяру фотография: сын Ивана, Никита, в солдатской форме вместо с товарищами.

Усевшись на лавку, Батбаяр достал из-за пазухи вышитый кошелек и, вытащив из него русскую золотую пятирублевку, подарил ее мальчику, по-прежнему рассматривавшему незнакомого деда с любопытством.

— На, Мишка, на счастье! Живи долго! Здоровья тебе железного, бороды густой!

— Спасибо, — поблагодарил мальчуган и, зажав в руке новенькую монету, с радостным криком побежал к бабушке на кухню.

— Бабуля! Посмотри, какую красивую денежку дал мне дед!

— Батбаяр-гуай, ну зачем ты это? — с укоризной проговорила Петровна.

— Таков уж наш обычай, дорогая Петровна. Иван мне дороже брата. Это все равно что я своему внуку подарил.

Вошла невестка, неся шумящий самовар, расставила на столе закуски, пироги, сдобное печенье. Петровна разлила чай.

— Садитесь к столу, Батбаяр-гуай, угощайтесь. Вот ваш любимый студень, вот ватрушки с творогом, а это пирог с черемухой. Сегодня стряпала наша молодуха.

— А где же знаменитый пирог с рыбой, Петровна? — спросил Иван.

— Вот-вот будет готов. Сейчас подам, тятенька, — ответила Марья и вскоре принесла на блюде большой пирог.

Батбаяр пробовал угощение и хвалил Марью:

— Хорошо готовит ваша невестка! Видать, трудолюбивая женщина. И нравится мне, что она с уважением к старшим относится. Счастье иметь такую невестку, Петровна!

Однако Петровна вздохнула и с грустью сказала:

— Как мы можем быть счастливыми, Батбаяр-гуай? Ведь от сына-то все еще никаких вестей нет. Бог знает, жив ли он? Удалось ли уцелеть ему в Порт-Артуре?!

— У нас с Батбаяром судьбы схожи, — сказал Иван. — Дочери, слава богу, с мужьями живут хорошо. А вот сыновьям не повезло. Сына Батбаяра за нойона в дзолики отдали, и бедняга скитается теперь на чужбине. А мой, кто знает, где бедует за православную церковь, за царя. Если бы получить от него весточку! Как хочется успокоить Петровну! Да пока вот ничего не знаем…

Старики помолчали, думая каждый о своем. Затем Батбаяр достал трубку, чиркнул огнивом и закурил.

— Моя старуха тоже скучает по сыну, даже смотреть жалко. Ведь уже скоро десять лет, как мы потеряли его из виду. Как же не тосковать матери-то?.. Но пока не умер Лха-бээс, сыну моему не видать родного края. Жена просит, пока она жива, поехать вроде как на молитву в Утай, а на самом деле разыскать сына в Пекине. Ничего не поделаешь, таково уж материнское сердце. Да и у меня оно не каменное, тоже хочется повидаться с Насанбатом. — Батбаяр умолк, глубоко затянулся и продолжал: — Мы думаем попросить родню присмотреть пока за нашим скотом и отправиться в дальний путь. Вот я и приехал об этом поговорить. Если вы не против, хотел бы часть скота оставить у вас. Шерсть и молоко пойдут вам. Ежели вернемся живы и здоровы, рассчитаемся сполна. Ну а уж коли не вернемся в родные края и кончим свои дни на чужбине, скот вам останется.

— Что ты такое говоришь, Батбаяр? Конечно, вернетесь. Больше чтобы я не слышал таких слов! — воскликнул Иван. — Вот мы с Марьей прикинем и скажем тебе, сколько овец и коров сможем взять на пастьбу. Куда же ты поднялся?

— Пойду сниму седло с коня, — ответил растроганный Батбаяр. Вскоре он вернулся и, подсев к Ивану, спросил: — Расскажи-ка, какие новости ты привез из России? Скоро ли кончится война с японцами? Здесь ходят слухи, что под Мукденом разбили армию какого-то русского генерала. Правда это?

— Правда. Под Мукденом наших здорово потрепали. Да виноваты не солдаты, а командиры. В своем селе я повстречал бывшего соседа. Зовут его Степаном. У него в прошлом году под Ляояном снарядом оторвало ногу. Он долго лежал в госпитале и вернулся с деревянной ногой. Ох и порассказал же он мне! На фронте казнокрадство, измена, командиры никуда не годятся, да вдобавок еще и мордобой. Когда он рассказывал все это, аж весь дрожал от злости. Знаешь, Батбаяр-гуай, он прямо почернел, когда вспомнил, как генерал Куропаткин привез на фронт целый поезд образков, а у солдат боеприпасов не было… Говорят, что генерал Стессель продал японцам Порт-Артур, где служил мой Никита. Если бы не измена, крепость японцам ни за что бы не взять. Степан рассказывал, что на фронте генеральским коровам живется лучше, чем солдатам. Генерал Штакельберг возил с собой корову, чтобы каждое утро пить кофе со сливками. Генеральскую корову охранял особый солдат, а для лечения "их благородия" Буренушки был приставлен ветеринар. В окопах солдаты коростой покрывались, месяцами мыла не видели, а генеральскую корову мыли каждый день теплой водой с душистым мылом. Солдата, который кормил эту корову, два часа заставили стоять по стойке смирно за то, что он как-то нечаянно дал ей заплесневелый кусок хлеба. А вот солдат на фронте изо дня в день кормили таким хлебом. А воевали как? Под Ляояном наши отбили все атаки японцев. Командующий японской армией уже дал было приказ отступать, но Куропаткии получил ложное донесение, что японцы будто обходят наших. Ну и приказал частям отойти, а сам удрал, А у него в запасе было два корпуса свежих войск.

Наши и в Порт-Артуре, и под Ляояном, и под Мукденом сражались, не щадя своей жизни. И все пошло прахом из-за бестолковых и продажных генералов. Вот рассказываю я тебе об атом, Батбаяр-гуай, а у самого в сердце все кипит. А Степан, так тот прямо из себя выходит. Ну а что поделаешь?.. Однако эта война, видно, многим раскрыла глаза, — задумчиво сказал Иван.

Старики опять помолчали. Потом Батбаяр, поглаживая пышные седые усы, проговорил как бы про себя:

— В кочевьях ходит слух, что в царской столице в среднем месяце зимы по приказу царя расстреляли много людей. Знакомый старик из Чахара рассказывал: в китайской газете писали, что в главных городах других государств перед русскими посольствами собиралось много народу и люди говорили речи против царя, который приказал стрелять в мирных людей.

— Истинная правда, — подтвердил Иван. — Уж на что у нас на Алтае глушь, но и к нам докатились вести об этом. Люди теперь говорят, что в Петербурге войска расстреляли не рабочих, а веру в царя. Слышно, пошло теперь это по всей России — и в Польше, и на Украине, и на Кавказе, и в Сибири поднимается народ. Рабочие бастуют, крестьяне жгут помещичьи усадьбы, забирают себе землю.

— И у нас в народе пошли такие слухи. На реку Онон приезжали из России два каких-то человека и рассказывали, что русский народ восстает против царя и чиновников и скоро сбросит их со своей шеи. Говорят, в цэцэнханском аймаке араты поднялись против китайских купцов. Разгромили их конторы и магазины, поделили между собой товары и сожгли все долговые книги. Когда об этом узнал ургинский амбань, он повсюду разослал приказ — арестовать и строго наказать зачинщиков. Много людей, слышно, в тюрьмы брошено! Видно, Иван-гуай, сколько ни отгоняй богачей, они как комары: облепят нас и пьют нашу кровь. А вот почему так получается? Видно, потому что за их единой стоит власть и закон. В Китае, помнишь, — продолжал Батбаяр, — тайпины тоже пытались бороться за лучшую жизнь для народа, да сил не хватило. Раздавили их. И-хэ-туани, а по-вашему "боксеры" хотели прогнать чужеземцев — и их разбили. Стало еще тяжелее. Теперь Китай должен выплачивать огромную дань. Вот и в России, говорят, крестьяне прогнали было помещиков, разделили их землю и скот, да пришли царские войска, и все стало по-старому. А теперь, Иван-гуай, скажи: как же избавиться от этого лиха, будет ли наконец народ жить свободно? — Монгол выжидающе посмотрел на собеседника. — Говорят, есть такие книги, в которых все сказано: и как от богатых избавиться, и как новую жизнь построить. Я давно слышал, что в этих книгах много полезного. А где их взять! Вот на наш язык много переведено книг, за всю жизнь не прочтешь. А что толку? В этих тибетских книгах пишут, чтобы человек думал не об этой жизни, а о будущей, которая наступит после переселения души. Дескать, хочешь хорошо жить в будущей жизни, сейчас страдай да покорно все сноси. А в китайских книгах говорится: в древние времена люди жили хорошо, а потому нужно брать пример с тех ученых и государственных деятелей, что жили в древности. Жаль, не научился я вашей грамоте! Интересно, что пишется в русских книгах? Поздно мне вашей грамоте учиться — как говорится, войлочная обитель все дальше, скалистая — все ближе. Но вот мыслю я, что какого богача ни возьми — тибетского ли, китайского, русского, — все они на одну колодку, все жадные до барышей, как волки до баранины. Я, дорогой Иван, немало повидал на своем веку и китайских, и тибетских ученых, но все они твердят одно и то же. Русских ученых видел мало, но те, с которыми довелось встретиться, совсем иные. Эти вроде как за народ стоят. Такие люди верную дорогу указать могут. Ты только что из России. Может, ты слышал что-нибудь о них? На чьей они стороне? У монголов есть поговорка: обладающий силой может победить одного, обладающий знаниями — целое войско. Есть ли у вас такие сильные люди, которые стоят за народ, помогают ему в его трудной борьбе?

Иван внимательно слушал друга. Некоторое время он молчал, словно обдумывая ответ.

— Ты же знаешь, Батбаяр, — заговорил он, — я такой же простой человек, как и ты. Я и сам-то мало что знаю. Но что знаю — скажу без утайки… Есть у нас в России такие люди…

— Есть? Правда? Кто же они такие? — зашептал Батбаяр, нетерпеливо сжимая рукой колено Ивана.

— Называют их большевики! — ответил Иван.

— Большевики? — переспросил арат. — Что это за люди?

— По словам Степана, это самые лучшие люди. Они ведут на борьбу все народы — и русских, и татар, и киргизов. Они хотят свергнуть царя и помещиков и установить народную власть.

— Может, и для нас они станут друзьями? Может, и монголам помогут выбраться из беды? — задумчиво произнес Батбаяр.

XXIII

Мачеха

Тяжко сироте…

Тарас Шевченко

С тех пор как Батбаяр уехал в далекий Утай, жизнь в маленьком хотоне Джамбы пошла под уклон. Казалось, счастье навсегда отвернулось от него. Раньше, бывало, Джамба неделями пропадал на охоте — хозяйством заправлял старый, опытный скотовод Батбаяр. Он безошибочно определял пути кочевья по одному ему известным приметам, знал, где можно найти подходящее пастбище. Прежде чем перекочевать на новое место, он выезжал разведать, нет ли поблизости волков и не прогоняли ли по этим местам больной скот. Старику было хорошо известно, когда следует выгонять скот на солончаковое пастбище, когда и где его пасти, чтобы он нагулял побольше жиру, какое пастбище годится для лошадей и овец, а какое — для крупного рогатого скота, который не может щипать короткую траву, как овцы и лошади. Он безошибочно определял лучшее пастбище и для верблюдов.

Джамбе казалось, что все это легко и просто, что кочевнику никаких знаний не надо: гони себе скот по степи! Только теперь он понял, что труд скотовода требует и знаний, и опыта. А ни того ни другого у него не было. Без Батбаяра он был как без рук.

Ширчин был еще мал и дальше пастбища для телят или вершины ближайшего холма не выезжал. После отъезда Пагмы, которая помогала Дэрэн, вся работа по хозяйству легла на ее плечи, а она все чаще болела, с каждым днем силы заметно оставляли ее. Дэрэн не могла даже осмотреть пастбища. Весной же, когда хотон перекочевал на новое место, оказалось, что трава там скудная, а пастбище с хорошим кормом далеко, так что скот, хоть и возвращался к загонам поздно, тощал на глазах.

Когда начался окот овец, Сурэн вместе с Доран, здоровье которой становилось все хуже, не зная сна, ухаживали за овцами и ягнятами. А Ширчин пас овец, и, если овцы котились в степи, он собирал ягнят в мешок и вечером приносил их домой. День ото дня семье приходилось все труднее. В конце весны умерла Доран.

Мальчик вернулся с пастбища поздно ночью усталый и, еле добравшись до постели, уснул как убитый. На рассвете его разбудила растерянная Сурой.

— Ширчин! Горе-то какое! Вставай скорей, твоя мать умерла, — кричала она.

Спросонок Ширчин не сразу понял, о чем говорит ему старуха.

— А? Что случилось? — переспросил он растерянно.

— Мать, говорю, умерла. В хотоне, кроме нас, — ни души. Что будем делать? Где палатка отца? Надо накинуть ее на Дорэн, чтобы звери не растерзали, — суетилась старушка, стараясь справиться с собой и как-то заглушить боль и горечь.

— Мама! — вскрикнул Ширчин, только сейчас осознав, что произошло.

Он выскочил из юрты. В сумраке рассвета с трудом можно было разглядеть Дэрэн: она, казалось, только что присела около спящих овец, подогнув правую ногу. Ее усталое лицо было спокойно, губы плотно сомкнуты, а глаза закрыты, лицо такое, словно она просто задремала. Левая рука лежала на колене. Казалось, вот сейчас она встанет и пойдет по своим нескончаемым делам. Но, вглядевшись, мальчик заметил, что голова у матери как-то неестественно наклонена набок, а правая рука плотно прижата к сердцу. И он понял: его добрая названная мать, всю свою жизнь не знавшая отдыха, закрыла глаза навсегда.

К горлу Ширчина подкатил тугой комок. В глазах стояли слезы. Он прошептал "мама" и, опустившись на колени, нежно прикоснулся к руке Дэрэн, прижатой к сердцу. Рука была холодна как лед и тверда как камень.

За спиной Ширчина раздался какой-то металлический звон. Обернувшись, мальчик увидел, что старая Сурэн пытается вытащить что-то из-под вороха сложенных за юртой вещей. Чувствуя, что одной ей не справиться, она попросила Ширчипа:

— Помоги, сынок, вытащить палатку!

Вместе они поставили палатку над умершей. Сурэн хорошенько закрыла ее и поставила зажженные лампадки перед бурханами в юртах Дэрэн и своей.

К полудню вернулся Джамба и тут же отправился за ламой.

А на следующее утро маленький хотон перекочевал на другое место, чтобы не оставаться там, где лежала покойница.

Старая Сурэн теперь совсем уж не справлялась с домашней работой, и вскоре Джамба привез из далекого аила одинокую старуху Думу, чтобы та вела его хозяйство, пока не пройдут семь недель траура, когда можно будет жениться снова.

У Думы был тяжелый характер. С утра до ночи она ворчала на Ширчина:

— Побыстрей поворачивайся! Ну что это за барсук! Погоди, вот отец привезет мачеху, тогда забегаешь.

И верно, на сорок девятый день Джамба погнал в монастырь двадцать овец, чтобы там прочитали молитвы за упокой души Дэрэн, а еще через несколько дней привел в юрту сестру богача Лодоя — Джантай.

Если Дума отличалась скверным характером, то Джантай была сущая ведьма. Она известна была на весь хошун, и ее земляки часто говорили: "Ни муж, ни черт с ней не сладят". Даже путники не решались останавливаться в юрте Джантай, обходили ее стороной. "Лучше переночевать в овраге, чем у Джантай", — говорили они.

Когда Джамба и Джантай подъехали к юрте, Ширчин выбежал их встречать. Искоса взглянув на мальчика, женщина холодно сказала:

— Это и есть твой приемыш? Какой-то он изнеженный!

Джамба беспомощно улыбнулся, как будто мальчик действительно был в чем-то виноват, и молча вошел в юрту следом за женой.

Старуха Дума встретила новую хозяйку заискивающей улыбкой. Пока грелся чай, она рассказывала, как трудно было ей одной управляться с хозяйством, а заметив, что Джантай косо смотрит на Ширчина, поспешила сказать:

— Единственный, кто мог бы мне помочь, так это Ширчин, но он очень бестолковый.

Мальчику было очень обидно на том месте, где всегда сидела его добрая мать, видеть чужую сердитую женщину с недобрыми глазами, которая чувствовала себя здесь полновластной хозяйкой. Он украдкой посматривал на Джан-тай, ежась под ее леденящим взглядом.

— Как зовут тебя? — спросила она Ширчина и, сделав вид, что не расслышала, повторила: — Так как же тебя зовут?

Мальчик понял, что она придирается, и ему показалось, что юрта вдруг стала ему чужой.

После чая мачеха ехидно спросила:

— Ну что ж, ты теперь так и будешь целыми днями глазеть на меня? А кто овец пасти будет?

Поздно вечером, возвращаясь с пастбища, Ширчин увидел, как старуха Дума вынесла из юрты старую одежду Дэрэн и бросила ее за юртой, где валялась разная рухлядь. У него больно защемило сердце, и когда Дума скрылась, он подошел к брошенным в кучу вещам, развернул старенький дэл матери и прижался к нему лицом. Вдыхая такой родной запах, он шептал:

— Мама! Я так хочу, чтобы ты возродилась в прекрасной стране Сукавади! — По щекам мальчика катились слезы.

Из юрты доносились голоса Думы и Джантай. Старуха, привыкшая всю жизнь раболепствовать, что-то рассказывала, подобострастно хихикая, а Джантай, слушая ее, громко и злорадно смеялась.

Ширчин, чтобы не слышать противный смех мачехи и заискивающий голосок старухи, укрылся с головой дэлом матери и не заметил, как уснул.

Вдруг кто-то грубо потряс его за плечо. Ширчин проснулся. Это была Дума. Она намеренно громко кричала:

— Вон ты, оказывается, где прячешься? А я тебя повсюду ищу! Ступай в юрту, ужинать пора!

— Где же это он был? — послышался из юрты раздраженный голос Джантай.

— За юртой прятался, — ответила Дума.

— Что же, он ждет особого приглашения? Может, ему принести хадак?

Слова мачехи больно отдались в сердце Ширчина, он нехотя поплелся вслед за старухой.

В юрте было темно. Но и при слабом свете догорающего аргала мальчик разглядел, что Дума положила ему в миску объедки: шейные бараньи позвонки да жилы. Все это обычно отдавали собакам.

Значит, в этой юрте, в которой он вырос и которую привык считать родной, он стал теперь совсем, совсем чужим. Он украдкой посмотрел на отца. Ведь это он, Джамба, усыновил его, а теперь хоть и видит неладное, а молчит, отвернулся, стараясь не глядеть на сына. Мальчик с трудом глотал свою сиротскую пищу.

XXIV

В батраках

У бедняка много господ.

Народная поговорка

Злая и сварливая Джантай и угодница Дума отлично сошлись характерами. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Теперь они вместе изводили Ширчина, придираясь к нему на каждом шагу. Нередко Джантай била пасынка.

Добрая Сурэн, жалея Ширчина, украдкой кормила его, пыталась смягчить Джантай добрым словом. Однажды, услышав крик, она прибежала в юрту Джамбы. Джантай и Дума вдвоем били Ширчина. Сурэн попробовала вступиться за мальчика, стала уговаривать женщин, но ее заступничество только подлило масла в огонь. Они еще пуще набросились на него, а Сурэн вытолкали из юрты и дали ей такого пинка, что старушка упала. Как раз в это время к юрте подъехал Джамба. Он настолько боялся рассердить Джантай, что даже не подошел к Сурэн, не помог ей подняться, так и остался стоять столбом, вытаращив глаза.

Однако Джантай понимала, что ей не стоит всерьез ссориться со старой Сурэн; при перекочевке они брали у нее верблюдов. И, рассчитывая задобрить старушку, она в тот же вечер послала ей тарелку пенок и бутылку молочной водки. Но с того дня Сурэн не переступала порог юрты Джамбы, а Джамба неведомо за что возненавидел приемного сына и не раз поднимал на него руку.

Как-то у Джамбы несколько овец заболели чесоткой. Джантай напустилась на Ширчина. Она нажаловалась Джамбе, что паршивый приемыш мочился там, где лежали овцы, и от этого они якобы заболели чесоткой.

Джамба напустился на Ширчина:

— Ах ты, паршивец! Больше не показывайся мне на глаза! Чтобы к моему приезду и духу твоего здесь не было! Понял? — И, вскочив на коня, уехал.

Что оставалось делать Ширчину? Он взял свой единственный старенький тулуп, который сшила ему еще Дэ-рэн, сломанный кнут и пошел к Сурэн. Он рассказал ей, что его выгнали из дому. Добрая старушка расплакалась. Она полезла в сундук, достала несколько лепешек, финики, сушеный творог с сахаром, и дала мальчику.

— Будь здесь Батбаяр, такого не случилось бы, он справедливый человек, и Джамба побаивается старика. А теперь нас всякий может обидеть. Я бы оставила тебя у себя. Но я сама завишу от них. Да если ты и останешься у меня, Джантай все равно не даст тебе покоя. Что поделаешь, сынок. Будь сильным, покажи себя настоящим мужчиной. Не падай духом, не поддавайся печали, и пусть тебе поможет бог! — взволнованно напутствовала Ширчина старушка. Она напоила его молоком и этим же молоком окропила его путь.

Ширчин перекинул через плечо халат и, шаркая рваными гутулами, с кнутом в руке зашагал в степь. И по мере того как родная юрта становплась все дальше, Ширчину все труднее было сдерживать слезы. Ему очень хотелось оглянуться, но он твердо решил не делать этого. Он даже замурлыкал про себя песенку о том, что будет твердым, как настоящий мужчина. И все-таки ему хотелось хоть на секунду еще раз взглянуть на родную юрту, с которой он расставался навсегда. И он не выдержал и посмотрел назад.

Юрта стояла на высоком пригорке и в утренних лучах выглядела очень красивой, красивее, чем вблизи. Она казалась нарисованной на фоне голубого неба искусным художником. Он увидел, что старая Сурэн вышла из своей юрты и провожает его взглядом. Ширчин глубоко вздохнул и молча зашагал дальше. Поднявшись на перевал, он еще раз оглянулся. Юрты уже не было видно, она скрылась за горой.

Перед самым заходом солнца Ширчин встретил девушку. Она гнала большое стадо овец. Увидев усталого, еле передвигавшего ноги паренька, девушка подъехала к нему поближе и приветливо поздоровалась. Она расспросила Ширчина, кто он, где его кочевье, и, услышав его печальную историю, предложила сесть на копя позади нее и вместе с нею поехать к дзанги. Она сказала, что от этих мест на целый уртон, кроме их юрты, нет ни одного айла. Она даже припугнула Шпрчина, что, если он не поедет к ним, ему придется ночевать в безлюдной степи, а завтра до полудня он не встретит людей.

— Я расскажу дзанги, что тебя выгнали из дому и тебе некуда идти. Оставайся у нас! Тебе ведь все одно, на кого работать и где заработать себе пиалу еды. А не понравится — в любое время можешь уйти. Говорят же: у мужчин повод длинный.

Выслушав девушку, смертельно уставший Ширчин согласился. Он постелил на круп коня свой халат и, усевшись кое-как, с наслаждением опустил натруженные ноги.

— Как хорошо ехать верхом! А ты что, родственница этого дзанги? — спросил мальчик.

— Да, какая-то дальняя родня, да привязана здесь, как конь к столбу. Любой бедняк может уйти от дзанги, когда захочет. А я и этого не могу сделать.

Незаметно они доехали до юрты дзанги.

Шпрчина приняли радушно, досыта накормили и уложили спать. А когда на другое утро мальчик, взяв халат, начал собираться в путь, старик дзанги, лукаво прищурив глаза, спросил Ширчина:

— Куда же ты решил теперь направиться? Может, тебе лучше остаться у нас? Джаитай и Джамба выгнали тебя голяком. А у нас будешь и одет, и обут, и сыт по горло. Уж здесь не будут кормить тебя, как мачеха, объедками. Будешь есть то же, что и мы сами. У нас сейчас некому присмотреть за стадом, Цэрэн нужен помощник… — И, не дожидаясь согласия Ширчина, он распорядился: — Цэрэн! Сегодня будешь пасти овец вместе с ним. Покажи ему наши отары и пастбища.

— Пойдем, Ширчин! Захвати седло. Мачеха дала тебе свои старые гутулы, брось это рванье, — залпом выпалила обрадованная Цэрэн.

Они оседлали лошадей и отправились на пастбище.

— Я очень рада, что ты остался, — улыбаясь, говорила девушка. — Ты так похож на моего младшего братишку. Он пасет скот в хошунном монастыре у одного ламы. Посмотрел бы ты на него. Этот скряга бьет братишку почище, чем твоя мачеха. А дзанги и его старуха — ничего. Хоть на еду не скупятся. Правда, у них очень скучно! Не с кем даже слова сказать. О чем может батрачка говорить со своим хозяином? Только одно и слышишь: "Цэрэн, сделай то-то, сбегай туда-то, принеси то-то!" И все. Бывает, ли весь день, кроме "ладно" да "сейчас сделаю", ни словечка не вымолвишь. Дзанги нанят своим, его жена — своим. У них только и разговору, что о барыше. Иногда, правда, бывают гости, но какой им интерес разговаривать с батрачкой. Как хорошо, что ты остался! — воскликнула раскрасневшаяся Цэрэн.

Вечером, возвратившись с пастбища, Ширчин плотно поужинал. Так хорошо он не ел со дня смерти матери. И никто в этот вечер не бил его и не ругал, никто не смотрел на него злыми глазами. Ему было хорошо…

Так Ширчин стал батраком у дзанги. Работа была однообразная — пасти скот, изо дня в день одно и то же. В жару, стреножив коня, он ложился где-нибудь в овраге и, ни о чем не думая, слушал монотонную трескотню кузнечиков.

Иногда к нему приезжала Цэрэн и они вспоминали детство — счастливые дым, когда они кочевали по беспредельной степи весной и летом, не думая о заработке. Рассказывали они друг другу обо всем, что довелось им видеть: о свадьбах, молебствиях, далеких монастырях. Пересказывали они друг другу и сказки, какие им пришлось слышать от разных людей. Но даже такие невинные развлечения выпадали на их долю редко, как редко можно увидеть днем звезды на небе.

Однако, несмотря на то что Ширчину у дзанги жилось лучше, чем у бессердечной мачехи, на душе у него было тяжело. Кто он? Батрак! Он не свободный человек и каждую минуту должен помнить об этом, его место в юрте — возле порога, там, где обычно сидят батраки.

Здесь не то что дома, при жизни матери, тогда он сидел в северной части юрты наравне со всеми. Теперь же он не имел права протянуть руку к блюду с едой раньше хозяев, не мог выбрать кусок мяса, а должен был ждать, пока скажут: "На, возьми". Он не смел приняться за еду раньше тех, кто сидел в северной части юрты. И Ширчин понял, что жизнь батраков и слуг состоит из десяти тысяч "нельзя". Когда же он поделился этими мыслями с Цэрэн, девушка рассмеялась.

— Это неверно. Для батраков и слуг существуют и десять тысяч "можно". Когда хозяин ест до отвала самое вкусное и самое сладкое, батраку можно сидеть у двери на корточках и пускать слюнки. Батраку можно пасти скот хозяина весь день — и летом в жару, и зимой в стужу, ходить голодным, как собака. А состаришься у них на работе, можно и помереть — кто ж старого на работу возьмет? Но всё эти страдания бедняков кончатся, когда к десяти тысячам "нельзя" и "можно" прибавится еще по одному "нельзя" и можно". Вот тогда и они заживут счастливо, в довольстве. Так мне говорила моя мама.

— Я не понимаю, что это значит, — недоумевающе сказал Ширчин. — Объясни.

— Это значит: нельзя бедным жить так плохо, как они живут, а можно жить и работать по-человечески. Вот этих "нельзя" и "можно" нам как раз и не хватает.

— А как же нам этого добиться? — снова спросил Ширчин.

— Вот уж этого я не знаю. Спроси у Батбаяра. Ты говорил, он много читает, — значит, много должен знать… Как-то я спросила об этом у дзанги, а он мне ответил: нойонами становятся сильные, а богатыми — умные…

Так проходили дни, однообразные, похожие один на другой. Но вот однажды, когда Ширчин пас в степи скот, к нему подъехал на породистом сером, коне щеголевато одетый юноша. Он поздоровался с пастухом и, оглядев его с головы до ног, спросил:

— Где стоит ваша юрта?

— Вон за тем перевалом.

— А ты чей будешь?

— Я сын дзанги.

— Не может быть! Сын дзанги старше тебя. Да его и дома нет. Ты, верно, их пастух. Это не тебя ли выгнал из дому Джамба?

Этот вопрос смутил Ширчина, и он ничего не ответил. А юноша, посмотрев ему в глаза, вдруг сказал, что приходится ему родным братом.

— Наша мать отдала тебя Джамбе, когда тебе было всего два года, — пояснил он. — С тех пор мы и не виделись. А сейчас мы живем хорошо, посмотри, какой у меня конь, какой дэл! А тебе, должно быть, не сладко приходится здесь?

Ширчин с удивлением рассматривал своего новоявленного брата, который появился словно из-под земли. Юноша сказал Ширчину, что хочет взять его с собой.

— До нас дошли слухи, что Джамба выгнал тебя и что ты стал батраком… Вот я и приехал узнать, не хочешь ли ты вернуться домой. У нас много овец, а рабочих рук не хватает. Лучше уж пасти скот у родных, чем у чужих.

— А у вас много лошадей? А как вы пасете скот — пешком или на конях? — спрашивал Ширчин.

— Зачем тебе знать, сколько у нас лошадей? Я считаю, ни к чему держать лишнюю скотину. По-моему, если уж иметь коней, то только таких породистых, как этот. А для пастьбы лошади не нужны. Разве нельзя пасти овец и так?

Ширчин понял, что у брата всего-навсего один конь. Поэтому он без особого восторга встретил его предложение. "У него всего-то один конь, а важничает, будто у него целый табун. Да еще хочет заставить меня пасти своих овец без коня. Вот это братец!" — подумал Ширчин.

— Так, значит, вы мой родной брат? Почему же вы только сегодня вспомнили обо мне? — спросил Ширчин с укором. — Нет, я пока останусь у дзанги. Как-нибудь потом, когда будет свободное время, заеду к вам в гости.

Юноша молча повернул коня и ускакал.

XXV

Оспа

Волк пожирает овцу, а богач — бедняка.

Народная поговорка

В конце осени в монастыре, где служил послушником сын старой Сурэн, вспыхнула эпидемия оспы. Собаки не успевали пожирать мертвых, и трупы валялись прямо на снегу за монастырем. Бродячие псы тащили в зубах обезображенные струпьями человеческие головы с выклеванными главами или полуобглоданные руки и ноги мертвецов. Страшная болезнь распространялась по всей степи. Во многих айлах вокруг юрт натянули черную веревку, что означало: входить нельзя.

Монастырские ламы денно и нощно читали священные книги, пытаясь отогнать нагрянувшую внезапно беду заклинаниями. Но эпидемия свирепствовала по-прежнему. Заболел и умер от оспы хувилган монастыря. Эта смерть повергла монахов в смятение. Они поспешно послали за ламами-лекарями из Южной Монголии, которые умели делать прививки против оспы. Веря, что заболевшим оспой вреден собачий лай, юрты для больных поставили у подножия горы, вдали от монастыря, чтобы туда не доносилось ни одного звука. Ламы из Южной Монголии приступили к врачеванию.

Прививки стоили дорого. У большинства скотоводов средств на их оплату не хватало, и они вынуждены были залезать в долги. Но богатые не любят давать в долг, если не уверены, что им успеют его вернуть. И многие вынуждены были отдавать в залог свое последнее имущество.

Желающих сделать прививку оказалось так много, что привезенных лекарств не хватило. Тогда ламы составляли на месте новые. Однако это многих свело в могилу. Среди заболевших оказался и сын Сурэн.

Худая весть обгонит любого скакуна. Вскоре до Сурэн донеслось, что ее сын при смерти, старушка бросила на произвол судьбы все хозяйство и поспешила в монастырь. Она неустанно заказывала молебны и богослужения ради спасения сына, она пожертвовала все свои деньги и почти весь скот. Но ничто не помогло.

Сраженная горем, измученная дальней, тяжелой дорогой, Сурэн сама слегла.

Джамба приказал Думе ухаживать за больной, но той ни к чему были лишние хлопоты. После каждой ночи, проведенной в юрте Сурэн, она рассказывала страшные истории:

— Старуха всю ночь говорит с покойниками. В бреду она зовет и вас. Мне тоже стали видеться каждую ночь страшные сны. Вот погодите, эта несчастная накличет на нас беду! Пока она жива, не лучше ли нам откочевать отсюда?

И Дума у говорила испуганного Джамбу уехать подальше от того места, куда стали наведываться посланцы Эрлика.

Сознание время от времени возвращалось к Сурай. Когда начали разбирать юрту Джамбы, она услышала, как закричал верблюд, которого принуждали лечь. Она облизала потрескавшиеся губы. Какая она стала легкая, прямо будто из воздуха, и почему ее то поднимает кто-то, то опускает вниз? "А, это мы перекочевываем на весеннее стойбище, и мою юрту вместе со мной погрузили на верблюда". Но вот она снова услышала, как разбирают соседскую юрту и как чей-то женский голос позвал Джамбу. "Что ж это происходит? — думает Сурэн. — Чей это голос зовет Джамбу? Какой он неприятный! Кто там ходит около двери? Тише, тише! Так можно и юрту перевернуть. Ведь она погружена на верблюда… А-а, это ты, сынок! Почему же твое лицо стало таким страшным, все в язвах? Ты еще не выздоровел?.." Сурэн металась в предсмертном бреду…

Через несколько дней проезжавший мимо Иван зашел в одинокую юрту Сурэн. Старуха была мертва. Она лежала, скорчившись, у самого тагана, сжимая в руках огниво и кремень. Сердце у Ивана сжалось, он понял: старуха с трудом выбралась из-под одеяла и подползла к тагану, чтобы разжечь огонь и погреться, но тут силы оставили ее.

Иван горевал о Сурэн. Она была его другом. Сколько раз, усадив его на самое почетное место, она угощала гостя молочной водкой!

Долго стоял Иван у бездыханного тела и накопец, перекрестившись, грустно проговорил:

— Бедная Сурэн! Вот какой оказалась наша последняя встреча! — Он снова осенил себя крестным знамением и, медленно пятясь, вышел из юрты.

О жестокий феодальный обычай! Уехать, бросить на произвол судьбы старого, больного человека! И нет никого, кто закрыл бы одинокой старушке глаза, кто прибрал бы тело.

Ветер раскачивал старенькую юрту. А когда от дождей сопрели скреплявшие ее веревки, она рухнула, похоронив под собою тело Сурэн.

XXVI

Возвращение домой

Напильник из металла, а грызет металл, собака грызет других собак.

Народная пословица

Весной на том же самом сером коне к дзанги Соному снова приехал брат Ширчина. Выйдя его встретить, мальчик невольно усмехнулся: "А верно я угадал! У брата действительно всего один конь!"

Подойдя к Ширчину, брат с важным видом передал ему повод и спросил:

— Ты тогда сказал дзанги о том, что я приезжал за тобой?

— Нет, не говорил, — спокойно ответил Ширчин.

— Не захотел? Побоялся? А почему? Ну что ты потеряешь, если уйдешь от своего дзанги? Хорошо, я сам пойду скажу ему, что увезу тебя, — проговорил юноша решительно.

Когда он зашел в юрту, Ширчин неслышно подошел к стенке и стал подслушивать разговор брата с дзанги.

— Ну, хорошо, положим, он согласится и ты увезешь его, — говорил дзанги. — Но будет ли ему у тебя лучше, чем у нас? Про тебя ходит дурная молва, говорят, ты любишь выпить, а к работе не привык, что ты чванлив и вообще пустой человек. Ты, я слышал, и к скоту-то близко подойти боишься. Что ж, ты хочешь заставить брата работать на себя, а сам по-прежнему будешь шататься по аилам?

В ответ гость что-то невнятно пробормотал.

— Вот и отец твой жаловался, что на ком тебя ни женили — и на богатой и на бедной, — все равно никакого толку, — сердито подхватила жена дзанги. — Сам идешь кривой дорожкой, а теперь и мальчишку хочешь сбить с пути!

В это время из юрты вышел дзанги.

— Этот человек утверждает, что он твой старший брат, — обратился дзанги к Ширчину. — Он говорит, что приехал за тобой. Подумай, стоит ли тебе уезжать от нас.

Я слышал, что человек он непутевый. Зачем же тебе идти к нему в пастухи? По государственному закону я твой хозяин, но человеческому — старший брат хозяин над тобой. Но как он может управлять твоей головой, если как следует со своей не справляется?

Внезапно Ширчина охватила тоска, вспомнилось детство, отец и мать, захотелось увидеть родное кочевье.

— Мпе так хочется побывать дома! А потом я вернусь… тихо произнес он.

— Как знаешь, — сухо проговорил дзанги. — Если думаешь вернуться ко мне, я дам тебе копя, но если уезжаешь совсем, пусть тебя везет брат.

Услышав эти слова, брат Ширчина вышел из юрты.

— Не беспокойся, — ответил он дзанги, — я найду, на чем тебя довезти. Подожди, я скоро вернусь. — Он вскочил на коня и куда-то ускакал.

— Хотелось бы мне посмотреть, какого коня он приведет. Разве что поймает в степи чесоточного верблюда. И зачем тебе с ним ехать?! — с досадой сказал дзанги.

Через некоторое время брат Ширчина вернулся. Он и в самом деле вел на поводу такого худого, облезлого верблюда, что на него жалко было смотреть.

— Садись на эту верблюдицу и поедем! — заторопил он Ширчина. — Да не забудь захватить одежду!

Ширчину было стыдно: слова дзанги начинали сбываться, ему действительно придется ехать на чужом верблюде, пойманном в степи. Он с тревогой подумал: "Теперь жена дзанги не отдаст мне овчинный тулуп, который она только что сшила для меня". Однако жена дзанги достала из сундука новенький овчинный тулуп и, передавая его мальчику, пожелала:

— Пусть хозяин тулупа переживет его! — А увидев, как хорошо он сидит на Ширчине, со вздохом добавила: — Хотела я сшить тебе к лету чесучовый дэл, да вот не успела. А жаль…

Ширчин, смущенно опустив глаза, попрощался с дзанги, с его женой и Цэрэн. Потом он подошел к еле державшейся на ногах верблюдице, заставил ее лечь, подостлал старенький дэл и уселся между тощих горбов. Брат потащил верблюдицу за повод.

Цэрэн что-то крикнула вдогонку, но стыд словно заложил уши Ширчину, он ничего не расслышал. Яростно нахлестывая кнутом верблюдицу, он старался как можно скорее скрыться с глаз.

Ехали почти весь день без остановки и только поздно ночью добрались до какого-то айла. Брат шепнул:

— Слезай!

Едва Ширчин отпустил верблюдицу, как она рванулась куда-то в сторону и тут же скрылась в ночной темноте.

— Теперь садись позади меня, не то тебя собаки покусают, — прошептал брат. Они подъехали к юрте. Из нее, услышав шум, вышла женщина. Она отогнала собак, пригласила путников в юрту и, вскипятив воду, напоила их чаем. Затем все улеглись спать. Рано утром брат разбудил Ширчина и послал его посмотреть коня.

Хозяин юрты, высокий черноусый мужчина, узнав, что Ширчин работал у дзанги, начал расспрашивать его о том, как ему там жилось.

— Я мог бы дать тебе коня, — сказал он, — но ведь твой брат человек ненадежный, у него в руках ничего не держится. Он может и не вернуть копя. У нас говорят: что волку в лапы, что твоему брату — все едино. А до дому ехать вам еще долго. Коня не гоните, под двумя седоками он быстро сдаст. Ведь он за эту ночь и не отдохнул как надо, травки не поел. Если поедете не торопясь, может, и спокойно до дома доберетесь. Тебе ведь некуда спешить — у брата еще наработаешься досыта, — хмуро проговорил хозяин и скрылся в юрте.

После завтрака братья снова тронулись в путь.

К полудню конь заметно утомился и пошел тише. Но вскоре на горизонте показались две юрты, которые приближались и росли с каждым шагом. Ширчин жадно вглядывался. "Скоро я увижу самых близких мне людей. А ведь я не знаю даже их в лицо", — думал он и все время шептал: "Мать, отец, мать, отец…"

— Что ты шепчешь?

— Так, — коротко ответил мальчик, а сам подумал: "Что меня ждет здесь? А что, если и родители будут ко мне относиться как к даровому батраку?"

Наконец они подъехали к юртам. Ширчин привязал коня к колу и, бросив на веревку свой старый дэл, вслед за братом вошел в юрту. Юрта была большая, по старая и законченная. Перед очагом сидела старуха с высохшей левой рукой. На ее маленьком морщинистом лице выделялась длинная нижняя челюсть, похожая на загнутый носок гутуда, она придавала лицу старухи выражение жадности и жестокости.

"Должно быть, это и есть моя мать", — догадался Ширчин и направился к ней.

— Что ты, как бык, лезешь вперед! Садись вон там! — проскрипела старуха и показала туда, где обычно сидят батраки и сироты. Брат же Ширчина по-хозяйски развалился в северной части юрты.

— Удачно ли съездил, сынок? — спросила его старуха и ласково посмотрела на него когда-то черными, как черемуха, а теперь тусклыми подслеповатыми глазами.

— Неплохо. Только вот конь устал немного, — небрежно ответил тот, наливая себе чаю.

Старуха поставила перед старшим сыном мешочек с жареной ячменной мукой, масло, сушеный творог, хурут, подала в медной тарелке пенки и груду горячих лепешек. А Ширчину сунула старую деревянную пиалу с остатками сушеного творога и деревянную тарелку, в которой лежал кусочек масла в рубце. Ширчину стало очень горько, он с трудом заставил себя проглотить кусочек творога и выпить чан.

С улицы донеслось блеяние овец, и вскоре в юрту, покашливая, вошел сухонький, небольшого роста старичок. Он прошел в северную часть юрты, на хозяйское место.

Прищурив глаза, старичок пристально посмотрел на Ширчина и прошамкал:

— Ты, оказывается, уже большой. Встретил бы тебя в степи — не узнал бы. Когда тебя отдавали Джамбо, я дома не жил… А вот теперь наши дороги опять сошлись… Тебе надо привыкать к родному дому. До нас дошли слухи, что Джамба выгнал тебя и ты стал пастухом у дзанги Сонома. Своим трудом зарабатываешь себе еду… А ты вовремя приехал! Моим ногам пора и на покой.

— Я его и привез для того, чтобы вы отдохнули. Если можно работать у родных, зачем гнуть спину на чужих? — подхватил брат Ширчина.

Вечером старуха сварила мясо и разделила его так, что в миске у Ширчина опять оказались рубец, жилистый шейный позвонок старой овцы и постный кусочек телятины. И здесь его кормили не лучше, чем у мачехи Джантан в худшие дни. Ширчину стало грустно.

На другое утро мальчик пешком отправился пасти овец. Он вернулся поздно вечером голодный и усталый, но никто по спросил его, как дела, не устал ли он и не хочет ли он погреться и поесть. Ни одного теплого слова. С трудом пережевывая недоваренный, твердый рубец, напоминавший старую подошву, он краем глаза видел, как его родители и старший брат с жадностью набросились на жирную баранину.

И такая жизнь без радости и ласки уготована ему дома, среди самых близких людей.

Старший брат Ширчина дни и ночи шатался по соседним айлам. А Ширчин только и слышал: "сделай это", "сделай то", "принеси это", "отнеси то". Он только и успевал отвечать: "ладно", "сделаю", "сейчас принесу". Тем заканчивались его беседы с родными. Все чаще вспоминал он Цэрэн, которая заботилась о нем, как родная сестра. Добрым словом поминал он и старого дзанги, и его ласковую жену. Вот ведь как бывает — не родные они ему, а оказались добрее родных.

Родители Ширчина голодали почти всю жизнь, у них всегда на счету был каждый кусок мяса, каждый глоток бульона. И они стали очень скупыми, каждого человека в доме они считали лишним ртом. Голод и лишения притупили в них все человеческое. В Ширчине они видели теперь не родного сына, а дарового батрака. Вся их любовь, на какую они были способны, сосредоточилась на старшем сыне, которого они баловали и оберегали, отказывая себе в самом необходимом.

Прошел год с тех пор, как Ширчин возвратился домой. Его дэл износился, гутулы совсем развалились, и он подвязывал их веревками, на которых была тысяча узелков. Как-то он просил брата дать ему новые гутулы, но тот ответил, что летом очень полезно ходить босиком. А когда Ширчин во второй раз обратился с той же просьбой, брат рассердился:

— Ты заелся, лентяй. Работаешь меньше, чем у дзанги, а еще чего-то требуешь!

Ширчин затаил обиду на брата, он горько раскаивался, что ушел от дзанги, где он был всегда сыт, одет и обут. Он уже решил бросить овец и убежать к дзанги, но не знал, где искать его кочевье. Идти же батрачить еще куда-то не хотелось. Так он и тянул лямку. Посоветоваться бы с с хорошим человеком! А с кем посоветуешься, если до ближнего аила и на коне не доскачешь…

Отец его словно не замечал. Он никогда не интересовался, дома Ширчин или нет, сыт или голоден, только и знал, что перебирал свои четки да шептал молитвы. И Ширчин тоже не заговаривал с отцом.

Матери тоже нельзя было довериться. Она совсем помешалась от скупости. Считала каждый кусочек мяса, каждую щепотку сухого творога. Нет, с ней лучше вообще не говорить, иначе потом упреков не оберешься, начнет жалить, как потревоженная оса, спасения не найдешь.

И Ширчин молча переносил лишения. Он безропотно пас овец, собака сторожила овец ночью, а он днем.

Как-то брат Ширчина побывал у захирагчи[110] Пе. Домой он вернулся, еле держась на ногах, и хвастливо заявил:

— Мы будем состязаться с семьей Пе в обработке шерсти. Пусть с завтрашнего дня Ширчин бьет шерсть, а ты, отец, вместе с матерью будешь пасти овец вместо него.

…Работа эта была изнурительная. Уже на другой день ивовые палочки, которыми Ширчин бил шерсть, стали казаться ему свинцовыми. Увидев, что Ширчин выбивается из сил и что так можно проиграть, брат ускакал куда-то и привез Хэрэйна Бора, которого он нанял на работу, а сам под разными предлогами по два раза в день ездил в семью Пе пить архи.

Ширчин под надзором матери старался изо всех сил, но брат все равно был недоволен.

— Семья Пе опережает нас. Ширчин слишком много ест в жару, вот его и клонит ко сну. — И он потребовал, чтобы Ширчину давали как можно меньше еды. Мать уменьшила и без того скудную долю сухого творога и простокваши, которыми Ширчин только и поддерживал свои силы.

К концу третьего дня Ширчин и Бор, выбиваясь из последних сил, закончили обработку шерсти. В тот же вечер к ним приехал чабан от Пе проверить работу. Увидев сбитую Ширчином и Бором огромную груду шерсти, он не мог скрыть удивления.

— И это все вы вдвоем? У нашего хозяина днем и ночью работали четверо и сбили половину вашего. Да вы просто молодцы!

Ширчин, услышав эти слова, очень обрадовался: "Ну, теперь-то уж брат даст мне новые гутулы и дэл!"

На другой день начали валять войлок. На это торжество приехал чабан семьи Пе. Он пожелал работникам успеха:

Да будет белый войлок

Без изъянов.

Белей бумаги,

Тверже кости,

Глаже льда.

Дороже денег.

Они валяли войлок весь долгий летний день — с восхода и до заката солнца. Вечером подсчитали, сколько сделано. Оказалось, что из сбитой Ширчином и Бором шерсти вышло четырнадцать с половиной войлоков — ровно вдвое больше, чем у семьи Пе.

Скупая старуха на радостях расщедрилась: сварила на ужин суп из вяленого мяса. Ширчин давно уже не ел мяса, с самого Нового года, и суп показался ему необыкновенно вкусным.

На другое утро брат Ширчина рассчитался с Бором. Ширчнн, уверенный, что теперь-то уж ему закажут и дэл и гутулы, подошел к брату и тихо спросил:

— Ну а мне что-нибудь дадите?

— Тебе? Мама, послушайте-ка, этот дурак требует от меня платы! Где это видано, чтобы старший брат кормил младшего да еще и платил ему за это! — заорал он.

— Как ты, паршивец, смеешь просить? Ты в своем уме? — поддержала старшего сына старуха. — Как тебе не стыдно при постороннем человеке требовать плату у брата, который кормит тебя? Не зря говорят: откормленный теленок телегу сломать может. Это про тебя сказано.

Ширчин, не сказав ни слова, вышел из юрты и быстро погнал овец на пастбище, опасаясь, как бы и отец, закончив чтение утренних молитв, не напустился на него.

XXVII

Надежды на год Белой свиньи[111]

И время и власть жестоки по отношению к нам.

Махтумкули

Из уст в уста передавались и старательно распространялись переписанные бамбуковым пером и кисточкой пророчества богдо, угрожавшего самыми тяжкими карами шабинарам, если в год Белой свиньи они забудут бога и молитвы, если не будут совершать благодеяний и выполнять указания лам. Болезни ввергнут людей в пучину страданий, предрекал богдо, начнутся всесветные войны, и человечество окажется перед лицом гибели.

Но сколько ни грозил богдо, опутанные с головы до ног долговой кабалой нищие кочевники больше верили теперь слухам о том, что приближаются хорошие времена, что Тумурсана[112], лучший из лучших баторов, сын батора Амурсаны, в свое время бежавший в Россию, скоро вернется и освободит свой народ.

Начало года Белой свиньи было тяжелым и не предвещало ничего хорошего. В конце зимы года Железного пса[113] в некоторых хошунах от бескормицы пало много скота. Несмотря на это, ургинский амбань и улясутайский джанджин[114] объявили, что сбор налога нужно ускорить и что величину налога нужно определять по тому количеству скота, которое было записано прошлой осенью. Тем, кто задержит уплату налога, грозило строгое наказание. Выполняя это распоряжение, усердные сборщики налогов нагоняли страх на бедных аратов, ни за что ни про что избивали кнутами безответных ямщиков и безжалостно загоняли и без того отощавших к весне уртонских лошадей. Сборщики беспощадно выколачивали налог даже с тех айлов, которые потеряли в бескормицу почти весь скот. Араты говорили: "Как огонь лампады вспыхивает перед тем, как угаснуть, так и маньчжуры рассвирепели перед своей гибелью". А вслед бесновавшимся сборщикам налогов неслось: "Подавиться бы вам собачьими объедками!"

Все упорнее говорили в кочевьях о том, что близится конец ненавистной власти маньчжурского императора, который в глазах населения стал воплощением дьявола. Ходили слухи, что часть нойонов во главе с Ханд-ваном, издавна питавшим ненависть к маньчжурам, готовится отделиться от Китая. Только вот никак не договорятся, кто из них станет ханом Монголии!

С самой весны ламы и тайджи при всяком удобном случае стали внушать простым людям, что народ бедствует по вине жестоких маньчжурских чиновников и алчных китайских торговцев. А Ламын-гэгэн, благословляя своих шабинаров, пришедших к нему с дарами на молитву в среднем весеннем месяце, поучал:

— Страдания, упоминаемые в пророчествах богдо, не коснутся тех, кто посвятит себя и все свои помыслы освобождению родины от тяжелого иноземного ига, они не коснутся тех, кто строго будет следовать указаниям богдо-гэгэна, являющегося нашим наставником, творцом всеобщего счастья, верным оплотом религии.

При этом говорилось, что в интересах народа желтая религия не будет препятствовать, если управление государственными делами возьмут на себя ламы, и что скоро богдо-гэгэн будет главой и религии и государства. Именно в интересах религии и народа хутухта и перевоплотился в Северной Монголии восьмой раз. "Каждый из вас знает, — говорил Ламын-гэгэн, — предания наших отцов гласят: богдо Восьмой увидит избавление своей страны и своего народа от чужеземного маньчжурского ига и доживет до ста двадцати лет. Это время близко. Все верные шабинары богдо-гэгэна должны во всеоружии встретить новые свершения!"

— Шабинары! — призывал он молящихся. — Внушайте всем, что в час, предуказанный высшими ламами и мудрыми князьями, мы должны отдать все свои силы на избавление отечества от иноземцев и установление своего Монгольского государства. Разъясняйте народу, что счастье и благоденствие наступят лишь тогда, когда вместо иноверцев-маньчжуров, говорящих на чужом языке, монголами будут управлять единокровные и единоверные нойоны.

Богатства алчных китайских торговцев станут достоянием народа, а долги, накопившиеся за время маньчжурского господства, будут полностью списаны. Да будут счастливы все наши люди!

Ламы, прежде опиравшиеся на поддержку маньчжурских завоевателей, как только почувствовали, что ветер подул в другую сторону, стали выступать против своих прежних покровителей, боясь упустить выгодный момент и желая использовать всю силу своего влияния на народ. Ведь они всегда пользовались среди аратов большим влиянием. Ламаизм глубоко вошел в быт монгольского народа.

В каждой семье одного из сыновей отдавали в монастырь, и всю жизнь он проводил там в услужении. Не было в семье сына — значит, старший или младший мужчина в семье непременно должен быть ламой. Желтая религия Дзонхавы держала в своих путах аратов-скотоводов всю жизнь — от рождения до самой смерти, они были опутаны тысячью предрассудков, совершали тысячу религиозных обрядов по всякому поводу.

Перекочевывает ли скотовод на новое стойбище, возводит ли новую юрту, снимает ли первую прядь волос у своего ребенка, стрижет ли овец, снаряжается ли в далекий путь, ищет ли лекарства для тяжелобольного, хоронит ли умершего — все это требует умения выбрать благоприятный, благословенный день, а установить этот день мог только лама.

В каждом айле, и не один раз в году, читались молитвы против болезней, против других несчастий, подстерегающих простых смертных на каждом шагу. Чтобы скот был в целости и сохранности, чтобы был он здоров и тучен, араты приносили жертвы хозяину земли и гор, и отправление всех этих обрядов тоже не могло обойтись без лам. Ламы запугивали северных людей грозными духами и богами. "Боги разгневаются и жестоко накажут тех, кто не угодит им, кто не принесет жертву", — твердили они. Им было выгодно поддерживать в народе суеверия, потому что жертвоприношения и молебствия приносили большие доходы. И ламы строго следили за тем, чтобы никто, кроме них, не посмел взять на себя исполнение этих обрядов. Глубоко укоренившиеся религиозные обычаи, унаследованные от тибетского и монгольского шаманства благодаря неустанным стараниям лам, держали суеверный народ в постоянном страхе.

Темным, забитым людям на каждом шагу внушали: "Душа человека очень пуглива, она передвигается по телу подобно скотоводу, кочующему по бескрайней степи все четыре времени года". Встревоженная душа легко может расстаться с телом, и тогда человек умрет. А как вернуть душу, покинувшую тело, или как ее уберечь и не спугнуть, знают опять-таки только ламы. Так эти верные слуги религии одурманивали сознание людей и старались сохранить свою власть над всеми их поступками.

И народное движение, вызванное гнетом иноземных поработителей и феодалов, ламы хотели использовать в своих интересах. Вместе с нойонами они намеревались возглавить национально-освободительную борьбу и, направив ее против иноземных захватчиков, использовать в своих целях.

Для аратов лысый монастырский казначей был страшнее Ламын-гэгэна, страшнее самого маньчжурского императора, живущего где-то в далеких краях, потому что казначей, нахмурив лохматые седые брови, мог в любую минуту отобрать у нищих пастухов монастырский скот, который они пасли, лишив их, таким образом, единственного средства существования.

…На этот раз старый казначей пощелкал на счетах и, горестно вздохнув, сообщил, что, согласно желанию человеколюбивого Ламын-гэгэна, пастухам к жалованью в качестве награды прибавляется по одной овце. Весть об этом с быстротой молнии распространилась среди аратов, пасших монастырский скот. Неслыханная щедрость обычно прижимистого казначея всех крайне поразила. В грязных и рваных юртах пастухов долго обсуждали этот удивительный случай. А дело-то было не такое уж хитрое: просто Ламын-гэгэн хотел заручиться поддержкой народа в этот ответственный исторический момент…

Чабан Лубсан уже много лет пас монастырский скот, этим и кормился. Сегодня в его дымной юрте, где полно ягнят, шумно и весело. Сегодня дети Лубсана досыта наелись баранины и, укладываясь спать, весело пересмеивались. Самая старшая, семилетняя Сувд, забираясь под старый отцовский дэл, спросила мать:

— Мам, и завтра у нас тоже будет такой же вкусный ужин? А то этот коровий послед уже в горло не лезет.

— Да, доченька, будет! Спи, милая, — утешала девочку мать и, утерев непрошеную слезинку, задумалась.

В очаге под таганом тлел аргал. Вдруг над аргалом вспыхнуло синее пламя и раздался какой-то свистящий звук. Испугавшись, женщина вздрогнула, но тут же вспомнила, что, когда огонь свистит, это значит, что он требует масла или жира. Бормоча молитву, она бросила в огонь кусочек сала. Сало зашипело, огонь вспыхнул веселее и на мгновение осветил закопченные стены и потолок юрты, потемневший шкафчик с аляповатыми изображениями бурханов, старую выщербленную деревянную миску с остатками ужина, нищенскую одежду, пропахшую мочой и овечьим пометом, скудную утварь — посуду, подойники — и рано постаревшее от вечной нужды и забот лицо молодой еще по годам хозяйки.

"Не надолго хватит итого барана! — подумала женщина. — Ну и пусть. Пусть хоть несколько дней дети будут сыты. Но что потом будет, когда кончится баранина? Неужели опять единственной пищей будет коровий послед? А ведь это еще не самая худшая еда. Как трудно стало жить! Не еда, а отбросы! И так почти всю жизнь ничего хорошего мы не видим. Только и знаешь, что ходить за чужим скотом. И надеяться не на что. Даже по верится, что жизнь когда-нибудь может стать полегче. Нам-то с Лубсаном уж все равно, как-нибудь скоротаем свой век. А вот дети! Неужели и их ждет такая же участь? Неужели и они будут так же страдать всю жизнь? — Женщина как бы разговаривала сама с собой. — Я согласна пятьсот жизней в самом страшном из восемнадцати адов страдать, лишь бы детям жилось полегче…"

Недавно толстопузый китайский купец увидел ее старшую дочь и, нехорошо подмигнув казначею, сказал, что, дескать, лет через десять она будет завидной красавицей.

— Если ты не лопнешь до того времени, приезжай, я тебе ее сосватаю, — ответил, смеясь, казначей.

"Обоим бы им лопнуть! Вот так же несколько лет назад казначей ни с того ни с сего стал притеснять старого Гонгора. Он отнял у него монастырский скот и вынудил старика отдать свою единственную дочь-красавицу за старого китайского торговца. И бедняжка пошла, чтобы как-то поддержать больного и старого отца. А потом этот торговец заразил несчастную дурной болезнью и выгнал ее. Так и пропала девушка — кому она была нужна больная, с провалившимся носом. А невестка пастуха Базара? Ее казначей заставил стать наложницей пьяницы — тайджи Джамсаранджаба, разбогатевшего на спекуляциях во время русско-японской войны. Теперь вся семья Базара погибает от страшной болезни. Нет! Мы с Лубсаном не позволим, чтобы наша дочь пошла по этому пути! Лучше отдать всю свою кровь по капле, чем такое допустить!

Кровь! Да разве и так не сосут ее из нас каплю за каплей? А ради чего? Чтобы росли монастырские стада, чтобы все больше жирел ненасытный казначей! А ведь еще и людям приходится помогать. Вот сегодня и без того усталый Лубсан поехал к соседу Цэдэву. Его жена тяжело больна, и ему одному не справиться с большим монастырским стадом. А случись у него что-нибудь со скотом, пропади хоть одна овца — бессердечный казначеи может отнять у него стадо и выгнать его на все четыре стороны, как он выгнал старуху Долгор, когда у нее погибло несколько ягнят. Если уж мы друг другу не поможем, так кто же поможет нам?

В последнее время казначей стал говорить, что во всех страданиях бедняков виноваты маньчжурские чиновники да китайские торговцы. Стоит, мол, изгнать жадных маньчжуров и китайцев, и народ заживет хорошо, все долги скотоводов китайским фирмам будут списаны. "Уж больно разливается, точно соловей. Не верится что-то. Разве позволят батракам хоть пальцем тронуть имущество китайцев? А монастыри тоже им не уступают, в кабале держат хошун. Всем известно, что и сам казначей состоит в компании с китайскими торговцами, что он им закадычный друг. А там — кто знает, — может быть, и верно, что скоро жизнь станет легче? Дай-то бог!" — думала Того.

В людях жила неистребимая надежда на лучшую жизнь. А пока? Пока с каждым днем становилось все тяжелее; власти точно обезумели. Они придумывали все новые и новые налоги, которые аратам уже не под силу было платить.

Маньчжуры, словно чувствуя приближение часа своего падения, настойчиво стремились удержать Монголию. Для этого оккупационные войска, размещенные в Северной Халхе, спешно получали из-за Великой стены[115] самое современное вооружение, туда посылались лучшие офицерские кадры, вышколенные в офицерских училищах Японии.

В конце осени года Белой свиньи брат Ширчина уехал на осеннее пастбище, расположенное в долине Хултгэнэ. Однажды, когда Ширчин пас овец в степи, он увидел длинный караваи верблюдов. На первом верблюде сидела жена дзанги Сонома. Ширчин смутился: он был так плохо одет! Но караван быстро приближался, и Ширчин скоро оказался с женой дзанги лицом к лицу. Но без удивления поглядывала она на рваную одежду и дырявые гутулы Ширчина. Она участливо расспросила Ширчина о его жизни, достала из войлочного мешка конфеты, финики и другие сладости и протянула их юноше. Ширчин без утайки рассказал, как плохо живется ему у брата.

— Так возвращайся к нам! — предложила женщина. — Дзанги будет рад тебе. А уж о Цэрэн и говорить и нечего. После твоего отъезда она так скучала, будто с родным братом рассталась. До сих пор не может забыть тебя. Если вернешься, я сошью тебе все новое: и обувь, и одежду. А в Урге, говорят, сейчас беспокойно, — переменила она тему. — Маньчжурский амбань Сандо строит военные казармы, проводит телефон. Но говорят, что недолго придется ему пользоваться этим телефоном. — По приказу амбаня на большой китайской площади повесили на столбах керосиновые фонари, — рассказывала жена дзанги. — Свету от них чуть, а вони хоть отбавляй, лошади и верблюды шарахаются от этих фонарей. А жители возненавидели эти фонари, поразбивали их камнями. И песенку сочинили, что скоро с проклятым Сандо так же разделаются. По всей Урге идут разговоры, что и маньчжуров, и китайских чиновников, и торговцев скоро прогонят. На рынках ламы открыто говорят о том, что скоро господству маньчжурского императора придет конец, что настало время править монгольскому хану.

А еще говорят, что маньчжурский богдыхан недавно прислал в подарок нашему богдо стол красного дерева. Сам амбань вручил ему этот дар. А в ответ наш богдо надел на руки амбаня два золотых браслета.

Ламы считают это хорошим предзнаменованием: значит, богдыхан мирно передал свой престол нашему богдо, а богдо заковал грозного амбаня в цепи.

Затем женщина тихо добавила:

— Упорно толкуют, что скоро в хошунах наши будут набирать солдат. Из Кобдо и других мест хотят выдворить маньчжурские войска. Если начнется призыв в армию, в первую очередь будут брать бедняков, батраков и сирот. Богачи-то, как всегда, выкрутятся. Твой брат тоже, конечно, постарается увильнуть, а в армию пойдешь ты. Он еще и хвастаться будет, что-де родного брата не пожалел — послал воевать за родину. Давай-ка, Ширчии, пока не забрали тебя, поскорее перебирайся к нам. Муж постарается освободить тебя от военной службы. Ведь если тебе у брата живется плохо, то в армии будет еще хуже. Так что приезжай-ка к нам, а я уж скажу дзанги, чтобы он послал тебе коня или верблюда.

Слушая женщину, Ширчии невольно вспомнил свой позорный отъезд: на неоседланном чужом верблюде, под конвоем брата. Словно вор, которого взяли под стражу, уезжал он тогда. Юноша подумал, что дзанги непременно захочет утереть нос его брату — нарочно пришлет красавца коня или откормленного верблюда. Затем он представил себе, как встретится с дзанги и Цэрэн в своем рваном грязном дэле, в дырявых гутулах. "Чем так позориться, лучше пойти в армию", — подумал Ширчин и, расспросив у жены дзанги, где они кочуют сейчас, распрощался с нею.

Оставшись один, Ширчин долго смотрел вслед удаляющемуся каравану. В детстве не раз слышал Ширчин о том, что придет конец маньчжурскому господству, что придет и для монголов пора свободы. И припомнились юноше слова Батбаяра, который говорил, что всему бывает предел, что не может быть Монголия вечно бесправной и угнетенной. "Если бы старый Батбаяр был здесь, моя жизнь сейчас не была бы такой тяжелой и беспросветной. Он указал бы мне правильный путь, дал бы дружеский совет. Но что же мне делать? С кем посоветоваться? Может быть, мне, бесправному батраку, суждено стать солдатом армии, которая завоюет свободу своему народу? Может быть, действительно скоро моя родина будет свободной? Может быть, мне, бесправному батраку, суждено стать солдатом армии, которая завоюет свободу своему народу? Может быть, и я буду бороться за свободную жизнь? Если так, мне не стоит идти в батраки к дзанги. Что ж, если ленивый и распутный брат не хочет служить в армии, пусть остается дома и сам пасет своих овец.

На башне свое я знамя водрузил,

Свое перо в чернила погрузил,

Его расщеп алмазами точа…

Низами

Часть вторая

Хождение по мукам

I

Одряхлевший дракон

Сосчитал, измерил, разделил.

Из Библии

В управление ургинского амбаня из Пекина все чаще приходили вести одна другой хуже.

Властолюбивый маньчжурский амбань был убежден, что Северной Монголией нужно управлять твердою рукой. Чуть вожжи отпустишь — халхасцы тут же на голову сядут.

Однако авторитет маньчжурской империи среди монголов с каждым днем падал все больше, фактически ургииский амбань уже утратил власть и не мог больше влиять на ход событий. От его былого могущества не осталось ничего, кроме кичливости и никому теперь не нужного показного величия, — амбань стал похож на кастрированного верблюда, которого страшит даже череп верблюда-самца.

Пытаясь завоевать доверие народа, амбань издал даже секретный приказ, в котором предписывал не притеснять монголов, дабы по вызвать у них возмущения. Теперь офицеры маньчжурских войск хоть и расхаживали по рынкам Урги, как прежде, с важностью индюков, но уже не избивали людей на каждом шагу без всякой на то причины.

Монгольские чииовники прежде любили блеснуть своей "ученостью" и, зная хоть бы несколько маньчжурских слов, вставляли их к месту и не к месту.

Без конца пересказывали они то, что сказал маньчжурский амбань, каждое его слово повторяли на все лады. Но вот времена круто изменились. Теперь монгольские чиновники перестали козырять маньчжурскими словечками и рассказывать о беседах с амбанем. Теперь они твердили на каждом шагу "монгольское государство", "монгольский народ", уверяя, что самое высшее для них счастье — это называться учениками богдо-гэгэна. Слово "богдо" буквально не сходило у них с языка. Правда, были и такие, кто пытался сосать двух маток. Эти "на всякий случай" продолжали верно служить амбаню, донося ему обо всем, что говорили другие нойоны и чиновники.

Но, как гласит поговорка, человек, пасущий верблюдов, хорошо знает их нрав. Монгольские чиновники чувствовали, что маньчжурские власти начеку и, если разговоры эти дойдут до амбаня, им несдобровать. Поэтому они старались держать язык за зубами, особенно когда дело касалось государственных тайн, за разглашение которых можно было и головой поплатиться.

Князья и ханы, стоявшие за отделение Монголии от Китая, до поры до времени сочувственно относились ко всякому движению, подрывавшему могущество маньчжуров. Правда, при этом они сильно побаивались, как бы идея народовластия не овладела умами. И потому, как только из-за Великой стены донеслись первые вести о народном восстании, потомки Чингиса — нойоны и ханы Монголии, — словно по сигналу, прекратили междоусобную борьбу за престол еще не существующего государства. Когда же в Китае явно обозначилось движение за республиканский строй, смертельно напуганные нойоны быстро сговорились возвести в Монголии на ханский престол ургинского Джавдзандамбу-хутухту VIII. Он был тибетцем и вел свое происхождение от Ундур-гэгэна, считавшегося прямым потомком Чингиса.

Так был решен вопрос о главе возрождаемого монгольского государства, с которым родовитые князья и ханы Северной Монголии связывали все свои надежды.

Еще начиная со времен царствования русской императрицы Екатерины II, которую ламы считали воплощением богини Белой Дары, монгольские князья поглядывали на север. Теперь же ввиду нависшей угрозы установления республиканского строя единственное спасение своих вековых привилегий они видели в поддержке царской России.

Феодалы считали, что грозный двуглавый орел русского самодержавия не зря носит на своей груди богатыря, поражающего пикой дракона[116],— символ власти маньчжуро-китайцев. Этому изображению на русском гербе они придавали символическое значение.

В Китае события продолжали развиваться стремительно. И хотя правители маньчжурской империи все еще игнорировали нараставшее движение, но старинке называя его руководителей ворами и изменниками, всем было ясно, что у маньчжуров уже нет сил для расправы с пробуждающимся народом.

Монгольские нойоны хотели подготовить изгнание маньчжурских чиновников тайно, исподволь и, главное, без участия народа. Но, видя, что непомерно возросшие за последние годы налоги до предела озлобили людей, что гнет алчных ростовщиков и торговцев становится невыносимым и терпение монгольского народа истощается, князья начали действовать решительно.

Из числа сторонников самоопределения Монголии с ведома богдо-гэгэна были выделены четыре владетельных князя Северной Халхи и один влиятельный лама, вот они-то составили организационный центр, который должен был руководить подготовкой к образованию самостоятельной Монголии. В состав этого центра вошли: Ханд-ван — правитель тушетханского аймака, враг маньчжуро-китайцев и сторонник русской ориентации, Цэрэн-Чимид — казначей богдо-гэгэна Джавдзандамбы. Вместе с Ханд-ваном он нелегально ездил в Санкт-Петербург и рассчитывал поймать змею чужою рукой.

Намсарай-ван — постоянный собутыльник богдо. Этот строил свои расчеты на том, что Джавдзандамба пойдет в гору и прихватит с собой и его, своего дружка.

Чагдаржаб-ван — председатель ханульского сейма[117], личность, ничем не примечательная, так же как и пятый член центра — Далай-ван[118] Гомбосурэн — командующий войсками цэцэнханского аймака.

Девятого числа десятого месяца состоялось первое нелегальное совещание центра, на котором обсуждался вопрос о том, как изгнать ургинского амбаня.

Ханд-ван, выбив о пепельницу трубку и многозначительно оглядев собравшихся, лица которых смутно виднелись в слабом, неверном свете мигавшей красной свечи, тихо и медленно, как бы прислушиваясь к своим мыслям, проговорил:

— Наше письмо амбаню Сандо, тайком переданное через отважного Джамбу-тойна[119], до сих пор не дало никаких ощутимых результатов. Пока не заметно, чтобы амбань был встревожен или напуган и собирался покинуть Ургу. Придется завтра утром еще раз испытать его. Но теперь мы пошлем ему письмо уже от имени всех четырех князей. Мы потребуем, чтобы он срочно выдал вооружение и обмундирование на четыре тысячи человек, якобы выделенных для отправки в Пекин в целях охраны священной особы императора от преступных элементов. Это должно напугать его. Пусть поймет наконец, что нас голыми руками не возьмешь, что у нас наготове четыре тысячи воинов.

Главный лама, перебирая душистые сандаловые четки, поддержал Ханд-вана:

— Надо предъявить амбаню ультиматум и потребовать, чтобы он дал ответ нашим представителям не позднее чем через три часа после получения письма.

— …и если в течение этого времени он не ответит, у нас будет полное основание изгнать его, — перебил Чими-да Ханд-ван. — А в это время по указу богдо наш центр, преобразованный во Временное правительство, должен веять власть в свои руки. В противном случае народ возьмется за дело сам, поднимется мятеж, а мы, вместо того чтобы руководить движением, окажемся в хвосте.

— Так. А кто же из нас отправится к Сандо? — спросил Намсарай-ван, обдав присутствующих водочным перегаром.

— Ни мне, ни главному ламе на этот раз идти к нему нельзя. Амбань и так уже пытался придраться к нам за то, что мы ездили в Петербург. К счастью, у него не оказалось достаточного количества фактов. Но с тех пор он затаил на нас злобу, — с сердцем проговорил Ханд-ван.

— Как бы то ни было, ясно одно: к амбаню должны явиться люди, занимающие видное положение. Это произведет на него должное впечатление, — проговорил Намсарай-ван.

— По мнению Намсарай-вана, выходит, что в пасть барса первыми должны попасть я и Гомбосурэн? — улыбнулся Чагдаржаб-ван. — Ну что ж, какая бы опасность вам ни грозила, мы спокойны, как гора Тайшань. Однако по повелению богдо после нас к амбаню придется пойти уважаемому Намсарай-вану. Недаром старинная поговорка гласит: воин на службу царскую идет, когда настанет его черед, а когда на ханскую — может выставить себе замену.

Гомбосурэн был доволен, что ему не придется в этом деле играть первую роль. Он рассуждал так: если затея провалится, ему нетрудно будет свалить всю ответственность на тех, кто постарше чином, а самому благополучно улизнуть в кусты. Он невольно улыбнулся, подумав об этом.

— Что ж, Намсарай-ван, выходит по поговорке: последнему верблюду всегда достается груз потяжелее.

На другой день вечером Намсарай-ван подъезжал к резиденции амбаня, время от времени притрагиваясь рукой к висевшему у него на шее бурхану в серебряной оправе. Этот бурхан, освященный богдо-гэгэном, обладал силой помогать в борьбе с заклятыми врагами и дарить долголетие его владельцу.

Прочитав на каменном столбе надпись на маньчжурском, монгольском и китайском языках: "Чиновники и простолюдины, спешивайтесь здесь!" — он проворно спрыгнул с коня, передал поводья своему телохранителю и не спеша, важно направился к амбаню.

Амбань Сандо сидел в кресле и читал письмо, в руке он держал кисточку, всем своим видом показывая, что он очень занят.

— Время сейчас тревожное, прошу не взыскать, я, к сожалению, не имел возможности встретить вана и оказать ему почести, как он того заслуживает, — проговорил амбань, — а теперь, дорогой ван, садитесь и рассказывайте, какой же мудростью вы хотите просветить меня.

Намсарай-ван догадался, что Сандо просто-напросто издевается над ним, и от неожиданности сначала растерялся. Это не ускользнуло от проницательного маньчжура. Еще раз взглянув на гостя, он продолжал:

— Надо полагать, ван пожаловал за ответом на письмо нойонов, доставленное мне утром? Ну что ж, желание нойнов охранять священную особу императора заслуживает одобрения. Однако мне кажется несколько наивным считать, что четыре тысячи рекрутов, не державших в руках ничего, кроме четок и молитвенных вертушек, могут стать надежной охраной императорской особы. Сын неба не нуждается в подобных телохранителях. Ван, вы человек разумный, подумайте, стоит ли отвечать на письмо, достойное лишь детей, хотя под ним и стоят подписи всех ваших нойонов, — закончил свою тираду амбань, стараясь прикрыть насмешку дружелюбным топом.

Едва дослушав эти слова, разгневанный Намсарай-ван произнес:

— Многоуважаемый министр, если вы не хотите ответить на ото письмо, то по поручению всех наших валов и гунов, пославших меня к вам, я должен заявить, что мы, монголы, единодушно решили стать хозяевами своей земли, провозгласить независимость и возвести на престол богдо-гэгэна Джавдзандамбу. От имени Временного правительства Монголии я предлагаю вам выехать из пределов нашей страны в течение трех дней. Наша уртонная служба обеспечит вас повозками.

Встревоженный столь решительным заявлением, Сандо вскочил и с растерянным видом принялся то снимать, то снова надевать свои очки. Потом, немного успокоившись, он сел, но долго еще не мог вымолвить ни слова.

Амбань всегда считал Намсарай-вана человеком бесхарактерным и слабовольным. И вот как заговорил вдруг этот ван! Амбань не мог прийти в себя от изумления. Нам-сарай, заметив растерянность маньчжура, окончательно осмелел и уселся без приглашения хозяина.

Наконец амбань собрался с мыслями и проговорил:

— Ну хорошо. Вполне возможно, что многие ваны и гуны недолюбливают меня. Они могут даже попытаться избавиться от меня. Это особый вопрос. Но заявлять об отделении Монголии от великой маньчжурской империя… слишком смелая затея! Мне кажется, эта мысль не что иное, как результат подстрекательства из-за границы. Но как может повторять эту мысль человек, который неизменно пользовался милостями небесного императора великой империи. Если ваны и гуны и приняли ошибочное решение, они должны одуматься и немедленно отказаться от этой опасной и вредной идеи. И чем скорее они это сделают, тем лучше.

— Я прибыл к вам отнюдь не для обсуждения решений Временного правительства, а лить для того, чтобы довести их до вашего сведения. Меня уполномочили спросить вас: согласны ли вы добровольно объявить своим чиновникам, что Монгольское правительство, которое отныне не считает себя связанным с государством дайцинов, отстранило вас от занимаемой должности? При этом я считаю нужным предупредить, что, если вы прибегнете к военной силе, ничего, кроме вреда, вам лично это не принесет. Самое благоразумное в вашем положении — приказать своим войскам немедленно сложить оружие, — закончил Намсарай-ван тоном, не терпящим возражений, после чего встал и медленно, вразвалку направился к выходу.

Пораженный амбань словно прирос к креслу и лишь растерянно моргал, глядя вслед уходящему монголу. Сан-до впал по собственному опыту, как опасен гнев лам. Однажды они окружили его паланкин и забросали его камнями, и он был вынужден к вечеру того же дня со всей семьей перебраться в дом русского консула.

На другой день на улицах, площадях и базарах Урги было необычайно оживленно, а керосиновые фонари, повешенные по приказу амбаня на высоких столбах и особенно густо усеявшие китайскую площадь, стали излюбленной мишенью ребятишек, которые со свистом и улюлюканьем запускали в них камни. Множество людей собралось у торговых фирм, владельцы которых в панике бежали, бросив все свое имущество на произвол судьбы. Люди спешили сюда со всех концов города, добирались кто как мог. Всем хотелось посмотреть, как будут уничтожать долговые книги. На воротах китайской фирмы висело объявление, оповещавшее население о том, что маньчжурский амбань изгнан и что Монголия навсегда отделилась от маньчжурской империи. Возле объявления шумела толпа. Люди читали и перечитывали сообщение. Верхом на лошадях то и дело подъезжали радостные, разряженные в разноцветные дэлы мужчины и женщины; то там, то здесь раздавались задорные песенки и прибаутки, высмеивающие незадачливого амбаня Сандо и его вонючие фонари, певцов окружали и пешие и конные, слушатели охотно бросали им мелочь и громко смеялись, услышав особенно меткую шутку. Толпы нищих бродили по торговым рядам. Они на ходу сочиняли и рассказывали разные смешные истории. Высокомерные китайские купцы, узнав о том, что несколько ростовщических фирм конфисковано, присмирели, стали очень вежливыми и даже угодливыми. О старых долгах они сейчас даже не заикались, наоборот, все наперебой старались предложить своим должникам новый товар.

У резиденции амбаня собралась большая толпа. Здесь были и ремесленники, и стражники в куртках с нашивками, и писаря, и разные мелкие чиновники. Они со злорадством наблюдали, как их вчерашние хозяева, маньчжурские чиновники, еще недавно наводившие на них страх, потеряв былую спесь, покидают насиженные места, сами выносят узлы, чемоданы, обтянутые сыромятными кожами, деревянные сундуки, сами грузят свое имущество на телеги, запряженные ослами и мулами.

— Полюбуйтесь, сколько нахапали эти чертовы маньчжуры! Поди-ка, приехали к нам в стоптанных башмаках, а теперь! Тьфу! — сердито плюнул старик, глазевший на толстого маньчжурского чиновника, который со своей не менее толстой половиной, тяжело сопя, тащил громадный узел с вещами.

Плевок старпка чуть не угодил в узел, по толстый маньчжур лишь вздрогнул и заискивающе заулыбался.

В ото время, с трудом пробираясь сквозь толпу, какой-то приезжий старичок подошел к маньчжурскому чиновнику и, к его удивлению, согнувшись в низком поклоне, сказал:

— Высокочтимый, я прибыл к вам, чтобы получить от вас назначенное мне количество ударов бандзой…

— Теперь ты получишь их от монгольских нойонов, — съехидничал маньчжур.

Слова маньчжура вызвали в толпе гул возмущения, а старик начал рассказывать окружившим его людям:

Еще летом меня приговорили к двумстам ударам бандзой за то, что я не выполнил повинность. Да я упросил чиновника в своем хошуне, чтоб меня наказали не сразу — шутка ли вынести двести ударов, — а разделили на четыре месяца, по пятьдесят ударов в месяц. Вот вчера я и приехал за первой порцией, да в пути уж больно устал и решил отдохнуть до утра. Однако я и сейчас очень слаб и, наверно, не выдержу пятидесяти ударов.

Выслушав старика, Черный Мастер, только что подъехавший верхом на верблюде (а ведь еще до вчерашнего дня смельчаки, рискнувшие подъехать сюда на коне или верблюде, подлежали наказанию ударами бандзы), удивленно спросил:

— Ты разве не знаешь, что амбаня выгнали, а теперь выгоняют и его холуев? Зачем ты просишь о наказании? Может, ты хочешь, чтобы тебя избили на память об амбане?

— Тебе легко рассуждать! А коснись до дела, и повернется все по-другому, — ответил старик. — Маньчжуров-то выгнали, да наши-то нойоны и чиновники остались на мосте… Вернешься домой, а в канцелярии спросит: "Почему не получил наказание?" Что я им отвечу?

— Пожалуй, ты правильно рассудил, старик. Чиновники хошунной канцелярии — на то они и чиновники — могут потребовать исполнения приговора. Уважаемый господин, ну-ка дай-ка этому старику грамоту, что ты с ним в расчете, — предложил тоном приказа кузнец, обращаясь к толстому маньчжурскому чиновнику.

Чиновник что-то буркнул себе под нос и отвернулся.

— Ах вот ты как?! А ну пиши сейчас же бумагу, пока я тебе не оторвал твою паршивую косу вместе с дурной башкой! — приказал Черный Мастер и, нагнувшись, ухватил чиновника за косу.

— Хорошо, хорошо, сейчас напишу, — испуганно пролепетал чиновник и бухнулся кузнецу в ноги.

Толпа ликующе зашумела.

— Удивительное дело! Правду говорят: будешь жить, напьешься из золотой чаши. Люди! Видали, как маньчжурский чиновник кланялся в ноги простому арату? — воскликнул старик и рассмеялся от всей души.

— Этот старик приехал еще вчера, так что ты пометь бумагу вчерашним днем! — И, обратившись к толпе, кузнец крикнул: — А ну, молодцы! Кто из вас обучен грамоте, проверьте, что он там написал, а то как бы этот маньчжур не надул старика.

— Я умею читать по-монгольски!

— А я по-маньчжурски! — раздались голоса.

Один стражник, прихватив с собой еще несколько человек, привел чиновника в опустевшую канцелярию, где тот трясущимися руками написал справку.

— Ну, отец, это будет последняя бумага, направленная из управления амбаня в канцелярию вашего хошуна, — торжественно произнес стражник, обращаясь к старику.

Спрятав справку за пазуху, старик обернулся к Черному Мастеру, поблагодарил кузнеца:

— Неужто пришел конец моим страданиям? Радость-то какая! Спасибо тебе, добрый человек, научил меня, старого, уму-разуму. От души желаю, живи в счастье до ста лет!

— Пусть будет так! — тихо ответил кузнец и тут же обратился к толпе: — Слова эти напомнили мне кое о чем. Люди! А ведь мы забыли, совсем забыли о тех, кто по вине маньчжурских лихоимцев безвинно томится в тюрьме амбаня. Господа чиновники, конечно, не додумались освободить несчастных узников. Так освободим же мы этих бедняков, посаженных за долги нойонов, которые в пекинских кабаках прокутили наше достояние!

— Веди, веди нас, кузнец! — закричали кругом. Пешие уселись на лошадей и верблюдов позади всадников, и вся эта разноликая масса, как несущаяся с гор снежная лавина, покатилась в сторону тюрьмы, вбирая в себя по пути всех встречных.

Тюремное начальство, выслушав требование толпы, заявило, что имеет приказ об освобождении только двух арестантов, заключенных в тюрьму за связь с аратами, ограбившими ростовщиков из хошуна Сан-бээс. Тюремные чиновники упорно не соглашались освободить остальных узников. Это вызвало всеобщее негодование. Толпа зашумела и с криками "Долой!" ринулась в тюрьму. Надзирателей в миг обезоружили и начали избивать. Двери камер были распахнуты настежь. Тюрьма наполнилась звоном, стуком, треском. Арестантам разбивали железные кандалы, рубили деревянные колодки, в которые они были закованы. Заключенные покидали камеры, похожие на вонючие гробы.

Обросшие, грязные — не люди, а живые скелеты, — несчастные узники со слезами на глазах благодарили своих избавителей. Тюремный двор заполнялся народом.

Кузнец, заметив, что тюремные надзиратели под шумок сбежали, обратился к заключенным:

— Ну, теперь расходитесь побыстрее, а не то вас снова загонят в этот ад. Надзиратели хоть и улизнули, но начальство это дело так не оставит, вряд ли ему понравится паше вмешательство. Так что скрывайтесь-ка поживей! И никому ни слова! Если спросят, кто, мол, освободил, отвечайте, что освободил народ, а кто именно не знаете. Ну, быстрей расходитесь.

Кто-то крикнул:

— Верные слова говорит этот человек! — И толпа мгновенно растаяла.

А Намарай-вана так и распирало от гордости: он герой, это он освободил страну! Но когда до него дошло известие, что ургинцы освобождают заключенных, он пришел в ярость.

— Как они смели освободить заключенных самовольно! Нарушители закона понесут строгое наказание!

В центральную тюрьму был спешно направлен отряд конных стражников. Но тюрьма уже опустела.

II

Ханская милость

О люди бедные, слепые!

Зачем вам изверги-цари?

Зачем кровавые псари?

Ведь не собаки вы цепные.

Тарас Шевченко

В здании Временного правительства день и ночь десятки писарей и их помощников переписывали манифесты, приказы, объявления. Гонцы везли их в канцелярии правителей четырех аймаков Северной Монголии и шести сеймов Южной Монголии. А в Ургу в ту зиму (это был год Белой свиньи) со всех сторон мчались курьеры. Они безжалостно загоняли лошадей, по всем дорогам белели лошадиные кости. А из Урги гонцы день и ночь развозили срочные пакеты с изображением летящей птицы и со словами: "Лети! Лети!"

Навстречу гонцам в окружении пышных свит мчались местные князья. Временное правительство вызывало их на различные совещания. Каждый надеялся получить более высокий пост или новое почетное звание от богдо-гэгэна, который собирался сесть на престол Монгольского государства. Так голодные вороны слетаются на падаль.

Как впереди волка летят вороны, как, возвещая о дожде, поднимается ветер, так впереди нойонов и хутухт мчались гонцы, возвещая об их появлении. Послы эти требовали приготовить побольше хорошей еды, поставить новые, украшенные дорогими коврами юрты с красными крышами и день и ночь топить эти юрты, ибо на ночлег здесь остановится важный лама или нойон.

Все измучились, особенно старики и старухи, на чьи плечи лёг непосильный труд встречать высоких гостей. Аратам, отбывавшим уртонную повинность, лишь днем, да и то ненадолго, удавалось прикорнуть в черных юртах уртонов, где толпились и грелись солдаты. Солдаты двигались из тушетханского, цэцэнханского и двух восточных аймаков, которые прежде находились в подчинении маньчжурского амбаня. Три тысячи оборванных и голодных солдат день и ночь шли в сторону Урги. Один раз в сутки, вечером, им давали кусок козьего мяса. Араты жаловались солдатам:

— Мы совсем выбились из сил. Нет числа нойонам — и чужим и своим. Они движутся через уртон друг за другом, как прожорливая саранча. За год столько не молишься, сколько за день отвесишь нм поклонов. Они пожрали всех наших лучших баранов. У нас уже и тощих коз для солдат почти не осталось. И чего это такая уйма людей скачет взад и вперед? Они хуже волков, вконец нас разорили. Скоро и лошадей совсем не останется. Как мы будем без лошадей пасти скот?

— И нам живется не лучше, — отвечали солдаты. — Мы не меньше терпим, чем вы. Днем наливаешь брюхо незабеленным чаем, а на ночь подкрепимся кусочком поганого козьего мяса, да и в путь. Только тем и успокаиваешь себя, что служишь теперь не ненавистному маньчжурскому императору, а родной Монголии. Давно уже ламы пророчат, что Восьмой богдо будет последним богдо, что при нем Монголия избавится от маньчжурского ига, станет свободной и богдо возведут на ханский престол. Он проживет сто двадцать лет, и в его царствование наступит счастливая жизнь для народа. Это время близится. Мы избавляемся от гнета маньчжур и китайцев и скоро увидим, как богдо-гэгэн будет возведен на престол. Мы выгоним из Монголии жадных китайских торговцев и ростовщиков, маньчжурских амбаней, чиновников и их войска. Наш Чойжин[120] оградит нас от всех напастей, и не за горами счастливое время, о котором рассказывают легенды.

Каких только слухов не рождалось в степи. Народ мечтал о счастливом будущем, но в силу отсталости, невежества и суеверия видел это будущее в кривом зеркале религиозных предрассудков.

Со всей страны в Ургу съезжались люди, чтобы своими глазами увидеть церемонию возведении богдо гэгэна на ханский престол. На улицах и площадях, на рынках и толкучках — всюду было людно, везде царило веселое оживление. По всей Урге с утра до вечера играли на хурах музыканты, гадали гадальщики, показывали свои диковинные номера фокусники, клянчили подаяние нищие, бродили солдаты, заигрывавшие с молодыми лоточницами. На каждом шагу встречались представители самых различных народностей. Круглолицые баргуты с завистью посматривали на маузеры в больших деревянных кобурах с серебряной отделкой и на карабины, которые с гордостью носили похожие на китайцев проворные харчины и чахары, повсюду сновали широкоплечие и горбоносые торгуты, обитающие у подножия снежного Тарбагатая, смуглокожие кукунорские и цайдамские монголы, невозмутимые тибетцы, одетые, как и тангуты, в широченные дэлы, с большими тибетскими кинжалами за широким поясом. Урга была в эти дни наводнена людьми, говорящими на пяти языках.

Девятого числа одиннадцатого месяца года Белой свиньи — итог день был указан как наиболее благоприятный день лучшими монастырскими астрологами монастыря Гандан — большая площадь перед Желтым дворцом с утра начала заполняться людьми.

Старики и старушки, мужчины и женщины, нарядно одетые, стройные девушки в шелковых, подбитых белой мерлушкой дэлах, обойдя монастырь по движению часовой стрелки, останавливались у красного забора перед Желтым дворцом. Словно из-под земли появились тучи лоточников. Они продавали леденцы, сушеные фрукты и серебряные перстни с изображением Перуна.

В час Змеи[121] около Зеленого дворца на берегу Толы заиграла труба. Конные охранные войска богдо стали продвигаться по обеим сторонам дороги к Желтому дворцу. Над войсковыми колоннами величественно развевались на ветру желтые, синие, белые, зеленые штандарты командиров десятков, сотен и других подразделений. На солдатах были суконные синие шапки-ушанки, подбитые черной мерлушкой и окаймленные красной полоской, синие шелковые дэлы и жилеты, кавалерийские набедренники, обшитые серебристой парчовой каймой. Серебряная насечка ружей, седел и уздечек ярко блестела на солнце.

Когда головные всадники доехали до триумфальной арки у Желтого дворца, возведенной маньчжурским императором в честь богдо-гэгэна, трубачи затрубили в раковины и воины от Желтого дворца до Зеленого зимнего дворца разом повернулись лицом друг к другу, образовав живой коридор.

Араты с восхищением глядели на солдат монгольской армии — как они прекрасно выглядят, эти всадники, восседающие на гладких, сытых конях, какие они все молодые, стройные, сильные!

Два командира, возглавлявшие колонны, и два бойца с горнами из белых оправленных в серебро раковин поскакали обратно, в сторону Зеленого дворца. Они мчались по живому коридору, всадники застыли, как каменные изваяния. Как только они достигли ворот Зеленого дворца, раздался пушечный выстрел. Бойцы спешились. Вскоре раздался второй выстрел, потом третий. Это был сигнал — богдо выезжал из дворца. Толпа зашумела. Морозный воздух наполнили мелодичные звуки — заиграла украшенная серебром сандаловая флейта. Вскоре показались развевающиеся пятицветные знамена и большой желтый балдахин.

Впереди, торжественно восседая на белоснежном коне, ехал лама в желтом шелковом доле. Это был предводитель кортежа Джавдзандамбы-хутухты. За ним следовал лама в малиновом шелковом доле, державший на древке в золотой рамс картину с изображением символов счастья — бондохорло — в золотой раме, там было написано три ряда цифр, которые сверху вниз, справа налево и по диагонали дают в сумме 15:

4 9 2

3 5 7

8 1 6

Цифры были написаны как раз на печени маленькой черепахи, а вокруг были нарисованы животные двенадцатилетнего календарного цикла; мышь, бык, тигр, заяц, дракон, змея, лошадь, овца, обезьяна, курица, собака, свинья, а также изображены символы неба, земли, молнии, горы, ветра, огня, воды.

За ламой, державшим изображение бондхорло, на черном коне ехал еще один лама в темно-коричневом шелковом доле; он вез треугольную хоругвь заклинаний, за ним следовал лама с большим желтым штандартом, за которым везли еще два небольших. Затем на белом коне ехал атлетического сложения человек в лисьей шапке. В руках он держал треугольный белый флаг, концы его в виде треугольников трепетали на ветру, как языки пламени; за ним двое всадников везли два голубых тибетских знамени; следом ехал человек в ярком дэле, за спиной у которого висели лук и богато разукрашенный колчан со стрелами. Затем на спине лошади везли пушечку, а следом медленно ехал смуглолицый лама с хоругвью грозного гения-хранителя, он то приподнимался, то опускался в седле в такт шагу лошади. За ним следовали еще двое лам с маленьким и большим бурханами. Позади них покачивался на коне лама, державший в руках аптечку со снадобьями, а за ним еще один вез шелковые подушки.

Позади всех ехали министры. Опоясанные дорогими саблями, они двигались с важностью, какая приличествовала их высокому званию. За министрами двенадцать чиновников и лам вели оседланного коня. Седло лошади было украшено драгоценными камнями. И только за этой группой показались шестнадцать лам-телохранителей, которые несли паланкин, где находился виновник торжества — богдо. Он был в бобровой шапке, в дорогом златотканом парчовом дэле, подбитом соболями. Подслеповатые глаза его были скрыты за темными очками, отчего лицо казалось бесстрастным. За паланкином двое лам несли большой желтый шелковый зонт с изображением девяти драконов, а еще двое — опахало из павлиньих перьев. По сторонам паланкина — шесть знаменосцев с большими флагами в руках, четверо рослых лам несли толстые бичи на плечах. Группу замыкали два флейтиста.

За паланкином богдо восемь слуг несли паланкин Цаган Дара-эх — супруги хана, тучной белолицей женщины с румянцем во всю щеку, в жемчугах и драгоценных камнях. Лицо было спокойно, но лихорадочно горящие черные глаза невольно выдавали радость — сбывалась ее давняя мечта.

Вокруг паланкина на породистых конях гарцевали в богатой одежде десять тайджи. Седла и конские уздечки отделаны золотом, серебром и кораллами. Отлитые из бронзы стремена сверкают старинными золотыми и серебряными насечками, но народному поверью, такие стремена охраняют наездников от несчастий.

У тайджи с левой стороны висят дорогие луки, а справа — серебряные колчаны с множеством стрел.

Какой-то бедно одетый подслеповатый старик, стараясь получше рассмотреть торжественное шествие, сказал стоявшему около него приятелю:

— А ведь правду, должно быть, говорят, что в Зеленом дворце едят по пять раз в день. Смотри, как разжирела на харчах тангута его бледнолицая баба. Хоть бы раз в жизни удалось досыта поесть того, чем они обжираются каждый день!

Старик в старой потертой шапке, с седой растрепанной косой миролюбиво ответил:

— Ну, сегодня-то и мы, наверно, наедимся досыта. Ведь как-никак богдо-гэгэн восходит на престол. Такое не каждый день случается! Сегодня ургинцам придется раскошелиться. Чем злиться, полюбуемся лучше на праздник. Какое нарядное шествие! Сколько знамен развевается! А сколько лам, послушников и нойонов! И не счесть! Да все в каких красивых одеждах!

— Нашел чему радоваться! — возмутился первый старик. — Вот из-за этой роскоши мы с тобой и бедствуем. Видал нашего нойона? Кусок жира в собольих мехах да шелках. Это наши стада обернулись в его шелка и соболя, а мы с тобой, хоть и корпим ночами, согнувшись в дугу над молитвенным цилиндром, а живем хуже бродячих собак. Когда же придет этому конец?

Старик с седой косой дернул соседа за рукав и испуганно прошептал:

— Уймись, дурья голова! Замолчи! Если услышат — пропадем!

Старик что-то беззвучно прошептал и уставился холодными злыми глазами на пышную церемонию.

По мере того как приближалась процессия, солдаты, вытянувшиеся цепью вдоль дороги, низко склонялись в поклоне. Шествие приближалось к Желтому дворцу. Толпа людей теснилась к красному забору в надежде увидеть "живого бога". Выполнявшие роль стражи ламы-силачи, орудуя длинными палками, безжалостно сыпали удары направо и палево. Доставалось всем: и старым и малым, и мужчинам и женщинам. Один из лам, огромный верзила, отличался особенной свирепостью, он был похож на голодного волка, напавшего на стадо.

Даргай, Алтанхояг и Сайнбилэг с товарищами приехали на Чахара накануне торжества. Проталкиваясь вперед, Алтанхояг говорил:

— Смотри, как бесится эта безмозглая скотина! До чего же эти ламы над людьми издеваются, глядеть тошно… Ну-ка, благословлю я разок этого стервеца, чтобы он не издевался над стариками и старухами. Дайте-ка мне дорогу, благочестивые братья, я попробую обуздать ату скотину, — сказал Алтанхояг и, словно лебедь, разрезающий волны, поплыл сквозь толпу. Сайнбилэг и Даргай хорошо знали, что Алтанхояг не выносит, когда обижают слабых, и следовали за товарищем неотступно, как цыплята за наседкой. Алтанхояг быстро приближался к цели — недаром он был борцом.

Он подошел к свирепому ламе как раз в ту минуту, когда тот сбил с ног молодую женщину и ударил ее в живот.

Женщина упала без чувств. Стоявшая рядом с ней тщедушная старушка закричала:

— Ой, дочку мою убили!

Старуха попыталась было закрыть женщину своим телом, но разъяренный лама пнул и ее, и она, как котенок, полетела в толпу.

В толпе поднялся шум, все открыто возмущались такой жестокостью.

Не помня себя от возмущения, Алтанхояг, как разъяренный слон сквозь джунгли, ринулся вперед и изо всей силы ударил ламу в переносицу. Что-то глухо хряснуло. Громадной тушей лама тяжело рухнул под ноги коню того самого тайджи, который в процессии богдо вез лук и колчан со стрелами. Конь упал на колени, всадник вылетел из седла, сбив с ног впереди идущего знаменосца. В испуге знаменосец выпустил из рук древко знамени. Поднялась суматоха. Воспользовавшись замешательством, трое смельчаков скрылись в толпе. Солдаты отнесли безжизненное тело ламы, похожее сейчас на плохо набитый мешок с шерстью, в сторону от дороги. Тайджи встал, отряхнул с себя грязный снег и, вскочив на коня, поскакал догонять процессию, которая уже достигла ворот Желтого дворца.

Как только паланкин богдо приблизился к Желтому дворцу, грянула музыка — это заиграли выстроившиеся здесь флейтисты. Чиновники, низко кланяясь, передали в дар богдо от имени хошунов и сеймов "девять белых" — восемь коней и одного верблюда, в знак признания богдо главой государства. Шеи животных были обвязаны красными, желтыми, белыми и синими хадаками, соболями и всевозможными украшениями.

Во время церемонии позади ванов, гунов, хамб и прочей знати у ворот Желтого дворца стояли несколько особняком три человека. От чиновной знати они отличались тем, что у них ни на головных уборах, ни на жилетах поверх дэлов не было никаких знаков отличия. Не было у них в руках и четок — неизменной принадлежности высших лам. В одном из них мы без труда узнали бы нашего старого знакомого — богача Лодоя, двое других — Буянт и Хишит — были крупные китайские купцы, которые поставляли товары самому богдо и его казне.

Лодой, как мы знаем, был тонкий пройдоха. Пронюхав, что Сайн-нойон-хан ищет белого верблюда в подарок богдо, он выбрал у себя в табунах лучшего верблюда и приподнёс его хану вместе с серебряными удилами.

Сайн-нойон-хан оценил усердие Лодоя по достоинству. Он включил богача в число представителей аймака, которые должны были приветствовать богдо.

Богдо вошел в обтянутую снаружи желтым шелком тридцатигранную юрту, здесь была его официальная резиденция. Лодой был доволен, он чувствовал себя на седьмом небе. Еще бы! Он удостоился чести присутствовать на молебне вместе с министрами, с самой родовитой и чиновной знатью. И он думал про себя: "Мне сегодня посчастливилось лицезреть богдо-гэгэна в награду за благодеяния, на которые я никогда не скупился".

Приближался час возведения Джавдзандамбы-хутухты на престол хана Монголии. Час этот как самый благоприятный был указан лучшими астрологами Урги. Наконец прогремел пушечный салют. Настал момент церемонии.

У входа в юрту стояли два стража, которые зорко следили за порядком. Лодоя и китайских купцов они впустили последними. Войдя в юрту, Лодой послушно встал на указанное ему место и огляделся. Роскошь внутреннего убранства поразила его. Для хутухты, его супруги, для ханов, нойонов и высших лам были приготовлены кресла.

Кресла хутухты и ханши, украшенные тончайшей резьбой работы лучших монгольских мастеров, выделились богатством отделки.

Лама-церемониймейстер громко объявил о начале церемонии. Согласно исконной традиции, установленной великими монгольскими ханами, Сайн-нойон-хан Намнансурэн сначала произнес молитву, а затем огласил юрол[122] по случаю возведения хана и ханши на трон:

Да будет мир и благоденствие!

Из страны Сукавади спустился я,

Дал мне Далай-лама повеленье,

И Панчей жезл Благословенья дал.

Хоншим бодисатва Очирдара я.

Тысяча ног и десять тысяч ушей у меня,

Я принял образ семидесяти пяти Махакал.

Для четырех аймаков и семи хошунов

Последователей моих в Халхе

Светлым Святым призван быть я на земле.

Богдыханским повеленьем воссел я

На трон учения святого в Халхе,

Золотую печать веры держу в руках,

Для блага религии и счастья живущих.

Ради всех, ставших матерями живых,

Сижу я на троне.

Мой народ, Халху, Три тысячемирия

За шесть времен дня и ночи

Шесть раз посещаю я,

Но дым табачный затмевает сияние солнца и луны,

Водка, выпитая вами, реками и морями разлилась,

И не переправиться мне через них!

Десять черных грехов, содеянных вами, видны

На ладонях моих, словно в зеркале владыки смерти!

Сокрушаюсь я, хутухта, сердцем видя все это,

Печалюсь я, ибо войны будут великие в Поднебесной,

Печалюсь я, ибо вижу бои на улицах городов,

Печалюсь я, ибо тяжко будет людям в Поднебесной,

Печалюсь, ибо гибнуть будут подданные Великого Хана,

Печалюсь я, ибо одежды будут, а носить их будет некому,

Печалюсь я, ибо пища и питье будут, а некому будет есть и пить!

Печалюсь я, ибо трудно будет пережить год Белой мыши,

В год грядущий Белой мыши зарыдает небо тяжко!

Молитесь всюду Буддам и богам, возжигайте лампады и куренья!

Вам молимся и просим Воссесть на троны пышные свои.

Руками золотыми нас благословить!

Во время чтения юрола Лодой с благоговением и надеждой взирал на важные красные лица нойонов и высших лам, облаченных в парчовые одежды. "Не так уж часто приходится стоять вот так, совсем рядом, с людьми небесного происхождения, с нойонами, ханами и высшими ламами", — думал он. Лодой пристально всматривался в каждое лицо, словно решил запомнить их на всю жизнь. Он благодарил судьбу за то, что она послала ему такой дар — своими глазами ему посчастливилось увидеть возведение богдо на ханский трон. Простому смертному и не приснится такая удача! Эта мысль даже растрогала Лодоя. Молитвенно сложив ладони, он внимательно рассматривал внутреннее убранство ханской резиденции.

В центре под большим круглым таганом горел огонь, повсюду стояли диковинные вещи.

Грубое застывшее лицо богдо, хотя и было наполовину скрыто большими черными очками, несло печать тупоумия и вырождения. Оно напоминало грубо вылепленный лик бурхана. Но богобоязненному Лодою лик богдо казался исполненным неземного величия. Он умиленно взирал сквозь чад благовоний на богдо и его госпожу, застывших, словно изваяния, на золоченых креслах. И вместе со всеми, кто находился в юрте, в молитвенном экстазе он воздевал руки кверху и падал ниц.

Лама, руководивший церемониалом, громко произнес:

— Слушайте благословенный указ возведенного миром, возродившего религию, приносящего счастье людям главы религии и государства, светозарного, десятитысячелетнего богдо-хана!

При этих словах да-лама Цэрэн-Чимид, преклонив колени, принял указ хана и, получив благословение, огласил его. В своем первом указе новый хан как из рога изобилия осыпал милостями государственных министров, нойонов и высокопоставленных чиновников, он щедро раздавал награды, чины и звания.

По указу хана были награждены знаком отличия чиновника пятой степени — синим отго [123] — двое уже известных нам китайских купцов-ростовщиков — Буянт и Хишит, которые завоевали расположение богдо, сделав ему ценные подарки.

В числе награжденных синим отго оказался и Лодой. Услышав свое имя в указе, Лодой покраснел, его будто обдало жаром. От радости у него так зашумело в ушах, что он чуть не лишился слуха…

Далее в указе перечислялись имена награжденных нойонов, лам и чиновников рангом пониже. Но это Лодоя уже не интересовало. После первого указа был зачитан второй — об освобождении из тюрем людей пожилого возраста и о переводе в армию молодых и здоровых арестантов.

Проворные и юркие подростки-глашатаи, выполнявшие поручения дворцовых чиновников, мгновенно передавали толпам людей все, что происходило в резиденции хана.

Выслушав очередное сообщение, какой-то приезжий старик спросил:

— Сынок, а что говорится в ханском указе о нас, об аратах и крепостных? Не слышал ли ты об уменьшении податей? Не освободил ли нас наш добрый богдо-хан от уплаты китайским ростовщикам его долгов и долгов, которые наделали нойоны?

— Нет, дедушка, об этом в указе ничего не сказано. Слышал я только, что двое китайских купцов — Буянт и Хишит — и монгольский богач Лодой из хотуна Лха-бээс награждены синим хрустальным отго.

— Пусть лопнет этот Лодой с купцами вместе, — в сердцах воскликнул старый скотовод и сердито сплюнул.

Алтанхояг, выслушав ответ подростка, спросил его:

— А что же сказано в указе, парень, о нас, аратах?

— Я уже говорил: арестанты будут переведены в армию… — робко начал тот.

— Мало радости! — Алтанхояг повернулся к старому скотоводу и с досадой проговорил: — Видал, дед, чем нас хан одарил! Мы вот только что вернулись из дальних краев. Ехали с чужбины и думали: приедем домой, тут-то и начнется облегчение для парода! Да зря, выходит, надеялись! Теперь вся эта орава нойонов и чиновников загуляет напропалую. А деньги на гульбу не с синего неба им свалятся, не из цветочных бутонов. За все араты платить будут! Хороший подарочек преподнес нам этот забулдыга-тангут!

III

Верблюд-кастрат страшится даже черепа верблюда-самца

И клювы их травы не защипнут.

Данте

Однажды ясным и тихим утром одиннадцатого месяца над торговой слободой Улясутая звонко прозвучал сигнал: в крепости, где находились маньчжурские войска, заиграл горн. Ворота крепости широко распахнулись, и оттуда с развевающимися разноцветными шелковыми знаменами вышла воинская часть. На груди и спине у каждого солдата крупными черными иероглифами в бело-красных кружках были обозначены часть и род войск. Солдаты, одетые в новые черные ватные безрукавки и брюки, двигались в сторону плаца, где обычно проводились строевые занятия.

Вскоре протрубил горн и в расположении монгольских войск. Кавалеристы с седлами в руках торопливо выбегали из рваных, потемневших от дыма войлочных юрт. Оседлав коней, несколько сотен монгольских кавалеристов подъехали к плацу и построились в указанном маньчжурским командиром месте.

Рядом с хорошо обмундированными китайскими войсками монгольские кавалеристы, одетые в грязные, поношенные дэлы, с ржавыми штыками на поясах и старыми выщербленными русскими саблями, походили на ораву бродяг.

Старый монгольский воин, стоявший на левом фланге, с досадой заметил:

— Сразу видно, что наш командир жалует больше китайцев. Хоть мы и поём: "Наш хан одинаково любит всех: китайцев, маньчжуров и монголов", но и со стороны сразу видно, кого больше любит наш хозяин. Гляньте-ка на мои ноги, — с возмущением продолжал старый солдат, показывая на свои рваные гутулы, перевязанные шпагатом. — Не гутул, а морда околевшей коровы. В них ноги в стремена-то не вденешь. А теперь посмотри на нашего огородника Вана. Еще недавно он ходил в тряпье. А стал солдатом — и разоделся так, что фу-ты ну-ты! Эй, Ван! Давай меняться: ты мне спою одежду, а я тебе свою, да впридачу дам еще тысячу вшей. Ты не смотри, что нас кормят дохлой козлятиной, вши у меня откормлены как на убой, — под общий хохот балагурил старый солдат.

— Ох, старина! Будь моя воля, я бы в один миг скинул эту амуницию, которая тебе так понравилась. И с охотой вернулся бы на свой огород. Зря ты мне завидуешь, Улзинхутаг, — с горечью ответил китаец Ван.

Вана поддержал монгол, стоявший рядом с Улзинхутагом. Довольный удачным ответом китайца, он, смеясь, крикнул:

— Так его, Ван! Задай перцу этому старому черту! Это, наверно, про него сказано: сколько ни вари старое мясо, а навара не будет. До седых волос дожил, а ума не нажил!

Солдаты подшучивали друг над другом и так искренно хохотали, что, казалось, тяжелая военная служба — для них одно развлечение.

Но вот со стороны крепости послышался орудийный залп. И снова ротный весельчак и балагур Улзинхутаг начал смешить товарищей:

— Знаете, что это такое? Это начальство натянуло меховые штаны. Теперь придется подождать, пока оно наденет шапку…

Едва умолк новый взрыв хохота, как грянули два залпа подряд.

— Смотри-ка, быстро управился наш командующий с шапкой! Что-то уж очень быстро сегодня! Должно быть, чует, что ему скоро дадут по шапке, как ургинскому амбаню.

Стоявший рядом старый солдат толкнул товарища в бок:

— Уймись, Улзийхутаг! Услышат командиры — несдобровать тогда тебе.

Вдали заклубилась пыль: со стороны Улясутая к плацу мчалась группа всадников. Это были монгольские чиновники. Они поспешили сюда, как только услышали орудийные залпы. У главных шатров они спешились, подошли к маньчжурским командирам и, преклонив колено, приветствовали их.

Вскоре раскрылись большие ворота. Из крепости выехали знаменосцы. За ними на породистых иноходцах ехали несколько всадников: улясутайский командующий маньчжур Гуй, его монгольский помощник гун Гомбосурэн, командовавший монгольскими частями маньчжурский амбань Юань, управляющий двумя западными аймаками — засагтханским и сайннойонханским, — и его монгольский заместитель доблестный ван Гургэджаб.

На плацу перед шатром командующего по обеим сторонам дорожки стояли навытяжку бойцы. При его приближении они воткнули копья в землю и приветствовали его, низко наклонив головы.

Вслед за командующим остановил коня его монгольский помощник. К нему подскочили два чиновника и помогли ему сойти с лошади.

И маньчжурские и монгольские чиновники коленопреклоненно приветствовали командующего, а он в ответ, прижав один кулак к другому, поднял их к поясу. Затем командующий амбань и помощники вошли под просторный, белый, расшитый синими узорами шатер, расположенный в центре, а маньчжурские и монгольские чиновники заполнили шатры, стоявшие по обеим сторонам главного. Взвилась ракета, и заиграли трубы: командующий и сопровождающие его лица начали смотр улясутайских войск.

Как только заиграли трубы, у главного шатра замелькали разноцветные флажки. Это был сигнал к параду. В начале парада маньчжурские части продемонстрировали бой с условным противником. Затем под зелеными знаменами прошли китайские войска. Монгольские кавалеристы проехали последними — тощие лошаденки, ветхая амуниция, плохое обмундирование… Конники ехали вразброд, оставляя самое жалкое впечатление. Они не выдерживали никакого сравнения с маньчжурскими войсками.

Командующий монгольскими войсками гун Гомбосурэн тупо перебирал четки и беззвучно шевелил губами, читая молитву. Сидевший впереди него главнокомандующий усмехнулся:

— Господин Го, сколько же потребовалось бы этакого воинства для захвата городка с гарнизоном в три тысячи моих солдат?

От неожиданного вопроса Гомбосурэн вздрогнул. Он жалко улыбнулся, заискивающе посмотрел на маньчжура и прошамкал:

— Как могут мои воины пойти против бесстрашных поиск небесного императора? Мы ведь все рабы одного хана, служим одному господину.

Снова зазвучали горны, войска построились у славного шатра. Под гром барабанов с обеих сторон вышли вперед по одному солдату. Они поклонились в сторону шатра и начали показывать приемы штыкового боя. Оба бойца действовали очень ловко. Каждое их движение сопровождалось ударами барабана и гонга. Закончив бой, бойцы, снова преклонив колено, отдали честь командующему и вернулись на свои места.

Потом по сигналу барабанщиков выходили другие бойцы, по одному, по два, а то и группами и несколько человек. Они демонстрировали рукопашный бой с применением холодного оружия. Позади войск собралось много народу: китайские торговцы из Улясутая, горожане, скотоводы, приехавшие из кочевий на базар. Зрители криками одобрения встречали каждое удачное выступление солдат, действовавших с ловкостью цирковых артистов.

В этот праздничный день даже маньчжурские стражники умерили свою свирепость, они поддерживали порядок без обычных ругательств и зуботычин.

В завершение программы военно-гимнастических упражнении на плац вышел солдат с двумя шашками. Маньчжурский командир, обращаясь к зрителям, объявил:

— Кто желает бросать камни в этого бойца? Попавший в него получит приз.

Из толпы вышло человек десять китайцев и монголов, они окружили бойца.

По сигналу барабанщиков они стали метать в него камни. Но солдат так искусно отбивал шашками летевшие в него камни, что ни один не попал в него. Камни, как горох, отлетали от шашек, которые, точно молнии, сверкали вокруг солдата.

Прозвучал сигнал, барабаны умолкли, в солдата перестали бросать камни, и он, отвесив поклон в сторону главного шатра, вернулся в строй. Публика шумно восторгалась искусством бойца. А те, кто бросал в него камнями, смущенно озирались по сторонам и с нетерпением ждали следующего выступления, которое отвлекло бы от них внимание толпы, громко хохотавшей над их неудачей.

Потом маньчжурский командующий подозвал адъютанта и передал что-то командующему парадом, тот вызвал из строя невысокого узкоплечего китайского солдата.

Солдат, как полагалось, поклонился в сторону начальства. Командовавший парадом маньчжурский офицер обратился к зрителям:

— Пусть выйдут, — объявил он, — десять или даже двадцать человек с палками или кнутами. Они могут нападать на солдата, как захотят. Солдат же в ответ будет только парировать удары и стараться выбить у противников оружие, не задевая при этом нападающих.

Наступила пауза, в толпе послышался гул — спорили, кому выходить. Наконец человек пятнадцать вышли из толпы. В руках они сжимали кнуты и палки. Они как-то нерешительно окружили солдата. Командир маньчжуров продолжал пояснять:

— Имейте в виду, что, как бы вы ни старались, солдат от ваших ударов не пострадает. А вам он, повторяю, ударами отвечать не будет. Он имеет право только дотрагиваться до ваших рук. Не бойтесь! Никому не будет вреда — ни солдату, ни вам.

Командир подал сигнал, забили барабаны, и все пятнадцать человек, вышедшие из толпы, стали наступать на солдата.

Тщедушный на вид солдатик проворно и ловко, как бы приплясывая, отражал удары своих противников. Он вертелся, как хорошо запущенный волчок, и за несколько мгновений успел нанести легкие удары по рукам каждому из нападающих. Искусно владея старинными народными приемами защиты и нападения, тщедушный боец вскоре выбил кнуты и палки у всех своих противников. После этого он, согласно ритуалу, снова поклонился и пружинистым шагом вернулся в строй.

А сконфуженные противники, восхищаясь ловкостью солдата, торопливо поднимали свои палки и кнуты и спешили укрыться в толпе.

Этим удачным номером смотр боевой подготовки войск закончился, и маньчжурский командующий обратился к своим войскам с краткой речью. Он похвалил военную выучку солдат и заявил, что с такими войсками маньчжурской империи не страшно нападение любого врага: он будет разгромлен, так же как сейчас были побеждены пятнадцать человек одним солдатом.

Китайские солдаты довольно дружно прокричали в ответ: "Пусть здравствует десять тысяч лет наш император!"

Вслед за этим речь командующего была переведена для монгольских солдат и аратов.

Командующий возвращался в крепость в хорошем расположении духа: боевая подготовка китайских войск произвела на монголов должное впечатление.

Заместитель улясутайского амбаня ван Гургэджаб был побратимом маньчжурского командующего. Поэтому, когда нарочный известил его, что маньчжурский амбань из Урги изгнан, и передал ему требование Ургинского правительства выслать улясутайского командующего и разоружить его войска, он сообщил эту неприятную весть с тяжелым сердцем. Однако Гургэджаб поспешил тут же заявить, что он будет по-прежнему честно служить маньчжурскому императору и все приказы и объявления Ургинского правительства, дерзостно осмелившегося выступить против великого государства дайцинов в тяжелый для него час, сообщать своему непосредственному начальнику.

В связи с создавшейся тревожной обстановкой маньчжурский командующий счел за лучшее ввести в крепости военное положение. В качестве подкрепления к двум тысячам китайских войск местного гарнизона осенью были призваны все жители города, способные нести военную службу. И городские правители успокоились, полагая, что эти войска в случае необходимости смогут отстоять крепость от плохо вооруженных монголов, по крайней мере до получения подмоги или хотя бы до весны.

Через уртоны двух западных аймаков, которые пока еще не признали Ургинское правительство, в Китай был послан гонец с поручением добиться военной помощи.

Поэтому-то и был задуман смотр войск, это была демонстрация боеспособности китайских войск перед местным монгольским населением и монгольскими частями.

Вернувшись в свою канцелярию, ван Гургэджаб застал здесь двух присланных из Урги чиновников цэцэнханского и тушэтханского аймаков. Они привезли с собой приказ правительства, обязывающий его и Гомбосурэна немедленно изгнать улясутайского амбаня и маньчжурского командующего, и предъявили письменные требования двух восточных аймаков, подкрепляющие распоряжение Ургинского правительства.

Ван Гургэджаб оказался между двух огней: с одной стороны, нельзя было не подчиниться приказу монгольского правительства, а с другой — маньчжурского командующего он все еще побаивался.

И ван Гургэджаб пустил в ход все свое красноречие. Он долго доказывал послам трудность выполнения приказа нового правительства. Он пытался убедить их, что улясутайский военный городок — хорошо защищенная крепость, штурмовать ее в настоящее время просто невозможно, особенно если принять во внимание малочисленность и плохое вооружение войск двух западных аймаков, которые не идут ни в какое сравнение с хорошо обученными и отлично вооруженными китайскими войсками, охраняющими улясутайскую крепость. Китайцы не захотят расстаться с теплым жильем в зимнюю стужу и будут стоять насмерть. А в монгольских частях и лошади, кстати сказать, истощены до крайности. Поэтому лучше всего подождать до весны. А весной китайские войска, исчерпав запасы продовольствия, сами уйдут в Китай.

Ван Гургэджаб долго приводил послам разные доводы, уговаривая их отложить атаку крепости до весны. Послы долго убеждали трусливого нойона выполнить приказ, но так ничего и не добились. Тогда они отправились к командиру монгольских войск Гомбосурэну. Они с негодованием рассказали ему о своей беседе с ваном Гургэджабом.

— Всей Урге известно, что он заодно с маньчжурским командующим и потому хочет устраниться до этого дела. Но вы, командующий монгольскими войсками, должны защищать интересы своего монгольского правительства.

Не отличавшийся храбростью старый ван Гомбосурэн попросил подождать ответа до следующего дня.

— Ночью я обдумаю хорошенько, как лучше выполнить приказ нашего правительства, и завтра утром кое-что предприму.

Успокоив послов, он со всей присущей ему учтивостью проводил их и расстался с ними как нельзя более дружелюбно.

Послы были уверены, что теперь их миссия увенчается успехом. Но когда наутро они пришли в ставку монгольского командующего, там никого не было. Ни одного человека! Гомбосурэн удрал.

Трусливый старик понял, что отговорки послов не устроят. И ночью, захватив знамя, печать и всю канцелярию, вместе с чиновниками и писарями он умчался на уртонных лошадях в засагтханский аймак.

Ургинские послы в растерянности обошли одну за другой все юрты. Никого! Пришлось ни с чем вернуться к себе. Вскоре к ним явился курьер — их вызывал ван Гургэджаб.

Когда послы прибыли к вану, он даже не предложил им сесть и напустился на них за то, что они своими необдуманными требованиями вынудили старого командующего бежать к Засагтхану среди ночи.

— По правилам вас следовало бы арестовать и передать в распоряжение маньчжурского командующего. А он, чего доброго, не остановился бы и перед смертной казнью. Но я — монгол! Вы мои соплеменники, и я отпускаю вас. Однако, если вы немедленно не покинете Улясутай, я ни за что не ручаюсь, — недвусмысленно пригрозил Гургэджаб.

Послы были ошеломлены столь неожиданным оборотом дела. Они переглянулись, смиренно попрощались с ваном и через некоторое время покинули город.

IV

Ширчин идет в армию

Тяжко, тяжко жить на свете

Сироте без роду.

Тарас Шевченко

Напевая свою любимую песенку, Цэрэн гнала верблюдов к дому. Зимой сумерки наступают быстро, и она спешила. Случайно обернувшись, Цэрэн заметила вдали человека. Он шел пешком. Судя по всему, он направлялся к их зимовью. Девушка недоумевала: вся семья дома, кто ж это может быть, да еще так поздно? Она решила помочь путнику. Цэрэн поймала верблюда и, ведя его в поводу, пошла навстречу незнакомцу. Подойдя ближе, она увидела, что путник молод, хотя издали его можно было принять за старика — он так устал, что еле волочил ноги. О, да с этим юношей она когда-то вместе пасла скот у дзанги! Цэрэн радостно воскликнула:

— Ширчин! Да ты никак к нам идешь?

— Ты угадала. Иду с раннего утра, ног уже не чувствую. Хорошо, что ты привела верблюда.

Взобравшись на верблюда, он устало проговорил:

— Я давно уже собирался к вам. И вот только сегодня сумел вырваться.

— Почему же ты не мог сделать это раньше? Ты что, конь на привязи, что ли? Кто тебе мешал? — она нетерпеливо забрасывала Ширчина вопросами.

— Жалко было бросить овец. Хоть и не мои они, но ведь я их вырастил, столько сил положил. Доставалось мне и в лютые морозы, и в летний зной. Не бросишь же стадо в степи волкам на растерзание, — спокойно отвечал Ширчин.

— Ну а теперь ты насовсем к нам пришел?

— Нет, не насовсем.

Ширчин заметил, что девушку глубоко обидел его ответ. Она сердито отвернулась. Тогда он с горечью признался ей, что, когда брат увез его на той пойманной в степи чесоточной верблюдице, ему было невыразимо стыдно перед всеми. А потом было стыдно вернуться от родного брата к дзанги в лохмотьях.

— Какими глазами я смотрел бы на тебя? Но поверь, я все время о тебе думал и скучал без тебя, — смущенно закончил он.

Цэрэн успокоилась. Делясь друг с другом своими радостями и печалями, молодые люди незаметно достигли зимовья Сонома-дзанги. Собака встретила их злым лаем, но, узнав, виновато завиляла хвостом.

Когда они подъехали к юрте, из нее вышел дзанги.

— Да ведь это же Ширчин! Вижу, вижу. Очень хорошо, что приехал к нам. Давно пора. Почему так долго не был? Тебя ведь могли взять в армию. Ну, заходи в юрту, грейся, мы с Цэрэн управимся с верблюдами.

После тяжелого пути юрта дзанги показалась Ширчину особенно уютной и теплой. Под таганом горел огонь, бросая тусклые отблески на стены и сундуки. Перед бурханом теплилась лампадка. Вкусно пахло супом, заправленным диким луком.

Вернувшийся в юрту дзанги, как того требовал обычай, прежде всего расспросил Ширчина, как зимует скот у брата, не нападают ли на стадо волки?

Жена дзанги тем временем подала горячий чай, поставила на столик сыр, масло, хурут, молочные пенки.

— Достань-ка, Цэрэн, ножницы, — попросила она девушку, — они там, под дверью. Я не думала, что ты так скоро найдешь верблюдов, они могли забежать далеко. Вот я и прищемила волчью пасть — перевязала ножницы ниткой из верблюжьей шерсти. Но теперь, раз верблюды вернулись целыми, можно их развязать.

Цэрэн достала ножницы и подала их хозяйке.

После ужина Ширчин рассказал, что привело его к дзанги. Брат послал его сюда, чтобы попросить дзанги помочь ему освободиться от призыва на военную службу.

— А я пришел просить дзанги-гуая помочь мне поступить на военную службу, — заявил Ширчин.

— Вот чудак! — искрение удивился дзанги. — Брат посылает его добиться освобождения от воинской повинности, а он сам рвется в армию. Глупый! Ты что, не знаешь, какое сейчас время? Народ призывают в армию, готовятся к боям — хотят изгнать из Улясутая маньчжуров. Там засел трехтысячный гарнизон. Эти войска хорошо обучены, отлично вооружены, у них вдоволь и сабель и ружей. Разве их можно сравнить с нашими? А ты, наверно, и ружья-то в руках сроду не держал. Как же ты будешь воевать? Пропадешь ни за что! И зачем, спрашивается, тебе идти в армию? Оставайся-ка у нас, помоги Цэрэн пасти скот. Так будет для тебя лучше. А я уж постараюсь освободить тебя от призыва.

Но Ширчин в ответ на все уговоры дзанги твердил одно: он во что бы то ни стало пойдет в армию. Видя, что его не переубедить, дзанги перестал настаивать.

— Ну, как знаешь. Но тому, кто идет на войну, добрые люди говорят, надо взять с собой запасного коня и двух верблюдов. Если достанутся трофеи, будет на что погрузить. Я подумаю. Верблюдов я тебе дам, а коней попросим у нашего соседа Дуйнхара. Таким образом он избавится от военной службы, а тебе пусть лошадей даст! Утром пойдешь к нему и передашь, что это я послал тебя к нему за лошадьми. А сейчас уже поздно, пора спать.

Перед тем как лечь, дзанги снял с шеи серебряную ладанку с талисманами и, помолившись им, поставил их на маленький столик перед божницей.

Цэрэн положила в кадильницу горящие угольки, подула на них и передала ее дзанги. Старик бросил на угольки щепотку благовонных трав, прочитал про себя молитву и покадил вокруг себя. Затем передал кадильницу жене. Она повторила обряд и протянула кадильницу Цэрэн, чтобы та поставила ее на место. Только после этого все улеглись спать.

Стало тихо. Лампадки перед бурханами одна за другой гасли, продолжала мигать только большая медная лампада. В юрте слышно было лишь похрапывание спящих людей да легкое потрескивание фитиля в лампаде.

Полуодетая Цэрэн тихонько выползла из-под овчинной шубы, бесшумно подобралась к шкафчику с фигурками божков, быстро схватила что-то и снова юркнула под шубу, словно проворная ящерица, спрятавшаяся от опасности под камень… Вскоре погасла и последняя лампада.

Утром Ширчин помог Цэрэн выгнать овец на пастбище. Цэрэн вытащила из-за пазухи бумажный квадратик с тибетскими знаками заклинаний и рисунками и протянула его Ширчину.

— На, надень! Это редкий талисман. Если ты будешь носить его, тебя никакая пуля не возьмет. Ночью, когда все спали, я его вынула из шкатулки дзанги. А вместо него положила свой простой талисман. Смотри, никому не говори об этом! Узнают — худо мне придется.

Ширчин с радостью принял из рук девушки чудесный талисман и, спрятав его в кожаный мешочек, висевший у него на груди, смущенно прошептал:

— Какая ты хорошая, Цэрэн! Если я вернусь с войны целым и невредимым, со славой и больше ни от кого не буду зависеть, тогда… согласишься ли ты тогда стать моей женой, Цэрэн?

Девушка вспыхнула и тихо, но твердо ответила:

— Да.

— Ширчин! Тебя дзанги зовет, — послышался голос хозяйки.

Ширчин вошел в юрту. Дзанги, надев большие китайские очки, водил кисточкой по бумаге.

— Вот тебе лист, по которому ты до самой хошунной канцелярии Лха-бээса будешь получать подводу бесплатно. До уртона доберешься на моем верблюде. А потом вот что: ты слишком молод, в походах еще не бывал, верблюды тебе будут только помехой. У тебя и седла-то нет. Так что вместо верблюда я решил дать тебе седло. Оно тебе нужнее. Если вернешься из похода со славой и добычей, вернешь мне новое. Ну а если и не вернешь, я не буду в обиде. Дуйнхар сейчас как раз находится на уртоне. Он даст тебе двух коней… Цэрэн, проводи Ширчина до уртона и приведи верблюда обратно. Найди Дуйнхара и передай, что я велел ему дать Ширчину двух лошадей. А ты, старуха, приготовь Ширчину еды на дорогу. Да накорми его перед отъездом как следует.

Когда Ширчин уезжал, дзанги, улыбаясь, спросил:

— Ну, а что же сказать твоему братцу? Что ты не только сам не просил освобождения от армии, но, наоборот, сам, несмотря на все мои уговоры, захотел туда пойти? А может, сказать ему, что это я приказал отправить тебя в армию? Ведь так или этак, я все равно виновным окажусь! Задрал волк овцу или не задрал, все равно его костят на чем свет стоит. Так и твои родичи — что бы я им ни говорил, будут думать, что это я заставил тебя пойти в армию.

В разговор вмешалась жена дзанги.

— Да не мучай ты парня. Можешь сказать его брату, что он пошел в армию по моему настоянию. Ну, дорогой Ширчин, от всей души желаю тебе доброго пути. Да хранит тебя Будда и гении-хранители!

Два больших верблюда упрямо не желали лечь, хотя Ширчин и Цэрэн тянули их за узду. Наконец кое-как удалось справиться с непокорными животными, и путники двинулись к уртонной станции. Верблюды шагали бок о бок, слышно было, как они скрипят зубами.

Кругом, сколько видел глаз, расстилалась необъятная степь. На снегу темнели бесчисленные следы копыт. Из-под снега торчали метелки жухлой прошлогодней травы, и от этого степь казалась подернутой желтоватой дымкой. Желто-коричневые верблюды да сарычи, подкарауливавшие у нор мышей, яркими пятнами оживляли беспредельную равнину погруженной в зимний сон степи.

Ширчину было приятно ехать рядом с Цэрэн. Он все время держал теплую руку девушки в рукаве своего дэла и время от времени украдкой поглядывал на дорогие черты смуглого и чуть обветренного лица. Радостно было ехать вот так — плечо к плечу с любимой по безмолвной степи, ехать навстречу будущему, полному надежд.

V

В военном городке

О казахи мои, мой бедный народ!

Жестким усом небритым прикрыл ты рот

Зло на левой щеке, на правой добро…

Где же правда? Твой разум не разберет.

Абай

— Эй, Шамба! Где ты там? Принимай нового цирика[124].

— Что такое?

— Полковник прислал новичка в твою десятку.

Из прокоптелой, грязной палатки вышел заспанный солдат в овчинном тулупе и, глядя прямо в лицо Ширчину, спросил:

— Где он? А предписание от полковника Джамсаранджаба есть?

— На, вот тебе предписание, принимай в свою заячью десятку нового богатыря, — подтрунивал солдат.

— Где, где богатырь? — Из палатки выскочили пятеро здоровенных парней, одетых в рваные дэлы.

— Вот так богатырь! Ха-ха!

— Хо-хо-хо! Ну, ребята, теперь улясутайскому правителю конец. Где ему устоять против этакого воина!

— Э, да он точь-в-точь Джагармижид-хан[125], у которого рот был величиной с овраг!

Где мой враг, что вступит в смертный бой?

Где он, силу сокрушающий герой?

Верно, от испуга щелкает зубами

И слюну глотает, трепеща от страха,—

насмешливо пропел слова известного сказания здоровенный солдат и, обхватив Ширчина сильными, точно железные клещи, руками, как младенца, легко снял с коня.

Ширчин вспыхнул, точно огонь, коснувшийся сухой хвои. Он вспомнил борцовский прием, которому его научил еще Батбаяр, в одно мгновение подмял здоровяка и уселся на него верхом.

Солдаты хохотали. Поверженный верзила беспомощно задрыгал ногами и, сверкая ослепительно белыми зубами, захлебываясь от смеха, крикнул:

— Сдаюсь!

Его полное лицо дышало таким добродушием, что на него невозможно было долго сердиться, и Ширчин отпустил его.

— Смотри-ка, знать, недаром говорят: молодой пес зубаст, а молодой парень удал. Возьмите этого героя в свою палатку. Место у вас небось найдется, — предложил Шамба старому седому солдату, вышедшему из маленькой палатки, которая обычно использовалась для гостей.

— Ну, ясное дело, найдется. Ты, сынок, не сердись на этих ребят. Делать им нечего, вот они и бесятся от скуки. Ну заходи, давай пить чай. Только знай, что еда у нас скудная. Вот возьмем Улясутай, тогда заживем. Должно быть, от сиротской доли в армию голым пошел? — спрашивал Ширчина словоохотливый солдат.

Пока они шли в палатку, он рассказал ему о лагерных порядках, о командире десятка Шамбе, который раньше был шаманом, и о солдатах, которых юноша только что видел.

От этого старика Ширчин узнал, что наступление на Улясутай отложено до благоприятного дня, который должен быть предсказан астрологами. А пока военных учений не проводится, солдаты вооружены плохо. Правда, полковник Джамсаранджаб носит маузер в деревянной кобуре, отделанной серебром, по у командиров десятков есть только шашки, китайские мечи или немецкие кинжальные штыки. Некоторые солдаты вооружены кремневками, китайскими ружьями старого прусского образца. У большинства же, кроме кнутов и монгольских ножей, вообще ничего нет. Благоприятный день, по предсказанию астрологов, наступает послезавтра. В ожидании этого дня каждый проводит время как может: одни шатаются в окрестных аилах, другие бродят как неприкаянные от палатки к палатке, третьи днем отсыпаются, а ночью тайком исчезают куда-то.

Ширчину впервые в жизни довелось наблюдать такое сборище самых разных людей. Он с интересом присматривался, жадно слушая все, что говорили вокруг. Вот командир десятка Шамба поменялся с солдатом седлами. В палатке он положил седло передней лукой к северу, сделал из теста четыре чашечки, наполнил их маслом и зажег перед седлом четыре лампадки и четыре курительные свечи. Потом встал на колени, открыл какую-то небольшую книжечку и, привязав к седлу бабку, речитативом начал читать молитву освящения тороков:

В ясный день

Во имя цели праведной,

Разгоняя нечисти туман,

У того седла отличного

Освящаю восемь тороков.

Да сгинет нечести туман!

Возжигая лампады большие,

Можжевельник и свечи курительные,

Говорю я заветное слово,

Пусть вернутся мои торока.

Пусть с богатой добычей придут,

Хурай, хурай, хурай!

Из походов и набегов вы приносите добычу

И доспехи золотые тверже делаете стали,

Вы коню даете силы,

Торока мои святые!

Вас куреньем освящая,

Я прошу богатств несметных

Из похода принести.

Хурай, хурай, хурай!

Помогите разить мне врага

Острой шашкой и меткой стрелой

И добычу богатую взять

Помогите вы мне, торока!

Хурай, хурай, хурай!

В одной из палаток старый солдат рассказывал собравшимся у очага товарищам разные побасенки. Он говорил, будто бы у подруги хутухты есть два ящика чудодейственных иголок, которые могут превращаться в непобедимых железных солдат.

— Рассказывают, что иголки те по ночам тихо звенят, переговариваются на своем языке: скоро, мол, гэгэн выпустит нас из ящика и пошлет против черномундирных китайских солдат, скоро ли мы разгромим их?

— А кто это слышал? — спросил Ширчин.

— Кто слышал? Люди слышали! — тоном, не терпящим возражений, отрезал солдат и продолжал: — Говорят, что ящик с железными солдатами есть, и у Югодзыр-хутухты. И, когда придет время, они выйдут защищать свою родную землю, — убежденно закончил солдат.

Его поддержал рябой боец. Он рассказал, как один из послушников Югодзыр-хутухты, воспользовавшись отсутствием своего учителя, открыл его ящик. Иголки рассыпались по земле и превратились в маленьких железных солдат. Тоненькими голосами они спросили: "Куда идти? На кого нападать?" И пока растерявшийся послушник глазел на них, солдат становилось все больше и больше. Послушник в испуге закричал: "Он вы, идите обратно в ящик!" Но железные солдатики построились в десятки и превратились в настоящих больших солдат. Тут, к счастью, вернулся учитель и загнал их обратно. Если бы он вовремя не появился, могла бы приключиться большая беда.

Подошел Шамба.

— Встретился я однажды с гонцом на монастыря Ламын-гэгэна, — начал он. — По его словам, выходит, что нашу землю благодаря стараниям богдо-гэгэна надежно охраняют владыки неба и земли. Китайский войска хотят снова завоевать Монголию, чтобы опять подчинить ее маньчжурскому императору. Они каждый вечер подходят к границам Монголии и там ночуют. Но нас защищают владыки нашей земли, и потому ночью чудотворные силы отдаляют войска чужеземцев на один переход. И так каждый день: к вечеру они подходят к границе Монголии, а утром — снова от неё далеко. И длится это уже долго. Пока нам помогают мудрые ламы, китайские войска нам не страшны, — закончил свой рассказ Шамба, окруженный доверчивыми слушателями, с восхищением взиравшими на него.

Ширчин пробыл в военном городке всего два дня, а успел наслушаться уже обо всем: и о чертях, и о духах, и о шаманах, и о мудрых ламах, и о многом другом, о чем прежде и понятия не имел. Но новобранцы рассказывали не только о чудесах, говорили здесь и о тяжелой, полной лишений жизни народа, об алчности нойонов, о лицемерии хутухт и мздоимстве чиновников, о нещадной эксплуатации монгольских аратов китайскими купцами. Эти рассказы рождали в душе юноши неодолимую ненависть.

Старый солдат, служивший с Ширчином в одном десятке, уверял, что китайцев грабить не грех. А вот монголов трогать нельзя, даже богатых.

В те времена так думал не только старый солдат. Темным людям, ожесточенным беспрерывной нуждой и голодом, казалось, что все беды идут из Пекина. А как же! Нойоны все свои звания и награды получали из Пекина. Они полностью зависели от китайских ростовщиков, которые давали им деньги в долг под большие проценты. А расплачивался за них народ.

Но вот нойоны перестали ездить в Пекин к маньчжурскому императору за чинами и наградами. На ханский престол сел богдо-гэгэн, который сам раздает теперь им награды и титулы. Ламы уверяли, что стоит изгнать китайских чиновников и солдат, и для всех монголов наступит счастливая жизнь. И как было не верить этому, если за спиной у каждого солдата стоял лама — его духовный наставник, день и ночь внушая ему, что только великий хан может спасти народ от всех несчастий, бед и болезней. Как было не верить, если на помощь бесчисленным ламаистским бурханам приходили владыки земли и вод, олицетворявшие таинственные силы природы, а ламам помогали одурачивать народ тысячи шаманов?

Темные люди в те времена считали: грамотность — удел немногих счастливцев, и слепо верили ламам, которые внушали им, что учение живого бога — богдо, являющегося главой государства и религии, есть высшее проявление божественной мудрости.

VI

Улясутайский командующий капитулировал

Вар, верни мне мои легионы!

Римский император Август

Маньчжурская армия под зеленым знаменем, охранявшая Улясутайскую крепость, растаяла, как степной мираж. Правитель засагтханского аймака ругал примчавшегося к нему Гомбосурэн-вана, обвиняя его в дезертирстве, и Гомбосурэн вынужден был вернуться в Улясутай с приказом взять крепость и изгнать оттуда маньчжуров. Командующий засагтханского аймака боялся принимать решительные меры, так как ждал опасности со всех сторон, но все же распорядился вывесить в торговой части Улясутая и в военном городке объявления на маньчжурском и китайском языках, призывающие зеленознаменную армию сложить оружие. В них говорилось, что тех, кто перейдет в торговую часть города добровольно, репрессиям подвергать не будут. Но те, кто в нарушение приказа осмелится остаться в военном городке, пусть пеняют на себя: кто прав, кто виноват — разбираться будет некогда, все будут строго наказаны.

Гомбосурэн со страхом ждал, нем кончится эта затея. Но, к его удивлению, уже через два три дня зеленознаменная армия перестала существовать.

Еще совсем недавно это были воинские части, радовавшие глаз дисциплиной, выправкой и отличной боевой выучкой, что особенно ярко проявилось на смотру, когда они маршировали под цветными знаменами. А спустя всего несколько дней они перестали подчиниться приказам своих командиров и, побросав оружие, добровольно перешли в торговую часть города. От всего маньчжурского воинства и крепости остались лишь командующий Гун, амбань Юань да небольшая группка офицеров и солдат.

В ото время из столицы снова прибыли гонцы, которые доставили новый приказ Ургинского правительства. Монгольские руководители, командующий Гомбосурэн-ван и министр Гургэджаб в кратчайший срок должны бы очистить Улясутай от маньчжурских войск и всех маньчжурских чиновников. Далее предлагалось на девятый день новолуния одиннадцатого месяца в час Лошади устроить церемонию по случаю возведения богдо-гзгэна на престол Монголии.

Ханы засагтхаиского и сайннойонханского аймаков, ранее подчинявшиеся улясутайскому командующему, объявили призыв в армию и подтянули войска к городу.

Наступило девятое число одиннадцатого месяца. Жители Улясутая с утра собрались у резиденции монгольского министра. Колонны монгольских войск шли с развевающимися знаменами. На улицу вынесли стол с курительными свечами. В час возведения богдо-гэгэна на ханский престол все собравшиеся трижды поклонились в сторону Урги. Раздался грохот салюта.

По окончании церемонии в честь торжества было устроено для всех угощение. Разносили чай, печенье, финики и другие сладости. Многие без стеснения набивали сластями карманы и завязывали в платки финики, чтобы попотчевать своих домашних. Провозглашение Монголии независимым государством радовало всех. После окончания торжества трубач протрубил в большую белую раковину. Монгольский министр Гургэджаб и командующий Гомбосурэн сели на коней и повели войска к военному городку. За ними на лошадях и верблюдах двинулись приехавшие в город араты. Охрана военного городка при виде столь внушительной массы испугалась и без сопротивления открыла крепостные ворота.

Топот конницы и громкое "ура", дружно подхваченное всеми, грозным эхом прокатилось по крепости. Маньчжурский командующий Гуй в панике выбежал на улицу и упал на колени перед Гургэджабом, восседавшим на коне. Он слезно умолял пощадить его, ничтожного червя.

Гургэджаб не мог спокойно смотреть на унижение своего побратима. Он спрыгнул с коня, поднял Гуя и стал его успокаивать. Толпа зашумела: слыханное ли дело проявлять к побежденному врагу такое милосердие?

Гул возмущенной толпы поверг маньчжура в неописуемый ужас. С необычным проворством он ринулся в ставку и дрожащими руками передал в руки победителя свою печать.

Но Гургэджабу не доставила, видимо, никакой радости столь поспешная капитуляция врага.

— Прошу извинить меня, мой дорогой старший брат, что, подчиняясь обстоятельствам, я вынужден принять от вас эту печать. Я осмелюсь посоветовать вам, не теряя времени, переехать в торговую часть города и поселиться по соседству с русским консульством. Там вам будет гораздо спокойнее.

С улицы доносились ликующие крики толпы. Гуй вздрогнул:

— Хорошо, хорошо, я так и сделаю. Я прошу только выделить караул для охраны. Толпа может сделать со мной все, что угодно.

— Ничего, не волнуйтесь. Это Гомбосурэн с войсками направился к резиденции министра Юаня, — успокаивал Гургэджаб-ван бывшего командующего маньчжуров.

— Дорогой брат, не разрешите ли вы мне взять с собой собольи меха, которые я с таким трудом приобрел в Урянхайском крае, — постепенно смелея, попросил Гуй.

— А сколько их у вас?

— Если на деньги считать, то на четыре тумэна [126] будет, — ответил Гуй.

Гургэджаб задумался. Гуй с нетерпением ждал его ответа, искоса посматривая на окружавшую Гургэджаба свиту. Никто из них не знал маньчжурского языка, но лица их были хмуры. Им, видимо, не по душе была затянувшаяся беседа их начальника с Гуем на непонятном языке. Наконец Гургэджаб сказал:

— Если меха находятся не здесь, а у вас дома, можно будет их оставить. Но услуга за услугу. Ветер может перемениться, тогда, я надеюсь, мой старший брат не забудет меня, я ведь всегда служил вам верой и правдой.

— Ну конечно! — ответил Гуй, наклонив голову в знак своего полного согласия.

Теперь, когда он, как ему казалось, выполнил перед Гуем свои "обязанности младшего брата", монгольский министр решил продемонстрировать подчиненным свое усердие и преданность новому правительству. Он тут же распорядился собрать сведения о запасах провианта, материалов, серебра и других имеющихся в военном городке ценностях и подготовить все для передачи их представителю Ургинского правительства.

Потом он сочувственно посмотрел на Гуя и со вздохом сказал:

— Я вынужден сообщить вам еще одну неприятную весть. От Ургинского правительства получен строгий приказ отправить вас на родину вместе с маньчжурским ам-банем и чиновниками. Лошади и верблюды будут предоставлены вам за счет казны.

— Ну что ж, ничего не поделаешь. Обстановка резко изменилась, население Улясутая проявляет ко мне явную враждебность, другого выхода нет. Я только попрошу дать мне несколько дней для сборов. Кроме того, я хочу договориться с русским консулом о проезде в Китай по Сибирской железной дороге и попросить его выделить мне несколько человек для охраны, пока я буду добираться до русской границы. Что вы скажете на это, дорогой мой младший брат? — спросил Гуй.

Гургэджаб с поклоном ответил:

— О, у меня нет никаких возражений, мой дорогой старший брат.

В тот же день бывший командующий вместе со своими чиновниками и домочадцами под охраной войск Гомбосурэна перебрался в торговую часть города. Вещи его везли на вместительных повозках, запряженных мулами.

Беднота Улясутая хлынула в военный городок в надежде, что и ей что-нибудь достанется из крепостных цейхгаузов. Но повсюду уже стояла охрана, расставленная монгольским командованием. Тогда люди устремились в торговую часть города, где находились китайские фирмы, державшие народ в постоянной долговой кабале. Несколько лавок было разграблено. Часть торговцев, напуганная происходящим, нашла защиту в русском консульстве, других приютили знакомые русские купцы, а третьи в страхе умоляли монгольских правителей и чиновников спасти их жизнь и имущество. За это они сулили большие взятки. Некоторые торговцы просили знакомых жителей Улясутая укрыть их от народного гнева. Тем временем в Улясутай прибыл казначей Ламын-гэгэна, и китайские купцы бросились за помощью к нему.

Наместник Юань безапелляционно заявил, что и он с семьей, и подчиненные ему чиновники не намерены выезжать из города в зимнюю стужу и останутся в Улясутае до весны. Монгольские же власти настоятельно требовали немедленного выезда амбаня вместе с его чиновниками. Однако Юань упорно стоял на своем: он не хочет со своими людьми замерзнуть в степи. А когда ему сказали, что командующий Гуй согласился выехать немедленно, амбань принялся ругать бывшего командующего самыми последними словами:

— Негодяй, обжора, опиекурильщик! Это из-за него на нас свалились все беды. Это не воин, а вешалка для дэла. Если бы он послушался меня, его войска не сдались бы так позорно. У нас была полная возможность спокойно перезимовать в крепости. Разве осмелились бы ваши войска пойти на штурм крепости со своими кремневками да ржавыми штыками? Ну что они могли нам сделать?!

Амбань даже побагровел от душившей его злости.

— Этот жалкий трус, — принялся он снова за Гуя, — еще до того, как увидел монгольские войска, уже испугался их тени и навлек позор на всех нас. Если у вас есть на то право, казните меня, но я не выеду из Улясутая до весны. А пока пойду и изобью этого труса и негодяя, хоть так отведу душу! — прокричал, задыхаясь от гнева, маньчжурский амбань. Сжав кулаки, низко наклонив голову, словно собираясь кого-то боднуть, он выбежал на улицу, не переставая поносить Гуя.

Монгольские чиновники, хорошо знавшие неукротимый нрав маньчжурского амбаня, поспешили за ним. Когда они приблизились к дому Гуя, стоившему по соседству с русским консульством, оттуда доносились плач, крики и стоны.

Монгольские чиновники переглянулись: амбань, кажется, тешит свое разгневанное сердце. Они подошли к воротам и стали стучаться. Однако никто не открывал, ворота оказались запертыми на засов изнутри. Тогда они решили обратиться за помощью к русскому консулу, но русский консул, господин Вальтер, уже сам вышел им навстречу в сопровождении нескольких солдат. Плач, крики и стоны из соседнего дома встревожили консула. От монгольских чиновников он узнал, что произошло, и тотчас же приказал солдату пробить проход в ограде. Солдат в одно мгновение вырубил несколько кольев, и в дыру пролез сначала консул, а за ним солдаты и чиновники. Картина расправы взбешенного маньчжурского амбаня над незадачливым командующим предстала перед ними во всем великолепии, как только они переступили порог дома. Всюду валялись осколки разбитых фарфоровых ваз, тарелок, чашек и другой посуды, по всей комнате были разбросаны обломки стульев, полочек, этажерок. Но поразило их другое — толстый амбань сидел верхом на поверженном Гуе и, изрыгая ругательства, бешено рвал на нем одежду и колотил Гун что есть сил. Амбань был невменяем: казалось, от него пышет таким жаром, что вот-вот начнется пожар в доме.

Вокруг амбаня, сидевшего верхом на своей жертве, смиренно стояли на коленях и причитали, умоляя о пощаде, жена Гуя, его дети и слуги. Они непрерывно кланялись амбаню, напоминая клюющих кур, и даже не пытались помешать расправе.

Солдатам с трудом удалось оттащить разъяренного амбаня от избитого до полусмерти Гуя. Запыхавшийся амбань вытер рукавом пот и с презрением посмотрел на свою жертву. Слуги Гуя поспешно подняли своего избитого хозяина и унесли его в соседнюю комнату, подальше от свирепого амбаня: сам он подняться не мог; все его лицо кровоточило, тело багровело кровоподтеками, а от одежды остались одни лохмотья.

— Чаю! — вдруг заорал амбань.

Слуги опрометью бросились выполнять требование разошедшегося Юаня. Дрожащими руками амбань схватил пиалу и молча осушил ее залпом. Слышалось только, как его зубы судорожно стучат о край пиалы. Немного успокоившись, он сказал консулу:

— Я должен был проучить труса, который вдали от своей родины опозорил звание военачальника. Из-за этого негодяя я не имел возможности встретить многоуважаемого господина консула как подобает. Прошу вас извинить мне это небольшое нарушение этикета, — лукаво улыбнулся амбань. Затем он дал консулу обещание не трогать больше бывшего командующего. Видимо, он считал, что "перевоспитание" на этом можно закончить.

Монгольские чиновники попрощались с консулом и амбанем и отправились доложить о происшедшем своему начальству.

Узнав, что маньчжурский амбань не собирается выезжать до конца зимы, Гомбосурэн сообразил, что ему подвернулся подходящий случай искупить свою вину перед ургинским правительством, которое не могло забыть его трусливого бегства от маньчжуров в засагтханский аймак. Он решил не мытьем, так катаньем донять амбаня и принудить его выехать из Улясутая в назначенный правительством срок. Он приказал выделить роту солдат, построить ее перед самыми воротами амбаня и сменять этот своеобразный караул через каждые два часа. Солдаты день и ночь проводили у ворот амбаня строевые занятия, учились трубить в раковину, пускали ракеты. Они останавливали и обыскивали всех, кто шел к амбаню или уходил от него.

Все это не на шутку напугало родственников амбаня, его чиновников и слуг, все они умоляли упрямого амбаня согласиться на требование властей немедленно покинуть Улясутай, и амбань не выдержал: на третий день он дал свое согласие.

Не прошло и недели, как со двора бывшей резиденции амбаня тронулся караван верблюдов, нагруженный его имуществом и имуществом чиновников, возвращавшихся в Китай. До границы караван должен был идти под охраной монгольских солдат.

В день отъезда перед домом амбаня собралось немало любопытных. Амбань, не переставая, бранил Гургэджаба, Гомбосурэна и командующего Гуя.

Лузап стоял в толпе монголов и китайцев, пришедших поглазеть на отъезд последнего улясутайского амбаня. Брань маньчжура удивила его.

— Какой злой и упрямый старик. Скоро ли настанет время, когда мы выпроводим последних дармоедов, которые сидят на нашей шее, — с раздражением произнес он.

VII

Встреча друзей

Одно мы знаем натвердо:

Пусть долго мы скитаемся,

А все-таки когда-нибудь

Мы с правдой повстречаемся.

Якуб Колас

Ургинский базар — один из самых оживленных уголков города. Китайцы, монголы, тангуты, тибетцы и представители других народностей, пестро и разнообразно одетые, снуют в многоязыкой толпе. Здесь и ургинские франтихи в гутулах, вышитых разноцветными нитками. Они важно разгуливают в своих красивых шелковых узлах, перехваченных шелковыми поясами, щедро украшенными жемчугом и серебром. Сверкают дорогие украшения в замысловатых прическах.

Степенно, словно любуясь собой и давая полюбоваться другим, проходят они с одного края базара до другого, обмениваются шутками, останавливаются около уличных музыкантов, чтобы послушать их непритязательную музыку. Самые бойкие, не стесняясь, состязаются с музыкантами в красноречии, обмениваются стихами-экспромтами, и горе неудачнику, сказавшему что-нибудь невпопад!

Рядом с беззаботными сынками богатых родителей, веселыми холеными красавицами нет-нет да и покажется обезображенное страшной болезнью лицо с провалившимся носом. Этим не помогла, видно, и тибетская медицина.

Здесь же ковыляют нищие. Сквозь дыры видно посиневшее от холода тело.

Ламы в желто-красных дэлах, с красными и бордовыми орхимджи[127], перекинутыми через левое плечо, шагают медленно, важно. Брезгливо морщась, они обходят нищих и собак, изредка заходят в магазины китайских купцов.

Оборванные солдаты и бедные послушники, чтобы заработать на чашку похлебки, нанимаются в носильщики. Согнувшись, они как тени следуют за своими хозяевами, тащат бараньи туши, сосуды с маслом и всякие другие покупки — все, что прикажут нести.

Здесь же бродят араты, приехавшие из кочевий, их легко можно узнать по овчинным шубам — длинные рукава заканчиваются манжетами. Они прицениваются к товарам, долго, не спеша торгуются и наконец после глубоких раздумий и колебаний покупают приглянувшиеся им товары. Простым глазом видно: ходить пешком — дело для них непривычное; они шагают медленно, неуклюже, с трудом переставляя негнущиеся ноги.

У лавок сидят полунищие послушники и читают вслух "Алмазную сутру". По существующему поверью, прослушавший это чтение избавляется от адских мучений. Проходящие мимо бросают им латунные монеты с четырехугольными отверстиями посредине и русские круглые медные монеты. Медяки, падая в кучу, глухо звякают.

Тангутские и тибетские торговцы с темным оттенком кожи неподвижно застыли возле пылающих жаровен, напоминая буддийских божков. Они косо посматривают на нищих и на тех, кто торгуется особенно уж долго. Но стоит им почуять настоящего покупателя, куда девается их флегматичность! Они сразу оживают, изо всех сил стараются всучить товар, безудержно его нахваливая, на каждом слове клянутся и божатся. За товар они готовы поручиться самим солнцем. А когда покупатель наконец решится приобрести ту или иную вещь, они провожают его пожеланиями: "Пусть мой товар принесет вам великую пользу!"

Чего только нет в лавках! В стеклянных ящичках сверкает, переливается янтарь, жемчуг, червонное золото, бирюза, кораллы, рубины и другие драгоценные камни. Золотые и серебряные шкатулки и футляры, созданные искусными мастерами снежного Тибета, украшены драгоценными камнями и блестящей разноцветной эмалью. Четки из душистого сандалового дерева, из янтаря, жемчуга, кораллов, слоновой кости, наконец, четки, выточенные из человеческих черепов, употребляемые при чтении заклинаний и наговоров; в глубине магазина выставлены чашки и барабанчики, сделанные из черепа, трубы из трубчатых человеческих костей и разная другая утварь, которой пользуются при заклинаниях и жертвоприношениях. Тут можно увидеть бронзовые колокольчики, жезлы, флейты из красного дерева, украшенные серебряными узорами, трубы из больших морских раковин, золотые и серебряные лампадки и чашечки для жертвоприношений буддийским божествам. А чего только нет рядом с картиной, изображающей вселенную, расположенную с четырех сторон горы Сумбэр [128]: серебряный кувшин с золотыми узорами, веер из павлиньих перьев, цветы индийской смоковницы, желчь медведя, мускус кабарги, драгоценный корень жизни женьшень, тибетский душистый можжевельник, запах которого якобы отпугивает от человека всякие напасти, чашки из сандалового дерева, тибетский глиняный чайник с серебряными узорами, нарядные мешочки для поджаренной ячменной муки, флаконы для лекарств, дорогая индийская и тибетская парча, сотканная из золотых и серебряных ниток. Тибетские кустари поставляют на этот рынок и темно-красную шерстяную ткань, тэрэм, и священные книги, напечатанные на особо прочной тибетской бумаге, и сукно, и непромокаемую прочнейшую тибетскую обувь, и самые различные предметы религиозного культа.

Китаец, торгующий шелком, разложил вокруг себя пестрящие яркими оттенками тончайшие ткани: грея зябкие руки над жаровней, он с нескрываемым удовольствием посматривает на смуглых игривых красавиц и улыбается остроумным девичьим каламбурам, обнажая свои длинные лошадиные зубы.

Тут же, неподалеку, сидит золотых дел мастер. Позади себя он развесил серебряные украшения для седел, серебряные и золотые женские украшения. Он раздувает ручным мехом огонь в жаровне и тут же, на прилавке, готовит свой скромный обед.

Дальше китаец из Долонора торгует в своей лавчонке буддийскими божками и изображениями бурханов. Китаец неприязненно посматривает на ламу-конкурента. Этот богомаз бесцеремонно расселся у самой его лавчонки и разложил свой товар. Что тут поделаешь?

Старухи-шапочницы с повозок и в ларьках продают шапки — лисьи, собольи, бобровые — самых разнообразных фасонов! Некоторые напоминают ястреба, раскинувшего крылья, другие похожи на легендарные богатырские шлемы.

Китайские сапожники на полках и на земле расставили блестящие щеголеватые сапоги, гутулы с пестрыми вышивками.

А те, кто приехал из кочевий, продают говядину, баранину, молоко, замороженное масло в сычугах. Они неторопливо набивают свои длинные трубки табаком и пристально следят за снующими под ногами бродячими собаками: как бы не стянули кусок мяса!

Скорняки стоят около развешанных курток и безрукавок, подбитых белоснежной мерлушкой, меховых брюк и дэлов. Они греют закоченевшие руки, погружая их в пушистые меха, разложенные на длинном столе. Они гонят от мехового товара оборванцев, которые тщетно пытаются укрыться от пронизывающего холодного ветра.

Ловкачи перекупщики стараются подкараулить простоватых промысловиков-охотников на дорогах, ведущих в Ургу. Они скупают у них за бесценок лисьи, куньи и беличьи шкурки, пестрые шкуры пятнистых барсов, привезенные из далекого гобийского Алтая. Если какому-нибудь охотнику и удастся поначалу ускользнуть от их лап, они настигают его здесь, на базаре, и сбивают цены на его товар — на пушнину, на оленьи рога — панты, на мускус кабарги и медвежью желчь.

Здесь орудует целая шайка перекупщиков, которые сбивают цены. Одни бракуют охотничью добычу, другие, сговорившись, для виду покупают и продают на их глазах точно такой же товар по дешевке.

Менее сговорчивых охотников зазывают в ближайший трактир якобы для того, чтобы там, в тепле, потолковать, договориться без помехи. Тут уж барышник не скупится: заведет охотника в отдельную коморку, поставит обильное угощение и всеми средствами старается напоить подогретой китайской водкой. Скупщик льстит охотнику, называет его братом и сватом, и доверчивый простак попадается на удочку. Опьянев, он отдает свою добычу за полцены.

А спекулянт, притворившись пьяным, еще и обсчитает осоловевшего охотника.

В одном из таких рыночных трактиров сидел высокий широкоплечий русский старик. Ловко орудуя палочками, он с аппетитом ел приготовленную по-китайски мелко нарубленную баранину. Вдруг он бросил палочки и с радостным возгласом "Батбаяр!" встал и пошел навстречу рослому старику монголу, за которым в помещению ворвалось целое облако морозного воздуха. Снимая с усов льдинки, вошедший сперва не мог ничего разглядеть: глаза еще не привыкли к полумраку трактира, окна которого были затянуты промасленной бумагой.

— Иван, дорогой мои! — вскрикнул, освоившись с темнотой, монгол и устремился навстречу другу.

Друзья крепко обнялись и обменились словами привета. За столиком, отпивая небольшими глотками подогретую архи, Батбаяр обстоятельно рассказал Ивану, где, в каких краях ему довелось побывать, после того как они разлучились.

— Сын мой на чужбине женился на китаянке. Ты, верно, знавал старого столяра Чжана? Так вот Насанбат женился на его дочери. Нам с женой и во сие не снилось, чтобы наш сын женился на китаянке. Что поделаешь? Но Чжан хороший человек, и дочь пошла в отца. Каждый считал бы за большое счастье иметь такую дочь. Вот что, друг, пойдем-ка к нам, посмотришь нашу невестку. Ты знаешь, как тебе будут рады и жена и сын. Как хорошо, что я забрел в этот захудалый трактир! Я ведь зашел сюда только выпить водки, чтобы согреться. И вдруг такая встреча!

— Может, пойдем сначала к тебе, а от тебя — в Маймачен, ко мне? — предложил Иван.

По дороге старые друзья делились мыслями о событиях, происходящих в Монголии.

Батбаяр только что вернулся из Китая. Он теперь смотрел на всё по-другому, немало нового узнал он от своего сына Насанбата. Сын много повидал, он не зря прожил столько лет в Китае, на его глазах была свергнута власть маньчжуров и установлена республика. Насанбат, овладев китайским языком, много читал, следил за книжными новинками. Старый Батбаяр в любознательности нисколько не уступал сыну. Беседуя с ним, он жадно впитывал все новое, как бы стараясь наверстать упущенное.

Батбаяр ясно видел теперь, что новое Ургинское правительство заботится в первую очередь о нойонах и высших ламах, всеми средствами стараясь укрепить их положение в молодом государстве, а об облегчении участи народных масс даже и не помышляет. Наоборот, народу становится все тяжелее. Отныне расходы на содержание знати уже не будут покрываться пекинской казной, и вся эта знать — все эти ханы, ваны, бээлы, хутухты, хувилганы, несть им числа, так как новый хан с пышным титулом "десятитысячелетнего светозарного хана" щедро награждает этими званиями своих приближенных, — усядется на шее многострадального аратства. Кто же, как не араты, будет содержать всю эту бесчисленную ораву ханских слуг, чиновников и писарей?

Казалось странным, что хан, духовный и светский глава вновь созданного государства, верит, будто врагов можно победить заклинаниями лам из ургинских монастырей, что стоит только зарезать жертвенного барана и проклясть китайские войска — и они развеются как дым. А разве не смешно, что даже самые важные его министры и титулованные вельможи вместо достоверных сведений питаются базарными слухами да сплетнями, что военным министром назначен Далай-ван, не имеющий никакого военного образования! Этот ван только и умеет, что стрелять в неподвижную мишень из лука, но твердо убежден, что стоит назначить его любимца Туманбаяра, известного харбинского проходимца и развратника, командующим артиллерией, оснащенной старинными китайскими пушками, что были взяты в Урге у маньчжуров, как молодая и неопытная монгольская армия сразу станет грозной силой. А министр финансов? Курам на смех! Тушэт-хан кичится: я-де потомок Чингиса! А чем этот потомок знаменит? Искусством играть в бабки! А в остальном уповает на святость богдо-хана и спасительную помощь духов-хранителей. Этот министр, к советам которого должны прислушиваться все остальные, до сих пор считает, что в центре вселенной стоит великая гора Сумбэр, а с четырех ее сторон находятся только четыре части света, а не пять, как, мол, ошибочно, считают западные иноверцы. Он уверен, что во владениях русского белого царя живут люди с песьими головами и другие чудища, описанные в книге "Хрустальное зеркало", где толкуется происхождение мира и история царств.

Как все эти новоявленные самозванцы нойоны, лишенные финансовой поддержки Китая, смогут удержать новую Монголию от краха? На чью помощь рассчитывают государственные деятели Внешней Монголии? А если и найдется такая страна, которая не откажется помочь займом, то чем они будут расплачиваться? Нойоны и помещики возвели на престол богдо-гэгэна "во имя процветания религии и счастья всего живущего". Богдо-гэгэн принесет стране спасение, и на помощь монголам придет перевоплощенец богини Цаган Дара — белый русский царь, после чего все чаяния монголов разом сбудутся и они начнут жить в мире и довольстве? Не эти ли наивные взгляды на государственное устройство имел в виду китайский журналист, написавший статью "Усатые дети Внешней Монголии играют в государство"?..

Когда Насанбат прочитал эту статью в Пекине, он смеялся до слез, но Батбаяра возмутило то, как китайский журналист осмеливается писать о монгольском государстве.

На чужбине этот фельетон мог казаться просто удачной шуткой. Но здесь, на родине, становилось ясно, что китайский острослов попал не в бровь, а в глаз.

Единственно, что бесспорно оставалось положительным следствием всех происшедших событий, — это освобождение Монголии от иноземного ига.

"Теперь хоть пошире откроются глаза у народа и он сможет увидеть то, что раньше от него было скрыто", — думал Батбаяр.

— Дорогой Иван, говорю об этом только тебе. У нас есть поговорка: пищуха за государство повесилась. И вот когда подумаешь обо всем, невольно чувствуешь себя бессильным, как эта пищуха. Обидно. Обо мне что уж говорить, но сыну моему здесь все дороги закрыты. Он у меня с детства отличался прямым характером, ни за что не станет угодничать перед сильными мира сего. А у нас простому человеку, будь он хоть семи пядей во лбу, ходу нет, если не умеет он заискивать перед нойонами и чиновниками. Так-то, друг. Подумаешь, подумаешь и невольно вспомнишь старую поговорку: небу сказать — оно далеко, земле сказать — она глуха, — с горечью закончил Батбаяр.

— Не унывай, Батбаяр. У русского народа тоже есть поговорка: будет и на нашей улице праздник! Десять тысяч раз повторю: верно сказано. И наш парод горюшка хлебнул немало. Мой сын вернулся с русско-японской войны калекой. Испытал на своей шкуре все тридцать три несчастья и теперь прозрел, не верит больше ни в царя, ни в бога. Эта война многим глаза открыла. 11 если случится еще такое побоище, какое получилось с японцами, помяни мое слово, мы с тобой еще увидим, как народ повернет штыки против царей и богатеев. Я хоть и не шибко грамотный, но чую: так оно и будет. Помнишь, я тебе как-то говорил о большевиках? Теперь я побольше о них узнал и верю: они правду говорят, только они и спасут народ от окончательного разорения. Они откроют народу глаза. Сын говорит, что, когда большевики войдут в силу, народу в России сразу станет жить легче. И народ пойдет за ними. Все идет к тому, поверь мне. А тогда русские помогут и монголам. Обязательно помогут! Попомни мои слова, Батбаяр, — проникновенно закончил Иван.

— Конечно! Как хорошо было бы хоть краем глаза увидеть эти добрые времена!.. Ну вот мы и приехали, Иван. Мы теперь здесь живем, — сказал Батбаяр.

У ворот он спешился. Потянув за сыромятный шнурок, растворил ворота и, ведя коня в поводу, вошел во двор. За ним следовал Иван. Во дворе стояло много китайских домиков. За кирпичной стеноп, у дома, расположенного в северной части двора, хрипло залаяла старая овчарка. Из домика справа вышел широкоплечий, рослый молодой человек в тупоносых чахарских гутулах, в подбитом мерлушкой темно-синем дэле с разрезами по бокам. Он обрадованно воскликнул: "Иван-гуай!" — и поспешил взять поводья обоих коней.

Привязав коней, он еще раз сердечно поздоровался с гостем. Иван по-отцовски обнял сына своего друга.

— Ну, брат, ты совсем чахаром [129] стал. Гутулы у тебя чахарские, дэл тоже, но сам ты — вылитый отец в молодости. Только в груди немного поуже, да на лице ученость оставила свои следы, прямо не подступись! Захочешь ли теперь иметь дело с нами, деревенскими мужиками? — шутил Иван, с радостью всматриваясь в мужественное лицо Насанбата.

— Ну что вы, Иван-гуай! Как у вас язык только поворачивается! — с притворной обидой ответил Насанбат.

Пагма, приоткрыв дверь и увидав приехавших, обрадованно воскликнула:

— Он, Иван-гуай приехал! — Пагма скрылась за дверью. — Доченька! Быстренько убери все лишнее с кана и застели его ковриком! К нам приехал самый лучший друг отца, — торопливо сказала она своей невестке.

Иван радушно поздоровался с Пагмой и молодой красивой невесткой Чжан-ши. Он уселся на коврике, положенном на как для почетного гостя, и, тюка Пагма с невесткой готовили в кухне обед, он остался с внуком и внучкой Батбаяра. Малыши смело смотрели в лицо незнакомого дедушки. Иван достал из-за пазухи конфеты и высыпал их в подолы малышам.

— Ну вот, Батбаяр, мы и дожили с тобой до внучат. Какое это счастье — внуки, а?

Чжан-ши, неслышно ступая в своих мягких туфлях, принесла закуски, чай, пряники и конфеты.

Иван внимательно наблюдал за учтивой невесткой, любуясь ее ловкими движениями, потом перевел взгляд на детей, уплетавших конфеты и пряники. Дети одеты чисто, в доме было аккуратно прибрано. Иван видел, что Батбаяр и Пагма души не чают в своей невестке.

— Хорошая повестка у тебя, Пагма! — сказал он. — Помнишь, ты когда-то хвалила мою Марью? Ты своей невесткой тоже можешь гордиться!

— Откуда же ей плохой быть? Ее ведь воспитал по кто-нибудь, а уважаемый Чжан. Она нам как родная дочь. Мой старик все беспокоился, что ей на чужбине будет тяжело — и юрта наша не по душе придется, и еда наша не понравится. Вот он взял да заарендовал у знакомых Чжана этот домик. Чжан сам и строил его. И мебель сам сделал, так что Чжан-ши чувствует себя здесь как в родном доме. А мы со стариком тут временно, — нараспев говорила Пагма, ласково поглядывая на невестку, которая стояла тут же, опустив глаза. — Мы с Батбаяром и с внучатами живем вон в той задней комнате. Хотели было поселиться на кухне, да сын и невестка заявили: не позволим, чтобы наши родители жили на кухне. Ну и пока сами поселились там. Но мы долго здесь не пробудем, скоро двинемся в степь. Очень уж скучаем по своему кочевью. Вот только жаль, Насанбату нельзя поехать в свой хешу и, пока жив Лха-бээс, — тихо закончила Пагма и горестно вздохнула.

Комната, в которой они находились, служила одновременно и комнатой для занятий Насанбата, и горницей. На глухой, без окон, западной стене в узорных рамах из черного дерева висели под стеклом две картины, выполненные тушью, и строки из произведений знаменитых поэтов. Искусно сделанные полки были заполнены печатными и рукописными книгами. У окна на маленьком столике стояла чашечка для туши, подставка для кисточки, толстая красная китайская свеча в подсвечнике, лежали книги, черновики, тетради.

— Поди, целыми ночами читаешь?

— Больше пишу, — коротко ответил Насанбат.

— Что же ты пишешь?

— Перевожу с китайского на монгольский разные книги: о происхождении земли, о различных государствах на земле, о животных и растениях. Перевожу историю Древней Греции, Древнего Рима, Египта. В Пекине я даже изучал математику. Придет же когда-нибудь и для нас время учиться. Вот я понемножку и перевожу. Надеюсь, что моя работа пригодится. Этой мыслью и живу. А чтобы заработать на жизнь, днем столярничаю, занимаюсь резьбой по дереву. — И Насанбат смущенно улыбнулся.

Иван посмотрел на Батбаяра и, не скрывая своего восхищения, сказал:

— Складный у тебя вырос сын, Батбаяр. Он и на чужбине не терял времени зря. У нас есть поговорка: не было бы счастья, да несчастье помогло. Не вздумай Лха-бээс принести Насанбата в жертву, остался бы он малограмотным чабаном, как мы с тобой. А теперь посмотри-ка, какой он образованный, позавидовать можно!

— Что образование, когда все у нас остается по-старому, грамотность почета приносит мало, зато страданий — не счесть, — со вздохом проговорила Пагма. — Вон ламы да нойоны считают Насанбата вероотступником. Я хоть и необразованная, да материнским сердцем чую, как тяжко приходится сыну. Ему во сто раз было бы легче, будь он неграмотным чабаном.

— Не горюй, мама. Не вечно так будет. Правда, мы сейчас живем в пятнадцатом столетии старого летосчисления, а вокруг нас все давно уже живут по-иному. Вот и в Китае нет императора. А Монголия все была под властью маньчжуров. То, что сейчас у нас свое государство, это хорошо. Видно, старому приходит конец. И сколько бы Лха-бээс ни изгонял дзоликов, ничто его уже не спасет. Наша армия готовится дать отпор врагам, которые не прочь снова надеть на нас ярмо. А я вот всегда держу наготове свою кисточку, чтобы по мере сил бороться со всем, что метает строить нам новую жизнь.

— Сынок, а ты подумал, что одна головешка не костер, один в поле не воин? Ведь не зря сложили эту пословицу, — тихо сказала Пагма.

VIII

Поход на Улясутай

Хвалилися гайдамаки

На Умань идучи:

"Будем драть мы, паны-братья,

Шелка на онучи!"

Тарас Шевченко

Эскадрон получил приказ идти на штурм Улясутая. Поздно ночью кавалеристы добрались до реки Туй и здесь расположились на ночлег; раскинули палатки, начали готовить чай. Ширчин в прошлую ночь оставался сторожить коней и теперь, немного согревшись у огня и поужинав, крепко заснул. Среди ночи он проснулся; шел снег, холодный ветер пронизывал насквозь. Открыв глаза, он с удивлением посмотрел по сторонам: он лежал под открытым небом, палатку кто-то разобрал. А рядом белела большая палатка, которой с вечера не было. Из палатки доносились удары кресала о кремень, а позади палатки кто-то колол дрова.

Ширчин совсем закоченел. Он накинул на себя дэл, который кто-то сдернул с него во время сна. Старый солдат, складывавший рядом его палатку, проговорил:

— Ну и здоров же ты спать! Иди досыпай в ту палатку, она побольше.

Ширчин вошел в новую палатку. На тагане стоял котелок, наполненный снегом, дно котелка лениво лизал огонь. На новом войлочном тюфяке лежали туго набитые кожаные переметные сумы. Вошел старый солдат, он притащил полный подол дров и свалил их около очага. Ширчин взглянул на дрова. Что это? Солдат порубил деревянные подпорки старой палатки, в которой он только что спал.

— Зачем же ты изрубил подпорки? — возмутился Ширчин. — Как мы теперь будем ставить палатку?

Солдат прищурил глаза и усмехнулся:

— А эта чем нехороша? Под лежачий камень вода не течет. Пока ты храпел, мы тут не дремали, в двух китайских лавчонках побывали. Ну и кое-чем разжились. Смотри, какие у меня переметные сумы! А тебя не могли добудиться, — сказал старик и подсел к огню.

Слова старика удивили юношу. Странно, часть направляется на штурм Улясутайской крепости, а по пути солдаты грабят мирных китайских торговцев и огородников! Он смотрел на старика широко раскрытыми глазами.

— Ну чего глаза вылупил? — недовольно пробурчал старик. — Подумаешь, китайцев ограбили! Разве они не грабили нас, монголов? Своих же мы не трогаем, это дело иное.

Во время обеда к Ширчину подсел солдат из соседней палатки и торопливо прошептал:

— Где-то здесь неподалеку, в монастыре Ламын-гэгэна, скрывается богатый китайский купец. Не зевай! Туда, говорят, пойдут те, кто не ходил в прошлую ночь. Как только тронемся, ты держись в хвосте с запасным конем. Ладно?

После обеда отряд снялся с бивака. Улучив момент, когда передние огибали сопку, около тридцати кавалеристов, ехавших сзади, отделились от колонны и во главе с Шамбой поскакали по направлению к монастырю Ламын-гэгэна. У каждого был запасной конь. К ночи они добрались до места, где жили китайские купцы. Здесь Шамба разделил своих солдат на три группы. Русских торговцев он приказал не трогать — ведь они из дружественной страны. Потом он назначил место сбора и, взяв свой десяток, в котором находился и Ширчин, скрылся в темноте. Старый волк Шамба хорошо знал свое дело. Он уверенно вел солдат. Вот он постучался в какие-то ворота. Послышались голоса русских женщин. Шамба удалился. Он подъехал к другим воротам. За забором залаяли собаки, кто-то тихо, испуганно наговорил по-китайски. Шамба закричал:

— Открывай ворота, старый черный осел! Мы люди военные, нам нужен ваш хозяин!

— Приходите завтра. Хозяин уже лёг спать, — отозвался дрожащий голос.

Солдаты стали ломиться в обитые железом ворота.

В щель набора было видно, как в доме замелькал тусклый огонек; во дворе с фонарями в руках суматошно набегали люди.

Шамба приказал окружить дом и никого не выпускать.

И темноте ночи где-то в отдалении яростно лаяли собаки: и там солдаты штурмовали чьи-то ворота.

— Если тебе дорога жизнь, сейчас же отворяй ворота! А не откроешь — прах твой развею по Петру! — кричал Шамба. — А ну, ребята, ежели этот старый осел не желает открывать ворота, валяйте через набор, а там уж лупите всех без пощады.

Но тут за воротами раздался испуганный голос:

— Ой, начальник! Я всего только бедный торговец. Все наши ценные товары хранятся в канне Ламын-гэгэна. А здесь ничего нет.

— Замолчи, если хочешь живым ходить по земле! Сейчас же отгони псов и открой ворота!

На мгновение наступило молчание, потом послышались крики: отгоняли собак. Наконец тяжелые ворота с грохотом открылись.

— Где хозяин? Сейчас же соберите всех паршивых шушума! А кто вздумает бежать — голову оторву и в черта превращу, — грозно кричал Шамба дрожащим от страха китайским торговцам.

Всех китайцев, не исключая поваров и писарей, зашали в угол двора. Потом солдаты начали переворачивать все вверх дном в доме и в лавке.

Китайский купец сказал правду: дорогих товаров не оказалось. Только далемба, дешевые сорта хлопчатобумажной ткани, латунные пуговицы, ножницы, иголки, шелковые нитки, летние гутулы, тюбетейки с парчовой отделкой, немного шелка и кое-какая галантерейная мелочь.

Солдаты забрали все, что поценнее: нитки, тюбетейки, табак, металлические пуговицы, кольца, карманные зеркальца.

Ширчин ходил следом за товарищами, но не решался взять ни одной вещи. При виде расстроенных лиц торговцев, которые дрожащими руками открывали замки ларей и сундуков, ему стало не по себе.

Но под конец он все же взвалил на плечо куль с сахарной пудрой, а то, чего доброго, обидишь бога счастья и он отвернется навсегда…

Заметив, как Ширчин возится с мешком, Шамба громко рассмеялся:

— Смотрите-ка на этого малыша: сам ростом с палец, а мешок ухватил с корову. Да поднимешь ли ты этот мешок? Ишь какой сладкоежка!

Солдаты смеялись над ним, но это только прибавило ему силы и решимости. С помощью китайца он дотащил куль до лошадей. Товарищи помогли взвалить его на седло, и вместе со всеми он в темноте ночи двинулся к условленному месту сбора.

Вскоре собрались все. Шамба предложил разделить награбленное, когда взойдет солнце, а теперь нужно было догнать эскадрон.

Тяжелый мешок доставил Ширчину много неудобств. Везти его оказалось нелегко. А вскоре он еще разорвался и белый порошок посыпался из него. Конь испугался и взвился на дыбы. Ширчин вместе с мешком грохнулся на землю. Юноша больно ударился правым плечом, но, несмотря на боль, повода не выпустил и не дал коню удрать.

Ширчин застонал. С трудом поднявшись на ноги, он убедился, что правая рука висит, как плеть.

Подъехал Шамба. Он ощупал руку, а затем ловко вправил сустав. Но куль с пудрой пришлось бросить. Ширчин с досады набил ею полный рот и, вскочив в седло, поскакал догонять товарищей.

Восток светлел. Солдаты остановились на пригорке и, стреножив коней, приступили к дележу добычи. Подсчитав трофеи, они убедились, что добра было меньше, чем им показалось на первый взгляд. Немного шелка, десяток расшитых шапочек-торцогов с красными кистями, несколько шелковых платков, дюжина зеркалец с изображением обнаженной китаянки на оборотной стороне, три монгольских ножа в эмалированных ножнах, несколько дюжин металлических пуговиц, дешевые кольца и еще кой-какие мелкие вещицы. Разделить все поровну было нелегко. Всем, например, вдруг захотелось получить по шапке, — очень уж хороши были красные кисти! Десяток Шамбы потребовал распределить шапки только между ними. Но другие сочли это несправедливым: брать вместе, а делить врозь? Так дело не пойдет! Каждому ведь хочется получить красивую шапочку. Кое-кто начал горячиться. А один заорал:

— Ах, вот вы как? Так лучше уж никому ничего не достанется. — и, недолго думая, в бешенстве стал рвать шапки, разбил зеркала, разбросал во все стороны пуговицы и кольца. На него набросились, и вскоре дело дошло до всеобщей свалки.

Шамба решил унять буянов — как-никак он все-таки начальство — и начал лупить драчунов по головам мешком с синей краской. Мешок разорвался, сухая краска посыпалась синей пылью и запорошила всех. Теперь они не узнавали друг друга — все были похожи на лиловых чертей. На снегу повсюду валялись пуговицы, лоскутки шелка, разорванные шапки, осколки зеркал. Наконец Шамба кое-как навел в своем войске порядок. Крики утихли. Солдаты разобрали лошадей и пустились догонять эскадрон. Никто не разговаривал, неудача обозлила всех.

Вскоре впереди на снежной равнине зачернел небольшой айл. Не сговариваясь, солдаты направили коней к жилью. Когда они подъехали к крайней юрте, солнце поднялось уже высоко, пастухи выгоняли овец на пастбище. При виде солдат, выпачканных синей краской, они дивились: откуда явились к ним эти косматые вооруженные люди, напоминавшие отбившихся от стада одичалых козлов?

Один старик с удивлением спросил Шамбу:

— Кто вы такие? Почему у вас вымазаны лица?

Только теперь солдаты как следует разглядели друг друга и начали хохотать.

На голоса из юрт выходили старухи и дети. Окружив солдат, они удивленно смотрели на их разукрашенные лица. Какой-то старик, покачав головой, обратился к Шамбе.

— Что вы за люди? Что вы творите? Китайцев грабите? Ты вот уже человек в летах, как ты мог допустить, чтобы молодые солдаты занимались грабежом?

Шамба вспыхнул:

— Какое твое дело? — и, схватив старика за борт дэла, ударил его по лицу.

Жители айла возмущенно закричали. Они окружили Шамбу. Видя, что дело принимает серьезный оборот, Шамба вскочил в седло и скомандовал:

— По коням!

Вслед солдатам посыпались проклятия. Женщины брызгали в сторону уехавших водой, бросали землю и пепел.

Но Шамба решил проучить строптивых аратов: хоть одну овцу из отары этого айла, а взять надо. Овец в этот день пас чабан-подросток. Он видел, как здоровенный солдат с синим лицом подъехал к овцам и, схватив самого жирного барана, перекинул его через седло и ускакал.

Мальчуган стоял ни жив ни мертв. Потом, спохватившись, с криком, спотыкаясь, побежал к айлу.

До полудня солдаты ехали по безлюдной степи. Наконец им встретился еще один небольшой айл. Здесь они сделали привал, привели себя в порядок, умылись, сварили украденного барана, отдохнули и снова тронулись в путь. Вскоре они нагнали свою часть.

На первом же привале полковник Джамсаранджаб вызвал к себе всех, кто находился в самовольной отлучке в минувшую ночь.

Связной, подойдя к Шамбе, прошептал:

— Ламын-гэгэн прислал гонца с письмом к нашему полковнику. Он сообщил, что прошлой ночью наши солдаты ограбили китайских купцов, находившихся под опекой казначейства монастыря. Ламын-гэгэн потребовал вернуть награбленное имущество и строго наказать виновных.

— Ну, други, — обратился Шамба к своим соучастникам, — настал час испытания вашей верности товариществу. Полковник Джамсаранджаб, как известно, трусоват. Если вы не допустите наказания первого солдата, он испугается и никого не тронет. Но если вы будете покорны, как овцы, когда будут бить ваших товарищей, полковник поджарит ваши мягкие части. Вы по своей глупости уничтожили добычу, и теперь нам нечем заткнуть полковнику его жадную пасть.

Солдаты сговорились не выдавать друг друга, и все скопом направились к юрте полковника.

Затрубила раковина, часть выстроили перед юртой командира полка.

Полковник Джамсаранджаб, брызгая слюной, гнусавым голосом объявил, что все, кто в прошлую ночь принимал участие в ограблении китайских купцов, находящихся под покровительством монастыря, приговорены к наказанию бандзой по сорок пять ударов каждому. После итого писарь зачитал имена солдат, приговоренных к наказанию, и вызвал первых двух. Но тут солдаты сломали строй и с криками бросились к месту экзекуции: "Не дадим избивать товарищей из-за паршивых торгашей!"

Полковник мертвенно побледнел и ушел в юрту. Писарь бросился за ним.

Через несколько минут из юрты вышел командир сотни.

— Попробуйте только бунтовать! — закричал он. — Вот приедем в Уляутай, там на всех управа найдется! А сейчас — разойдись!

На исходе третьего дня добрались до реки Байдраг. Вечером на перекличке не оказалось шести человек. В эту ночь Ширчин сторожил коней. Он видел, как мимо него прошли несколько солдат. Одни из них подошел к Ширчину.

— Плоха у тебя одежонка, — сказал он, — так совсем закоченеть можно, — и неожиданно предложил: — Зачем тебе мерзнуть? Говорят, недалеко, у реки Байдраг, живет богатый китайский ростовщик. Сгони в кучу коней и айда с нами. Никуда они не денутся. Собирайся быстрей, а то опоздаем к дележу.

Они вместе согнали коней в табунок и поспешили за остальными. Дом ростовщика напоминал небольшую крепость: стены кирпичные, на всех четырех углах возвышались башенки.

Во дворе и в лавке уже хозяйничали солдаты.

Перепуганные приказчики, показывая на опустошенные прилавки и разбросанные повсюду ящики, путая китайские слова с монгольскими, кое-как объяснили, что утром здесь по пути в Улясутай проходили уже войска из сайннойонханского аймака. Они забрали все деньги, шелка и сожгли все долговые книги.

В доме на теплом кане под новым монгольским дэлом лежал китаец. Его била лихорадка, он все время беспокойно ворочался. Это и был богатый ростовщик, у которого забрали деньги и шелка.

Ширчин обошел весь магазин, но не нашел ничего, что можно было бы взять. Тогда он подошел к ростовщику, снял с него дэл, а ему бросил свой, потертый и залатанный. Возле двери он увидел новые русские валенки. Он взял и валенки, а китайцу оставил свои развалившиеся гутулы. Больше Ширчин ничего не взял. Спрятав за пазуху коробку печенья, доставшуюся ему при дележе добычи, он направился к брошенным лошадям.

Луна светила ярко. Ширчие заметил, что три коня далеко отошли от табуна и брели совсем в другую сторону. Он подогнал их к остальным, затем еще раз пересчитал коней: все были на месте. Ширчин успокоился. Спрыгнув с коня, он залез в густую жухлую траву и растянулся прямо на земле. Он чувствовал себя превосходно: как хорошо ему, как тепло в новом дэле и в розоватых, с синими узорами, крепких, как дерево, валенках! Разве сравнишь их с его старым дэлом и рваными гутулами? Теплота приятно разливалась по телу. Ширчин вдруг вспомнил Цэрэн. Вот бы увидела она его сейчас в этом дэле и валенках? Что бы она сказала?

IX

Возвращение

Течет вода в сине море,

Назад не вернется.

Ищет казак свою долю,

Доля не дается.

Тарас Шевченко

Подойдя к Улясутаю, солдаты узнали, что крепость давно занята, а грозный маньчжурский командующий бежал.

Полковник Джамсаранджаб получил от монгольского командующего приказ: войска, посланные на штурм Улясутая, распустить, а командирам прибыть в Улясутай.

Джамсаранджаб расформировал эскадрон, а сам, захватив с собой нескольких писарей, отправился в Улясутай. Писарей Джамсаранджаб взял для того, чтобы они подтвердили, что он со своим полком проделал трудный поход, не щадя себя ни в лютые морозы, ни в свирепую пургу.

Старый солдат, спавший с Ширчином в одной палатке, узнав об отъезде полковника, сказал со злостью:

— День и ночь кутил с девками и обжирался бараниной, а теперь со своими подлипалами поехал в Улясутай, будет там изображать героя, спасителя отечества. Вот увидишь, этот тайджи и награду получит, и чин новый отхватит!

Солдаты возвращались по домам вразброд, брели небольшими группами, по два, по три.

Ширчин решил навестить Сонома-дзанги. Путь предстоял неблизкий. Он часто останавливался в небольших айлах, ночевал у аратов. Зимовье дзанги было уже недалеко, когда Ширчин повстречался в степи с Дуйнхаром. Едва успев обменяться с ним приветствиями, Дуйнхар стал упрекать Ширчина, что он плохо следил за конями.

— Совсем загнал ты коней. Да и что тебе их жалеть, ведь не твои! Наверно, и до весны не дотянут.

Дуйнхар это говорил нарочно, в надежде получить побольше из военных трофеев Ширчина. А узнав, что Ширчин возвращается без добычи, пришел в ярость.

— Ах ты, оборванец несчастный! А ну, слезай с коня! Ездить на коне умеешь, а вот беречь не научился. Коней взял, а платить кто будет? Ах ты, пустая голова! А я-то надеялся, что вернешься с богатой добычей и со мной поделишься. Знать бы, что все так обернется, сам бы отправился на эту войну. Ну и простофиля же ты!

Упреки Дуйнхара резали ножом по сердцу! Ширчин, красный от стыда, слез с коня. Что он мог поделать? Недаром говорят: с чужого коня среди грязи долой.

Дуйнхар, сердито сопя, расседлал коня и в сердцах бросил седло на землю. Потом взобрался на лошадь и, не сказав больше ни слова, тронулся в путь. Ширчин остался в степи один.

Он растерянно смотрел вслед Дуйнхару: вот как бесславно возвращается он из похода! Но делать нечего, надо идти, Ширчин горестно вздохнул и, аккуратно перевязав седло ремнем, вскинул его на плечи. Мучительно стыдно возвращаться из похода пешком, да еще с седлом на собственной спине. Но куда же денешься? Хочешь не хочешь, а придется идти к дзанги. И он понуро побрел к зимнику своего бывшего хозяина.

На его счастье ни Цэрэн, ни дзанги дома не оказалось. У юрты его, как и прежде, встретила овчарка. Узнав Ширчина, она радостно завиляла хвостом. Ширчин постоял в нерешительности, потом пошел в юрту. Старушка обрадовалась Ширчину, приняла его ласково, напоила чаем, и Ширчин, немного согревшись, стал рассказывать ей о своих злоключениях. Жена дзанги от души смеялась, когда Ширчин рассказал ей историю с сахарной пудрой, которую пришлось бросить в степи.

— Не много же попало тебе в рот! Но дэл и валенки у тебя отличные, — она улыбнулась. — Никогда, Ширчин, не рассчитывай на легкую добычу. Что легко дается, то легко и уплывает.

В юрте было тепло, Ширчин чувствовал, как разливается по телу приятная истома. Он очень устал. Ему хотелось прилечь и отдохнуть. Седло намяло ему плечи и спину. Все тело ныло, ноги онемели. Но батрак есть батрак, и в юрте дзанги нежиться ему не пристало. В северной части юрты обычно сидят только хозяева да их почетные гости. А место для работников и нищих — у порога. Они могут сидеть там только в такой позе, чтобы можно было в любую минуту вскочить и броситься выполнять приказание хозяина. Не потому ли бедняки так страстно мечтают о собственной юрте? Пусть она вся насквозь продымленная, пусть рваная, а все-таки своя, в ней хоть на минуту можно почувствовать себя не батраком, а свободным человеком. В своей юрте каждый сам себе хан, а в хозяйской — и хороший кусок кажется костью, которую бросили псу.

Ширчин осторожно расспросил, где Цэрэн пасет овец, и отправился ей навстречу. Поднявшись на пригорок, он увидел отару овец, медленно бредущую к зимовью. Сердце юноши наполнилось радостью — сейчас он увидит свою единственную, свою любимую.

Цэрэн была в поношенном овчинном дэле. Кнутом она подгоняла отставших овец. Увидев юношу, Цэрэн подбежала к нему.

— Это ты? Вернулся?! — вскрикнула она, и лицо ее просияло. — Я так скучала по тебе…

— Да, вернулся, — тихо ответил Ширчин.

Они пошли вместе, по дороге рассказывая друг другу обо всем, что произошло с ними за время разлуки. В пустынной степи только и были слышны их голоса, пофыркивание овец да стук овечьих копыт по затвердевшему насту. Безмерно счастливые, Ширчин и Цэрэн плечом к плечу шли по степи. Но вот и последняя сопка позади… Один вид хозяйской юрты напомнил им о том, что место батраков у порога. И словно какая-то невидимая сила разъединила их. Разговор как-то сразу иссяк, и, словно провинившиеся в чем-то дети, они молча шли за отарой, не поднимая головы.

Загнав овец, молодые люди вошли в юрту. Дзанги уже поужинал и теперь молча сидел на своем хозяйском месте.

— Ну, вернулся, герой? Как перенес поход? Видать, всех врагов одолел и домой со славой пришел? Много ли добычи привез? Правду говорят, что Дуйнхар прямо в степи ссадил тебя с лошади?

Ширчин отвечал односложно. Насмешки дзанги его задевали, но тот шутил не зло, в голосе его скорее слышалась участливая ласка. Однако Ширчин чувствовал, что обошлись с ним как с псом, у которого хозяин почесал за ухом носком туфли. Хотя в тоне дзанги не было ничего злобного, Ширчин понял, что тот по-прежнему относится к нему как к своему безответному батраку.

Как мягкий ветерок сдувает пепел с костра, так хозяйские расспросы развеяли надежду Ширчина на равенство, на иную жизнь. А тут еще подливали масла в огонь рассказы дзанги. Тот сообщил своей жене, что первым же указом богдо-гэгэна все чиновники повышены в должностях. Дзалан Гомбо, например, назначен управляющим хошуна Лха-бээс. В связи с этим дзанги собирался завтра же поехать в хошунную канцелярию и поздравить нового управляющего.

— И мне предстоит получить новый джинс, меня тоже повысили в ранге. Приготовь хадаки. Должен же я преподнести что-нибудь новому управляющему. Да и других чиновников не обойдешь. Что поделаешь, не зря говорят: со слепыми будь слепым, с хромыми — хромым. Всем известно, что управляющий Гомбо обожает лесть, ну а перед высшим начальством он сам лебезит.

От управляющего дзанги вернулся совсем другим человеком, — лицо холодное, непроницаемое, тон официальный.

Нахмурив седые клочковатые брови, он строго сказал Ширчину:

— Ну, вояка, придется тебе расплачиваться за дэл и валенки. Цена назначена такая: за дэл сорок ударов банд-зой, а за валенки десять ударов ремнем… Пришло указание из Улясутая, и чиновники не замедлят привести его в исполнение. Цирики, участвовавшие в ограблении китайских купцов, что находились под покровительством монастыря Ламын-гэгэна, получат по сорок ударов бандзой и по десять ударов ремнем да вдобавок уплатят стоимость награбленного. Еще хорошо, что ты взял только дэл и валенки. Я в хошунной канцелярии замолвил за тебя словечко, сказал, что ты бедняк, разут и раздет, что взял дэл и валенки, чтобы не замерзнуть. Мне едва удалось упросить, чтоб тебя освободили от уплаты за вещи. Но вот освободить тебя от наказания не смог. Так вот, можешь считать, что дэл тебе стоит всего сорок ударов бандзой, а валенки — десять ударов ремнем.

— Неужели так уж нельзя было освободить его от наказания? — спросила сердобольная жена дзанги.

— Нет! Говорят, завтра приедет сюда особый чиновник разбирать дело об ограблении китайцев. И я по долгу службы должен буду присутствовать при разборе этого дела. Я уж шепнул надзирателям, чтобы они били не слишком больно. Бандзой-то это можно сделать, а вот плеткой… Придется показать чиновнику, что приговор выполняется по всем правилам.

Услышав эти слова, Цэрэн затаила дыхание. Она старалась не смотреть на Ширчина, не говорить с ним. После наказания лицо у него распухло, ему трудно было ходить.

Хотя бандзой били вполсилы, все же досталось порядочно. А от работы его все равно никто не мог освободить, и он работал днем и ночью. Цэрэн пасла овец, Ширчин — лошадей и верблюдов. По вечерам они садились недалеко от порога по обе стороны очага, на своем обычном месте. Но в присутствии хозяина они не могли говорить о том, о чем им хотелось, не могли поделиться сокровенными своими думами, не могли даже сказать друг другу ласковое слово. Приходилось сидеть молча, делать вид, что они друг другу безразличны. Порой им казалось, что на всю жизнь обречены они быть батраками, пасти чужих овец и питаться объедками.

Как-то Ширчину вспомнилась встреча со странствующим ламой. Тогда он еще работал у своего жадного и ленивого братца. Однажды в степи в знойный летний день Ширчин спустился в овражек к роднику напиться воды.

Неподалеку от родника какой-то лама готовил чай. Пристально посмотрев на Ширчина, он насмешливо произнес:

— Эх, лучше родиться быком в Хангае, чем батраком в Гоби![130]

Вспомнив эту встречу, Ширчин подумал: а не лучше ли еще раз попытать счастье на военной службе, чем оставаться вечно в батраках? Вот из их хошуна собираются послать человека в Ургу в Хужир-буланское военное училище. Ведь там хуже не будет? Он поделился своей мыслью с Цэрэн. Девушка тихо и печально сказала:

— Что посоветовать тебе? Разве я могу пришить тебя к своему дэлу? Ты сам знаешь, что говорят у нас в таких случаях: мужчину должно поощрять, а женщину — ограждать. Оставаться батраком всю жизнь — незавидная доля. Бедный мой Ширчин! Славный мой! Попытай счастья, поезжай! И желаю тебе вернуться с удачей. А я всегда буду хранить память о тебе: ясным днем — в сердце своем, темной ночью — во сне.

X

Во главе стада идет верблюд с серебряными удилами

Часовни, храмы, и иконы,

И жар свечей, и мирры дым,

И перед образом твоим

Неутомимые поклоны,

За кражу, за войну, за кровь —

Ту братскую, что льют ручьями,—

Вот он, даренный палачами,

С пожара краденный покров!

Тарас Шевченко

Толстый казначей-лама вошел вместе со стариком-чеканщиком в свою нарядную, увешанную коврами юрту и коротко бросил выбежавшему навстречу послушнику:

— Чаю! С самого утра на ногах. Устал. Ну-ка, показывай удила, что у тебя там получилось?

Чеканщик достал из-за пазухи новенькую уздечку и почтительно протянул ее казначею.

Казначей небрежно взял пухлыми, мягкими руками из черных рук мастера, которые невозможно было отмыть от въевшихся в них грязи и копоти, отделанную серебром узду и невольно залюбовался. Удила были выкованы из серебра — один конец гладкий, другой в виде скрещенных очиров с головой чудовища и лепестками лотоса — символ мощи и благополучия стада.

Осматривая уздечку, казначей дивился:

— Как это ты такими грубыми руками мог сделать такую красивую вещь? Видать, постарался, все свое умение приложил. Ну что ж? За мной не пропадет. Вот тебе золотые пять рублей, русского царя деньги, — сказал казначей, передавая мастеру блестящую монету.

Мастер низко поклонился, бережно взял монету и спрятал ее в деревянную коробочку.

— Хвастать не стану, — сказал он, — но не каждому мастеру под силу сделать серебряные удила для верблюда — вожака десятитысячного стада. Слышал я, что моему деду удалось сделать всего лишь раз такую вещь за всю свою жизнь. Наконец-то и мне выпало счастье сделать для великого гэгэна единственные в моей жизни серебряные удила. Вот я и постарался.

Неслышно вошел мальчик-послушник. Он налил казначею в фарфоровую пиалу в серебряной оправе чаю, густо забеленного молоком, и прикрыл пиалу серебряной крышкой с коралловой пуговкой-ручкой. Перед мастером он поставил маленький столик черного дерева с перламутровой инкрустацией, налил чаю и ему, достал поднос с печеньем и изюмом и поставил его перед стариком. Потом он подбросил в чугунную печку аргала и неслышно вышел.

— Послезавтра эту узду наденем на верблюда — вожака десятитысячного стада. Большой пир будет. — Казначей взял пиалу с чаем, закрыл глаза. Губы его беззвучно двигались — он творил молитву, которую обычно читал перед едой.

Старый чеканщик одним глотком осушил крохотную пиалу, взял несколько изюминок и, делая вид, что с удовольствием ест, отодвинул от себя столик.

А казначей все шептал молитву. Старик догадался: хозяин дает понять, что разговор окончен. Он бесшумно встал и вышел из юрты, пятясь задом, в знак уважения к хозяину.

В железной печке завыл огонь. Казначей взял со стола маленький сигнальный барабан и трижды ударил в него, моментально появился послушник. Он почтительно сложил ладони и замер, ожидая приказания.

— Огонь гудит очень уж громко. Покропи маслом да подай мне еще пиалу чаю.

Казначей маленькими глотками отпивал ароматный чай и любовался убранством своей юрты.

Юрта у казначея в шесть стен, сплошь застлана дорогими алашаньскими коврами. Тепло, сухо, уютно, привычно попахивает дымком. Перед бурханами в серебряной кадильнице курятся благовонные тибетские темные свечи. Их аромат наполняет юрту. На изящных сандаловых подставках, стоящих по обеим сторонам шкафика с буддийскими божками, вразнобой тикают часы.

В центре юрты на медном блестящем листе стоит чугунная печь. "Во всем аймаке всего три таких печки, — удовлетворенно подумал казначей. — И все три печки находятся во владениях Эрдэнэ пандит-хутухты[131]".

Около печки лежат стальные щипцы. А по обеим сторонам медного листа постланы подстилки и ковры, сделанные по особому заказу.

"Не хватает только балдахина из пятицветного шелка, чтобы моя юрта ничем не отличалась от юрты самого Ламын-гэгэна. Впрочем, хоть над кроватью гэгэна и висит балдахин, — продолжал услаждать себя приятными мыслями казначей, — но власти-то у меня побольше, чем у него вместе с его помощником. Под моим началом сотни караванщиков, табунщиков и пастухов. И все они не так боятся гэгэна и его помощника, как строгого казначея, который из всего умеет извлечь выгоду. Да и нет среди учеников гэгэна никого, кто пользовался бы такими правами и такой властью, какой пользуется казначей. Еще бы! Разве не его заслуга — непрерывный приток денег в казну из кочевий и от шабинаров? Кто, как не он, сумел заполучить в казну Ламын-гэгэна несметные богатства при коронации богдо-хана в Урге?"

Китайские купцы, рассчитывая сохранить в те тревожные дни хоть часть своих капиталов и товаров, сдавали их на хранение в монастырское хозяйство за определенную плату. Ну а кроме платы, и казначею, конечно, делались подношения.

Были и такие, что сдавали свои деньги на хранение лично казначею.

"Времена наступили тревожные, никто не может ни за что поручиться. Одна часть Северной Монголии продолжает оставаться под властью маньчжурского императора, другая признала монгольского хана. В такой неразберихе какому-нибудь злоумышленнику ничего не стоит отправить человека на тот свет. По дорогам бродят толпы лихих людей. Только одна темная ночка знает, сколько китайских купцов было убито в неоглядной степи! И кто узнает, кому сдал погибший купец свои капиталы: в монастырское хозяйство или лично казначею?"

Вспомнилось ему вдруг, как накануне капитуляции Улясутая он пустил слушок, что со стороны Урги на штурм улясутайского гарнизона идут грозные чахары, истребляющие китайцев поголовно.

Китайские купцы дрожали теперь не только за свои капиталы, но и за свою жизнь. Да и как им догадаться об обмане, если казначей, выпустив стрелу, спрятал свой лук?

Не раз по наущению казначея "неизвестные монголы" нападали на китайских купцов. Не удивительно, что купцы совсем голову от страха потеряли и чуть что искали поддержки у казначея.

А однажды произошел такой случай: на купца, у которого в это время гостил казначей, напали грабители. Казначей одним словом утихомирил преступников. С той поры казначей в глазах купцов стал настоящим чудотворцем. И из этого он сумел извлечь немалую выгоду, купцы стали еще больше дорожить хорошими отношениями с казначеем богатейшего в аймаке монастыря. Правда, приходилось делать богатые подношения, но купцы считали за счастье сохранить хотя бы часть своих капиталов.

Казначей очень умело использовал создавшуюся ситуацию. Он приобретал в Улясутае по низкой цепе дорогие изделия из камней и слоновой кости, целые кипы роскошных алашаньских ковров или вытканных в далекой провинции Нинься, соболиные и бобровые меха, шелка и все это отправлял в свой монастырь. Даже бывший улясутай-ский командующий попался в его сети: чтобы выручить хоть немного денег на дорогу после капитуляции маньчжурских войск, он вынужден был продать казначею почти за бесценок собольи меха, отобранные им в свое время у урянхайских охотников в погашение долгов.

Китайские купцы настолько уверовали во всемогущество казначея, что многие стали просить его выдать им от имени монастырского казначейства охранные свидетельства не только на имущество, но даже на жизнь. И такие свидетельства казначей выдавал. Кое-кто из купцов попросил опломбировать товарный склады, полагая, что ни один монгол не дотронется до имущества, опечатанного казначеем.

Махинации с охранными грамотами приносили казначею огромные доходы.

Он почти даром приобрел у растерявшихся китайских торговцев Улясутая несколько тысяч овец, верблюдов и лошадей, отобранных ими у населения за долги Ламын-гэгэна и нойонов. В итоге монастырское хозяйство необычайно разбогатело: его стадо теперь насчитывало десять тысяч одних только верблюдов.

По этому-то поводу и шла подготовка к празднику. Во время праздника, посвященного десятитысячному верблюду монастырского хозяйства, на лучшего верблюда должны будут надеть серебряную уздечку.

Казначей считал, что и праздник этот — его заслуга. Это он так умело ведет хозяйство, что поголовье скота с каждым годом все увеличивается да увеличивается.

Пир будет на славу! Для знатных гостей ставится несколько десятков юрт из белоснежного войлока. Заготовлены десятки бурдюков кумыса. В монастырской кухне повара уже целую неделю варят и жарят.

"Я задам такой пир по случаю десятитысячного стада верблюдов, какого глава шабинского ведомства не смог устроить даже в день возведения богдо-гэгэна на ханский престол, — размечтался казначей. — Послезавтра, в благословенный день пятнадцатого числа, в полнолуние, на вожака нашего стада наденут серебряные удила. Верблюд отобран гигантский. Недаром его по всей Халхе называют слоном. Длинная шерсть на шее напоминает гриву льва. Что и говорить, такой верблюд достоин золотых удил. Все убедятся, что казначей неустанными грудами достиг того, что казна гэгэна стала такой же богатой, как казна восьми Намсараев[132], а шабинаров у него несметное число.

Пожалуй, ради такого случая следовало бы чабанам, табунщикам и пастухам дать по овце. Все они надеются, что хан осчастливит их. Надо подогреть их веру в хана, выдать им кое-что", — продолжал размышлять казначей.

Схватив со стола маленькие счеты, он начал щелкать костяшками и, кончив считать, сокрушенно покачал головой.

"Если этим нищим дать хотя бы по одной овце, и то получается несколько сот голов. А ничего не поделаешь, придется раскошелиться. Прошлой весной они сохранили мне почти весь молодняк, а в конце года нам по дешевке достались две тысячи овец от китайцев. Не обедняем, если и дадим к Новому году пастухам по овце. Есть же поговорка: за пиалу чаю возмещают в тот же день. Вот скоро начнется окот овец, и пастухи, благодарные за дары, будут работать еще усерднее".

Слух о том, что у Ламын-гэгэна устраивается пир в честь того, что стадо достигло десяти тысяч голов, распространился по всей округе. Почетным гостям были посланы приглашения, но на молебен, который обычно служили пятнадцатого числа первого весеннего месяца, приехало много и неприглашенных…

На торжество прибывали со всех сторон кто на чем мог. На многолюдном пиру у Ламын-гэгэна было оживленно. Веселились вовсю, особенно те, кто был посостоятельней. Духовные лица перемешались со светскими. Виновник торжества вызывал всеобщее восхищение. Гигантского роста, с двумя торчащими горбами, покрытый длинной темной шерстью верблюд был великолепен. В торжественной обстановке верблюда-великана заставили лечь и надели на него серебряную узду. После этой церемонии шабинары и гости принялись украшать верблюда хадаками. Нойоны, чиновники, сословная знать, китайские купцы, прибывшие засвидетельствовать свое почтение Ламын-гэгэну, увешивали верблюда длинными хадаками из дорогого шелка разных цветов, а чабаны, скотоводы, охотники и нищие украшали его дешевенькими хадаками.

Вскоре верблюд был весь покрыт разноцветными хадаками. Из-под них едва виднелась его гордая голова, которая напоминала теперь голову дракона, украшавшего крышу монастыря.

Богато одетые ламы — распорядители пира — с поклонами провели почетных гостей в большую белую юрту. Особо почетных гостей встречал сам лама казначей. С учтивой улыбкой приглашал он их в нарядную юрту Ламын-гэгэна.

Ну, а рядовых гостей — скотоводов, чабанов, табунщиков — направляли в юрты попроще. И здесь у каждой двери стояли ламы. Они тоже встречали прибывших, разделяя их ужо не по рангам и чинам, а по заплатам на рваных дэлах. Оборванцев и нищих отводили в юрту, специально предназначенную для бедняков. Лузан, входя в юрту для монастырских чабанов, не утерпел, чтобы не поддеть ламу-распорядителя.

— О! Какой же вы мастер распределять людей по чинам! Даже сам Эрлэг-номон-хан не смог бы лучше отделить белое от черного!

Он вошел в юрту и, как старейший из гостей, занял почетное место в северной ее части. Крякнув, он достал свой нож и, принимаясь за постное жилистое мясо, сказал:

— Ну, друзья, хоть и мясо неважное, но все-таки угощение самого богдо. Пусть дохлятина, зато с ханского стола!

Стоявший у двери лама-распорядитель, услыхав ядовитое замечание Лузана, решил поправить дело. Он подозвал послушника, который нёс серебряное блюдо с жирной бараниной для знатных гостей, и обратился к Лузину:

— Почтеннейший, отведай-ка этой баранины, это тоже угощение нашего благословенного гэгэна.

— Знаю я, что эта жирная баранина насквозь пропитана народным потом. И говорят, кто ест ее каждый день, тот долго не протянет, — отвечал Лузин. — Верно ведь, дети мои?

— Верно, верно! — охотно поддержали Лузина чабаны. Им пришелся по сердцу этот прямой и смелый старик. Весь год и слова не скажи против этих чванливых монастырских лам. Хоть здесь душу отвести!

XI

В хужир-буланской казарме

Есть на свете доля.

А кто ее знает?

Есть на свете воля,

Где она гуляет?

Тарас Шевченко

Едкий дым щипал глаза. Ширчин устало мешал черпаком похлебку в большом, врытом в землю котле: вода, крупа, ослиное мясо.

Утром на строевых занятиях он неудачно прыгнул через деревянного коня, поскользнулся и упал. И так сраму хоть отбавляй, а тут еще этот злой как черт офицер. Мало того, что поставил под арест и велел при этом держать в руках камень, послал вот на кухню готовить обед для солдат, помогать вместо помощника повара, получившего наказание. Старый солдат, который подбрасывал под котлы дрова, заметив, как лениво мешает Ширчин похлебку, сказал:

— Сегодня тоже не ахти какую ослятину отпустили на обед, но все же пожирней вчерашнего дохлого козла. Получше мешай только. А то крупа пристанет ко дну, пригорит, и весь суп дымом провоняет. Ведь не для господ офицеров готовишь, а для нашего брата. Так что ты уж постарайся.

Из офицерской кухни доносился аппетитный запах бараньего супа, заправленного диким луком.

— Хоть бы одну маленькую пиалу отведать такого супа, — сказал старик, горестно вздохнув.

Этого одинокого старика призвали на военную службу вопреки всем законам, не считаясь с возрастом. Кто заступится за старого бобыля? В армии, понятно, его признали негодным к строевой службе и вместе с такими же, как он, стариками послали на кухню забивать тощих ослов и коз и разделывать туши, благо с ножом он умел обращаться не хуже любого хирурга.

— Не ленись, — продолжал поучать старик Ширчина, — не забывай, что ты готовишь обед для своих товарищей. Получить один раз наряд на кухню — пустяки. Попробовал бы ты изо дня в день резать тощих коз, возить лед, топить печь, как я. Да ничего не поделаешь. Служба есть служба. Казна на нас отпускает мало денег, а тут еще, пока они дойдут до нашего котла, много к ним рук прикоснется. И к каждой что-нибудь да прилипнет. Вот и кормят нас дохлой козлятиной… Ну ладно. Посмотри, если крупа упрела — суп готов.

Старик выгреб горячие угли из-под котла.

— Ты, Ширчин, помоложе, сбегай-ка к старшему повару, доложи: обед, мол, готов.

Ширчин, косолапо шагая в стоптанных гутулах с привязанными подошвами, отправился к старшему повару.

Тот снял пробу и доложил дежурному по части. Протрубила раковина. Из бывших китайских глинобитных казарм, двери и рамы которых давно пошли на дрова, появились оборванные бойцы с плошками в руках. Они построились по десяткам.

Небольшой кусочек постного мяса да половник жидкой похлебки — вот и весь обед. Солдаты вернулись в казармы, где свободно погуливал ветер, уселись на холодные капы и, разлив похлебку в деревянные пиалы, с жадностью набросились на еду. Ели быстро, громко чавкая. Покончив с похлебкой, они дочиста вылизали посуду, не оставив ни одной крупинки.

Высокий, богатырского сложения боец Пэлже, встав с кана, потянулся и сказал:

— Теперь за чаем сходить, что ли? Хоть чем-нибудь наполнить желудок! Эх, если бы мне сейчас поднесли на угощение полбарана, я бы его в один присест сжевал. Что же это такое, ребята? В солдатах служим, а голодаем, как последние нищие?

— Пока моих овец не уничтожили дзут и нойон, я за обедом съедал полбарана запросто. А теперь с голодухи и с целым бараном бы управился. Живот у меня железный, справился бы! — хрипло пробасил солдат, сидевший в дальнем углу. — До чего же тяжко служить на голодное брюхо! Убегу я, помяните мое слово, убегу!

Старик дневальный предостерег:

— А ты помалкивай. Услышит начальство — тебе несдобровать. Сходи-ка лучше за чаем. А Пэлже, Лубсан и Ширчин помогут тебе.

Вечерело. Шел последний зимний месяц, смеркалось рано. Старый солдат разжег огонь в топке. На свисавшем с потолка листе отодранной бумаги запрыгала тень худощавого старика. На покрытых инеем стенах заколыхались тени бойцов, сидевших вокруг очага.

То один, то другой смуглый солдат со спутанной косой появлялся из темноты, подсаживался к огню, зажигал трубку и снова забирался на кан. Тут и там в темноте вспыхивали огоньки от трубок. Старый дневальный, кряхтя, встал, снял закоченевшими негнущимися пальцами грязные стекла с керосиновых ламп и зажег их.

Лампы тускло осветили казарму. На стенах засверкал кое-где подтаявший иней. В дверные и оконные проемы задувал холодный ветер. На капах были разбросаны рваные дохи из козьих шкур и долы, которыми солдаты укрывались на ночь. Зрелище жалкое. Даже в дырявой, почерневшей от копоти юрте самого последнего бедняка и то теплей и уютней.

Солдат, грозивший побегом, притащил в большом ведре кипяток, поставил его на кан и крикнул:

— Ну, кто хочет пить, налетай! Заливай, ребята, брюхо, нам воды не жалко!

Другой солдат за ним следом принес кувшин с чаем. Он поставил его прямо на земляной пол и сказал:

— Не унывай, братва, даже в аду находят счастье. Ну, подставляйте пиалы.

Старик дневальный подхватил шутку:

— Осел, говорят, и тот привыкает к своему хомуту. — Он протянул Ширчину пригоршню хурута и сказал: — Сегодня лама-лекарь раздобрился, дал мне целых две горсти. Лекарский-то хурут повкуснее нашего.

Солдатам все нипочем — ни зной, ни стужа, по сейчас они зябко ежились около кувшина с чаем. Одни размачивали в чае твердый как камень хурут, другие жевали его сухим.

— А в автономной Монголии живется, пожалуй, похуже, чем при маньчжурах! — вздохнул кто-то.

Впрочем, кое-кому удалось и сегодня поужинать плотно. С утра они отпросились в город, нанялись кто носильщиком, кто грузчиком, заработали немного денег и на них купили себе еды. Теперь они доставали из мешков вареные бараньи головы, куски холодного мяса и, отогревая его в горячем чае, с аппетитом ели.

Среди них оказался и рябой солдат, видно из бывших лам — он только недавно начал отращивать косу. Он достал из сумки две бараньи головы и подмигнул Ширчину:

— Если хочешь, могу уступить тебе одну. Недорого возьму — всего три мунгу [133]. И придачу еще и кусок мяса дам.

Вареная баранья голова показалась Ширчину вкусней всего на свете. Хоть и жалко было на тридцати мунгу месячного солдатского жалованья отдавать сразу три мунгу, но Ширчин все же решился — уж очень хотелось поесть.

У старика дневального потекли слюнки. Он усиленно нахваливал покупку, по косточкам разбирая все ее достоинства:

— Жирный был баран. Голова хорошо опалена и сварена тоже как следует.

Ну как тут было не угостить старика, который поделился с ним последним хурутом!

— Присаживайтесь, уважаемый, — сказал Ширчин, — давайте вместе съедим голову, а заодно и этот кусок мяса.

Обрадованный старик засуетился, желая услужить Ширчину. Он налил в пиалы горячего чаю и поставил их на кан.

Монголы неразговорчивы за едой. Старик и Ширчин не проронили им слова, пока не покончили с бараньей головой. Зато после еды, растянувшись на низких дощатых койках, они болтали до самой переклички, отводили душу.

Старик рассказал Ширчину о происшествии в пулеметном взводе. Сегодня утром командир взвода, эта бешеная собака Шойв, опять в кровь избил новобранца. Этот людоед не может дня прожить, чтобы не избить человека.

Один солдат тихо сказал, что позавчера ночью из второго взвода дезертировали пять человек.

— А как же не дезертировать от такой собачьей жизни? — откликнулся кто-то.

— Не пойму, что делается. Обещали после изгнания маньчжуров и китайцев всем монголам хорошую жизнь, а где она?

— Поди спроси у нашего командира Дамдина.

— Сказал тоже. Да он с меня шкуру спустит!

— Вот то-то и оно!

После вечерней переклички старшины распределили наряды на следующий день. Потом зачитали приказ. Завтра в час Коня все три взвода должны будут отправиться во дворец богдо на молитву. Протрубил горн, и солдаты по команде вышли на вечернюю молитву…

"Сегодня мне еще повезло. День прошел сносно. Правда, пришлось простоять под арестом с камнем в руках и поработать на кухне, но зато Шойв не бил, и на том спасибо", — думал Ширчин, ложась спать.

Сердце его было полно радостного ожидания, завтра он увидит живого бога — богдо-хана и богиню-мать государства — супругу богдо. Что ж, пока придется сносить все — и эту сырую и холодную казарму, и грязь, и голод. А куда же денешься? Но, в конце концов, солдатская жизнь еще не самая скверная. Вот закончит он школу, и волею богдо ему станет жить полегче.

Рядом монотонно бормотал молитвы старый солдат. Ширчин уснул.

Настало утро. Некоторые солдаты умывались снегом, другие, набрав воды в рот, выливали себе на руки. Вытирались подолами дэлов и рубах. Сегодня мылись тщательнее, чем всегда, чтобы, как говорится, не ударить лицом в грязь перед богдо-ханом.

Перед утренними занятиями офицеры проверили, хорошо ли сидит на солдатах парадная форма, в порядке ли оружие.

И дэлы из темно-синей шелковистой далембы, и белые вперемешку с черными мерлушковые ушанки, покрытые синим сукном, и новые гутулы из юфти — все выглядело нарядным. В новеньком обмундировании и сами солдаты на утренних занятиях как-то подтянулись.

— Молодцы! Каждый бы день так занимались, как сегодня! — похвалил бойцов инструктор Хужир-буланской военной школы, казацкий урядник Фролов.

Старший инструктор ротмистр Васильев заметил:

— Если бы их кормили получше да казармы привели в порядок, из них неплохие солдаты могли получиться. Но сколько ни говоришь об этом, все остается по-старому. Сегодня хан лично производит смотр войскам. Возможно, хоть он сделает что-нибудь. Только как вспомнишь отношение к армии его министров и чиновников, так всякая надежда пропадает. Впрочем, капля долбит камень. Может, постепенно дело изменится. А сейчас дайте солдатам отдых. Пусть пообедают, напьются чаю. Второй и третий взвод я уже на сегодня освободил от строевых занятий.

* * *

В час Коня из Хужир-Булана к Урге тронулась войсковая колонна по трое в ряд. В середине каждого ряда ехал солдат в белой мерлушковой шапке и на белом коне. У каждой десятки оранжевый с тремя зубцами флажок с надписью: "Флажок командира десятки монгольской армии". Впереди всей колонны на выхоленном коне, покрытом чепраком, ехал командир части. Следом за ним гарцевали знаменосец и горнист.

У Зеленого дворца на берегу Толы конники спешились. Солдаты, ехавшие на белых конях, своих лошадей стреножили, а поводья закинули за луки седел. Их соседи привязали своих коней к белым. Все с нетерпением ожидали выхода богдо-хана.

Наконец со стороны Урги показалась встречная колонна. Впереди ехали два всадника. За ними восемь рослых мужчин несли на красных носилках зеленый паланкин. За паланкином еще шестеро человек несли зонт из красного шелка, расшитый золотом. Позади него несли знамя и восемь небольших флагов. Шествие замыкали чиновники, нацепившие знаки отличия не только на головные уборы, но и на одежду, чтобы, чего доброго, не подумали, что они простые смертные.

Когда эта колонна приблизилась к дворцу, ехавшие впереди всадники, согласно ритуалу, пропустили паланкин вперед и следовали за ним. Носильщики опустили его у дворца. Свита помогла военному министру Далай-вану вылезти из паланкина. На толстяке был шелковый дэл с вытканными драконами. На груди и на спине в кругах — золотое соёмбо [134]. На плечах золотом вытканы древние символы Монголии — солнце и луна в кругу. На голове у министра возвышалась конусообразная шапка, опушенная мехом чернобурок лисы, с синей шелковой тульей, с красной кисточкой и трехглазым отго [135].

Начальник хужир-буланского гарнизона Дамдин скомандовал:

— Сми-ирно! Направо равняйсь!

Подойдя к министру" он преклонил колена и отрапортовал:

— Из Хужир-Булана прибыли три взвода воинов на молитву к нашему владыке богдо-хану.

Далай-ван с сопровождающими его лицами прошел перед строем солдат, небрежно" сквозь зубы поздоровался с ними и тут же скрылся во дворце, оставив свою свиту у входа.

— Видал? Это и есть наш военный министр Далай-ван, — сказал Ширчину старый солдат, стоявший с ним рядом. — Этот тоже вместе со своими подручными обворовывает нас. Он-то богатеет, а мы мерзнем и кормимся по его милости дохлятиной. Хоть бы богдо-хан узнал об этом!

На балконе распахнулись двери. Ламы, одетые в красное, вынесли два кресла. По рядам прошел шепот: не иначе сейчас покажется сам богдо-хан.

Однако ждать пришлось довольно долго. Наконец на балконе появился обрюзгший старик в желтом шелковом дэле и собольей шапке; за ним следовала роскошно одетая дородная ханша. Она была буквально с головы до ног обвешана жемчугом и другими драгоценностями. Потом вышел и военный министр. Он весь сиял. Еще бы, ему разрешили стоять за креслом богдо-хана!

Внизу под балконом суетились ламы.

Старик в желтом дэле слабым голосом проговорил:

— Здравствуйте, солдаты!

— Здрасть! — дружно донеслось снизу.

Начальник гарнизона скомандовал:

— Офицерам выйти вперед и следовать за мной!

Стоявший позади богдо-хана лама в красном одеянии спустил с балкона на длинном хадаке ханский жезл. Конец жезла украшала серебряная голова чудовища. Из пасти чудовища свешивался на шнурке цилиндр с рулоном молитв из священной книги. За ламой с жезлом следовал лама с шелковыми талисманами, освященными бог до ханом. Находившийся под балконом лама подхватил жезл и, как только богдо взял в руки кончик хадака, привязанного к жезлу, слегка коснулся им головы одного из свиты Далай-вана. В этом и состоял обряд благословении богдо-хана. Такое же благословение получили Дамдин и другие офицеры.

Считалось, что таким путем, через хадак и жезл, благодать богдо передавалась благословляемым.

Каждый удостоившийся благословения богдо получал еще и шелковый талисман.

Благословив офицеров, богдо поднялся и, держа в руке кончик хадака, скрылся в покоях дворца, за ним последовала ханша, а затем Далай-ван и ламы-телохранители.

— Как только дело дошло до нас, богдо исчез! Видно, ему по сердцу только начальники да офицеры, — шепнул Ширчину молодой солдат, стоявший рядом.

— Помалкивай! Что ты понимаешь? — проворчал старый солдат и сердито глянул на новобранца. — Попробуй поторчи на балконе в такой мороз, да еще близ речки! Богдо, наверное, закоченел весь.

— А мы? — не сдавался молодой.

— Не смей так говорить, богохульник!

Церемония благословения продолжалась. Ламу с жезлом сменил другой — видно, первый устал. Сменили и ламу, раздававшего шелковые шнурки-талисманы: вместо него пришел другой, низенький и толстый. Он принес целую охапку новых талисманов.

Благословение закончилось лишь после того, как жезл коснулся последнего солдата. После этого по команде офицера солдаты сели на коней и, объехав по движению солнца вокруг Зеленого дворца богдо-хана, отправились в казармы.

По возвращении в казарму у солдат тотчас же отобрали парадное обмундирование и заставили их надеть старое тряпье.

Ширины в этот день увидел немало удивительного. Он видел, как прибыл во дворец Далай-ван, как важно восседал он в паланкине, с каким высокомерием взирал на солдат, стоя на балконе за креслом богдо. Но стоило ханше повернуться к нему, как надменное выражение на его лице молниеносно сменилось подобострастной улыбкой.

Ширчин в казарме сказал об этом старому солдату.

Тот в ответ горько улыбнулся:

— Ты видел, как перед нами важничает Дамдин — наш начальник гарнизона? А как он сегодня вилял хвостом перед министром, То же и Далай-ван: одно лицо у него для подчиненных, а другое для начальников. А вздумай Дамдин вести себя с министром иначе, долго ли он удержался бы на своем посту. Все наши начальники ведут себя так.

Возьми любого: Галсана, Тувшпижаргала или Гончиг-дзанги. Над нами они вместо глумятся, а между тем готовы друг друга живьем сожрать. Все они втайне помышляют о том, как бы свалить Дамдина и занять его место, и в то же время заискивают перед ним, так же как Дамдин заискивает перед Далай-ваном, а Далай-ван — перед богдо. Хотя Далай-ван и высшее начальство, но он мало чем отличается от Дамдина или Галсана. А в грамоте он даже от нас недалеко ушел. Я и то, может, грамотнее, да и повидал на своем веку немало — побольше, чем он. Рос я сиротой, с детства пришлось немало походить по белу свету. Я с одним бродячим ламой всю Монголию исходил — где мы только с ним не побывали! И в Китае, и в Тибете, и в Индии, даже Россию удалось повидать. Есть там большая река Дон. На этой реке живет родственное нашим дюрбетам племя. Я был и у них. Но сколько я ни странствовал, сколько ни набирался знаний, как был черной костью, так и остался. А Далай-ван — кость белая. Они считают себя людьми особой породы. Имеют они образование или нет, это не важно. Ведь они князья, самим богом призванные управлять нами. Всем этим ванам и при маньчжурах жилось неплохо, они и права все имели, и свободу. А теперь такие, как Далай-ван, и вовсе забрали всю власть. Теперь он не кто-нибудь, а военный министр. И как же ему не стараться сохранить свое местечко? Оттого он и лижет пятки и хану и ханше. А высшая власть знаешь у кого? У бледнолицей супруги богдо. Она вертит им как хочет. По ее указке он и министров назначает и с постов их снимает. Ну а если ей кого не сразу удастся сместить, тому она поднесет чарочку водки — и концы в воду, министр уже на том свете. Но, чур, об этом молчи! Узнают офицеры — не миновать Желтой Скалы[136]. Таков уж наш удел. Мы ведь с тобой — черная кость. А пока люди делятся на черную и белую кость, бедным людям добра не видать, богачи всегда будут править. Вот нам ничего и не остается, как только думать, как бы день прожить сытыми да небитыми. Но и это не всегда удается.

Солдат, лежавший рядом со стариком, сказал:

— Что это вы, уважаемый, все нам про невеселые дела рассказываете, расскажите-ка что-нибудь невеселее, сказку какую-нибудь.

— Ладно, расскажу одну сказочку, так и быть, — согласился старик и, накинув на себя козью доху, сел на конке.

— Давным-давно жил-был один нойон. Был он так жесток и суров, что его подданные боялись даже взглянуть в лицо своему господину. Вот какой ото был свирепый нойон. Однажды собрался он в дальний путь. Он, как и наш министр Далай-ван сегодня, взял с собой многочисленную свиту. Ехали они долго. И вот остановились отдыхать под старым раскидистым деревом.

Слуги приготовили князю место для отдыха, положили подушки. Но ото оказалось князю не по нраву. Он, дескать, не простой смертный и не желает сидеть, как они, по-собачьи, на земле. И потребовал посадить его выше.

Слуги захлопотали, засуетились, стали придумывать, как в голой степи посадить князя выше всех. И наконец придумали. Пригнули дерево, посадили на него князя и отпустили дерево. Дерево выпрямилось, и князь отлетел далеко в сторону. Перепуганные насмерть слуги подбежали к князю, смотрят, а у князя-то головы нет! Все растерялись. Думают: то ли голову князя оторвало, то ли, может, у него ее и вовсе не было. Стали они искать кругом княжескую голову и неподалеку какую-то голову нашли. Но никто из свиты никогда не видел князя в лицо, как же узнать, его это голова или не его? Долго они думали и спорили. Решили спросить у управителя, уж он-то обязательно должен знать, была у князя голова или нет. Но тот, покачав своей седой головой, ответил так:

— Не знаю, дети мои, была ли у нашего князя голова или ее не было. Когда он был жив, я всегда падал ниц перед ним, ни разу не посмотрел ему прямо в лицо. Я отлично помню, что знаки княжеского отличия — джинс и отго — у него на шапке были. Но вот была ли у него голова, не могу сказать, дети мои. Спросите у его супруги, она должна знать наверняка.

Когда они спросили об этом жену князя, та ответила:

— Нет, и я не знаю. Всю свою жизнь я старалась угодить грозному повелителю и никогда не решалась посмотреть ему прямо в лицо. Помню только, что, когда он меня целовал, усы у него были жесткие. Но имел ли он голову, не знаю.

— Так люди и не смогли узнать точно, была у князя голова или не была! — закончил старик сказку под общий смех окруживших его солдат.

XII

Двадцать недружных — что разрушенная крепость, двое дружных — что каменная крепость

Дружные сороки дракона усмирят.

Народная пословица

Солдаты постепенно привыкли и к казарме и друг к другу. Теперь хужир-буланские бойцы уже не походили на тех солдат, с которыми Ширчин участвовал в боях за Улясутай.

В местных отрядах того времени каждый солдат держался особняком и заботился лишь о себе. Единственное, что их связывало, — это необходимость выполнять свой воинский долг, но в остальном они жили каждый сам по себе.

Местные отряды принимали людей со стороны крайне неохотно, только в случае исключительной необходимости: это было невыгодно, ибо каждый лишний человек уменьшал долю захваченной добычи. В отрядах царила неразбериха; воинская дисциплина, ответственность отсутствовали; если операция не удавалась, старались свалить вину на пришлых со стороны, выгораживая своих земляков, или возложить ее на всех; так что виновных, как правило, не находили.

В Хужир-Булане было иначе. Здесь каждый солдат понимал, что он накрепко связан с остальными тысячами нитей воинского товарищества, дисциплины и чести.

Правда, поначалу и здесь выходцы из одного хошуна, попадая в "чужие" десятки и взводы, стремились перейти к своим землякам, но со временем все привыкли друг к другу и деление на "своих" и "чужих" прекратилось.

Часто, получив увольнительные, солдаты уходили в город, чтобы заработать несколько медяков на плитку чая. Они нанимались чистить дворы, пилить и колоть дрова, работали носильщиками и грузчиками. И тот, кто нанимал хужир-буланских солдат на работу, никогда не интересовался, из какого они хошуна. Все знали, что раз хужир-буланские солдаты взялись за дело, они его сделают хорошо.

И офицерам, и чиновникам, ее торговцам, поставлявшим для хужир-буланских частей военное снаряжение и продовольствие, всем тем, кто кормился за их счет, тоже не было дела до того, из какого они хошуна.

Вот и выходило, что у всех у них, из какого бы хошуна они ни были, общая доля: общие радости, общие тяготы и лишения. Но всего более сближала солдат ненависть к офицерам, и прежде всего к начальнику гарнизона Дамдину, офицерам Тувшинжаргалу, Галсану, Нончигу, Шойву, которые всячески унижали солдат, без конца издевались над ними.

Поняли солдаты и еще одно: умелый воин, отлично овладевший искусством конника, сабельными приемами и штыковым боем, прославляет своим мастерством не только свою десятку, взвод или даже свой хошун, но и все хужир-буланские части.

Хужир-буланцы по праву гордились своим любимцем Сухэ [137] и другими отважными воинами. На русскую пасху несколько лучших солдат из хужир-буланского отряда пригласили в казармы русских войск при консульстве, и они там удивили всех. Их искусная рубка и джигитовка привели в восхищение даже видавших виды казаков.

Хужир-буланские солдаты долго рассказывали повсюду, и в Уруе и в айлах, об успехе товарищей. Делить теперь солдат по хошунам никому и в голову не приходило.

Так в суровых условиях тяжелой военной службы среди курсантов Хужпр-Буланской военной школы крепли узы боевого товарищества.

Вскоре произошло одно событие, которое прославило солдата Сухэ на весь полк. Однажды в помещение пулеметного взвода ворвался пьяный офицер Шойв. Он выхватил из пирамиды винтовку и, еле держась на ногах, принялся учить солдат штыковому бою, хвастливо приговаривая:

— Вот как надо колоть, смотрите!

Выпучив глаза и злобно искривив рот, он со всего размаха сделал выпад, но, не рассчитав своих сил, не удержался на ногах от резкого движения и во весь свой рост растянулся на земле.

Кто-то из солдат не выдержал и рассмеялся.

Шойв и так был зол, а тут еще какой-то оборванец смеет над ним потешаться. Он рассвирепел и, поднявшись, со всего размаха ударил прикладом по голове первого подвернувшегося ему под руку солдата. Солдат рухнул, будто молнией пораженный.

Шойв опустил винтовку и, опершись на нее, осовелыми глазами смотрел на лежавшего в луже крови солдата, вокруг которого недвижно, в молчании стояли товарищи. Сразу стало тихо, слышалось только громкое сопение пьяного Шойва да хлопанье крыльев пролетавших ворон. Солдаты стояли ошеломленные. За что же так зверски обошлись с их безвинным товарищем? А кровь вокруг головы солдата на земле растекалась все шире и все ближе подбиралась к отлетевшей в сторону шапке.

Но вот вперед вышел высокий широкоплечий боец. На голове синяя суконная ушанка, подбитая черной мерлушкой, на ногах гутулы с узорами; дэл из простой далембы подпоясан тонким кушаком, что еще больше подчеркивало его стройность.

Он бросил на Шойва полный презрения взгляд и молча опустился на колени перед лежавшим без сознания товарищем, затем вынул из-за пазухи чистый бинт, завернутый в старый, но хорошо выстиранный платок, быстро и ловко перевязал раненого и подложил ему под голову шапку. Покончив с перевязкой, он поднялся и, глядя сверху вниз на толстого низенького Шойва, тихо, отчетливо сказал;

— За что вы ударили ни в чем не повинного солдата? Распорядитесь хоть отнести его в казарму, ведь он может умереть здесь без медицинской помощи.

Шойв от этих слов очнулся.

— Что ты сказал? — заорал он. — Как ты смеешь мне приказывать? Да ты кто такой?

— Я Сухэ, солдат монгольского государства. Я не приказываю вам, я хочу, чтобы солдату, которого вы изувечили, была оказана медицинская помощь. Мы до сих пор терпеливо сносили все ваши издевательства, по на этот раз воинский долг не позволяет нам оставить товарища в беде. Поэтому я вынужден буду доложить высшему начальству о вашем поступке. Вы относитесь к нам хуже, чем к скотине. Порядочный человек со своим скотом так не обращается, как вы поступили с солдатом. А мы не скот, мы носим высокое звание монгольских воинов.

Сухэ старался говорить спокойно, сдерживая кипевшую в нем ярость. Видно было, что этот человек обладает громадной силой воли. Он смело смотрел офицеру в лицо и, казалось, своим бесстрашным взглядом пронизывал его насквозь. Он стоял перед офицером по стойке смирно, и, хотя пламя гнева полыхало в его груди, он сдерживался и, как говорят монголы, не давал дыму выйти ни через рот, ни через ноздри. Это стоило ему большого труда. И только по тому, как подергивалось правое веко и широко раздувались ноздри, можно было догадаться о буре, бушевавшей в его душе. Шойв не выдержал огненного взгляда солдата и, махнув рукой — дескать, ладно, делай что хочешь, — трусливо отвернулся.

Оцепеневшие солдаты все еще стояли, опустив головы, ожидая новой выходки пьяного самодура.

Но Шойв неожиданно повернулся и, опираясь на винтовку и пошатываясь, вышел из казармы. А вечером прошел слух: бесстрашный Сухэ по всей форме обжаловал перед начальством преступные действия Шойва.

По требованию старшего инструктора Васильева, высоко ценившего умного и смелого солдата Сухэ, Дамдин был вынужден наложить на Шойва строгое дисциплинарное взыскание — семь суток гауптвахты.

Эта весть была встречена в казарме с ликованием. У всех на устах было только имя Сухэ, бесстрашно выступившего против озверелого офицера в защиту товарища.

— Прежде у нас как было? Если командир ругает, думаешь: хорошо, что не избил. А если изобьет, — хорошо, что не убил. Сухэ открыл нам глаза. Мы не скоты, а воины. Мы дали присягу воевать с врагами родины, не щадя крови, не щадя жизни. Нельзя потакать каждому, кому вздумается издеваться над нами.

— Старая пословица гласит: богатырь силен телом, а воин — смекалкой. И вот верно. А смекалка со знаниями приходит. Теперь нам ясно, почему офицеры не хотят учить нас грамоте.

— Хороший конь прыгает высоко, умный человек достигает цели. Мы все должны быть такими, как Сухэ.

— Справедливый и смелый человек Сухэ! Из него хороший бы командир вышел. В глазах у него огонь, лицо как у батора — настоящий воин! — восхищались старые солдаты.

С той поры Ширчин, встречаясь с высоким и строгим Сухо, старался выказать ему глубокое уважение.

Офицеры чувствовали, что Сухо как магнит притягивает к себе сердца солдат, выделяясь среди них природным умом, знаниями, дисциплинированностью и храбростью. Они задумали склонить этого человека на свою сторону. Освобождали его от несения караульной службы, от нарядов на работу, выдавали ему награды и вообще делали всяческие поблажки. Но скоро им пришлось убедиться, что этот неразговорчивый воин неподкупен, и они оставили попытки подкупить его.

Собутыльник Шойва, казачий офицер из бурят, Ма-даев, в тот же вечер, как только Шойв вышел из-под ареста, предложил выпить по этому случаю. Выпили немало и вина и китайской водки. Вино сделало свое дело. Вскоре языки развязались. Мешая русские слова с монгольскими, Мадаев ругал Шойва:

— Трусливая собака! Ты забыл поговорку: лучше кость свою сломать, чем честь. Так опозориться! И перед кем? Перед солдатами! Так опозорить свое кочевье! Неужели ты не мог проучить эту чернь, не мог показать, как надо почитать своих командиров? До чего докатился! Подумаешь, событие — хватил по башке какого-то ишака! И за это на гауптвахту? Можно подумать, что это впервые с ними случилось.

— Пьян я был, потому так и вышло. Этот прохвост Васильев выслуживается перед солдатами, хочет казаться справедливым. В самом деле, что тут особенного? Ну разбил башку одному скоту. Ведь не подох же он! Раздули дело на весь гарнизон.

Обдав Шойва сивушным перегаром, Мадаев угрожающе произнес:

— Ну ладно! Уж я им покажу, как надо почитать своих командиров. Вот посмотришь.

И в конце последнего весеннего месяца все стали свидетелями нового издевательства.

Полк был на стрельбище. И Мадаев и Шойв находились тут.

И вот Мадаев ни с того ни с сего начал придираться к солдату пулеметного взвода Дашзэгнэ за якобы плохо вычищенную винтовку. Он заорал на него, а затем с размаха ударил его тупой стороной шашки. Острие шашки прорезало одежду и задело спину солдата. Солдат, застонав от боли, упал.

По рядам прошел гул. Послышались возгласы.

— Что же это такое, товарищи? Это ведь не ивовая лоза для рубки, ото ведь человек!

— Кто это сказал? Может быть, тоже жалобу подашь? А ну, выходи вперед! — скомандовал Мадаев, вкладывая шашку в ножны.

— Я подам!

— И я!

— И мы тоже! — сказали еще три солдата и во главе с Сухо шагнули вперед.

— Тэк-с! Это что же, бунт? Против офицеров? — произнес Шойв со злорадством.

— Никак нет! Мы не против офицеров, мы против произвола. Мы не можем больше терпеть такое бесчеловечное обращение.

— Значит, вы протестуете? Смотрите, какие важные персоны! Выступают в защиту, так сказать, прав человека… Командир десятка! А ну, немедленно отобрать у них оружие и отправить к начальнику гарнизона! Пусть всыплет им бандзой, чтобы впредь неповадно было бунтовать.

— Мы выступаем не против офицеров, а против издевательств, — стояли на своем солдаты.

— Молчать! — во всю глотку заорал Шойв и повернулся к командиру десятка.

— А ты, паршивый пес, поворачивайся попроворней!

Командир десятка отобрал у арестованных солдат оружие и приказал под конвоем увести их в казармы.

Кто-то из строя крикнул:

— Солдаты! Наших товарищей хотят наказать за правду, за то, что они выступили против произвола. Мы с ними заодно. Если хотят наказать их, пусть наказывают всех!

— Правильно! Первый и второй эскадрон, присоединяйтесь к нам! — зашумели солдаты.

— Если хотят наказать наших товарищей, пусть наказывают всех! — И бойцы, вскинув винтовки на плечи, побежали к казармам вслед за арестованными.

Офицеры испугались не на шутку. Придерживая сабли и подолы длинных шинелей, они пустились за солдатами.

— Стойте! Мы отпустим арестованных! Мы отменим наказание! — кричали они вслед солдатам.

Мадаеву и Шойву пришлось освободить Сухэ и его товарищей, более того, они дали обещание отменить наказание и впредь не допускать никаких издевательств.

— Мы погорячились немного, — заискивающим тоном уговаривали солдат напуганные офицеры. — Вы не думай те, что мы хотим вам зла, мы ведь хотим, чтобы из вас вышли хорошие бойцы. Ну хватит, давайте продолжать занятия.

Солдаты возвратились на стрельбище. Этот случай научил их многому. Они убедились в силе коллектива, они выстояли против офицерского произвола.

— Вот что значит в правом деле действовать дружно — все за одного, один за всех, — говорили они.

После этого случая офицеры перестали придираться к солдатам, побои почти прекратились.

Но в конце лета произошло событие, переполнившее чашу солдатского терпения. На этот раз солдаты дали такой отпор, что не поздоровилось самому начальнику гарнизона.

Ближайший друг Дамдина, казначей министерства финансов Дагва, по договору поставлял мясо для хужир-буланского гарнизона. Мясо, как правило, было низкосортное, нередко с душком. Дагва закупал его у мясников по дешевке, а с казны брал как за кондиционное. Солдаты не раз жаловались на это, но командование отговаривалось тем, что в жару-де мясо портится быстро, и на жалобы солдат никакого внимания не обращало. Не раз Дагва вообще срывал доставку мяса и солдаты оставались без обеда. И вот однажды в часть доставили совершенно протухшую говядину. Дежурный не принял ее, и солдаты опять два дня вынуждены были довольствоваться чаем, заправленным мукой и салом.

На третий день в часть доставили мясо на двух подводах. Дежурил в этот день Сухэ.

Он тщательно осмотрел мясо и обнаружил обман: червивую говядину, забракованную еще три дня назад, прикрыли сверху свежей говядиной. Сухэ отказался принять это мясо, доставленное одним из родственников Дагвы — глухим ламой. Когда лама понял, что мясо не принимают, он пригрозил Сухэ, что пожалуется Дамдину и тот прикажет принять говядину. И действительно, Дамдин дал письменное указание дежурному мясо принять. Вернувшись с этим предписанием от командира части, лама стал советовать Сухэ, как выйти из положения.

— Часть свежего мяса ты пусти на обед для начальства, а другую часть смешай с несвежим, и получится такой обед, что солдаты пальчики оближут… Да, чуть не забыл, Дагва просил передать тебе вот это китайское печенье, — сказал он, будто между прочим, и протянул Сухэ "подарок".

Сухо, покраснев от гнева, молча отвернулся от ламы и попросил дежурного по эскадрону:

— Вызови сюда всех солдат из казармы.

Когда солдаты собрались, Сухо громко сказал:

— Товарищи! Наш поставщик мяса Дагва велел передать, что если это червивое мясо сварить с лапшой, то вы съедите его с удовольствием. Полюбуйтесь, что вам предлагают! — И он снял пропыленную рогожку, которой было укрыто мясо. По мясу ползали большие белые черви, от него несло такой вонью, что солдаты позажимали носы.

— А чтобы я не отказывался Припять мясо, мне подарили печенье. Я один не мог решиться вернуть это мясо. Ведь вы опять останетесь без обеда. А сейчас надо составить акт и мясо сжечь. Отвезти на свалку и сжечь. А лотом…

Солдаты не дали ему договорить.

— А потом мы пойдем в город к самому военному министру! — закричали солдаты.

Они оттерли ламу в сторону, отвезли мясо на свалку, облили его керосином и подожгли. Затем дежурные по подразделениям обошли казармы, вывели всех солдат, построили их в колонну и они зашагали в Ургу.

Дамдин, узнав о случившемся, всполошился. Он вызвал своих штабных офицеров — уполномоченных четырех аймаков — и вместе с ними поскакал за солдатами. Он кричал:

— Солдаты! Стойте, поворачивайте назад! Мы найдем хорошего мяса и накормим вас досыта. Я обещаю вам. Возвращайтесь в казармы! Солдаты…

Ему не дали договорить.

— Нет, мы уж доведем дело до конца, скажем все, что хотим. Товарищи, не слушайте его, идемте! Нечего терять времени попусту.

И полк продолжал шагать по пыльной дороге в Ургу.

Когда солдаты появились перед зданием военного министерства, чиновники забегали.

К солдатам вышел сам Далай-ван. Его встретил гул голосов. Куда только делось высокомерие министра! На лице застыл страх.

Из рядов вышел старый боец и начал рассказывать, как обкрадывают их чиновники и купцы, как издеваются над ними офицеры, как приходится им голодать.

Далай-ван делал вид, что внимательно слушает солдата.

— Старик правду говорит! Долой казнокрадов! Мы требуем, чтобы с нами обращались по-человечески! — кричали солдаты.

Министр дал обещание удовлетворить все просьбы солдат и назначить нового командира части.

— Немедленно направлю к вам чиновника, — заявил он. — Он обеспечит поставку доброкачественных продуктов. А сейчас я прошу вас вернуться в казармы. Успокойтесь, я сделаю все, чтобы выполнить ваши просьбы, — закончил министр и, сложив ладони, смиренно склонил голову.

Солдаты возвращались в Хужир-Булан довольные: они добились своего. За все нужно благодарить Сухэ. Если бы не Сухо, они по-прежнему питались бы тухлым мясом.

— Кого же теперь назначат начальником? — спросил Ширчин.

— Не иначе как тебя! — смеялись солдаты.

— Ха-ха-ха! Станешь начальником, Ширчин, возьми меня своим помощником.

— Эй, ребята! Давайте споем! — предложил кто-то.

— Подожди. Вот подойдем поближе к казарме и запоем, да так, чтобы заячья душа Дамдина задрожала.

Как только показались казармы, солдаты дружно грянули песню, она звучала победно и торжественно.

Недалеко от казарм солдат нагнала подвода, на которой министерский чиновник вез для них мясо. Он привез с собой и приказ министра об отстранении Дамдина от должности и о назначении вместо него Галсан-мэрэна.

— Помнишь, я тебе говорил, что наши начальники готовы горло перегрызть друг другу за теплое местечко. Вот теперь Галсану повезло, он воспользовался случаем и спихнул Дамдина, — говорил Ширчину старый солдат. — Мы только еще входили в Ургу, а уж Галсан, обогнав нас, мчался в военное министерство, вот он и доконал Дамдина. Я сразу узнал у коновязи его лошадь… Хоть хрен редьки и не слаще — ведь Галсан нисколько не лучше Дамдина, — но все равно мы одержали победу. Где это было видано, чтобы министр раскланивался перед нами, обещал хорошо кормить и сменял по требованию солдат несправедливых офицеров? И худо ли, хорошо ли, а свое обещание он выполнил: мясо прислал и Дамдина отстранил.

Впервые вижу, чтобы нойон так быстро выполнял свои обещания! А почему? Да потому, что мы выступили дружно. Он поспешил, чтобы, чего доброго, этим не воспользовался другой нойон и не свалил его, как Галсан свалил Дамдина. А ведь казалось, их водой не разольешь! Но самое главное — мы перестали различать своих и чужих, стали действовать сообща, вот нойонам и пришлось с нами считаться. А если бы мы выступали порознь, как раньше, они согнули бы нас в бараний рог и по-прежнему издевались бы над нами: ведь мы рабы, черная кость, мы бы и пикнуть не посмели. Есть мудрая старая поговорка: дружные сороки заставят дракона спуститься на землю.

XIII

Козлу неведомы мучения козленка

Шаг за шагом — так и пойдет!

Бурятская пословица

— Сидя поздними вечерами на кяхтинском постоялом дворе при свечах, делал я, маленький человек, перевод на монгольский классического словаря "У фань юань инь". Думалось, пусть послужит эта книга нашим детям, нашим младшим братьям в постижении наук, — говорил Насанбату знаменитый старый ученый Хайсан из хошуна харачинов, что во Внутренней Монголии. Почти не тронутое солнцем и ветром, его лицо было прозрачно-желтым. Мудрый старец, низенький, сухощавый, принимал Насанбата в своей просторной восьмистворчатой юрте.

Огромной, как дворец, юрте по убранству далеко было до дворцов ванов и гунов. Все здесь было просто. По обе стороны почетного места — справа и слева на подставках красного сандалового дерева — маньчжурские, монголь-ские, китайские книги. Одни в переплетах. Другие без переплетов. В центре — Будда в серебряном обрамлении. Перед ним — сандаловый поставец для благовонных свечей. За ним — белое шелковое полотнище, на котором крупной монгольской вязью каллиграфически были выписаны слова: "дух" и "поступки". Однако, внимательно всмотревшись, можно было увидеть, что за каждым из них следовало продолжение. Все в целом составляло древнее изречение, гласившее: "Дух свой совершенствуй, поступки свои облагораживай"1. Рядом с этим были еще и другие изречения. По всему было заметно, что хозяин дома любит книги.

Справа и слева на возвышении, как полагается гостю и хозяину, расположились Хайсан и Насанбат. Насанбат служил в одном министерстве с Хайсаном, однако ему не доводилось еще побывать у Хайсана, и потому он с таким интересом рассматривал всю обстановку, особенно привлекало его внимание множество редких, уникальных книг. Хозяин говорил, прихлебывая ароматный чай.

— Мы из нашего XV шестидесятилетия[138] перескочили сразу в XX век. За время маньчжуро-китайского гнета отсталость наша стала беспредельной. Самое важное теперь заключается вот в чем: нужно сделать так, чтобы поднялась и возродилась Монголия, чтобы могли мы идти в ногу с другими народами мира. Если не бороться за это, монголы никогда не станут людьми, они останутся темными, как быки. Это понимает каждый образованный человек в нашей стране. Пробил час, пришло время позаботиться о просвещении своего народа. Вот и я, ничтожный человек, будучи в Кяхте на постоялом дворе, стал думать о том, чтобы издать у нас классический словарь. Теперь вижу, что я был наивен. Совсем недавно я это понял. Видно, не пришло еще время рассвета. — Старик вздохнул.

Насанбат хотел показать Хайсану свой труд — книгу, которую он писал несколько лет, используя последние китайские и японские сочинения, в этой книге он хотел поведать монголам о многообразий природы, дабы развенчать устаревшие ламаистские понятия. Он хотел бы напечатать свою книгу, по по словам старика выходило, что его старания напрасны. С грустью подумал Насанбат, что он не отважится показать свою книгу ученому Нофу[139], хотя и знал его. Он пришел просить содействия у Хайсана…

Хайсан снова отпил чай из фарфоровой пиалы.

— В нашей стране до сих пор нет министерства, которое занималось бы делами просвещения. С тех пор как установился новый порядок, все говорят: не хватает средств. Слишком много расходов. Скажем, министерство внутренних дел, где мы с вами служим, занято делами местных канцелярий, для решения школьной проблемы у них нет ни времени, ни средств. Министр лама Цэрэн-чимид даже не задумался ни разу о том, сколь важен для нас вопрос новой школы и книг. И министр, и высшие "ламы придерживаются старых взглядов, они не одобряют сочинений, написанных в западных странах, ибо они не соответствуют учению желтой религии. Приближенные лучезарного богдо-хана и ламы-министры, слуги теократической монархии не желают ничего принимать из новой культуры. Министр финансов Тушэт-хан говорит, что культура и школа его не касаются, самое главное — казна, доход государства. Министр юстиции Намсарай, казалось бы, должен быть озабочен изданием Кодекса, книг для общего образования, нет, и ему это безразлично. Если б он заинтересовался старыми сутрами, историческими хрониками, сводами документов, пригласил бы писарей, как ему советовали. Он собирался было что-то предпринять, но нет, снова все без движения. А военный министр Далай-ван, поскольку он интересуется только военной политикой, безусловно, сочтет, что ваша книга не имеет никакого отношения к военному делу. И только министр иностранных дел Хандчин-ван, поскольку он сам по-настоящему образованный человек, обратился к Нофу и поручил ему заняться школьным делом при министерстве иностранных дел. Таким образом, в Монголии богдо-хана народное просвещение находится в ведении министерства иностранных дел. Смешно и вместе с тем достойно сожаления. В то время как всем остальным министрам никакого дела нет до этого, министр иностранных дел вкладывает в народное просвещение все свое сердце, но он одинок в своем начинании, как сиротливый кустик, пробившийся в скале между зажавшими его камнями.

Насанбат, сложив перед собой руки — ладонь в ладонь, — слушал Хайсана. Он был прав, этот мудрый человек, постигший Конфуция, древнюю культуру Азии, знакомый по китайским книгам с культурой Европы и ставший одним из немногих, кто проник в сферу восточной и западной цивилизации. Он очень верно сказал, что не миновала еще ночь беспросветной отсталости, не занялся еще рассвет. Насанбат посмотрел на надпись, выведенную по шелку, и сказал себе: нет у меня иного пути, как подчинить свою жизнь этому девизу — "Дух свой совершенствуй…".

Хайсан тем временем продолжал:

— Когда был издан первый указ богдо-гэгэна после его возведения и мне, ничтожнейшему, за заслуги перед новым государством было пожаловано звание гуна и назначение на высшую должность в министерство внутренних дел, я надеялся увидеть напечатанным в Монголии словарь. Как видите, и степень и должность оказались бессильны. Финский монголовед Рамстед, ученый-поляк Котвич рассказали мне доверительно, что меня ненавидит свирепый консул Коростовец, поборник политики силы русского царя. Он ненавидит меня за то, что я, человек из Внутренней Монголии, предан народной культуре, за то, что я люблю свой народ, за то, что труд мой и сердце отданы народной культуре. Ему не угодно издание словаря. Так и с вашей книгой будет, коль скоро она создана на благо нашего народа. И пока действует тайная политика реакционера Коростовца, пока сильны его идеи, наш просвещенный министр Хандчин-ван, в ведении которого находится школьное дело, не в силах что-либо сделать. Реакционные правители великой державы не думают о нуждах бедной Монголии, поистине верна пословица: козлу неведомы мучения козленка. Посудите сами: когда воздвигали храм Авалокитешвары у Гандана как памятник отделения Монголии от Китая и завоевания независимости, реакционному чиновнику русского царя Коростовцу и коварному правителю Китая Юань Ши-каю передали, что тысячеглазый Джанрайсэс в восемьдесят локтей в высоту воздвигается якобы для того, чтобы исцелить глаза богдо-хана, ибо ни русский царь, ни китайский президент Юань Ши-кай не одобрили бы памятник независимости Монголии. А ведь смысл этого памятника совсем иной: "Пусть тысяча глаз, как тысячеглазый Авалокитешвара, берегут независимость Монголии! Пусть вознесется слава независимой Монголии, как вознесено на восемьдесят локтей ввысь священное изваяние!" Когда верующий человек, подъезжая к столице, видит, как величественно возвышается храм тысячеглазого Авалокитешвары, он невольно восклицает: пусть на всей земле отовсюду будет видно, что есть монгольское государство! Когда освящали храм, просвещенный министр Хандчин-ван изрек, что это — памятник независимости, обретенной в кровопролитной борьбе.

Вы, вероятно, знаете, что в нынешнем году в день полнолуния последнего весеннего месяца на приеме у высочайшего богдо был отравлен премьер Дзасагту-хан. Бедняга оказался не угоден, так как не содействовал реакционной политике Коростовца и с симпатией относился к Китаю. Богдо-хан не мог заставить его действовать иначе и под нажимом Коростовца вынужден был его убрать, вложив в руки матери-дагини сосуд с ядом. Я доверяю вам все эти тайны, надеясь, что все это не выйдет наружу, иначе нам несдобровать. Будьте, пожалуйста, чрезвычайно осторожны.

Богдо-хан считает себя воплощением божества и убежден в чудодейственной силе заклинаний. И вот, не в силах больше выносить двойной нажим — русского белого царя и Юань Ши-кая, он повелел монахам ургинского монастыря Дзун-хурэна поймать и уничтожить душу правителя Китая. Семь дней и ночей совершали монахи обряд пленения души Юань Ши-кая, и каждый день хан посылал справиться, есть ли знаки того, что душа поймана. Наконец, чтобы успокоить его, монахи вынуждены были ответить, что их усилия увенчались успехом. Говорят, что под давлением свыше заклинатели вынуждены были послать ложное сообщение, будто бы заметили признаки укрощения силы правителя.

Десять тысяч правд заложено во французской мудрости: чем ближе к храму, тем дальше от бога. Мне, нижайшему, после того как стал я вхож к приближенным богдо, своими глазами довелось убедиться, насколько все они косны, отсталы. И больше не верю я в мудрость, исключительность и святость богдо-хана. Я читал Конфуция и потому не верю, что совершение обряда уничтожения души Юань Ши-кая, обряда, который порожден примитивными взглядами средних веков, может принести какую-то пользу.

Если говорить откровенно, должен сообщить вам, что появляется другая сила, которая подавит жестокого русского царя и коварного Юань Ши-кая. В год Синей мыши [141]в России поднялась революция, которая должна была смести русского царя, но ее подавили. Тем не менее ходят слухи, будто бы революционная партия в России укрепила свои позиции, и похоже, что дли царского правительства сочтены. На юге активно распространяет революционные идеи Сун Ят-сен. Призыв уничтожить неограниченную власть монархов не подходит монголам, свято почитающим своего богдо, однако, если в России и Китае народ уберет реакционные правительства, нам, монголам, это будет только на пользу. В истории Древнего Китая много примеров того, как простой народ восставал против жестокости несправедливых правителей и свергал их. В мире немало таких примеров: в XIX веке на Западе, во Франции, произошла великая революция. Видно, на севере и на юге от нас тоже произойдет революция. Нам она принесет много хорошего. Чтобы не оказаться к тому времени в руках приближенного русского царя жестокого Коростовца, думаю вернуться на родину — в хошун харачинов. Поселюсь в своей рабочей юрте в айле у Красной скалы, там я буду в безопасности. Оттуда ему меня не вытащить. Приезжайте и вы к нам в хошун, чтобы не колоть глаза и не быть мясом, застрявшим в зубах у чиновников русского царя и китайского правителя. Будете сеять знания среди монгольских детей, нашей смены.

На это Насанбат тихо ответил:

— Уважаемый гун, я услышал прекрасные прочувственные слова, просветившие мой разум. Мне лестно ваше приглашение, радостна была бы работа на ниве просвещения и воспитания будущего поколения. Но я, маленький человек, не могу быть вдалеке от родины, от земли, где я родился. Мне, в юности принесенному в жертву и изгнанному из своей страны, много лет пришлось скитаться на чужбине.

Хайсан улыбнулся.

— Вы правы. Я понимаю ваши чувства. И все же, если когда-нибудь вы вспомните о моем приглашении и пожалуете к нам в хошун харачинов и захотите нести знания нашим детям, младшим братьям, прошу вас помнить о том, что мой дом у Красной скалы — ваш дом, а мои маленькая литография к вашим услугам.

Насанбат поблагодарил и собрался было встать.

— Ну а если придется поехать в Китай, уважаемый гун, не окажусь ли я в вашем хошуне в лапах китайцев?

— Если здесь вы — презираемый человек в светлых глазах царских чиновников и в черных глазах китайских чиновников, то у нас в хошуно харачинов такого нет. Знаете, говорят, маленький камень приводит в движение лавину. И в маленьком хошуне можно быть полезным большой страее.

И Хайсан, выражая свое расположение к гостю, проводил его до самых дверей.

XIV

Освящение знамени

Воля твоя крепка, и неистово сердце твое,

Грозно сверкает твой меч, и на гордой шее твоей

Ожерелье из черепов тысячи тысяч врагов.

Знамя святое, тебе мы жертву приносим и молимся!

Из древнего гимна Духу знамени

После освобождения Улясутая из руках маньчжуров оставался еще только город Кобдо.

Монгольскую канцелярию, своего рода департамент земледелия, возглавлял гул Максарджаб, в его ведении было и пополнение лошадьми маньчжурских кавалерийских частей, расквартированных в Кобдо.

Получив из Урги сообщение о том, что власть перешла в руки монголов и что маньчжурские войска должеы быть выведены из Монголии, он тут же уведомил об этом маньчжурского амбаня, по тот заявил, что он не собирается подчиняться приказу никому не известного Ургинского правительства. Амбапь отправил во все соседние города — в Синьцзян, Урумчи, Гучен и Шара-Суме — гонцов с просьбой прислать ему оружие и подкрепление и стал выжидать. Посовещавшись с главами фирм "Да-шен-ху", "Аршанту" и других, он с их одобрения пока что решил укрепить торговую часть города. Во избежание каких-либо козней со стороны представителей Ургинского правительства он решил также арестовать главу вышеупомянутой монгольской канцелярии.

И было бы Максарджабу лихо, если бы на его счастье в конторе фирмы "Да-шен-ху" у него не оказался свой человек — писарь Номт, его старый приятель. Он-то и предупредил Максарджаба о замыслах амбаня. Узнав о грозящей ему опасности, Максарджаб, не медля ни минуты, помчался в Ургу. Он доложил новому правительству обо всем и пока что получил пост в министерстве внутренних дел.

Ургинское правительство надеялось освободить Кобдо, не прибегая к силе. С этой целью оно направило туда двух представителей: молодого торгута Тумэржа, только что получившего за преданность новому правительству звание гуна, и халхаского мэрэна[142] Лхагву, известного своим красноречием и находчивостью.

Послы немедля отправились в путь. С дороги они присылали краткие донесения. Последнее донесение было получено от них с почтово-ямской станции, находящейся возле самого Кобдо, а потом они как в воду канули.

В Урге недоумевали, что могло случиться с правительственными эмиссарами, а в столицу из Кобдо уже скакал гонец с донесением о зверском убийстве кобдоским амбанем ургинских послов.

Гонец мчался день и ночь без отдыха. Чтобы не отбить все внутри от такой бешеной скачки, он опоясал тело длинными хадаками.

На уртонах он отдыхал, только пока ему седлали свежую лошадь. За это время он успевал лишь проглотить кусок и летел дальше. Наконец он прискакал в Ургу.

Известие о бегстве Максарджаба встревожило кобдоского амбаня. Опасаясь неожиданного нападения монголов, он решил принять меры предосторожности: приказал углубить ров, окружавший стены так называемого Казенного города, отремонтировать крепость и усилить части, расквартированные в крепости. Во все стороны были высланы конные дозоры.

Маньчжурское командование было уверено, что плохо вооруженные монгольские войска не осмелится напасть на Казенный город, окруженный надежной крепостной стеной. Вдобавок амбань получил сообщение, что из Урумчи. Гучена и Шара-Суме обещают прислать помощь, и теперь он ждал прибытия подкреплений.

Кобдоский амбапь рассчитывал, получив подкрепление, подавить мятежных монголов, с которыми не сумели справиться ни улисутанский командующий, ни ургинский амбань. А тут вдруг прибыли послы Ургинского правительства и потребовали, чтобы его войска сложили оружие и удалились из страны. Проще говоря, его выгоняли вон!

Амбань пришел в ярость, особенно разозлило его бесстрашие и достоинство, с каким держали себя послы. Наместник приказал схватить их, бросить в тюрьму и заковать в цепи.

Послы пытались протестовать против такого произвола, ссылаясь на нормы международного права, на издавна установленную неприкосновенность дипломатических представителей. Это еще больше распалило амбаня, и он велел пытать арестованных.

Но послы держались стойко и бесстрашно.

— Надеюсь, вы довольны моим гостеприимством? — издевался амбань.

— Что ж, потешься! — спокойно заявили послы. — Но как бы ни хотелось тебе слова надеть ярмо на наш парод, поднявшийся на борьбу против иноземных угнетателей, прошло то время, когда все делалось по-твоему. Каменную глыбу яйцом не разобьешь. Ну могут ли бараны, загнанные тобой в этот глинобитный хлев, именуемый крепостью, победить льва? Нам не суждено увидеть, как монгольские воины разгромят твою разбойничью шайку и отомстят за нас, но мы уверены, что они окропят свои славные знамена вражеской кровью и пронесут на пиках головы наших палачей! Ты-то увидишь это зрелище!

Стойкость и дерзость послов окончательно взбесила амбаня, и он приказал бросить их живыми в котел с кипящим маслом.

Весть о варварской казни послов вызвала гнев всей Халхи.

К командующему войсками западного аймака из Урги был послан гонец с приказом о немедленной мобилизации войск и подготовке к походу на Кобдо.

Возглавить ату операцию по умиротворению западного края был назначен пользующийся большим влиянием на западе крупный духовный феодал Джалханз-хутухта Дам-динбазар. Он уже получил государственную печать и готовился в дорогу.

Гун Максарджаб и заместитель министра иностранных дел баргут[143] Дамдинсурэн, награжденный званием гуна за переход с аратами своего сомона в Монголию, были назначены командующими войсками; им было приказано штурмом взять Кобдо. Одновременно они получили полномочия по установлению порядка во всем западном крае. Гун Хай-сан, как специалист по маньчжурским делам, был назначен к ним советником.

Против кобдоского амбаня выступили не только правительственные войска, но и простой люд. Старый охотник Лубсан направился к большому кобдоскому озеру Хараус. Из охотников-соёнов он организовал в помощь монгольским частям отряд добровольцев в триста человек. Охотники-соёны — отличные стрелки, с одного выстрела без промаха попадают белке в глаз. Монголы избавили их от дани маньчжурскому наместнику. А у охотников такой уж обычай: сам погибай, а товарища выручай! Они выменяли у русских купцов на собольи меха свинец и порох, который среди охотников считался лучшим, и теперь горели желанием схватиться с общим врагом — маньчжурскими угнетателями.

Правда, отряд был вооружен оружием всех эпох — от старинных луков-самострелов и кремневок, оставшихся в наследство еще от отцов и дедов, до русских берданок, бог весть как попавших в Монголию.

И вот Дамдинсурэн и Максарджаб во главе отборных войск богдо-хана, среди которых находилась и сотня лучших солдат хужир-буланского гарнизона, на восьмой день новолуния в первый месяц лета выступили в поход. Этот день был назначен ургинскими астрологами как самый благоприятный.

В час Коня в военное министерство прибыл гонец. Он привез министрам указ богдо-хана, завернутый в желтый шелковый хадак. Оба гуна, получив указ, трижды поклонились и трижды три раза сотворили молитву. Потом им были переданы от имени хана меч и стрелы как символы власти, дающие право казнить и миловать пленных врагов.

Военный министр Далай-ван по старинному обычаю одарил отправляющихся в поход гунов хадаками и поднес им молочные кушанья.

Отряд тронулся в путь. На солдатах были новые синие дэлы из шелковистой далембы и шлемообразные шапки-тоби. В голове отряда колыхались разноцветные шелковые знамена, у каждого командира десятка на нике трепетал оранжево-красный флажок. У офицеров на шапках сверкали джинсы и отго, их дэлы были обшиты парчовой каймой.

Этот отряд должен был составить ядро той большой армии, которой предстояло идти на штурм Кобдо. И когда отряд проходил по улицам и площадям Урги, люди выбегали из юрт и дворов и кропили ему вслед молоком и кумысом в знак пожелания воинам победы над врагом и возвращения со славой.

Погода стояла теплая и ясная. Встречные невольно останавливались, любуясь отличной выправкой солдат. И солдатам было приятно, что люди встречают их с любовью и по древнему обычаю окропляют их путь молоком и кумысом. Ширчин попал в гвардию богдо-хана и теперь ехал в колонне, с гордостью поглядывая на своих товарищей, ладно одетых, прямо держащихся в седле.

Встречный ветер развевал новенькие знамена и флажки, донося с западных равнин аромат молодой зелени и полевых цветов. Приближаясь к уртону, отряд высылал вперед гонца, чтобы предупредить о своем прибытии. И уже до прихода отряда на станции стояли наготове проворные ездовые с лучшими конями, а в пропахшей аргалом юрте солдат и офицеров ждал горячий чай в деревянных кувшинах, пропитанных салом и маслом, отчего они походили на сандаловые.

В Улясутае к отряду присоединились части местного гарнизона. Им раздали оружие, отобранное у маньчжуров.

Здесь Шорчин повстречал знакомых солдат, с которыми он когда-то под командой шамана Шамбы совершил неудачный набег на китайских торговцев, за что впоследствии всем пришлось расплачиваться — их подвергли наказанию балдзой и ремнями.

На перевале по пути из Улясутая прибыл гонец из Урги с сообщением, что из столицы с отрядом чахаров и харачинов собирается выступить советник Хайсан.

Войска остановились недалеко от Кобдо, на берегу большого озера Хараус. Это обычно безлюдное место сразу оживилось: точно из-под земли выросли продымленные солдатские палатки, офицерские юрты и шатры. Все вокруг огласилось ржанием лошадей, перекличкой постовых. Перед юртами вырос лес флажков и знамен всех шести аймаков Монголии. На полотнищах пестрели победные руны и древний знак свободы и независимости Монголии — соёмбо.

Отряды каждого аймака имели различные знамена: белое с красной кисточкой было у отряда Тушэт-хана, желтое — у Цэцэн-хана, красное — у Засагт-хана, синее — у Сайн-нойон-хана, белое с каймой — у Дурбет-далай-хана и желтое с каймой — у Дурбетского Дзорикту-хана.

Отряды расположились вокруг шатров командующих.

Вновь прибывшие части сразу находили войско своего аймака. Хошунные отряды группировались по племенным признакам. Тут были дурбеты, торгуты, халхасцы, баргуты, захчины, солоны, харачины, чахары, барины, найманы, жалайры, горлосы.

Шпрчин, бродя по лагерю, с любопытством рассматривал своеобразную одежду новых солдат. Лесные охотники — соёны были одеты в удобные для передвижения по лесу меховые короткие дэлы, а головы повязывали черными платками, похоже на белые головные уборы дунгамских солдат. На поясах — самодельные ножи в деревянных ножнах. Седла у них были необычные, старинного образца, а вооружены они были почти все легкими кремневками с самодельными березовыми прикладами.

У кавалеристов-чахаров, больших любителей легкой добычи, появились неизвестно откуда современные немецкие винтовки и маузеры в деревянных кобурах. Ложи у винтовок и рукоятки у маузеров поблескивали серебряной насечкой. Седла, сбруя, ножи и пташки тоже отделаны серебром. Чахары заметно выделялись среди солдат, и все с любопытством разглядывали этих лихих молодцов.

Командующие Дамдинсурэн и Максарджаб вернулись из поездки в район Кобдоской крепости. Проходя мимо штабной юрты, Ширчин вдруг услышал стоны: это допрашивали двух захваченных в плен маньчжурских офицеров. Когда Ширчин увидел этих измученных с пепельно-серыми лицами офицеров, ему стало не по себе и он торопливо зашагал к своей палатке. И тут он столкнулся с Шамбой. Узнав причину удрученного состояния юноши, тот, усмехнувшись, сказал:

— Что это ты вдруг разжалобился? Забыл, как маньчжуры издевались над нами? Забыл, как они после пыток бросили живьем наших послов в кипящее масло? Их тоже казнят, только мы не будем их мучить, как они мучили наших… Если ты такой добрый, зачем же ты пошел в солдаты, а не в монастырь?

По показаниям маньчжурских пленных, наместник сам готовился напасть на монгольские войска, дождавшись момента, когда они соберутся в районе озера Хараус. Тогда монгольское командование отдало приказ окружить город и перекрыть все выходы из Кобдо. Весь лагерь пришел в движение. Ширчин успел заметить, что связанных пленных маньчжуров посадили на верблюдов и везли в обозе отряда.

Авангардные монгольские части на подступах к Кобдо захватили на пастбище стадо верблюдов. Подойдя к городу, они увидели, что противник выводит свои войска из крепости с явным намерением навязать встречный бой. Передовые части монгольских войск начали перестрелку, а остальные стали со всех сторон окружать город.

Как только маньчжуры заметили, что монгольская кавалерия окружает крепость, они повернули свои войска обратно в Казенный городок и укрылись за крепостной стеной.

Монгольские войска сомкнули вокруг Казенного городка плотное кольцо. Солдаты залегли в недоступных вражескому обстрелу местах и блокировали все подходы к крепости.

Кавалерия, окружившая Казенный городок, не могла взять его приступом. Крепость была сооружена по всем правилам фортификации. Ее окружал глубокий ров, наполненный водой, да и степы, хоть и глинобитные, были довольно высоки и служили серьезным препятствием. В деле пока участвовали только снайперы, подстерегавшие вражеских солдат, появлявшихся в просветах крепостных бойниц.

По ночам специально выделенные для этого отряды завязывали перестрелку и беспрерывно тревожили врага, намеренно вызывая его на расход боеприпасов.

Снайперы-лучники ночью подкрадывались вплотную к крепости и подстерегали вражеских солдат, которые отчетливо вырисовывались на фоне звездного неба. Стоило кому-нибудь из них зазеваться, как он падал с крепостной стены, пораженный стрелой.

А лесные охотники-соёны, выстрелив из берданки наугад и дождавшись ответного огня, по вспышкам вели уже прицельный огонь. Так монгольские войска довольно долго стояли без движения у стен осажденного города.

Потянулись однообразные дни осады.

Но вот Дамдинсурэн приказал отобрать старых, отощавших верблюдов из стада, захваченного у маньчжуров, и подогнать их ночью со всех сторон к стенам Казенного городка. Маньчжуры приняли верблюжьи табуны за штурмующие монгольские войска и открыли по ним огонь.

Рев раненых верблюдов, беспорядочная массовая стрельба, лай городских собак — все это создавало впечатление настоящего боя.

Наутро осажденные увидели, что их провели: около крепостной стены валялось лишь несколько десятков убитых и раненых верблюдов.

Дамдинсурэн довольно усмехнулся:

— Верблюды сослужили нам хорошую службу. По показаниям пленных, крепость имела всего сорок тысяч патронов. Минувшей ночью в сражении с верблюдами маньчжуры истратили не менее десяти тысяч. Еще три таких "боя" — и они останутся без патронов!

Через несколько дней южномонгольский отряд отправился на проверку дозоров на реке Буянт. Подъезжая к реке, солдаты еще издали заметили группу всадников на верблюдах. Неизвестный караван двигался в сторону Кобдо. Командир монгольского отряда гун Гэндэн приказал начальнику дозора: "Если окажется, что это солдаты противника, немедленно доложить командующему". Сам же с четырьмя бойцами поскакал навстречу каравану.

Всадники походили на торговцев, и на первый взгляд отряд можно было принять за большой торговый караван из Синьцзяна. Но вскоре выяснилось, что это переодетые маньчжурские солдаты. Обстреляв караван, гун Гэндэн помчался к своему отряду. Маньчжуры в ответ подняли беспорядочную стрельбу. Конники Гэндэна залегли за валунами на пригорке и тоже открыли огонь.

Противник занял оборону. Маньчжуры уложили верблюдов и укрылись за ними. Но пока все это происходило, монголы успели подстрелить не одного вражеского солдата. Позиция у маньчжуров была невыгодная. Застигнутые врасплох, они были вынуждены остановиться на пологом берегу реки, в то время как Гэндэн со своими бойцами оказался на высоком месте. Укрывшиеся за большими валунами монголы были почти неуязвимы.

Перестрелка продолжалась долго, у монголов уже кончились патроны, но в это время подоспела кавалерия Максарджаба. Кавалеристы, оставив коней за гребнем холма, открыли огонь из берданок.

— Только не спешить! Наугад не стрелять! Чтобы каждая пуля — в цель, — распоряжался Максарджаб.

Ширчин смотрел на командующего широко раскрытыми глазами, он занял удобную позицию рядом с ним; Максарджаб не спеша прицеливался и стрелял так спокойно, будто все это происходило на учебном стрельбище. Ширчин участвовал в деле впервые и сначала немного робел. Он кланялся каждой пуле, которая со свистом проносилась над его головой, зарываясь в землю где-то далеко позади. Но, видя невозмутимое лицо и неторопливые движения Максарджаба, он успокоился.

Вдруг недалеко от Ширчина разлетелся мелкими осколками небольшой валун. Ширчпин вздрогнул и оглянулся: пуля рикошетом отскочила от камня в Максарджаба, а тот спокойно сбросил ее со своего дэла на землю.

Шамба, тоже лежавший рядом с командующим, схватил расплющенную пулю, но тотчас же бросил — она оказалась очень горячей. Тогда он достал платок и, завернув в него пулю, спрятал за пазуху.

"Нашего командира и пуля не берет. Должно быть, у него есть талисман, — подумал Ширчин и вспомнил о талисмане, подаренном ему Цэрэн. — Значит, и меня пуля не возьмет".

Крепость неожиданно открыла сильный огонь по тылам монгольских войск и так же неожиданно прекратила его. Перестали стрелять и маньчжуры, укрывшиеся за верблюдами.

— По коням! В атаку! — скомандовал Максарджаб.

Солдаты вскочили в седла и лавиной ринулись в атаку.

Ширчин вместе со всеми, выхватив шашку, с криком помчался вперед. Он видел, как передние бойцы уже подскакали к верблюдам и рубили поднимавшихся из-за них вражеских солдат.

Ширчина обогнал какой-то всадник. Это был Шамба. Он с диким криком вырвался вперед, размахивая над головой сверкающим клинком. На глазах у Ширчина он настиг маньчжурского солдата, снес ему голову и теперь гнался за другим.

В эту минуту впереди себя Ширчин заметил китайца с закрученной на голове седой косой и со знаками различия на безрукавке. Бежал китаец по-старчески неуклюже, а услышав за собой топот коня, метнулся в сторону и поднял правую руку, как бы защищая голову. Перед Ширчином мелькнуло бледное от ужаса лицо, широко раскрытые глаза и оскаленные, редкие, пожелтевшие от табака зубы. Вид у старика был такой беспомощный, что у Ширчина не поднялась рука ударить его, и он проскакал мимо. Вдруг старик закричал:

— Господин, спаси меня!

Ширчин обернулся — монгольский конник настиг старика и уже занес шашку для удара. Юноша резко остановил коня, хотел вмешаться, но, пока он поворачивал лошадь, солдат уже нанес смертельный удар — старик упал с рассеченным черепом.

— Мы победили! Мы должны уничтожить их всех до последнего! Погоди-ка, сейчас я отведаю вражеской крови и окроплю боевое оружие, — крикнул Ширчину разгоряченный боем солдат.

Ширчину было жаль старика-китайца, но он не решился сказать об этом вслух. А солдат соскочил с коня, подошел к убитому, вытер о его одежду свою окровавленную шашку и, набрав в правую ладонь крови, хлебнул глоток. Потом он помазал кровью дуло винтовки и, поглядывая на молчавшего Ширчина, сказал:

— Если ты в бою впервые, обязательно окропи свое ружье кровью врага, оно станет метким. Видишь, и Шамба то же делает. — Боец показал на шамана, который нагнулся над телом маньчжура, распластавшегося на мертвом верблюде.

Ширчин вложил шашку в ножны и спрыгнул с копя, чтобы последовать примеру товарищей. Солдаты ликовали, еще бы, они разбили врага, в несколько раз превосходившего их числом. Некоторые бойцы поднимали оставшихся в живых верблюдов, другие сгружали с мертвых животных боеприпасы и продовольствие, третьи снимали с убитых вражеских солдат оружие, флажки и знамена.

Максарджаб приказал командиру полусотни сдать все трофеи в казну, а сам в сопровождении нескольких солдат вернулся на командный пункт. Вскоре туда двинулись верблюды, нагруженные трофеями. За караваном гнали несколько десятков пленных маньчжурских солдат со связанными руками. Это все, что осталось от трехсотенного маньчжурского отряда.

И еще двух пленных зарубили монгольские солдаты — они не успели освятить свое оружие вражеской кровью.

Из крепости на выручку маньчжурскому отряду вышел целый полк, но монгольские войска загнали его обратно.

Слух о разгроме хорошо вооруженного вражеского отряда облетел всех. Как выяснилось на допросе пленных, в отряде преобладали уроженцы Чжилийской провинции, прошедшие обучение под руководством европейских инструкторов. Командовал частью офицер, окончивший военную школу в Японии. Отряд шел из Шара-Суме в подкрепление кобдоскому гарнизону.

После допроса пленных монгольское командование решило в ознаменование победы и для поднятия духа солдат по древнему обычаю принести в жертву гению войскового знамени пленных офицеров.

Заиграли трубы, солдаты, построившись с трех сторон, заняли свои места по десяткам, и вскоре отряды выстроились у главного знамени и у знамен всех шести аймаков. К трем пленным офицерам присоединили еще двух из кобдоского гарнизона, которые были взяты в плен Максарджабом.

Пленных офицеров со связанными сзади руками поставили на колени перед знаменем. Они смотрели на все безучастно и, казалось, были равнодушны к своей судьбе.

Но вот по обе стороны от главного знамени встали Максарджаб и Дамдинсурэн. Они выхватили шашки. За ними обнажили шашки все офицеры, взяв "на караул". Из полусотни, участвовавшей в дневном сражении, вышли вперед командиры десятков. Они отдали честь командующим и, получив из их рук мечи для свершения казни, замерли в ожидании сигнала.

Максарджаб подал знак, из строя вышел вперед Шамба и громко провозгласил гимн Духу знамени:

О Гений с ликом юным и гневным,

С грозно вздыбленными волосами.

С подъятым копьем, блещущим молниями,

Жертву и просьбу приносим мы тебе!

О Гений тысячеокий,

Видящий всех, кто хочет утаиться,

С украшениями на челе своем,

Жертву и просьбу приносим мы тебе!

О Гений, с волей несокрушимо могучей,

Одним взглядом тысячи черных очей

Заставляющий пресмыкаться демонов,

Жертву и просьбу приносим мы тебе!

О Гений с сердцем гневным и волей твердой,

С ожерельем из тысяч вражеских голов,

Поднявший грозно копье свое разящее,

Жертву и просьбу приносим мы тебе!

Подави гордыню черных сердец, ненавидящих нас,

Принеси нам щедрую добычу в битвах,

Устрани с пути нашего беды и напасти,

Устраши сердца врагов и даруй нам победу!

Как только гимн был закончен, Дамдинсурэп выстрелил в воздух. По этому сигналу командир одного из десятков подошел к пленному офицеру и, нагнув ему голову, отсек мечом. Засучив рукава, он вытащил нож, разрезал его грудь, вынул трепещущее сердце и поднес его Максарджабу. Максарджаб взял сердце, прикоснулся им к главному знамени, которое держал около него Дамдинсурэн, и окропил знамя кровью. Затем Максарджаб предложил испить крови Дамдинсурэну, отведал сам и дал отведать крови побежденного врага командиру десятка.

Следуя тому же кровавому ритуалу, другие командиры десятков отрубили головы остальным офицерам и освятили кровью их сердец главное поисковое знамя и знамена своих аймаков.

Когда был закончен этот страшный варварский обряд, Максарджаб объявил:

— В честь одержанной победы и полного разгрома врага приказываю Красную горку отныне и на вечные времена именовать Священной горой пламенных героев.

В тот же вечер был созван военный совет. Макмарджаб долго жил в Кобдо, он хорошо знал и Торговую слободу и крепость. Поэтому он подробно изложил свой план штурма и взятия крепости.

Командир добровольческого отряда соёнов, старый охотник Лубсан, негромко сказал:

— В нашем отряде есть человек, который сумел бы сделать подкоп под крепостную стену и взорвать ее.

Предложение охотника всех заинтересовало, и было решено вести подкоп.

Солдат, о котором говорил Лубсан, когда-то занимался добычей золота в Саянах. Он подсчитал, что для разрушения крепостной стены понадобится пятнадцать джинов русского или сорок джинов монгольского пороха. Русского пороха в таком количестве в отряде не оказалось.

Поэтому решили выдать доморощенным минерам пятьдесят джинов монгольского пороха из войсковых запасов.

Семь дней соёнские воины незаметно для противника вели подкоп под крепостную стену. Когда подкоп был закончен, Лубсан доложил, что в полночь крепостная стена будет взорвана. И действительно, в назначенное время раздался оглушительный взрыв и громадный огненный столб поднялся высоко в небо. Пламя на мгновение осветило маньчжурских солдат, стоявших на крепостной стене. Маньчжуры приняли взрыв за сигнал к атаке и открыли из крепости ураганный огонь, но, убедившись, что противник молчит, вскоре прекратили стрельбу. Перед крепостной стеной чернела огромная воронка от взрыва — расчет оказался ошибочным, и противник разгадал планы монголов.

Итак, попытка взорвать крепостную стену закончилась неудачей. Снова был созван Военный совет. Приняли решение штурмовать город ночью и вести наступление сразу на обе части города — Торговую и крепость.

Министр по умиротворению западного края Дамдин-базар Джалханз-хутухта назначил штурм на ночь под восьмое июля.

Командование разработало подробный план штурма.

Каждая часть знала, когда и с какой стороны поведет наступление.

В день перед штурмом Джалханз-хутухта благословил всех солдат и офицеров на воинский подвиг и в сопровождении лам поднялся на гору Аршант, расположенную к северу от Кобдо. Там он должен был сжечь "сор", свет пламени послужит сигналом к атаке.

Смеркалось. Командир дурбетского отряда тайджи Парчин, пользовавшийся славой знаменитого сказителя, обходил палатки и шатры своего отряда. В одной палатке солдат пел былину о богатыре-великане Буме Эрдэнэ. Солдат, видимо, плохо знал сказание, много мест он пропускал, в конце и совсем позабыл. Парчин вошел в палатку, взял из рук солдата думбар [144] и запел. Пел он свою любимую былину с подлинным вдохновением. Слова лились, словно прозрачная звонкая струя животворного родника. В былине говорилось о том, как могучий богатырь Бум Эрдэнэ побеждал своих бесчисленных врагов, и в воображении зачарованных слушателей вставал образ мужественного героя, беззаветно защищавшего от врагов свою родину, необъятный, благодатный край, край вечного лета, где люди жили в бесконечном блаженстве, счастливые и прекрасные, не зная печали и горя, холода и голода, не ведая болезней и смерти.

Воины, вдохновленные песней о легендарном герое, тут же торжественно поклялись испепелить черное гнездо иноземных поработителей.

Прибыл вестовой, он передал приказ командования о наступлении. Пехота, пользуясь непогодой и ночной темнотой, бесшумно двинулась вперед, на указанные ей позиции. Лагерь опустел. Там, где только что стояла армия, остались лишь повара да караульные. В палатках и юртах догорали костры. Огоньки тлеющих углей светились в темноте, как мерцающие звезды.

Войска вплотную подошли к глинобитной стене Торговой слободы, которую охранял отряд самообороны — служащие китайских фирм, державших в своих руках два западных аймака.

Когда другие отряды подошли к стенам крепости, кольцо окружения замкнулось. Войска, изготовившись, в молчании ждали сигнала к штурму. Солдаты сидели в темноте на корточках, плечом к плечу.

Вдруг на горе вспыхнуло пламя. Это ламы зажгли "сор", призывая грозного бога войны помочи победить врага.

Как только сверкнул огонь, Дамдинсурэн и Максарджаб одновременно выстрелили. Выстрелы разорвали ночную тишину, и монгольские поиска с громкими криками "уухай" ринулись и атаку.

Китайские и маньчжурские поиска, защищавшие Торговую слободу, открыли беспорядочную стрельбу. Монголы в ответ стреляли на винтовок, захваченных у разгромленного накануне маньчжурского отряда. Войска под командованием Дамдинсурэна без труда разрушили тонкую глинобитную стену, защищавшую Торговую слободу.

Очевидно, для того чтобы отличать своих от чужих, китайские и маньчжурские солдаты, оборонявшие Торговую слободу, держали бумажные фонари. В ночной темноте эти фонарики служили отличной мишенью для монгольских стрелков.

Вражеские войска понесли большой урон. Они отошли от стены и укрепились во дворах и в зданиях китайских фирм. В одном на домов вспыхнул пожар, и в осажденной слободе началась паника: лаяли собаки, раздавался сухой треск ружейных выстрелов, неслись грозные крики атакующих монгольских солдат.

Но вот внезапно все стихло: слобода пала. Слышались лишь стопы раненых. Монгольские части, занявшие Торговую слободу, спешили присоединиться к тем, кто готовился штурмовать крепость.

Из-за облаков показался молодой месяц. Ночь была на исходе.

Между штурмующими крепость монгольскими частями и осажденными шла беглая перестрелка. Ружейный огонь со стороны маньчжуров постепенно ослабевал. Видимо, патроны были уже на исходе. Монгольские войска пошли на приступ. Солдаты набрасывали на зубцы крепостной стены веревки со специальными петлями и по ним взбирались наверх. Особые команды топорами рубили толстые крепостные ворота. Когда в воротах образовался пролом, туда хлынули монгольские солдаты. Они разбросали мешки с песком, подпиравшие ворота, и растеклись по внутреннему дворику крепости.

Максарджабу с несколькими десятками солдат удалось взобраться на крепостную стену. Сверху они увидели, что оборонять крепость было уже некому — вокруг валялись только убитые или тяжелораненые. Маньчжуры понесли большие потери, резервы у них иссякли, исход боя был уже предрешен. Ряды осажденных таяли на глазах…

Ширчин в этом штурме был впереди, вместе с другими солдатами он тоже поднялся по веревке на крепостную стену. Тут он увидел командующего. Максарджаб, в стальных доспехах, руководил боем. Стальной шлем поблескивал от каждой вспышки выстрелов.

Группа Максарджаба заняла участок крепости у главных ворот, она вела огонь, прикрывая солдат, которые пытались открыть крепостные ворота изнутри.

Когда Ширчин и еще несколько солдат взобрались на крепостную стену, Максарджаб приказал им спуститься вниз, помочь находившимся там бойцам оттащить мешки с песком от ворот и открыть главные крепостные ворота.

И вот главные ворота с шумом распахнулись. Дамдинсурэн со своими конниками галопом ворвался в крепость. Около глинобитных маньчжурских казарм завязался рукопашный бой. Тут все шло в ход — и шашки, и приклады, и короткие маньчжурские штыки. Победные крики монголов гремели теперь всюду — и за стенами крепости, и внутри ее. Маньчжурам не оставалось ничего иного, как сдаться. Перетрусивший амбань, засевший в своей резиденции, поспешил вывесить белый флаг. Бой затих. Белые платки замелькали повсюду.

Монгольские трубачи дали сигнал к прекращению боя. Оставшиеся в живых маньчжурские солдаты спешили к командному пункту монгольских войск, здесь складывали оружие.

В штаб привели дрожащего, побледневшего от страха амбаня и его старших офицеров. Из двух тысяч маньчжурских войск, находившихся в Торговой слободе и крепости, осталось в живых около восьмисот человек. Пленных временно поместили в самую страшную подземную тюрьму, куда были брошены перед казнью монгольские послы. Когда занялась заря, над крепостью реяли монгольские знамена.

XV

Кровавый дар

Воля твоя крепка и неистово сердце твое…

Из гимна Духу знамени

— Стой! Кто идет?

— Мы послы. Мы веком вашему командиру подарки и письмо, — скакал пожилой маньчжурский чиновник с коротко подрезанными густыми черными усами. На шапке у него блестел синий шарик и было вышито изображение барса, означавшее, что носитель его имеет звание чиновника третьего ранга.

За этим чиновником следовал молодой китаец с белым шариком на шайке, какие носит чиновники шестого ранга. Он тянул за собой тяжело навьюченного мула. Алтанхояг вопросительно посмотрел на командира десятка.

— Проводи их! — приказал тот и, пришпорив коня, помчался за пригорок, где стоял караул.

Алтанхояг с послами, миновав несколько застав, мелкой рысью поскакал к штабу монгольских пограничных войск. Солнце уже садилось. Вскоре на холме показалась белая юрта с ярко-красной крышей, окруженная синими солдатскими палатками. Эта юрта принадлежала гуну Бавуджабу, прозванному Справедливым Батором, — командиру монгольских войск, стоявших заслоном на юго-восточной границе.

Перед юртой командира стояла тележка на четырех колесах, разноцветными красками были изображены на них дракон, лев, барс и царь птиц Гаруди.

Когда маньчжуры приблизились к знамени, Алтанхояг заставил их спешиться. Он стреножил коней и направился в штабную канцелярию. К ному вышел адъютант командующего Сайнбилэг; узнав, в чем дело, он исчез в юрте командующего. Вскоре он вернулся и, поклонившись послам, пригласил:

— Можете войти.

Гун Бавуджаб был высок и плечист. Его могучую фигуру плотно облегал синий шелковый дэл, на голове чернела шелковая китайская шапочка, расшитая жемчугом. В ответ на низкий поклон маньчжуров Бавуджаб сдержанно поздоровался и пристально посмотрел на вошедших.

Старший чиновник с поклоном передал письмо, украдкой наблюдая за выражением лица Бавуджаба.

Прочитав письмо, Бавуджаб нахмурил густые черные брови и, неприязненно посмотрев на маньчжурского чиновника, сказал:

— Как я понимаю из этого письма, пославший вас предлагает мне перейти на вашу сторону и за это он обещает мне высокое звание? Так?

— От имени министра Юань Ши-кая, который высоко ценит вашу храбрость, наш командующий прислал вам, высокочтимый полководец, тысячу ланов серебра, — тихо, как бы предупреждая, что этот разговор должен остаться в секрете, проговорил маньчжур и многозначительно посмотрел в сторону Сайнбилэга. Бавуджаб заметил этот взгляд и, с трудом сдерживая гнев, сказал:

— Ничего. Это мой писарь, он нам не помешает, говорите.

— Высокочтимый воин, в письме подробно изложено то, о чем я уполномочен договориться с вами. Вы будете награждены званием вана, будут повышены в звании и подчиненные вам командиры.

— Ага! Понимаю. Ваш командующий в последних боях надеялся взять реванш, но был разгромлен. После этого он задумал сделать из меня вана. А если я еще раз побью вас, Юань Ши-кай чего доброго сделает меня маньчжурским императором?

— Вы шутите, высокочтимый полководец! — упавшим голосом сказал чиновник.

— Сайнбилэг! Вызови сюда Раша, Чойрова, Голминсэ и Агдамбу, — приказал Бавуджаб.

— Слушаюсь!

Через несколько минут в юрту вошли четыре бойца, все высокие, широкоплечие, молодец к молодцу. Они почтительно поздоровались с командиром. У старшего на безрукавке — знак командира десятка. Косая сажень в плечах, загорелое мужественное лицо, нос с горбинкой, обвислые черные усы, тонкие красивые губы. При виде маньчжурского чиновника он побледнел, ноздри его широко раздулись, губы плотно сжались и в глазах вспыхнул недобрый огонек. Мертвенная бледность разлилась по лицу чиновника, когда он всмотрелся в лицо монгола. Так они стояли, глядя друг другу в глаза, два заклятых, непримиримых врага. Бавуджаб, заметив это, спросил:

— Раш, ты узнал гостя?

— Если бы даже мне суждено было прожить пятьсот жизней, я до конца дней своих мстил бы этому человеку. Он зверски пытал моих родителей, требуя, чтобы они сказали, где я нахожусь. Этот выродок безжалостно истребил половину нашего хошуна только за то, что мы не хотели больше гнуть на них спину…

Бавуджаб знаком прервал речь солдата.

— В Кобдо маньчжурский амбань зверски замучил наших парламентеров — их живыми бросили в кипящее масло. Враги хотели, чтобы наши люди молили их о пощаде. Но не дождались этого, они умерли геройски, но проронив ни звука. А теперь они хотят подкупить нас. Но и тут просчитались.

Пренебрежительно кивнув головой в сторону поболевших от страха маньчжуров, Бавуджаб продолжал:

— Это не послы, а шпионы, и я поступлю с ними, как со шпионами. Прежде всего мы узнаем от них о намерениях врага, о его укреплениях, о численности и расположении его войск. Мы узнаем все, что нам нужно. А затем одного из них мы отпустим… Раш, выведи их. Я не хочу, чтобы они поганили воздух в моей юрте. Я сам буду допрашивать их.

Бавуджаб говорил спокойно, но это ледяное спокойствие было для маньчжурских чиновников страшнее проклятий. Они уже поняли: живыми им отсюда не уйти. Страх до такой степени парализовал их, что они не могли сдвинуться с места.

Командир десятка весело подмигнул солдатам, и те поволокли маньчжуров, как сарычи — пищух.

— Возьми бумагу, кисточку и записывай все от слова до слова, — приказал Бавуджаб писарю и приступил к допросу.

После допроса Бавуджаб распорядился серебро, присланное маньчжурским командующим, раздать солдатам в счет жалованья. "А то что-то из Урги задерживают присылку денег", — усмехнулся он.

В живых суждено было остаться молодому китайцу. Бавуджаб решил через него передать ответ. Письмо маньчжурскому командующему он продиктовал Сайнбилэгу в тот же вечер.

"К вам обращается с письмом, — диктовал он, — невежественный солдат Бавуджаб. Я получил Ваше письмо, которое должно было меня вразумить, высокочтимый полководец великого государства. За письмо и подарок благодарю. Однако я, должно быть, от рождения глуп и дик и потому предпочитаю оставаться честным и преданным Родине воином. Поэтому я и слов не могу подобрать для Вас приятных. Давайте лучше встретимся перед воинским строем и в поединке испытаем свою силу и крепость оружия. Жду этой встречи с нетерпением. В степи редко найдешь хорошую вещь, поэтому посылаю Вам пару ушей, которые любили подслушивать. Прошу принять мой скромный дар с подобающей случаю улыбкой.

Бавуджаб"

Наутро китайский чиновник с ушами своего недавнего спутника в качестве приложения к письму Бавуджаба был проведен через заставы и отпущен.

А через несколько дней Сайнбилэг повез в Ургу письмо Бавуджаба военному министру с требованием прислать боеприпасов и оружия. Казнь маньчжурского чиновника и письмо Бавуджаба командующему маньчжурскими войсками казались Сайнбилэгу из ряда вон выходящими событиями, и перед отъездом в Ургу он снял копию с письма. В Урге Сайнбилэг получил назначение на другую заставу. Он никак не мог предполагать, что больше не встретится со своим справедливым и храбрым командиром, и уж совсем не представлял себе, чтобы этот доблестный воин мог покинуть армию и уйти в изгнание.

XVI

В боях и походах

Ученье — свет, неученье — тьма.

Русская пословица

Не успел в крепости поднять руки последний маньчжурский солдат, не успел он бросить свое ружье и шашку в груду трофейных штыков, шашек, мечей, знамен и ружей, как Максарджабу и Дамдинсурэну доложили, что в городе начался повальный грабеж.

Торговая слобода в основном состояла на бесчисленных лавок и лавочек, здесь же располагалось несколько богатых торговых фирм. В крепости находилось казначейство, военный арсенал и продовольственные склады. Тут же жили и все маньчжурские чиновники. За время своего хозяйничания в Монголии они успели награбить немало за счет незаконных обложении, взяток, присвоения казенных денег. При виде всего этого добра у солдат разгорелись глаза.

Командиры десятков, сотен и полусотен, участвовавших в боях за Кобдо, должны были подчиняться единому командованию. Армия походила на тысячехвостую, но одноглавую змею. После захвата крепости дисциплина упала, теперь армия стала походить на однохвостую, но тысячеглавую змею. Первыми вышли из подчинения командованию отряды харачинов и чахаров. Среди них было немало таких молодцов, которые и прежде "баловались" на караванных путях Великой Гоби, грабя китайских купцов. Они и в монгольскую армию вступили в надежде на богатую добычу.

Встревоженное командование решило принять меры к прекращению грабежей. Выполнение этой нелегкой задачи было возложено на самый дисциплинированный хужир-буланский отряд. Но когда хужир-буланцы попытались отобрать у солдат награбленное, некоторые хорошо вооруженные части оказали сопротивление. Они наотрез отказались вернуть деньги, шелка и меха, которые они уже успели поделить между собой.

— Мы не для того покинули родные кочевья и подставляли головы под пули, чтобы вернуться домой с пустыми руками. Ну-ка, попробуйте отобрать у нас добычу! Силенок не хватит! А добром мы ничего не отдадим. Ради чего мы проливали кровь?

Что тут могла поделать полусотня хужир-буланских бойцов?

Конечно, добыча досталась не всем. Из трех тысяч бойцов лишь самым отчаянным головорезам достались богатые трофеи. А те, что оказались обойденными, ворчали, что воевали-де все одинаково, смерть подстерегала одинаково всех, а добычу захватили то, кто оказался понаглей. "Вот и выходит, что все осталось по-старому. Раньше казну грабили нойоны да чиновники, а теперь все добро, добытое в бою, захватили чахарские удальцы!"

— Но ведь и Дамдинсурэн и Максарджаб тоже остались ни с чем! — возражал Ширчин своему приятелю, старому солдату, который брюзжал по поводу мародерства харачинов и чахаров.

— Вот и я говорю, видно, мир уж так устроен. Хоть наши командиры и носят на шапках хрустальные шарики, но оба они из простых людей. Они по-настоящему заботятся о благе государства и воюют, не щадя своей жизни. Но вот увидишь — знать скоро забудет их подвиги. А уж о нас-то, солдатах, и подавно!

Стоявший рядом рослый солдат Ендом усмехнулся. Он немало повидал на своем веку, исколесил всю Монголию, не раз побывал он и за Великой Китайской стеной. Обычно он молчал, но тут не утерпел:

— Что ты, старина! Солдат не забудут. Когда понадобится поймать змею чужими руками, и о нас вспомнят.

После освобождения Кобдо Ширчин еще долго не покидал седла, отряд Максарджаба водворял порядок в западном крае. Этому отряду пришлось выдержать стычки и с казахскими басмачами, не дававшими покоя алтайским урянхайцам. Отряд преследовал их по пятам и в конце концов разгромил шайку на реке Цахир. Восемьдесят бандитов были убиты, десятка два убежало в Синьцзян, а троих, захваченных в плен, принесли в жертву главному знамени отряда.

Только здесь, в непрерывных боях и стычках с бандами, в полной мере понял Ширчин, как полезна оказалась хужир-буланская военная подготовка. Все пошло ему на пользу — и учебные стрельбы, и рубка лозы, и штыковой бой. Он не раз с благодарностью вспоминал строгого и требовательного инструктора Васильева, который часто повторял знаменитое изречение: "Тяжело в ученье — легко в бою".

Ширчин еще долго колесил с отрядом Максарджаба по западному краю в погоне за бандитскими шайками. Только весной следующего года, когда и здесь наконец-то стало спокойно, он вместе с хужир-буланским отрядом во главе с Максарджабом вернулся в Ургу.

Максарджаб тепло простился с солдатами — ведь немало вместе пройдено и пережито, — поблагодарил их за честную службу и предупредил, чтобы они держали порох сухим: не раз еще придется, может быть, браться за оружие и защищать родину от врагов.

Так оно и случилось. Не успел Ширчин с товарищами как следует отдохнуть, как Максарджаб уже вызвал к себе участников кобдоского похода и сказал им, что скоро, наверно, придется снова выступить в поход. Он сообщил, что, по полученным сведениям, 12 февраля 1912 года маньчжурский император Сюань-тун свергнут с престола. Сун Ят-сен ушел в отставку с поста временного президента Китайской республики, и власть перешла к министру Юань Ши-каю, ставшему президентом Китая. По его приказу китайские генералы двинули свои войска на Монголию сразу в пяти направлениях — через Калган, Долонор, Гуйсуй, Баотоу, Батухалгу. Чтобы приостановить продвижение врага, монгольское командование решило двинуть ему навстречу отряды монгольских войск под командованием тушэтского вана Чагдаржаба, баргутского манлай-батора Дамдинсурэна, которому за военные заслуги было дано это звание, халхасского хатан-батора Максарджаба, чахарского ялгун-батора Сумия и харачинского шударга-батора [145] Бавуджаба.

Итак, Ширчину снова суждено было взять в руки шашку. Снова его дни были заполнены опасностями военных походов. Но он с гордостью встал под боевое знамя Максарджаба, не раз окропленное кровью врагов.

Отряд Максарджаба петлял по южной окраине страны, ему довелось сражаться и с китайскими черномундирниками, и с бесчисленными разбойничьими шапками.

За время этих походов Ширчин стал совсем другим человеком, он, как говорится, вышел из телячьего загона на широкие равнинные просторы. Его прежние привычки и представления уже не укладывались в рамки новой жизни. И не распростись Ширчин с ними, оказался бы он в положении колодезной лягушки, попавшей в океан. Может ли лягушка, привыкшая к тесному, темному колодцу, приспособиться к жизни в бескрайнем океане?

В мире многое оказалось сложнее, чем представлялось Ширчину раньше. Для аратов того времени слова "кита-ец" и "торговец" означали одно и то же. Не делали они разницы и между маньчжуром и китайцем: под маньчжуром подразумевали каждого китайского чиновника, а китайцем считали каждого торговца. И те и другие были одинаково ненавистны.

Ранней весной китайские торговцы выезжали в худоны и там раздавали свои товары в долг, приговаривая с угодливой улыбочкой:

— Бери, не стесняйся, я тебя знаю и верю тебе, потом рассчитаемся.

А осенью или следующей весной этот же торговец, разъезжая по айлам, собирал долги, неприступный и важный, улыбки и в помине нет. Если, давая в долг платок, ленту или нитки, он просил за это ягненка, то теперь он требовал в уплату уже овцу, резонно утверждая, что всякий ягненок по законам природы с течением времени становится овцой. А если приезжал через год, то требовал уже овцу с ягненком.

"Как агент торговой фирмы рано или поздно становится ее управляющим, — говорил он, — так ягненок становится окотной овцой".

Уши у торговца длинные. Чуть прослышав, что нойон собирается взимать подати серебром, торговец объезжает айлы и предлагает на выбор серебро или бумажные деньги со своей обычной улыбочкой:

— Рассчитаешься потом овцами.

Долги нойона и хошуна растут, проценты увеличиваются, а стада аратов незаметно становятся стадами китайских торговцев, и остаются арату только козы.

Раньше в представлении Ширчина слова: маньчжур, китаец, агент торговой фирмы, ростовщик, черномундирник — укладывались в одно понятие "китаец", как под общим словом "верблюды" он разумел и верблюда-производителя, и кастрированного верблюда, и верблюдицу, и верблюжонка.

Но, побывав в Великой Гоби, в Долоноре, в Шиндие и в других местах, Ширчин увидел мир в новом свете. Раньше он весь Китай считал источником зла, но, общаясь с китайскими крестьянами, рабочими, кустарями, он понял, что эти люди и не помышляют о завоевании Монголии, не думают облагать аратов и охотников налогами. А старики-китайцы прямо говорили, что при Юань Ши-кае им живется нисколько не лучше, чем при императоре.

"Чтобы идти на Монголию, у нас отобрали весь хлеб, свиней, домашнюю птицу. Наши солдаты разграбили монгольские айлы, а некоторые из них просто смели с лица земли. Не зря говорится: из хорошего железа не делают гвоздей, а хороший человек не станет солдатом. А теперь пришли ваши войска и увели у нас последних волов. На чем же мы будем пахать? Как сеять?

Чем провинились перед пашей солдатней монгольские бедняки скотоводы, за что разграбили и разорили их? И чем провинились мы перед вашими солдатами, отобравшими у нас все, что еще у нас осталось? Нет, война — это ужасное зло".

Приглядевшись к жизни китайской и монгольской бедноты, Ширчин убедился, что и китайцы делятся последним зерном с монгольскими аратами и те нередко делят с китайскими крестьянами последний кусочек мяса. И Ширчин понял, что бедному люду везде несладко.

Бедность, лишения, страдания — постоянные гости и в продымленной юрте бедняка-монгола, который всю свою жизнь, как овчарка, стережет стада богачей, и в ветхой глинобитной фанзе китайского крестьянина-бедняка, обильно поливающего землю своим потом, чтобы три четверти своего урожая дать помещику.

Как-то отряд остановился на отдых в одной китайской деревеньке. Старик крестьянин, у которого ночевал Ширчин, рассказал ему о своей жизни. Он работал у местного помещика, который накануне прихода монгольского отряда убежал. Старик многое порассказал Ширчину о тяжелой доле китайских крестьян. Присутствовавшему при этом ламе рассказ старика пришелся не по душе.

— У каждого своя судьба, — наставительно сказал он. — Кем бы человек ни был — богатым или бедным, нойоном или рабом, судьба каждого предначертана ему еще в его предыдущей жизни. Кто следовал религии, не скупился на жертвоприношения, уважал лам в предыдущей жизни, того ждет счастье в последующей. Он будет и богат и знатен. Те, кто был скуп на благодеяния, должны следовать примеру тех, кто был щедр, слушаться во всем нойонов и знатных людей, уважать лам-наставников. А китайцы — иноверцы. Мы, монголы, должны быть счастливы, что родились и живем в стране, где религия сияет, подобно солнцу, где духовную и светскую власть олицетворяет сам бог-до Джавдзандамба-хутухта. — Сказав это, лама вышел из фанзы.

Старый солдат из десятка Ширчина с отвращением плюнул ему вслед: этого ламу он знал хорошо, при каждом удобном случае тот с оказией отправлял домой в Ургу полные сумки трофейного добра.

— Не слушай ты этого брехуна! Другого такого негодяя поискать! Как только земля его держит. Если и вправду есть преисподняя, то его черная душа должна попасть в самый страшный из всех восемнадцати адов. Глуп, как свинья, зол, как змея, и похотлив, как петух. "Подай нам денег, подай нам водки, подай нам баб!" — вот его главная молитва. Он как тень ходит за нашим командующим и шпионит. К трофеям его допускают без пропуска и до того, как их передадут в казну. Министр внутренних дел затем его и подослал, чтобы снимать его жадными руками трофейные пенки. У министра он правая рука. Хоть для солдат он и безопасен, но воняет от него так, что с подветренной стороны лучше не подходи…

Кавалерийские части Максарджаба, преследуя врага, вплотную подошли к столице древнего Тушэтского ханства Хуху-Хото. Но в это время начались мирные переговоры, закончившиеся в 1915 году заключением Тройствен-, ного союза, и боевые действия были прекращены.

Война закончилась, кавалеристы Максарджаба повернули коней к Урге. Ширчин в составе хужир-буланского отряда тоже вернулся в столицу.

Командир отряда тайджи Тогтохо объявил, что хан за бескорыстное служение родине удостаивает каждого награды и личного благословения, а командир получит синий хрустальный шарик.

Так Ширчину вторично довелось увидеть хана, на этот раз совсем близко. Жалкое впечатление производило обвисшее, дряблое, темное лицо монгольского владыки, не без умысла на добрую треть прикрытое большими дымчатыми очками! Благословляя солдат, он медленно протягивал вперед правую руку, точно ощупывая голову человека. И Ширчин понял: глаза хана уже ничего не видят.

Подошла очередь Ширчина. Он поклонился, молитвенно сложил ладони и приблизился к хану. Слепой хан протянул руку вперед, коснулся холодными пальцами его уха, ощупью провел рукой по косе и благословил Ширчина.

И Ширчин вспомнил рассказ одного ламы. Как-то, еще до возведения на ханский престол, богдо появился в Дзун-хурэне такой пьяный, что еле держался на ногах. Войдя в один из храмов, где в это время шло богослужение в честь грозного гения-хранителя, он с папиросой во рту приблизился к его изображению и со словами: "На, покури" — поднес горящую папиросу к лицу божества и прожег ему глаз. Охваченные ужасом ламы беспомощно взирали на бесчинства пьяного владыки. Вот гений-хранитель, рассердившись, и ослепил его.

Потом, чтобы искупить свою вину, богдо построил в честь этого тысячеокого Авалокитешвары великолепный храм. Но разве после такого богохульства гений-хранитель вернет ему зрение?

Кроме благословения, каждый солдат хужир-буланского отряда получил по четырнадцать серебряных монет — мексиканских с птицей, маньчжурских с драконом — и бумагу на бесплатный проезд до своего кочевья.

На одном из уртонных перегонов Ширчин с большим огорчением узнал о смерти Сонома-дзанги. Главой семьи стал теперь его сын, на редкость скупой человек. Об этом ему сказал подросток-возница. Передавая эту весть, паренек с завистью посматривал на маузер в большой деревянной кобуре, болтавшейся у Ширчина на боку. "Возница прав: легче выпросить клок шерсти у мертвой старухи, чем пиалу с едой у сына Сонома", — подумал Ширчин.

Сначала он хотел ехать прямо к дзанги, но, узнав о смерти старика, передумал и неожиданно для самого себя решил отправиться к усыновившему его когда-то Джамбе.

Состарившаяся Джантай не узнала Ширчпна. "Приехал с подводчиком, на шапке шарик — не иначе как чиновник", — подумала она и крикнула Джамбе:

— Должно, из хошунной канцелярии чиновник приехал, иди встречай!

Джамба, надевая на ходу шапку, выбежал из юрты в растерянности. Он сразу узнал Ширчина и обрадованно закричал:

— Никак наш Ширчин! Ты так возмужал, что тебя и не узнать.

— Правда, Ширчин! Тебя не узнать. Вижу — с подводчиком, на боку маузер, на шапке шарик, вот и подумала: приехал какой-то незнакомый чиновник. Ну и растерялась, — сказала, как бы извиняясь, Джантай.

Заметив, как почтительно обращается подводчик с Ширчином, Джамба возгордился: не чей-нибудь, а его сын, носит на шапке знак отличия. Он с удовольствием посмотрел на синий хрустальный шарик, потрогал руками новенькую кобуру и спросил:

— Этой твой?

— Конечно, мой! Сам хатан-батор наградил меня этим оружием, — с гордостью ответил Ширчин.

— Вот это да! Слышишь, Джантай? Сам хатан-батор наградил его маузером. Во всем нашем хошуне ни у кого такого нет. Ну, сынок, прямо скажу — порадовал ты меня! Заходи в юрту.

XVII

Ширчин женится

Скот — это жизнь для человека.

Народная поговорка

Несколько дней спустя Ширчин рассказал Джамбе о Цэрэн. Джамба по-прежнему побаивался своей сварливой супруги, ничего без нее не решал, поэтому он не замедлил сообщить ей о намерении Ширчина жениться. Пошли расспросы: кто такая, каков у нее характер, работящая ли она девушка. Джантай спрашивала неспроста: "Дума с каждым годом стареет. Она уже сейчас с трудом пасет овец, а скоро и совсем, того гляди, сляжет", — думала она. Узнав у Ширчина все, что ей было нужно, Джантай пришла в выводу, что молодая, работящая и покорная сноха сейчас им как нельзя кстати.

Джамба поспешил к ламе-астрологу, чтобы тот указал благоприятный день для свадьбы. Свадебного пира не было, не было и обряда ввода невесты, просто лама прочитал молитву, невеста поклонилась свекру, свекрови и очагу, тем и ограничились.

Джамба и Джантай искренно гордились тем, что их сын носит знак чиновника третьего ранга: если ему придется служить, может надеть и вытканный золотом знак. Джан-тай дала Цэрэн всего лишь одну лошадь, не посмотрела на то, что девушка батрачила у них долгие годы. Они отдали сыну и невестке небольшую старенькую юрту и… Насчет остального Джамба подозрительно долго спорил с женой и в конце концов пообещал выделить Ширчину овечью отару в двадцать семь голов. Скрепя сердце Джантай пообещала дать ему корову с телком. Действительно, на следующее утро, перед тем как выгнать овец на пастбище, Джантай еще в загоне показала сыну и невестке подаренных им овец и корову. Корова оказались старая — потомства от нее не жди, теленку не было еще и года, а овец и коз они отобрали самых тощих. Цэрэн от обиды даже вспыхнула, а Ширчин готов был провалиться сквозь землю. Джантай же как ни в чем не бывало заявила:

— Умеючи можно и от одной овцы вырастить большое стадо. Если не станете лениться, и ваше стадо будет с каждым годом расти.

— Вашими бы устами да мёд пить, — поддела Цэрэн свекровь и молча погнала овец на пастбище. Как только они немного отошли от дома, она расплакалась. Ширчин не знал, как успокоить жену. Он сгорал от стыда за мачеху. "Получила даровую батрачку, а выделила дохлятину вместо скота", — думал он. От такого скота до следующего года приплода не получишь. Угнетало Ширчина и другое: сколько лет батрачила Цэрэн у дзанги, а вышла замуж — снова в батрачки попала, только в другую семью. И чтобы как-то утешить Цэрэн, Ширчин сказал:

— Не плачь, Цэрэн. Недаром говорят: дареному коню в зубы не смотрят. Мы с тобой так будем ухаживать за своим скотом, что он скоро не уступит любому. А я еще займусь охотой, вместо мяса будем есть дичь, и наше стадо вырастет быстро. И родной брат поможет, у него много овец. Завтра же поеду к нему и получу свою долю из хозяйства. Вот и заживем на славу!

На другой день Ширчин облачился в синий шелковый дэл, полученный при демобилизации, надел шапку с джинсом, прицепил маузер и, вскочив на подаренного женой дзанги коня, поскакал к брату.

Брат принял Ширчина холодно. Годы разлуки не изменили ни его чувств, ни привычек. Он по-прежнему пьянст-вовал и успел заметно состариться. Мать тоже не обрадовалась появлению сына.

А когда Ширчин объявил о цели своего приезда, брат зло посмотрел на него и наотрез отказался выделить ему даже козленка.

— Прошлой зимой отец пас овец, попал в пургу и замерз прямо на пастбище. На чтение молитв пришлось сильно потратиться. А теперь у нас не хватает рабочих рук, и я хочу жениться. Переезжай к нам с женой, помогли бы мне и матери, не все ли вам равно — пасти двадцать овец или шестьсот?

— И верно, сынок. Ты все-таки свой человек. А за батраком смотри да смотри. Нанимать чужого человека — дело канительное. Да и не будет чужой человек так заботиться о скоте, — уговаривала Ширчина мать.

Ширчин понял: и брат и мать видят в нем дарового батрака, никаких родственных чувств у них нет. Боль обиды уколола сердце, и он решил, что отныне никогда не переступит порога этой юрты. Сухо попрощался Ширчин с родными и уехал.

На обратном пути ему повстречалось стадо джейранов. В юноше заговорил охотник. Метким выстрелом он свалил вожака. Приторочив убитого джейрана к седлу, Ширчин довольный вернулся домой.

Наступила пора бить шерсть и валять войлок. Ширчин был мастер на эти дела. Он пошел работать по айлам. К осени он заработал столько войлока, что его хватило заново перекрыть всю юрту.

Но чем бы ни занимался Ширчин, его не покидали мысли об армии. Он с гордостью носил на шапке шарик-джинс, заслуженный им ратным трудом.

На празднике по случаю освящения обо подвыпивший Лузан подозвал Ширчина и, поднеся ему стопку водки, усмехнулся:

— Я услышал, сынок, ты за хорошую службу в армии награду получил? Теперь, как заправский нойон, носишь шапку с шариком? Это не худо, что ты службу солдата исправно исполнял. Но уж больно много развелось у нас разных нойонов с шариками. Так ли уж это хорошо? Недавно и Лодой за пятьсот ланов серебра купил звание бээса и теперь важничает, как же, теперь и у него на шапке коралловый шарик! Говорят, тайджи Джамсаранджаб в Улясутае так разбогател на взятках с китайских купцов и на поставках скота русским, что даже купил себе звание бээла и джипе. А в Урге даже мясники за деньги становятся и ванами и Гунами. По нашим дорогам их теперь столько шляется, что простому человеку ни пройти, ни проехать: что-то хлопотно стало. Знаешь, сынок, пока ты не перестал быть человеком, выбрось-ка этот шарик. А может, ты тоже задумал стать нойоном и сесть на шею народу?

Правдивые слова Лузана будто обожгли Ширчина, даже пот его прошиб, и вместо ответа он лишь кивнул головой, как бы соглашаясь со стариком. А про себя он решил с этого дня шарик больше не носить.

Еще недавно этот джинс казался Ширчину красноречивым свидетельством его заслуг перед родиной. Теперь же он стал вдруг таким тяжелым, что, кажется, и головы не поднять.

Давно уже никто не обращал на Ширчина внимания, а юноша все еще сидел с низко опущенной головой. А между тем водка брала свое — старики разговорились. Говорили о том, что волновало всех.

— Наш богдо еще как следует и на престол не уселся, а уж отправил на тот свет Джасагту-хана за то, что тот якобы держал сторону Китая. Затем лама-министр Цэрэнчимид убрал Бинт-вана. Устранив их, пошел в гору Саин-нойон-хан, ставший премьер-министром. А сейчас, говорят, снова кровью запахло. После того как Россия ослабела в войне с Японией, ее сторонники стали не в почете. Может случиться, что ханша поднесет и Ханд-вану и Сайн-нойон-хану по бокалу вина, от которого они уже и с места не встанут.

— А правду ли говорят, будто ламе Цэрэнчимиду дали медленно действующий яд и он умер только через сорок дней?

— Я об этом вот что слышал, — сказал Лузан. — Говорят, что Сайн-нойон-хан недавно ездил в Петербург заключать соглашение с русским царем. Но ведь всем известно, что Сайн-нойон-хан с детства близок с богдо-ханом, можно сказать, спал с ним под одним одеялом. Он опередил Чимида, и кончилось тем, что Чимида направили ревизором в Урянхайский край. Но вместе с ним поехал и ван Гончиг-дамба. Он-то в дороге и напоил Чимида отравленным напитком.

— Ну а потом?

— Что потом? Объявили, что лама помер в пути от какой-то давней хвори. И похоронили его с почестями, превозносили его заслуги перед государством. Ламы монастыря Гандана день и ночь читали поминальные молитвы. А Гончигдамба указом хана был повышен в должности за организацию ухода и лечение тяжелобольного ламы. Вот какие у нас там в верхах дела творятся, — со вздохом закончил Лузан.

Один из стариков обратился к Ширчину:

— Сынок, все, что ты здесь слышал, не рассказывай никому, а то Лузана могут насмерть забить бандзой.

— Что вы! Я же понимаю! Спасибо, что открыли мне глаза. А я-то гордился своим джинсом, прямо нойоном себя чувствовал.

XVIII

Ultima ratio regum [146]

Я видел, с крепкою струей

Ко мне текло

В груди у Дьявола запрятанное зло.

Джон Китс

— А что, если сегодня вечером вы не пойдете на пир к богдо? Я очень опасаюсь за вашу жизнь.

— О нет, не идти нельзя. Вы ведь знаете хана. Сегодня меня уже дважды приглашали: утром присылали курьера в министерство, а сейчас своего привратника прислали к нам. И передали, что я должен быть непременно. Если я не явлюсь, ханские слуги придут сюда с этим напитком и заставят его выпить. Нет, уж лучше самому идти в логово тигра.

— А вдруг ханша поднесет вам этот самый напиток, что тогда?

— Попробую притвориться пьяным и опрокину бокал. Лучшего ничего не придумаешь. Только вот на обратном пути "лошадь может сбросить".

— О мой господин, я отправлю с вами двух надежных телохранителей, они будут следовать за вами, как тени, не отступая ни на шаг. Я прикажу выдать им оружие, а вам оседлать самого быстрого коня, его и ветер не догонит.

Этот разговор происходил между министром иностранных дел Хандадорджем-чин-ваном и управляющим делами Загдом. Хотя они и договорились обо всем, по на душе у Загда было неспокойно. С тревогой в сердце простился он с министром и неслышно покинул его устланную коврами юрту.

Ханда-ван долго сидел в раздумье. Он вспоминал подробности своего вчерашнего визита к хану. Между ними давно ужо назревали разногласия. Хану по понравилось предложение Ханда-вана ежегодно посылать учеников в Россию в средние и специальные школы, и он поприжал против этого. Хан явно пел с чужого голоса. Министр не удержался и вспылил.

— Мне хорошо известно, чьи это слова.

Хан потемнел от гнева. И вот сегодня его так настойчиво приглашают на банкет. Конечно, всем, кто хорошо знал дворцовые нравы, это показалось весьма подозрительным. Можно было предполагать самое худшее: хан руками ханши поднесет ему вино, от которого уже отправились в лучший мир и премьер-министр Засагт-хан, и министр внутренних дел Цэрэнчимид. Правда, Цэрэнчимида угощала не ханша, а Гончигдамба, но от этого не легче.

Засагт-хан и Цэрэнчимид слыли китаефилами. То, что их убрали, было на руку Сайи-нойон-хану.

Бинт-ван тоже симпатизировал Китаю, он считал, что необходимо установить с ним связь. А кто, как не Ханда-ван, доложил об этом хану? Правда, вскоре богдо получил письмо, в котором ему советовали не убивать, а лишь убрать Бинт-вана с поста министра. Но было поздно: бедняга уже корчился в конвульсиях. Умирал он в страшных муках, и его предсмертные крики до сих пор преследовали Хаида-хана.

"Россия воюет с Германией. Ориентация дворцовых кругов колеблется, как знамя на ветру. После беседы хана с Чен Лу, китайским полномочным министром, аккредитованным в Урге, и его помощником Чен И позиции китаефилов укрепились. А позиции сторонников русской ориентации слабеют. Их хотят раздавить. И по-видимому, первым делом постараются избавиться от меня. Затем, по всей вероятности, на тот свет отправят и Сайн-нойон-хана. Его место займет не кто иной, как управляющий великого ведомства богдо-гэгэна всезнающий лама Бадамдорж. А кто заменит меня?"

Размышления министра были прерваны ударами гонга, призывавшими к вечерней службе в главном храме. Вошел Загд.

— Лошади готовы… Нельзя ли все же что-нибудь придумать и не ехать? Я очень беспокоюсь… Мне кажется, против вас что-то снова замышляют.

— К сожалению, нельзя. Хан объявил сбор гостей по первому удару гонга к вечерней службе в главном храме… Мне уж, вероятно, больше не суждено увидеть вас.

Министр надел шелковый дэл, подбитый мерлушкой, поверх него, как и полагалось вану, — соболью доху, плотно надвинул шапку из черно-бурой лисы с рубиновым шариком и трехглазым отго.

Выйдя из своей резиденции, он увидел, что на улице его уже ждут приближенные, они встретили министра молча, молча подвели ему его любимца — быстроногого серого иноходца в яблоках. Два рослых солдата-телохранителя тоже молча ждали, когда Ханда сядет на коня, они должны были сопровождать министра на банкет.

Ханда-ван окинул взглядом собравшихся. Их было немного. Они пришли проводить своего министра на последний пир к богдо-хану. Он вскочил в седло и направил коня в сторону ханского дворца, расположенного на берегу Толы. Солдаты двинулись за ним следом. По пустынным, безлюдным улицам Урги мела поземка.

* * *

В ту ночь в резиденции министра Ханда-вана никто не сомкнул глаз. И в резиденции министра, и в юртах, стоявших во дворе, всю ночь горел свет. Все притихли, чего-то ожидая. Все прислушивались к каждому шороху и, тревожно поглядывая друг на друга, шептали молитвы. Вдруг заскрипели ворота, все выбежали на улицу. В воротах, засыпанные снегом, стояли оба солдата.

— А где министр? — спросил Загд.

— Министр еще не выходил из дворца. Мы стояли за воротами ограды и совсем закоченели, приехали погреться. Мы не раз спрашивали, когда кончится пиршество. Но нам каждый раз отвечали, что не раньше утра.

— Сейчас же дайте им горячего чаю и поесть чего-нибудь горячего, — распорядился Загд. — Грейтесь и немедленно возвращайтесь. Да оденьтесь потеплее. Вам же было сказано, чтобы вы дождались министра!

Солдаты, наскоро перекусив, снова сели на коней и рысью поскакали к дворцу.

Хан либо был и в самом деле пьян, либо притворялся пьяным. Он сидел рядом с ханшей. Справа и слева сидели опьяневшие министры. Неподалеку от входа расположились музыканты и певцы. Ламы-привратники неслышно двигались по залу, поправляли фитили в лампах, меняли свечи. Постоянный собутыльник богдо министр юстиции Намсарай сидел рядом с Ханда-ваном. Придворный шут изображал, как русские купцы на пасху катаются на тройках. Намсарай оглушительно хохотал.

Вдруг хан стукнул кулаком по столу. Все тут же умолкли. И вот хан отчетливо сказал ханше:

— Поднесите вина министру Ханда-вану.

Дрожащими руками ханша взяла из рук прислуживающего ламы фарфоровую пиалу, наполненную мутноватой водкой, и обеими руками, как бы боясь расплескать, протянула ее министру. Ханда-ван встал и, пошатываясь, подошел к ханше, как бы собираясь выпить поднесенный ему напиток. Он принял из рук ханши пиалу и вдруг… уронил ее. С лица ханши мгновенно исчезла улыбка, она нахмурила брови. Ханда-ван, искусно разыгрывая пьяного, наклонился, безымянным пальцем правой руки коснулся разлитой на полу водки, указательным помазал ею свой лоб и затем поднес палец к губам, как бы показывая, что он отведал ханского угощения. Затем, трижды поклонившись хану, он, тяжело ступая, вернулся на свое место.

Ханша подала знак. Сейчас же подбежали двое лам и увели хана в спальню. За ним, сделав гостям прощальный жест, удалилась и ханша.

Ханда-ван, поддерживаемый двумя ламами-привратниками, спустился на первый этаж.

Солдаты-телохранители, ожидавшие министра за оградой дворца, подвели иноходца. С большим трудом они усадили в седло своего хозяина. На свежем воздухе он как будто захмелел еще сильнее. Министр направил коня в сторону своей резиденции. Обогнув дворец, он стегнул коня плетью и бешено помчался вперед. Солдаты не могли угнаться за быстроногим иноходцем министра. Они стали отставать. Но вот позади они услышали топот скачущих во весь опор коней, мимо промелькнули два всадника с шариками на шапках. Они быстро нагнали Ханда-вана и, тесня его с обеих сторон, помчались вперед. Солдаты пытались их нагнать, но их кони намного уступали в резвости быстрым скакунам преследователей, и скоро они потеряли Ханда-вана из виду. Тогда солдаты решили, что это хан послал своих людей проводить министра до дому. "Удачлив наш министр", — подумали они, не подозревая ничего дурного.

Когда солдаты подъехали к воротам резиденции министра, навстречу им выбежал Загд со слугами.

— А где министр?

— А разве он не приехал? — спросили в один голос изумленные солдаты.

— Что вы наделали! Где он? — закричал встревоженный Загд.

Солдаты растерянно переглянулись, а потом рассказали все как было.

— Мы даже обрадовались, что хан послал своих людей проводить нашего нойона…

Загд горестно хлопнул руками.

— Все пропало! Эх вы! Я вам доверил охранять жизнь нашего князя, а вы? Приведите мне коня, и сейчас же едем на поиски!

Спустя несколько минут десять всадников во главе с Загдом отправились разыскивать министра. Только на рассвете на окраине города, в сугробе, нашли они его труп. Министру нанесли сильный удар по затылку, такой сильный, что у него глаза выскочили из орбит. Открытый рот был туго набит пропитанным кровью снегом.

— Эх, не смогли мы уберечь господина! Беда какая! — прошептал старый Загд. — Но я этого так не оставлю! Хоть богдо и хан, перед законом он отвечает наравне со всеми. Я не оставлю его в покое, он ответит за убийство моего нойона.

Этому преданному слуге удалось найти среди чиновников своего хошуна несколько честных и преданных вану людей, согласившихся вместе с ним возбудить дело против богдо. К ним присоединился и хошунный лама, который составил жалобу на нескольких листах.

Но младший брат убитого, придворный лама Гунгадорж, о котором говорили, что он придворный составитель ядов, узнав, что Загд намерен передать жалобу на богдо его собутыльнику — министру юстиции Намсараю, убедил Загда не начинать тяжбу. И Загд отступился. Однако затея эта не прошла ему даром. Вскоре и он и его единомышленники были разжалованы и лишены всех звании и чинов.

А составлявший заявление лама неожиданно получил от богдо награду. Он был удостоен права пользоваться паланкином с восемью носильщиками. Указ богдо вместо с разными подарками доставил ему все тот же Гунгадорж. Но не успел Гунгадорж выйти от ламы, как тот скоропостижно скончался.

XIX

В степи

Иль будет правда меж людьми?

Тарас Шевченко

Ширчин в ту же осень отделился от Джамбы и откочевал в другое место. Сварливая Джантай совсем загрызла Цэрэн. Уж на что смирна и покладиста была жена Ширчина, но и ей невыносимы были постоянное ворчание и ругань Джантай. И то не так, и это не так! Каждым куском, каждым глотком чая ее попрекали. Начнет Цэрэн чай заваривать — Джантай тут как тут, ворчит, что с тех пор, как заваривать чай стала невестка, чаю не напасешься.

— И как вам не надоест! Еще и глаз не успеете как следует открыть, а уже начинаете ругаться, что вы за человек! Что вам еще нужно? — возмущался Ширчин.

Но он только подливал масла в огонь. Джантай набрасывалась и на него. И хотя Джамба с сочувствием поглядывал на приемного сына, он боялся жены как огня и, когда она начинала эти разговоры, даже рта не раскрывал.

— С вами сам бог согрешил бы. Я больше не могу жить так, отделюсь и откочую от вас, — решительно заявил как-то Ширчин, и в тот же день, заняв у соседей яков, погрузил свое незатейливое имущество и уехал.

Джантай рассвирепела еще пуще: она и ругала Ширчина самыми последними словами, и водой брызгала ему вслед, чтобы не было ему счастья в жизни.

"Пусть твои проклятия обернутся на тебя же", — думал про себя Ширчин.

А в начале первого зимнего месяца к Ширчину приехал Джамба. Он пригнал около семидесяти голов овец.

— Не могу больше, сынок, с ней жить, останусь у вас. Никогда моя нога не переступит порога этой вонючей ведьмы! Юрту ее увижу, так стороной обойду. Насилу вырвал и этих овец из ее жадных лап. Что Джантай, что Дума — обе они бесовки, одна злее другой, и из-за этих овец чуть не разорвали меня на куски. Пусть они подавятся моим добром! — с сердцем проговорил Джамба и, показав кнутом на овец, сказал: — А все-таки этих я взял.

Он спешился и долго еще не мог успокоиться. Стоило помянуть Джантай, как он снова начинал ругаться.

Цэрэн привязала коня, успокоила свекра и увела его в юрту.

— Ширчин ушел охотиться на лис. К вечеру должен вернуться. Зимник у нас теплый, как видите, скот в теле, — говорила Цэрэн, разжигая огонь в очаге. Не успел Джамба оглядеться, как чай уже закипел.

Умело поставленная небольшая юрта сына была аккуратно прибрана. На полу — войлочные расшитые половики и шкуры джейранов. В северной части юрты — столик с узорной резьбой, у очага — большой медный кувшин, около двери — посудный шкафчик. Все сияет чистотой, сразу видно, что здесь хозяйничают старательные женские руки. И уютно и тепло. Джамба постепенно успокоился и с удовольствием стал пить горячий ароматный чан.

Цэрэн приготовила из дичи с диким луком вкусный суп, достала из сундука графинчик и поднесла Джамбе полную пиалу архи. Это окончательно растрогало старика. Он омочил в водке безымянный палец правой руки, стряхнул капли в огонь и обратился к снохе с благопожеланием:

Поднесла ты мне напиток,

Что настоян в год счастливый,

В год, который нам приносит

В юрты много тысяч благ,

Ты дала мне сок душистый

Трав, взращенных солнцем жарким,

Влагу, что зовется архи,

Корня одного с кумысом.

Ты же, дочь моя, послушай,

Что в ответ желает Джамба,

Благодарный и довольный,

Для тебя на сотни лет:

Пусть навеки в твоем доме

Воцарятся мир и счастье,

Пусть стада приплод приносят,

А зэлы [147] по всей степи

Пусть протянутся далеко,

Чтоб была длиннее привязь.

Чем поток, бегущий к морю,

Чем крутой полет стрелы.

Пусть растут все жеребята

Порезвей козлят джейрана,

Пусть у вас их будет много,

Как в полях перепелят,

Пусть раскинутся широко

Пастбища ковром пахучим,

Чтоб конем их не объехать.

Чтоб не мог объять их взгляд.

Пусть согласие и радость

Будут править в доме вашем.

Пусть в твоей просторной юрте

Изобилье бьет ключом.

Пусть под кровом теплым, мирным

Каждый гость приют находит

И, держа свой путь обратный,

Заглянуть захочет вновь.

Пусть всегда вином душистым

Кубки в доме будут полны.

Пусть, как чашу, наполняют

Жизнь вам счастье и любовь.

Словом, пусть, как по писанью,

Как в сказаньях, как во сне,

Девять всех твоих желаний

Исполняются вдвойне! *

Растроганная Цэрэн сказала:

— Да сбудутся ваши добрые слова!

* * *

С тех пор как Джамба отделил несколько овец и ушел к приемному сыну, он ни разу не был у Джантай, а она решила, что ей лучше вернуться под крылышко своего богатого брата. Старик и не пытался вернуть свое имущество и скот. Но все же обида норой поднималась и иногда он жаловался своим приятелям:

— Эта жадная ведьма присвоила все мое имущество, добытое честным трудом. Должно быть, я еще в предыдущей жизни задолжал ей. У меня только и осталось, что одежда на мне да лошадь, на которой я пригнал тогда к сыну своих овец. Теперь уж ничего не поделаешь, — заключал он и потом вдруг снова вскипал: — Пусть эта ненасытная Джантай с бездонными глазами переродится пятьсот раз вместе со своим жадным братцем в вечно голодных демонов.

Два года прожил Джамба у своего приемного сына, не зная нужды, спокойно и счастливо. Цэрэн ухаживала за ним, как за родным отцом.

У скотоводов, кочующих по необъятным просторам степей, встречи не часты. А встретившись, они прежде всего справятся о нагуле скота, о том, не донимают ли стадо волки. С ними особенно не разговоришься. Но Джамба не скучал и был вполне доволен своей жизнью, чувствовал себя у приемного сына превосходно.

Но вот однажды он ощутил острую боль в сердце. Старик понял: близок конец. И решил он, пока в здравом уме, оставить завещание Ширчину.

— Сынок, кажется мне, что мой дом со стенами отдаляется и близка скалистая обитель. Пока жив, хочу сказать свою волю. Вы с Цэрэн ухаживали за мной, как за родным отцом. За эти годы Цэрэн вырастила от моих овец немало молодняка. Это — вам. А овец после моей смерти пожертвуйте в монастырь Ламын-гэгэна. Пусть ламы помолятся за меня. Эту мою волю обязательно выполни, слышишь?

— Хорошо, отец, — ответил Ширчин.

Старик успокоился, посмотрел на сына и сноху, достал четки и начал шептать молитвы…

Однажды утром Джамба, который обычно вставал очень рано, не встал даже к чаю. Цэрэн удивилась. Она окликнула свекра, но тот не ответил. Тогда она подошла к старику и осторожно взяла его руку. Джамба был мертв.

— Отец умер, — тихо сказала Цэрэн Ширчину.

Ширчин построил шалаш, и, по обычаю, до похорон отца они поселились в нем. Похоронили они Джамбу на высоком скалистом склоне рядом с древними захоронениями. Исполняя волю отца, Ширчин пригнал овец в монастырь, однако он решил их выкупить. Свою просьбу он изложил казначею монастыря, но тот сухо ответил: "Негоже сыну покупать овец, завещанных для сотворения молитв по усопшему. Да и самому следует подумать о благодеянии. Впрочем, если уж тебе так нужно, можно и выкупить скот" — и назначил за овец явно завышенную цену. Но Ширчин все-таки овец купил. "Во-первых, их не зарежут, — думал Ширчин, — а во-вторых, Цэрэн два года ухаживала за ними и очень к ним привыкла".

Вместе с этими овцами у Ширчина и Цэрэн теперь насчитывалось около ста пятидесяти голов. Не так уж много, но и не мало по сравнению с тем, что у них было раньше. Теперь они уже не зависели от других, стали вполне самостоятельными хозяевами Ширчину и Цэрэн, столько времени ходившим в батрацкой упряжке, независимость казалась высшим счастьем. Но чтобы чувствовать себя в своей юрте таким же свободным, как сам богдо-хан, нужно неустанно, как сторожевые псы, ходить за скотом. Если хочешь сохранить скот, точно рассчитай, где, на каком пастбище и сколько времени его пасти, нужно наверняка знать, не заболеет ли здесь скот от ядовитой травы, не потревожат ли его волки. Чтобы скот нагулял побольше жиру, надо уметь найти сочную траву, да чтобы рядом пролегали солончаки; надо иметь запасное пастбище на весну, надо уметь выбрать стойбище и на лето и на осень. А как сделать, чтобы ни одна овца не осталась яловой? А как во время окота не допустить гибели ягнят от холода? Все это надо знать. Отправляясь в степь, нужно захватить с собой теплые метки для ягнят, иначе они после окота погибнут от холода. Надо их всех собрать и прелести на себе домой. И все это требует большого труда и неусыпного внимания.

Весной, в пору окота, маленькая юрта Ширчина, как и у всех скотоводов, наполнялась ягнятами. В ней становилось так тесно, что хозяевам порой и места не оставалось — ни присесть, ни пройти. А ходить приходится без конца; ягнят выносить к маткам, потом снова вносить в юрту, вовремя подкладывать под них сухой аргал. В такую горячую пору только поворачивайся. А ведь и другой работы хоть отбавляй: и аргал собирай, и шкуры обрабатывай, и одежду шей, и обувь тачай, и молочные продукты на зиму и на весну запасай. И почти вся эта нескончаемая домашняя работа ложится на плечи женщины.

* * *

Вот уж подошла и седьмая годовщина образования автономной Монголии. После освобождения страны от иностранного гнета народ надеялся, что жить станет легче. Однако и самые терпеливые стали терять веру. По-прежнему привольно жилось только нойонам и богачам. А трудовой люд жил если и не хуже, чем при маньчжурах, то и не лучше. Налоги, например, не убавились, а даже прибавились!

И многие араты всеми правдами и неправдами старались перейти из хошунов в шабинское ведомство богдо. Ведь шабинское ведомство свободно от значительной части налогов, которыми население облагается в хошуиах. Но перейти в шабинское ведомство не просто: без крупной взятки тут не обойдешься. А кто в состоянии ее дать? Да опять же тот, у кого мошна тугая! Вот и выходит, что бедняку попасть сюда труднее, чем в рай. До возведения на ханский престол Джагдзандамбы-хутухты в шабинском ведомстве числилось пятьдесят с лишним тысяч человек. Прошло несколько лет, и цифра почти удвоилась, но увеличение это произошло за счет людей состоятельных. Выходило, что бедняку даже в ханские крепостные попасть нелегко.

Ширчин тоже испытал на себе тяжелое бремя налогов. Хоть семья его состояла всего из двух человек, притом еще молодых и полных сил, и работали они от зари до зари, сводить концы с концами становилось все труднее и труднее. Особенно донимали разные богослужения и молебствия: почти каждый день приходилось давать средства на чтение книг и молебны, как предписывалось в посланиях богдо.

Ламы являлись читать молитвы и в юрты к аратам и собирали их на молебствии в монастырях. Все это требовало больших расходов: тысячи и тысячи лам взимали с аратов свою дань. На богослужения в Ургу собирались ламы почти из всех монастырей страны. Длились эти молебствия иногда по нескольку недель. И за все расплачивался народ.

Весною Ширчин поехал охотиться на тарбаганов. Ему нужно было заработать денег на уплату налога, Цены на тарбаганьи шкурки поднялись, их нарасхват брали китайские, английские и американские скупщики.

Ширчин направился в долину, где стояла известная скала с древними надписями. Здесь всегда бывало много тарбаганов. Приехав на место, он заметил синюю охотничью палатку. Оказалось, что это палатка старого знакомого — охотника Бора, того самого, с которым Ширчин обрабатывал шерсть у своего брата. Бор сильно состарился, с тех пор стал совсем беззубым.

— Весною болел цынгой, теперь вот лечу ее тарбаганьим мясом, — улыбнулся он и вытащил из горячей золы тушку. — Тарбаганов здесь много. Давай вместе ставить силки. Вдвоем работать сподручное, да и веселее будет, не заметишь, как время пролетит.

Вечером у костра Бор спросил Ширчина:

— Я слышал, за участие в военном походе ты получил в награду джинс? Неужели и простым аратам дают такое высокое отличие? Ответь мне еще на такой вопрос. Ты воевал, помогая освобождению Монголии. Так? А заметил ли ты, чтобы наша жизнь стала лучше прежней?

— Нет, — не задумываясь, ответил Ширчин.

— В чем же дело? Ты когда-нибудь думал об этом? Прежде все сваливали на маньчжуров. Только и слышишь, бывало: вот прогоним маньчжуров, и будет счастье на шестьдесят лет, пир — на восемьдесят. Но прошло уже почти семь лет, как прогнали маньчжуров, а даже краешка счастливой жизни не видно. Народ как жил в нужде, так и живет. И просвета никакого нет. А ведь теперь все как будто принадлежит нам. Даже хан теперь у нас свой, монгольский. И не простой хан, а воплощение самого бога, призванный даровать людям счастье! И нойоны, и чиновники — тоже монголы. И бандзой бьют теперь не маньчжуры, а монголы. Прошлой осенью довелось и мне отведать этого угощения, а за что — сам до сих пор не знаю. Дело было так. Я совсем забыл, что Лодой купил себе звание бээса, и не слез с коня, когда ехал мимо его юрты. Дверь в юрту была открыта. Лодой заметил меня, назначил мне наказание — пятнадцать ударов бандзой. Там я видел и твою мачеху, Джантай. Когда меня били, она прямо млела от удовольствия. Вот ведь какая кровожадная баба, сущий людоед! Ей одно удовольствие смотреть, как истязают людей. И как только таких злых людей земля наша золотая носит?! Да, так вот, до праздника пока, видать, далеко, с каждым годом живется все трудней. А почему? — задал вопрос Бор и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Народ задавили налогами. А куда идут эти деньги? Теперь уж на маньчжуров не свалишь, их нету. Значит, все денежки идут на нойонов. Выходит, что нойоны и все их прихлебатели бессовестно обирают народ. Им попойки, а нам бандзы и ремни. Наше государство не народное, а господское. Стало быть, и ты воевал не за народное счастье, а за то, чтобы еще больше обогатить нойонов. Так или нет, Ширчин?

Ширчина поразили эти слова. Мудрый старик, а он-то видел в нем всего-навсего простого шерстобоя. И он невольно проникся к старику уважением.

— Выходит, так.

— Лузан говорит, что время нашей власти еще не настало. А он зря не скажет. Очень умный человек!.. Понимающие люди рассуждают так: народ найдет свое счастье только тогда, когда будет установлена народная власть. При возведении хана на престол умные люди, знающие прошлое нашего народа, задумывались над тем, будет теперь Монголия самостоятельной или нет.

— Ну и что же?

— Решили, что нет. Автономная Монголия — это еще не настоящее государство. Не наше оно. — Бор набил трубку, закурил и продолжал: — В Урге, на северо-восток от храма Чойжин-ламы, стоит каменная статуя человека[148]. Предание гласит, что когда-то в старину эту статую обезглавили враги и наслали проклятие. "Пока эта статуя будет стоять обезглавленной, быть Монголии без головы под иноземным владычеством". Голову статуи враги увезли на восток, в падь Баян-даван. Но вражеское заклятие не вечно. Придет время, народ поднимется, объединит свои усилия, установит свою власть — и заклятие врага потеряет силу. А когда появится великий батор, который объединит умы и сердца всех монголов, тогда отрубленная голова каменного человека соединится со своим туловищем. Так гласит предание. Ходит слух, что после изгнании из Урги маньчжурского амбаня два старых монгола съездили в эту падь, разыскали голову каменного человека привезли ее и в час возведения богдо на ханский престол пробовали поставить ее на место. Но сколько ни старались, прикрепить голову к шее статуи не удалось. Тогда они увезли голову обратно и оставили ее там, где нашли. Они поняли, что от автономной Монголии народу нечего ждать добра, что не пришло еще время установить нашу, народную власть. Но время это придет. И тогда ты вспомнишь мои слова. Я верю, мы доживем до того времени, — проникновенно закончил свою речь Бор.

Ширчин задумчиво произнес:

— Говорят, в России народ сверг белого царя. И будто бы там между самими русскими идет война, белые русские воюют за белого царя, а красные — против царя и всех господ. Недавно мне пришлось побывать в монастыре Ламын-гэгэна. Я спросил у казначея: что это за красные в России? Он мне ответил так: "Красными называют тех, кто выступает против религии, не признает ни родителей, ни ханов, ни нойонов, никакой знати". Если верить казначею, выходит, что хуже красных нет людей во всей вселенной. А заговорил-то я с казначеем для отвода глаз; может, думаю, подобреет и отсрочит уплату долгов до тарбаганьей охоты. Я ничего ему не сказал, но подумал: "Красных в России проклинают не только наши ламы и нойоны, о них с ненавистью отзываются и русские торговцы, и китайские, и американские. А ведь известно, что торговцы заботятся только о наживе, о своей корысти". По-моему, раз князья и богачи ненавидят красных, стало быть, красные защищают народ, — закончил Ширчин и подбросил в костер аргал.

По ночному небу плыла стая гусей. Их гоготанье отчетливо слышалось в ночной тишине.

XX

"Отеческая" власть генерала Сюя

Скажи, зачем? К чему? И что нам делать?

Шекспир, "Гамлет"

Во дворе посла пекинского правительства в Урге [149] господина Чен И жарко и душно. В глубине двора, напротив ворот с аркой, у кирпичной стены, в деревянных кадках цветут олеандры, астры, розы и зеленые ощетинившиеся пузатые кактусы.

Под аркой у ворот стоят в карауле два китайских солдата. Новенькая серая форма с блестящими медными пуговицами на гимнастерках, новенькие японские винтовки с кинжальными штыками, на фуражках — пятицветные пятиконечные звезды.

Чен И человек уже не молодой. Лицо у него неестественно бледное, дряблое, необыкновенно широкий нос, лоснящийся высокий с залысинами лоб мудреца и толстые чувственные губы сластолюбца. На нем черные бархатные туфли, белые бумажные чулки, перехваченные у щиколоток черной лентой, на плечах — черный шелковый халат. Чен И сидит в своем кабинете на кане и время от времени посматривает на сидящего рядом генерала Сюй Шу-чжена, командующего оккупационными войсками. Лицо у Чен И усталое, он явно чем-то опечален. На лице генерала, напротив, сияет довольная улыбка, он в полной парадной форме, с большим, как пиала, орденом на груди. Выпятив грудь, он с нескрываемым удовольствием затягивается папиросой. Он дружелюбно улыбается, держится с хозяином дома почтительно, хотя и выставил у ворот караул и запретил Чен И сноситься с внешним миром, объявив о домашнем аресте. В почтительном тоне генерала явно сквозит ирония.

— Высокочтимый Чен, так как вы пока лишены возможности выходить из своего дома, я до вашего отъезда в Пекин был вынужден посетить вас, чтобы кое о чем посоветоваться. Я ознакомился с собранными вами в Урге материалами. Из них я почерпнул очень много интереского и полезного. Более того, скажу без утайки: материалы и сведения об ургинских правителях привели меня в восторг. Вы изумительно метко охарактеризовали этого святого слепца и его приближенных. Вы проявили себя человеком, весьма тонко разбирающимся в монгольских делах. Недаром про вас в Пекине говорят, что вы были для монгольских князей и святых добрым отцом, весьма заботливо ограждавшим этих усатых младенцев от большевистской опасности.

— Я только выполнял волю президента, как и вы, уважаемый генерал, — ответил Чен И.

— Похоже, — продолжал Сюй, сделав вид, что не уловил язвительности в словах посла, — что вы думали о своих подопечных князьях и ламах больше, чем об интересах нашего государства, которые вы прежде всего должны были защищать.

Чен И сделал нетерпеливое движение, но, сдержав раздражение, закурил сигарету и спокойно ответил:

— Полный отчет о моих действиях я дам только в Пекине. Насколько мне известно, мы с вами являемся представителями одного и того же правительства, и я вам не подотчетен. Могу только сказать, что, представляя здесь свое правительство, я после ряда секретных переговоров с ханом и князьями подготовил соглашение из шестидесяти четырех пунктов, согласно которому монгольское правительство добровольно отказывается от автономии. Разумеется, это соглашение налагает на нас определенные обязательства перед ханом и князьями.

— Чтобы переубедить вас, — заговорил Сюй, — я вынужден был прибегнуть к крайнему средству — приставить к вам часовых. Вы забыли заявление нашего министра иностранных дел о том, что "признание Китаем так называемой автономной Внешней Монголии было не чем иным, как дипломатической уловкой, и носило временный характер". Чтобы приостановить распространение коммунистического влияния на Дальнем Востоке, должны быть использованы все средства. Возможно, мы будем вынуждены придвинуть свои войска непосредственно к границам России. Вы должны понять, что отказ Советского правительства от четырех миллионов, данных царским правительством в долг Внешней Монголии, аннулирование секретных договоров России с Японией и Китаем и признание Монголии свободным государством, имеющим право на внешние сношения без опеки Пекина или Петрограда, — это коммунистическая пропаганда, которая может нанести непоправимый ущерб всей пашей внешней и внутренней политике. Недаром даже наши князья сочли нужным скрыть заявление Советского правительства от своего народа, чтобы не толкнуть его в объятия красных. Но это рано или поздно обнаружится. Шила в мешке не утаишь. Вы должны были настроить монголов так, чтобы при одном упоминании о красных у них волосы вставали бы дыбом. Считаю, что в этом отношении вы добились немногого. Ваши князья должны сделать выбор между нами и большевиками. Либо они с нами — и тогда при условии полного и безоговорочного подчинения они могут рассчитывать на деньги, чины и звания, либо они с большевиками — и тогда красные руками их же крепостных отрежут им косы вместе с головами. Третьего не дано. И усатым детям, играющим в политику, пора бы уже это усвоить.

Времена и обстоятельства таковы, что нянчиться с монгольскими ханами и нойонами и связывать себя какими-либо обязательствами я не намерен. Руки у меня должны быть свободны. Нойоны узнают о вашем аресте, слухи об этом распространятся и дальше, таким образом я дам понять слепому старцу, живущему на берегу Толы, что значит иметь со мной дело. Итак, вашу миссию в Монголии можно считать законченной. В ближайшие дни я еду в Пекин и захвачу вас с собой. Приготовьтесь к отъезду. Прошу прощения за мой внезапный визит, — закончил генерал и, поднявшись с капа, вышел из кабинета.

Чен И проводил генерала до ворот и вернулся к себе. Он задумался. Старый прожженный политик, он прекрасно знал все слабости невежественного хана-пьянчужки и лам, падких на почести и деньги. Чен И постепенно прибрал к рукам ургинских правителей. Царский консул Орлов, отказавшийся подчиниться Советскому правительству, сделался послушным орудием в руках Чен И и тем самым способствовал повышению его престижа в глазах хана и министров, богдо-хан давно уже во всех вопросах внутренней и внешней политики ничего не решает без него. Многие нойоны и чиновники находились на содержании китайского посла, и он исподволь подготовлял "добровольный" отказ хана и его правительства от автономии. Это ли не заслуга перед государством? И вот в тот момент, когда дело уже близко к завершению, вдруг врывается этот солдафон Сюй и разрушает результаты многолетнего кропотливого труда!

Нет, он итого так не оставит! В Пекине он сумеет доказать, что ликвидацию автономии Монголии подготовил он, Чен И, а не Сюй. Он еще покажет этому выскочке, что значит рассердить его, Чен И. "Тоже еще выискался отец монголам! Посмотрим еще, что получится из этого отцовства!.." — негодовал Чен.

* * *

По Урге поползли загадочные слухи. Говорили, что до того, как генерал Сюй наводнил своими войсками столицу, во дворце произошло секретное совещание китайского посла с монгольскими министрами. На рынках и в монастырях шептались: продали удельные князья и премьер-министр Бадамдорж свою страну Китаю.

На молитвенных цилиндрах, установленных на окраинах Урги, появились воззвания:

"О тысячеокий гений-хранитель, накажи лекаря Сэрэнина, отравившего Сайн-нойон-хана Намдансурэна, спаси нас от тяжелого гнета китайцев. Ом мани падме хум![150]"

Вступление китайских войск в Ургу вызвало всеобщее возмущение. Старик, который прибыл из худона и во исполнение обета обходил монастыри и храмы, подливая масло в монастырские лампады, заметив среди молящихся Сайнбилэга, подозвал его и сказал:

— Судя по одежде, ты человек военный. Помоги мне, сынок. Я хочу помолиться ургинскому грозному гению-хранителю и поднести ему хадак. Но человек я неграмотный, а тут надо написать важную вещь. Ты ведь умеешь читать и писать по-монгольски?

— Умею, достопочтенный. Что надо написать?

— Вот возьми, напиши на этом хадаке… Давай немного отойдем от дороги, там мы сядем в сторонке и ты напишешь без помех, — предложил старик, достав из-за пазухи хадак. Потом он попросил у проходившей девушки бурдюк с молоком и шепнул Сайнбилэгу:

— Вот этим священным белым молоком напиши так: "О великий гений-хранитель! Спаси наш монгольский народ от тяжелого иноземного ига и от мук, даруй нам мир и покой!"

Изумленный Сайнбилэг тут же исполнил просьбу старика.

— Живи столько же, сколько живу я! — пожелал Сайнбилэгу от всего сердца старик и, подхватив хадак, направился к храму гения-хранителя.

Двадцать четвертого числа последнего осеннего месяца девятого года со дня возведения на ханский престол Джавдзандамбы-хутухты Сюй Шу-чжен предложил Ургинскому правительству обратиться к правительству Китая с просьбой о ликвидации монгольской автономии. В ночь на двадцать четвертое он выстроил китайские войска перед резиденцией премьер-министра и дворцом богдо-хана, чтобы припугнуть монгольскую знать. Бандамдорж экстренно созвал в министерстве внутренних дел Верхний и Нижний хуралы Монголии: хуралы заседали одновременно, но в разных юртах.

Ваны, гуны, министры и нойоны — члены Верхнего хурала — рассудили просто: если они добровольно пожертвуют самостоятельностью страны, они в накладе не останутся, ни на их положении, ни на их доходах это не отразится. Более того, они получат еще и награды. И Верхний хурал постановил принять требование генерала Сюя.

Нижний хурал собрали, по существу, только для того, чтобы объявить ему готовое решение Верхнего хурала.

На заседание Нижнего хурала пожаловал сам Бадам-дорж. Члены хурала приветствовали его стоя. Премьер-министр надел на нос большие очки и старческим голосом произнес:

— Чрезвычайные обстоятельства побудили меня созвать Верхний и Нижний хуралы. Министр по умиротворению Северо-западного края Китайской республики генерал Сюй предъявил нам ультиматум. Нам предстоит выбрать одно из двух. Либо мы добровольно согласимся на протекторат Китая — и тогда сохраним все привилегии нашего хана, валов, гулов и всех нойонов, либо мы не дадим на это согласии и обречем себя и нацию на бедствии и страдании. Политическая обстановка такова, что мы не можем откладывать решение итого вопроса, мы сегодня же должны обсудить обращение, в котором наложим свою просьбу к китайскому правительству взять нас под свое покровительство. Решение это, направленное на защиту интересов религии и нации, должно быть принято безотлагательно. По уставу государственных хуралов Верхний хурал, состоящий на государственных деятелей, министров и ученых, решает все дела окончательно. Однако в законе сказано, что Нижний хурал на нравах совещательного органа может высказать свое мнение. Вот я и хочу его услышать, — закончил свою речь премьер-министр.

Несколько минут длилось молчание. Члены Нижнего хурала сидели подавленные, низко опустив головы. Тогда премьер-министр заговорил вновь:

— Сейчас я оглашу проект обращения к президенту Китая с просьбой принять нас под свою защиту. Прошу слушать внимательно.

"Обращение правительства автономной Внешней Монголии.

Великий Президент!

Будучи единодушны, мы обращаемся к Вам с нижайшей просьбой дать нам ответ на это послание.

Наша страна начиная с правления цинского императора Канси подчинялась китайскому правительству, империи; свыше двухсот лет мы жили в мире и согласии. Но во время правления императора Даогуана прежние, приемлемые для монголов заколы, регулирующие наши отношения, были изменены. Это вызвало у монголов сначала подозрения, а затем и ненависть. Не обошлось тут и без интриг иноземных государств. Все это привело к тому, что монголы были вынуждены начать борьбу за независимость, которая закончилась заключением Кяхтинского договора и признанием права Монголии на автономию. Китайское правительство утратило право сюзерена, и Монголия в течение нескольких лет была независимым государством. Но все это вызывает у нас лишь глубокое сожаление".

Потом премьер-министр сказал, что в России нет единого правительства, и буряты, связавшись с бандами из Внутренней Монголии, несколько раз подсылали людей в Ургу с провокационным предложением образовать единое независимое Монгольское государство, что эти люди, подрывая государственный престиж Китая, в то же время хотели подорвать и национальную независимость Монголии.

"Как известно, — говорил премьер-министр, — экономика Внешней Монголии всегда была слаборазвитой. Поэтому наша страна плохо вооружена, а наша армия невелика. Правительство Китая, встречая многочисленные трудности, не могло оказать нам действенную помощь. Хотя оно и взяло на себя обязательство оборонять нашу страну, но, испытывая определенные внутренние и внешние трудности, не смогло его выполнить. Наше правительство тщательно взвесило все вышеизложенное и, обсудив проблему в целом на совещании ванов, гунов и лам, пришло к выводу, что подозрения Китая в отношении нас будут в ближайшее же время рассеяны и между нами будут установлены самые дружественные отношения. Поэтому мы, желая отказаться от самостоятельного управления, обращаемся к Вам с просьбой восстановить старые порядки и законы Цинской династии, определявшие наши отношения в прошлом, и принять на себя государственное управление Монголией. Все мы желаем, чтобы правительство Китая помогло нам укрепить власть внутри страны и избавило нас от иноземного вмешательства. Обо всем этом было доложено августейшему Джавдзандамбе-хутухте, нашему святому хану, и получено его высочайшее одобрение.

Если не повторять прежних ошибок и на справедливых началах строить отношения между нашими государствами и если не допускать ущемления интересов монголов, китайское правительство может легко достигнуть согласия и мира с нами на вечные времена. Именно этого хотят чиновники и араты Внешней Монголии. Торговый договор между нашими странами и прочие акты, декларации и ноты были скреплены печатью хана, когда Монголия стала автономным государством. Теперь, когда мы добровольно отказываемся от автономии, все эти договоры и письма, естественно, теряют силу. Когда в России будет создано единое правительство, китайское правительство само начнет с ним переговоры, чтобы установить с Россией дружеские добрососедские отношения.

Исходя из вышеизложенного, мы единодушно согласились на присоединение Монголии к Великому Китаю и просим в основу наших взаимоотношении положить старые установления Цинской династии и на их основе издать соответствующие указы, выдержанные в духе уважения к пашей стране и направленные на улучшение наших отношении. Обращаясь с этой просьбой, мы надеемся, что великий президент Китая удовлетворит ее. Ждем с нетерпением положительного ответа".

Бадамдорж сиял очки и оглядел собрание. В большой юрте Нижнего хурала несколько минут царило гробовое молчание. И вдруг тишина взорвалась, со всех сторон понеслись протестующие гневные крики:

— Это измена!

— Наши правители продали наше государство!

— Мы не сдадимся Китаю!

— Лучше умереть, чем снова стать рабами рабов!

Старческое дряблое лицо премьер-министра удивленно вытянулось, седые нависшие брови приподнялись, тонкие губы плотно сжались, и в потускневших глазах вспыхнули злые огоньки.

Старик властным движением несколько раз поднимал и опускал правую руку, словно силой усаживая кого-то на место.

— У нас крайне ограничено время, — сказал премьер. — Ораторам не следует затягивать свои выступления. Кто согласен с проектом обращения?

— Я, — негромко сказал кто-то.

Этот одинокий голос потонул в новом взрыве негодующих выкриков. Члены Нижнего хурала выступали один за другим, они возражали против принятия ультиматума и требовали вывести китайские войска.

Командование монгольских войск, расположенных в Урге, заверило, что армия будет сражаться с врагами не на жизнь, а на смерть.

Бадамдорж, выслушав эти выступления, иронически произнес:

— Что-то вы уж слишком храбро и воинственно настроены. Только кажется мне, что здесь многие — герои только на словах. Одумайтесь! Вот тут кое-кто уверял, что у нас есть все необходимое для сопротивления. Ерунда!

В Урге всего семь пушек и девять тысяч ружей. Это все, что мы сумели приобрести за девять лет нашей автономии. А солдат в Урге меньше, чем ружей. У китайцев же под ружьем здесь десять тысяч. И по только пехота, но и кавалерия и артиллерия. Россия в настоящее время нам помочь не может. Вот и решайте, как быть. Или мы добровольно откажемся от автономии и тем самым сохраним религию, нацию, привилегии хана и удельных князей, сохраним жизнь и имущество аратов. Или же нас заставят это сделать силой, половину перебьют, а остальных сделают рабами. Любое сопротивление в настоящее время не только глупость, но и безумие. Если члены Нижнего хурала будут настаивать на своем — воля ваша. Я лично считаю обсуждение обращения в Нижнем хурале законченным. Не сомневаюсь, что Верхний хурал и богдо-хан в такой момент вынесут мудрое решение, отвечающее интересам религии и народа, — решительно заявил Бадамдорж и покинул заседание.

Нойоны и министры, собравшиеся в Верхнем хурале, единогласно утвердили проект обращения: шестнадцать министров и нойонов во главе с Бадамдоржем скрепили обращение своими подписями и печатями. Хан собственноручно утвердил подписи министров.

Так Монголия снова оказалась под пятой китайской военщины.

Генерал Сюн торжествовал. Его миссия закончилась успешно: богдо-хан, его нойоны и министры покорно склонили перед ним головы. И генерал выехал в Пекин, чтобы лично доложить президенту о победе.

В первый зимний месяц того же года китайский президент опубликовал правительственный указ, в котором говорилось, что в соответствии с просьбой монгольских ванов, гунов и высшего ламства Монголия присоединяется к Китаю. Этим же указом богдо-хану присваивалось довольно замысловатое звание: "Великий Джавдзандамба, святой хан Внешней Монголии, опора добродетели и совершенствования". Хану было предоставлено право на получение крупных денежных сумм на всякого рода расходы. Президент по телеграфу запросил из Урги список лам и нойонов, принимавших деятельное участие в решении вопроса о присоединении Монголии к Китаю. Он намеревался представить их к наградам. А генерал Сюн со своей стороны телеграфировал бывшему премьер-министру Монголии о присвоении ханше звания "одаренной, чистой, драгоценной, мудрой и светлой матери".

Узнав о телеграмме президента, нойоны и бывшие министры гуськом потянулись к воротам бывшего премьер-министра с подарками, чтобы Бадамдорж, чего доброго, не забыл кого-либо из них включить в список для представления к наградам.

Сам Бадамдорж надеялся, что исполнится его заветная мечта: ему очень хотелось получить звание чин-вана. Думал он и двойной оклад получить. Нельзя сказать, что в этих своих помыслах он был одинок. Об этом мечтали и Цэцэн-хан Наванцэрэн, и Дирхан ван Пунцагцэрэн, и ван Цогбадрах, и ван Цэдэнсоном, и чин-ван лама Дашдэндон. Да и остальная многочисленнач орава нойонов стремилась получить повышение в чинах и званях, на худой конец хотя бы на один ранг.

Рынки, улицы и площади городов Монголии — Урги, Улясутая, Кяхты, Сайнбейсе, Кобдо — заполнили толпы наглых китайских солдат и высокомерных офицеров оккупационной армии генерала Сюя. Словно из-под земли, появилось множество китайских торговцев. Они бесцеремонно лезли в каждую дверь и навязывали американскую жевательеую резнику, китайские духи, табак и внимательно прислушивались к разговорам.

Стоило на улице или в закусочной собраться трем-четырем монголам, как возле них уже оказывались лоточники, предлагавшие репейное масло, дешевенькие зеркальца, порнографические открытки.

— Эти китайские торгаши надоедливее комаров. Тех хоть дымом можно разогнать, а этих ничем не проймешь, — подшучивали добродушные скотоводы, к которым липли эти плохо замаскированные шпионы.

Как грибы после дождя росли притоны морфинистов, курильни опиума, дома терпимости — низкоразрядные и "только для господ офицеров". И всюду сновали вездесущие фотографы. Они фотографировали жилые дома, дворцы, храмы, монастыри и чуть ли не в каждой юрте навязывали свои услуги. Если кто-либо интересовал их особенно, они предлагали фотографироваться даже бесплатно.

На рынках и площадях появились легионы прорицателей и хиромантов.

XXI

Под пятой оккупантов

Край мой светлый, мать Украйна,

Чей ты искупаешь

Грех великий, за кого ты

В муках погибаешь?

Тарас Шевченко

В первых числах среднего зимнего месяца девятого года со дня возведения хана ургинские министерства и канцелярия ведомства богдо-гэгэна получили предписание, строго обязывавшее всех нойонов и министров, все высшее ламство явиться на площадь перед Желтым дворцом. Это была подготовка к торжественному параду по случаю вручения хану печати и наград.

Младшие китайские офицеры без промедления приступили к строевым занятиям с ванами, Гунами и высокомерными медлительными ламами. Хутухты, хамбы, цоржи, нойоны и чиновники были построены в две колонны. Строем эти люди никогда не ходили, ноги путались в длинных дэлах; задние, ломая строй, то и дело наступали на подолы идущих впереди. Колонна двигалась неуклюже, то беспорядочно теснилась, то замедляла ход. А тут еще не все понимали китайские команды. Но наставники были неутомимы, и занятия продолжались. Ведь надо было приучить эту огромную массу людей одновременно по команде кланяться. Зрелище было забавное, и послушники Дзун-хурэна, глазевшие на эту картину, весело смеялись, передразнивая неуклюжие движения маршировавших.

Тренировка продолжалась несколько дней без передышки. Наконец "новобранцы" кое-как овладели маршировкой, строгие китайские офицеры, казалось, были удовлетворены и дали им передышку.

Седьмого числа среднего зимнего месяца, начиная от Зеленого дворца богдо вплоть до Дзун-хурэна, по обеим сторонам дороги были выстроены войска. От здания министерства финансов до Желтого дворца стояли китайские части. Упитанные, важные, в новом обмундировании, с новенькими винтовками, поблескивавшими штыками, китайские солдаты стояли по обе стороны от больших внутренних ворот до самой Триумфальной арки, сооруженной в честь хутухты Джавдзандамбы еще китайским императором. Монгольские части поставили перед центральным молитвенным цилиндром Дзун-хурэна — близко к дворцу их не пустили.

Над главными дворцовыми воротами развевалось пятицветное китайское знамя, символизирующее содружество наций. Каждый цвет обозначал нацию: красный — китайцев, желтый — мапьчжуров, синий — монголов, черный — тибетцев, белый — тюрко-мусульманские племена.

Жители Урги собрались на широкой площади еще до построения китайских войск. Площадь заполнили женщины, дети, старики — местные жители и араты, приехавшие сюда из худонов, тысячи простых лам.

Китайские полицейские в черной униформе, не привыкшие к монгольским морозам, ежились, по упрямо шагали взад и вперед, размахивая дубинками.

Представители китайских фирм и торговцы с самодовольным видом оглядывали стройные ряды китайских войск — вот, мол, настоящая армия! Они с явным прозрением смотрели на разношерстную толпу монголов, на которых то и дело покрикивали полицейские.

Насанбат тоже замешался в толпу.

— Теперь мы поговорим с этими вонючими монголами. Говорят, что их заставят уплатить нам все старые долги, — долетели до него слова какого-то китайского торговца.

Среди монголов стоял старый китаец в допотопном овчинном полушубке и таких же брюках.

— Эй, китаеза, чего толкаешься здесь? Иди к своим! — насмешливо обратился к нему какой-то лама. — Видал, как они носы позадирали? Ведь сегодня на вашей улице праздник.

— Это праздник для наших мандаринов да ваших бонз и нойонов, а не для меня. Мне среди них делать нечего. Я трудовой человек и нойоном стать не собираюсь, — ответил китаец.

— Он прав. А ты, гололобый, не смейся над старым человеком. Коль ты такой смелый, поди и поговори вон с теми, — обрезал ламу седоусый монгол.

Заметив стоявшего рядом со стариком широкоплечего молодого монгола, лама прикусил язык и горкнул в толпу.

— Смотри-ка, что ото подымают над воротами? Неужели наш богдо-хан пройдет под их поганым знаменем?

Вот дожили, гамины вывешивают над нашими головами свою погань! Разорвать бы ото тряпье да выбросить, — гневно ворчала какая-то старуха.

— Придет время, бабушка, разорвем и выбросим! Вот подожди, закипит народ, начнется заваруха, выберем подходящий момент и выбросим эту погань, — ответил старухе смуглолицый детина в латаном доле на могучих плечах.

Прогремел орудийный выстрел, за ним другой и третий. Это означало, что богдо-хан выехал из Зеленого дворца.

Между рядами китайских войск показалось два автомобиля: они остановились перед Триумфальной аркой. Из передней машины вышли адъютанты. Они распахнули дверцу генеральского автомобиля. Волоча по земле длинные сабли в никелированных ножнах, офицеры вынесли из открытой машины громадный портрет президента Китая, укрепленный на носилках, обитых шелком.

Под звуки барабанов и медных труб портрет понесли к Триумфальной арке. Впереди с высоко поднятой головой шел генерал Сюй. По сигналу церемониймейстера нойоны, ламы и чиновники пали на колени и замерли в почтительном поклоне.

С южной стороны ко дворцу подходила ханская процессия. На этот раз богдо-хан выступал уже под более скромным званием богдо-гэгэна Джавдзандамбы.

В паланкине с золотым шаром наверху восседал богдо, за ним несли паланкин ханши, далее двигалась многочисленная свита. Отряд телохранителей, сопровождавший богдо, дойдя до молитвенных цилиндров, окружавших Дзун-хурэн, остановился.

У Триумфальной арки богдо с трудом вылез из паланкина. Двое лам, поддерживая слепого владыку, повели его к воротам Желтого дворца. За ними следом шла ханша.

Хана ввели во двор через калитку. Большее оскорбление трудно было придумать: китайский генерал вошел через главный вход, а светский и духовный глава Монголии прошмыгнул в калитку, через которую обычно послушники таскают ламам кувшины с чаем и подносы с едой.

Парадную дверь Желтого дворца открыли настежь. С улицы через дверной проем был виден установленный посреди приемного зала портрет китайского президента. Хан, приблизившись к портрету, по знаку главного церемониймейстера низко поклонился. Вслед за ханом по команде портрету поклонились стоявшие перед дворцом празднично одетые высшие ламы, ваны и гуны. Это повторилось девять раз.

И каждый раз, когда хан склонял голову перед портретом, гремел салют китайских пушек. Затем генерал Сюй преподнес хану дар президента — большую четырехугольную золотую печать. На печати на китайском и монгольском языках было выгравировано: "Великий Джавдзан-дамба, святой хан Внешней Монголии, опора добродетели и совершенствования".

Вслед за ханом из рук того же китайского генерала Сюя — истинного хозяина оккупированной страны — ханша получила грамоту президента о даровании ей высокого звания "одаренной, чистой, драгоценной, мудрой и светлой матери". Грамоту подкрепляло дарованное ханше серебро.

Наград президента удостоились также многие высшие ламы, ваны и гуны, деятельно помогавшие превратить независимую Монголию в Северо-западный край Китая, управляемый генералом Сюем.

Бывший премьер-министр Бадамдорж получил, во-первых, свое прежнее доходное место — должность управляющего Шабинского ведомства, звание чин-вана, удвоенное содержание за титул и право сидеть на втором после хана месте. Генерал Сюй от себя подарил Бадамдоржу американскую автомашину марки "додж".

Цэцэн-хану Наванцэрэну, Дархан-вану Пунцагцэрэну, вану Цогбадраху, вану Цэдэнсоному и чин-вану Дашдэндову вдвое повысили оклады. Остальные ламы и нойоны были повышены в чинах на один ранг.

Само собой разумеется, все расходы, связанные с этими наградами, должны были покрываться за счет внутренних ресурсов, то есть за счет все тех же аратов. Так светские и духовные феодалы за девять лет ухитрились дважды получить высокие звания и награды. Им все приносило барыши — и отделение Монголии от Китая, и воссоединение с ним.

Разодетые пестро, как попугаи, ваны, гуны и чиновники построились перед дворцом в две колонны и по команде китайских офицеров по очереди кланялись, как заводные куклы. Пушки палили почти беспрерывно. А в этот момент толпа монголов, незаметно придвинувшись к главным воротам, сорвала китайский флаг и разорвала его в клочья.

Сначала китайцы даже не поняли, что произошло, настолько это было неожиданно. Но тут же все сделали вид, что ничего особенного не случилось, хотя великолепно понимали, что этот акт означает. Да, монгольский народ ненавидит их. Сделали вид, что ничего особенного не произошло, и офицеры генерала Сюя. И лишь китайские полицейские, разогнав скопившуюся у ворот толпу, со смущенным видом подбирали грязные лоскуты пятицветного полотнища.

Монголы по окончании церемонии расходились по домам подавленные: богдо получил награду за то, что продал чужеземцам свою родину! Что может быть позорнее? Многие тайком утирали слезы. Никто не покупал у китайских лоточников, сновавших в толпе, ни сигарет, ни сладостей, ни фруктов, ни американской жевательной резинки.

Насанбат вернулся домой тоже удрученный. Вся эта церемония возмутила его. В знак протеста он решил бросить службу. Но когда он на другой день явился в министерство, у входа в здание уже стояли два вооруженных китайских солдата. Заведующий отделом сказал Насан-бату:

— Монгольские министерства распущены, министры сдают печати и дела китайскому уполномоченному. Писаря и все другие низшие служащие уволены, но, если ты желаешь, можешь подать заявление с просьбой о зачислении в китайское Управление по делам Северо-западного края. Таким, как ты, нетрудно найти работу. Гамины охотно берут людей, знающих китайский язык, — Так утешал Насанбата его бывший начальник, думая, что юноша огорчен тем, что остался без работы. Чтобы успокоить его, он сказал Насанбату еще несколько утешительных слов. Но тот, к его удивлению, наотрез отказался служить у оккупантов.

На улице Насанбата догнал курьер министерства и шепнул:

— Ты, сынок, поди получи хоть жалованье, ни к чему оставлять деньги черномундирникам!

— Ты прав, уважаемый, — согласился Насанбат.

— Прав-то прав, а вот откровенничать со своим бывшим начальником не следовало. Разве ты не знаешь, что это известный доносчик? Он еще при маньчжурах прославился на всю Ургу. Будь уверен, он передаст кому следует все, что ты сказал, да еще от себя прибавит, чтобы выслужиться перед новыми хозяевами.

* * *

Через несколько дней министерство по делам Северо-западного края объявило, что монгольские министерства и ведомства передали все дела и теперь всем ведает Управление по делам Северо-западного края.

Первыми, как и следовало ожидать, в новое управление явились представители торговых фирм и ростовщики. Они настоятельно просили, чтобы им разрешили взыскать с монгольских хошунов старые долги. Чиновники издавна привыкли извлекать для себя выгоду в подобных делах.

Превращение Монголии в Северо-западный кран Китая солдаты оккупационных войск поняли по-своему. Без стеснения бродили они по айлам, бесчинствуя и мародерствуя. Не трогали они только тех, кто предъявлял им визитную карточку китайского офицера. Эти карточки стали новыми "ангелами-хранителями", с их помощью девушки могли избавиться от приставания солдат, которые знали по-монгольски одно только слово "девушка". Предприимчивые китайские офицеры сумели превратить эти визитные карточки в доходную статью.

А что же стало с монгольской армией? Генерал Сюй в первую очередь разоружил и распустил монгольские войска, расквартированные в Урге. С пограничными частями, стоявшими заслонами на юго-западной, южной и юго-восточной границах Монголии, обошлись совсем худо: Сюй лишил их проездных, и пограничники брели домой пешком. По пустыням и конным-то было трудно пробираться, что же говорить о пеших? Многие замерзли в пути, так и не увидев родной юрты.

Так завершился год Желтой овцы — девятый год возведения хана на монгольский престол.

XXII

Надежды на год Белой курицы[151]

Из искры возгорится пламя.

Из ответа Одоевского Пушкину

В Урге вдруг стали появляться листовки, призывающие народ к борьбе с захватчиками. Их обнаруживали даже там, где денно и нощно дежурила вооруженная охрана. Однажды листовки обнаружили на дверях Управления по делам Северо-западного края. Кто-то бесстрашно расклеил их среди объявлений оккупационных войск. Листовки появлялись на молитвенных цилиндрах, расположенных вокруг монастыря Гандян, их находили и на обелиске-субургане, мимо которого прогоняли скот на убой, чтобы на том свете он обрел более достойную жизнь. Листовки появились и на воротах с изображением гениев-хранителей в усадьбах князей, сотрудничавших с оккупантами.

Листовки писались иногда на продолговатых листках, напоминавших страницы священных книг. Писали их и монгольским алфавитом и тибетским. Часто, найдя листовку, китайский полицейский принимал ее за листок из сутры и вешал повыше, чтобы виднее было, или засовывал в молитвенный цилиндр, чтобы на нее — боже упаси! — не наступил кто-нибудь или не помочилась собака.

В листовках разъяснялась реакционная политика захватчиков, разоблачалась измена бывших правителей Монголии. Листовки опровергали провокационные слухи, распространяемые в Урге белогвардейцами, призывали противиться всем мероприятиям захватчиков, разъясняли задачи монгольского народа.

И эти маленькие листки делали большое дело — они учили народ распознавать истинных друзей и врагов. Они разъясняли, что ни командующий Сюй Шу-чжен, ни Чен И не представляют китайский народ, не выражают его интересов, так же как не выражают интересов монгольского парода ламы и нойоны, продавшие свою родину, что между монгольским и китайским народами нет и не может быть никакой вражды.

После того как перестала выходить единственная в городе монгольская "Столичная газета", населению оставалось только питаться слухами. И тут помнились листовки. Они несли народу правду, укрепляли его надежду на избавление от захватчиков, звали всех на непримиримую борьбу с оккупантами.

Слава об этих листках пошла по всей стране. О них заговорили даже в далеких кочевьях.

Но в стане врага встревожились. Оккупанты скоро разобрались: эти листки распространяют не одиночки, а крепко спаянная организация, связанная с народными массами. Полицейские ищейки сбились с ног, пытаясь напасть на след этой организации, но не могли раскрыть ее. Правая рука Сюя — начальник тайной полиции грыз ногти от злости.

Решили прибегнуть к заклинаниям и молебнам. Но и это не помогло. И лишь коварство продажных душонок и болтливость некоторых "друзей" сделали свое дело.

Придворный лама проболтался красавице шпионке, что богдо-хан отправил какое-то письмо привительству красной России. Чтобы завоевать сердце осведомительницы, лама стал посвящать коварную красотку во все придворные тайны. Сообщил он ей, что хан послал три секретных письма. Одно письмо с просьбой о помощи хан поручил Дамдинбазару передать американскому президенту, второе письмо такого же содержания было передано министру Цэцэн-вану для вручения японскому правительству, и третье было направлено через чиновника Жамьяна правительству Советской России.

Прежде чем подписать третье письмо, хан целый день раздумывал, колебался, и только глубокой ночью, когда из Гандана и Дзун-хурэна, сразу от трех астрологов, пришел утвердительный ответ, он поставил свою подпись.

Не подписать было нельзя. Габджи[152] — лама Дамдинсурэн из Гандана считался проницательным ясновидцем. Он утверждал, что красная России обязательно поможет, хотя срока и не указывал.

Астролог из Дзун-хурэна Чултэм тоже подтвердил, что просьба хана будет удовлетворена и ничто не сможет этому помешать.

Цэрэндорж-лама из того же монастыря в своих предсказаниях пошел еще дальше: "Ничто не помешает заключению договора с этой страной, и этот договор сделает Монголию могучей, как лев, и свободной, как сказочная царь-птица Гаруди, парящая в воздухе с широко распростертыми крыльями".

Получив ответы астрологов, хан долго находился в раздумье и наконец поздно ночью подписал письма.

Но, по правде говоря, сам хан не придавал большого значения третьему письму. Кажется, все свои надежды он возлагал на первые два. И вообще третье письмо его вынудил подписать великий лама учения "Дуйнхор". Пунцагдорж. А составил его сам Жамьян.

— Да и мог ли хан не подписать третье письмо, если настоятель монастыря Дуйнхара видел, как он поставил подписи под двумя другими? — говорил своей красавице словоохотливый придворный лама.

Начальник тайной полиции, выслушав донесение шпионки, довольно потер руки. Он выдал этой девице большую денежную награду. Теперь болтливый лама в его руках, теперь он будет сообщать о каждом шаге слепого хана.

Так оно и случилось. Узнав о письмах, оккупационные власти, разумеется, особенно заинтересовались третьим письмом. Они начали доискиваться, каким образом это письмо отправили в Россию. Было установлено, что перед тем как дать третье письмо хану на подпись, с чиновником, хорошо знавшим границу с Россией, тайно выезжал куда-то из Урги некий Чойбалсан. Дополнительно выяснилось, что этот Чойбалсан был одним из немногих представителей монгольской молодежи, посланной учиться в Россию еще покойным Ханда-ваном, известным русофилом, министром иностранных дел автономной Монголии, который ведал и вопросами просвещения.

После того как в России произошла Октябрьская революция, Ургинское правительство, опасаясь, что уехавшие в Россию юноши могут стать опасными его противниками, отозвало их из России. Вместе с другими вернулся и Чойбалсан.

Клубочек разматывался. В этом деле оказался также замешанным некто Сухэ. В детстве он учился у Жамьяна монгольской грамоте, потом стал одним из самых дельных и отважных командиров монгольской армии. В период автономии он проявил много отваги и мужества, за что снискал уважение народа и получил звание батора. И вот этот самый Сухэ-Батор, не успели еще чернила просохнуть на третьем письме, бесследно куда-то исчез вместе с несколькими своими товарищами.

Как в воду канул!

Получив эти данные, командующий высказал свое недовольство Самбу, исполняющему обязанности заместителя начальника управления.

— Вот вы все убаюкивали нас разными побасенками, а здесь творилось такое, что только руками развести остается. Вы нам рассказывали сказочку, что если мы сумеем подчинить себе восемьдесят святых Северной Монголии, то овладеем якобы душой парода. А кончилось все тем, что мы выпустили из рук двух опаснейших для нас людей: Сухэ-Батора и Чойбалсана. Ваши нойоны-куклы нам не страшны, мы должны опасаться простонародья. Эти двое сами вышли из низов, они-то получше вашего знают народ и могут преподнести нам такую пилюлю, какая всем вашим восьмидесяти святым и во сне не приснится. Сухэ-Батор — человек с большим жизненным опытом, прошедший войну боевой командир, а Чойбалсан — человек с европейским образованием, готовый идейный руководитель для народа! И конечно же, заражен большевистскими идеями. Поймите, эти два человека для нас опаснее ста слепых бог-до со всеми нойонами и ламами. Мы должны либо перетянуть их на свою сторону, подчинить своему влиянию, либо уничтожить!

Самбу попытался вывернуться:

— Раскаиваются всегда после, гласит поговорка. Вы ведь сами говорили: монголы — это стадо безрогих животных, и надо только следить за их погонщиками. Ни к чему сейчас обвинять друг друга в прошлых ошибках, нужно думать о том, как их исправить.

И придумали. Управление по делам Северо-западного края объявило: "Тот, кто укажет местонахождение или поймает бунтовщиков Сухэ-Батора и Чойбалсана, сеющих в стране смуту, получит в награду по тысяче юаней за каждую голову".

Командующему донесли, что, когда хану прочли это объявление, он испуганно вздрогнул. Должно быть, он вспомнил не только о своей подписи под третьим письмом, но и о своем тайном приказе ламам Гандана читать заклинания против бед и несчастий, постигших государство.

Обряд жертвоприношения духам, по донесению шпиона, хан назначил на ночь с двадцать девятого на тридцатое число осеннего месяца года Белой обезьяны.

Богдо секретно приказал прибыть на церемонию Жамьяну, за которым уже давно была установлена слежка, вану Дамдинсурэну и хатан-батору Максарджабу.

В назначенную ночь для устрашения злых духов был произведен холостой выстрел из старой пушки, получившей прозвище "Великий полководец", после чего перед Зеленым дворцом богдо, на берегу Толы, начался фейерверк и был совершен обряд жертвоприношения божествам сторон света.

А пока перепуганный и суеверный хан совершал обряды во избавление от несчастий и бед, тайная полиция оккупантов хватала всех, кто подозревался в сочувствии подпольной революционной организации.

Насанбат, уволенный из министерства внутренних дел, все это время работал дома — занимался резьбой по дереву. В ту ночь его арестовали одним из первых и бросили в тюрьму.

Очутившись в затхлой, вонючей камере, Насанбат огляделся. Над дверью в нише тускло мигала лампочка. Два низких топчана, накрытые тоненькими засаленными тюфяками, в углу — вонючая параша.

— Все ли камеры освобождены? — спросил чей-то голос по-китайски.

— Все.

— Ну вот и хорошо. Скоро приведут новеньких. Размещай их по списку.

— Ладно, — ответил надзиратель сонным голосом.

Насанбат опустился на грязный тюфяк. "За что меня арестовали? Наверно, кто-нибудь оклеветал. Уж не Нямжав ли?" И перед глазами возникло мучнисто-бледное лицо Нямжава с маленькими свиными глазками и плоским, как у мартышки, носом. "Недаром старик Жамьян чувствовал себя так стесненно при нем. Ведь только когда тот выходил из комнаты, старику дышалось свободнее. Он не раз рассказывал мне, что этот Нямжав, будто флюгер: до захвата власти Сюй Шу-чженом ругал ванов и гунов за измену, а потом одним из первых поступил на службу к оккупантам. Жамьян предупреждал, чтобы я был осторожнее с этим типом".

Железные ворота тюрьмы с грохотом распахнулись.

В коридоре послышались грубые окрики надзирателей, монгольская и китайская речь, звуки ударов, стоны, скрин открываемых и закрываемых дверей, щелканье замком. Насанбату показалось, что среди этого шума он услышал гневный голос Максарджаба и старческий кашель Жамьяна.

Внезапно дверь в его камеру распахнулась и в нее втолкнули человека со связанными за спиной руками. От тяжелого пинка надзирателя арестованный ударился о стену, но он тут же обернулся и крикнул на всю тюрьму:

— Дохлые черные ослы! Не совестно: вшестером напали на одного безоружного! Попадись мне любой на вас в степи, я показал бы вам, кто из нас настоящий мужчина.

Заметив, что он в камере не один, арестованный повернулся к Насанбату и попросил:

— Развяжи, друг!

Насанбат замер от изумления: это же одни из лучших монгольских полководцев, ван Дамдинсурэн! Ван тоже узнал Насанбата, с которым он прежде не раз встречался в министерстве внутренних дел.

— Ты тоже попал сюда? Ну, что же. Говорят, что мужчина тот, кто семь раз споткнется, а восемь поднимется. Запомни: трус и себя и других погубит. Коль попался в руки врага — не сдавайся, будь настоящим воином.

На следующий день вечером вана увели на допрос. Замки щелкали с обеих сторон коридора. Надзиратели, открывая двери камер, вызывали заключенных по именам и при этом самым нелепым образом коверкали их. По коридору то и дело разносилось:

— Жао мей ян!

— Ма кэ со л а жао бу!

— На сун бап цзи ол!

— У этих скотов и имена-то какие-то скотские. Не выговоришь! — ругались надзиратели-китайцы.

В полночь в камеру притащили до неузнаваемости изуродованного, окровавленного Дамдинсурэна. Надзиратель, покачав головой, удивленно произнес:

— Уж на что, кажется, отделали, а он все-таки жив! Ну и живучи эти скоты!.. Эй ты! — крикнул Насанбату надзиратель. — Приложи ему примочку, может, очнется! — От надзирателя несло тошнотворно-приторным запахом опиума.

Дамдинсурэн очнулся только на рассвете, когда стража еще дремала. Ое шепотом рассказал Насанбату:

— Вместе со мной допрашивали Жамьяна, Максарджаба, Жигмитдоржи. Допрос вели Самбу, командующий и Чу Люй-чжан. Нас выдал придворный лама. Китайцы узнали содержание письма, отправленного в Россию. Они узнали, что хан приказал мне, Жамьяну и Максарджабу присутствовать на обряде подавления врагов. У них не оказалось явных улик только против Жигмитдоржи, поэтому тот все отрицал. А мы с Максарджабом и Жамьяном признались, что являемся членами народной партии. К чему скрывать, раз им все уже известно? Мы подтвердили и то, что наши товарищи Сухэ-Батор и Чойбалсан ездили в Россию просить о помощи, что богдо дал нам указание присутствовать на обряде в Гандане. Это им тоже известно. И еще я сказал командующему вот что: "Я воин, я боролся против вас, не щадя своей жизни. И если партия мне прикажет, я снова буду воевать против вас. Больше я ничего не сказал и не скажу, пусть хоть рубят меня на тысячу кусков". Я верю: дело, за которое борются Сухэ-Батор и Чойбалсан, победит. Если некоторые из нас и погибнут, это не самое страшное. Борьбы без жертв не бывает… Тебя, вероятно, арестовали по наговору. Не иначе как этот подлый изменник Нямжав оклеветал и тебя и Жигмитдоржи. Но что бы с тобой ни случилось, помни: даже если палачи переломают тебе все кости, терпи, а товарищей не выдавай! Честный человек умирает один раз, а подлое имя предателя будут проклинать тысячи поколений, даже и после того как его кости сгниют.

В тот же день Насанбата вызвал на допрос Чу Люй-чжан, офицер контрразведки оккупационных войск. Он был подчеркнуто вежлив, даже дружелюбен и похвалил произношение Насанбата. Он выразил уверенность, что Насанбат признает свое временное заблуждение, изъявит готовность верно служить Китаю и, как знаток великой китайской культуры, поможет в воспитания масс. Затем он любезно предложил Насанбату сигарету, посоветовал хорошенько подумать над предложением и вечером дать ответ. Однако после вечернего допроса Насанбата привели в камеру избитого. С этого дня для него началась страшная жизнь, полная чудовищных издевательств и унижений.

Через два месяца погиб ван Дамдинсурэн. Коса у него свалялась, лицо заросло бородой и от непрерывных побоев покрылось сплошными ранами. Он давно уже не вставал с топчана. Когда Дамдинсурэн понял, что конец его близок, он собрался с последними силами и, ухватившись за заиндевелые железные прутья оконной решетки, выпрямился во весь рост и крикнул:

— Монгольский батор не умирает перед врагом лежа, как собака, у его ног, а умирает стоя, как боец!

Силы оставили его, он упал.

После гибели Дамдинсурэна Насанбата перевели в общую камеру, набитую до отказа. Здесь Насанбат узнал "последние новости". Новостей действительно было много! Среди вновь арестованных оказался его знакомый, бывший писарь военного министерства Сайнбилэг. Он-то и рассказал, что войска оккупантов терроризируют население. Все ургинские тюрьмы набиты битком. В Пекине разгромлена прояпонская клика во главе с Дуань Ци-жуем. Власть захватила новая клика. По приказу нового президента, Цао-куня, арестованы Дуань Ци-жуй и Сюй Шу-чжен.

Диктатор Монголии, министр по делам Северо-западного края генерал Сюй Шу-чжен за короткое время успел нажить громадное состояние, которое оценивается в миллион юаней. Теперь все, что он награбил, конфисковано. Сюя в Урге сменил генерал, переметнувшийся на сторону нового президента.

Красная Армия разгромила белогвардейцев и очистила территорию Сибири до самых монгольских границ. Жалкие остатки белой армии бежали в Монголию. В среднем осеннем месяце барон Унгерн со своей дивизией вступил в пределы цэцэнханского аймака. Он тайно послал к богдо-хану своего представителя и заключил с ним секретное соглашение. Но это не спасло хана. Четырнадцатого числа последнего осеннего месяца на рассвете Унгерн попытался взять Ургу, но был вынужден отступить с большими потерями. Хан заключен в тюрьму. Нойоны, настроенные против китайских милитаристов, и все члены разогнанного Нижнего хурала арестованы и тоже брошены в тюрьмы. В городе объявлено военное положение, и теперь ни по улицам, ни по базару свободно не пройдешь. Китайцы угоняют аратский скот прямо из загонов и с пастбищ целыми стадами. Они задерживают приезжающих в Ургу аратов и заставляют их перевозить сено и дрова для армии. Напуганные араты совсем перестали ездить в Ургу. И теперь в городе ничего не купишь, исчезло все — и мясо, и масло, и молоко. Городу грозит голод. Население доведено до отчаяния. Люди, ложась спать, не знают, где они окажутся утром — дома или в тюрьме.

— Вот до чего дожили. У нас в тюрьме и то лучше. Здесь по крайней мере не думаешь: а когда же моя очередь идти в тюрьму? Выходит, здесь даже спокойнее, чем на свободе, — с горькой иронией шутил Сайнбилэг.

Медленно тянулись страшные, томительные тюремные дни и ночи. Но люди и в этом аду не теряли человеческого достоинства, ухаживали друг за другом, оказывали помощь искалеченным, морально поддерживали друг друга. И чтобы скоротать время, рассказывали сказки. Ведь в сказках всегда честные и справедливые люди побеждают зло и, попавши в беду, добиваются справедливости. Радость, пережитая в сказке, скрашивала печальную действительность.

И вдруг двадцать четвертого числа последнего зимнего месяца до слуха заключенных донеслась артиллерийская канонада и треск пулеметной стрельбы.

Что происходит в городе? Может быть, близко избавление? Может быть, это Сухэ-Батор и Чойбалсан ведут своих людей на битву с китайскими захватчиками? Эти мысли вселяли в сердца измученных людей надежду.

Но вечером того же дня Насанбат случайно подслушал разговор китайских надзирателей. Оказывается, наступали войска барона Унгерна.

В эту ночь никого на допрос не вызывали. На другой день заключенным выдали по две лепешки и по чайнику холодного чая на камеру. Видно, гаминам было не до них.

Весь день и всю следующую ночь беспорядочная стрельба не прекращалась. Только к утру она стала стихать, и вот заключенные услышали грузный топот бегущих людей. В какой-то камере яростно били в дверь чем-то тяжелым. Дверь скоро затрещала.

— Товарищи! Гамины удрали! — раздавались ликующие возгласы.

— Свобода! Свобода!

Падали сбитые с дверей замки. Лязгали двери, в коридор выбегали исхудавшие, измученные люди. Но на лицах у всех сияла радостная улыбка. Товарищи выносили из зловонных камер тех, кто не мог передвигаться сам. Наконец все вышли на улицу, где ослепительно сверкало солнце, и жадно вдохнули чистый, прохладный, пьянящий, как вино, воздух.

Казалось, Урга замерла, ее улицы обезлюдели. Тут и там валялись трупы гаминов, ружья, узлы с награбленным имуществом. Изредка доносились одиночные выстрелы.

По пути в Маймачеи Насанбату встретились русские военные с погонами на плечах. Поодиночке и группами разъезжали монгольские солдаты. Насанбат догадался: это белогвардейские войска барона Унгерна. Некоторые, завидев обросшего, с трудом ковылявшего путника в подозрительно рваной и окровавленной одежде, подскакивали к Насанбату, но, удостоверившись, что перед ними монгол, отъезжали прочь. Другие расспрашивали, кто он, откуда, куда идет. Чем дальше, тем чаще встречались группы русских и монгольских солдат-мародеров, уже успевших разграбить в торговой слободе Маймачене китайские магазины.

Насанбат добрался до своего дома, постучал ослабевшей рукой в ворота, но слепой случай в один миг омрачил радость близкого свидания с родными: мимо проскакал пьяный солдат с набитой шелками сумой и, не глядя, выстрелил из нагана…

Узнав, что сын попал в беду, старый Батбаяр примчался из кочевья в Ургу и больше месяца безуспешно пытался вызволить его из тюрьмы. Он знал, как лучше всего договориться с гаминами, но на этот раз взятки, не помогали.

…Батбаяру послышалось, будто кто-то постучал в ворота, потом раздался выстрел… Что там произошло? И вдруг Батбаяр услышал слабый стон. Сердце его дрогнуло: голос стонавшего был удивительно похож на голос сына. "Уж не Насанбат ли?" — подумал старик и, холодея от одной этой мысли, побежал к воротам. Он распахнул створки — на снегу лежал человек в рваном дэле: обросшее лицо без кровинки, глубоко запавшие закрытые глаза…

Батбаяр не сразу узнал сына. Но вот человек открыл глаза — сомнений больше не было.

— Сынок! — простонал старик и легко поднял окровавленное тело на руки. Какой легкий! Как перышко! Прижав сына к груди, словно ребенка, Батбаяр прикрыл ворота ногой и быстрыми шагами направился к дому. Бедняжка Чжан-ши сердцем почуяла недоброе, она выбежала навстречу свекру.

* * *

Грабежами и убийствами мирного населения ознаменовала свое вступление в Ургу азиатская кавалерийская дивизия барона Унгерна фон Штернберга. Белогвардейцы истребили всех русских революционеров, со злорадством выданных им белоэмигрантами, они расстреливали китайцев, монголов, русских…

В страшном застенке белогвардейской контрразведки узников пытал садист Синайло, истязавший свои жертвы с каким-то животным наслаждением. Страшной смертью погибли революционеры Кучеренко, Гембаржевский, Агафонов, Черепанов, доктор Санжмятнаб Цебектаров.

С помощью некоего услужливого проходимца, литератора Оссендовского барон Унгерн распространил бредовое воззвание, в котором торжественно заявил, что он призван восстановить прославленную в веках маньчжурскую империю и спасти человечество от революционной заразы.

Монгольские духовные феодалы поспешили окружить его имя ореолом святости и объявили его перевоплощением божества, призванным возродить религию и государство, Князья и ламы прославляли и превозносили барона на все лады.

Они рассчитывали, что Унгерн поможет им восстановить и упрочить власть ханов и нойонов, они мечтали о возведении на престол маньчжурского императора — покровителя желтой религии.

Ламы заявляли, что барон Унгерн — перевоплощнец грозного гения-хранителя желтой религии Джамсарана, перевоплощенец призванного уничтожить зло на земле Гэсэр-хана. Гэсэр-хан считался и гением-хранителем государства дайцинов. Потому-то его нынешпее воплощение в лице Унгерна и должно было восстановить маньчжурскую империю.

Богдо-хан в послании к удельным князьям и духовным феодалам внушал: революционное учение противно богам и нойонам — поборникам истинной справедливости, оно является учением красных, а красные — враги человечества.

Ханы, хувилганы и хутухты оправдывали все черные дела барона Унгерна. Оправившись под черным крылом барона от страха перед народом, они проповедовали покорность и смирение и громогласно осуждали и предавали проклятию тех, кто осмеливался выступать против ханской власти и религии. Словом, правая верхушка принимала все меры, чтобы помешать распространению еретического учения красных.

Зловеще звучали в эти страшные дни разгула унгерновщины молебны и жертвоприношения грозному Гэсэр-хану. Эти обряды были придуманы некогда ламами для внушения бедному люду страха и трепета, покорности и преклонения перед власть имущими. Охранять эту класть было призвано свирепое божество, воплощением которого был объявлен кровавый барон Унгерн, захудалый потомок тевтонских псов-рыцарей.

Словно становились явью мрачные слова старинных дамских гимнов страшному Гэсэр-хану, жестоко расправлявшемуся со всеми, кто восстает против незыблемых устоев ханской власти и буддийской веры. И этих гимнах вставал страшный образ карающего владыки, чье каменное сердце не знает пощады и не ведает жалости:

Над его головой пьется черный ворон,

Черные тучи клубятся вокруг,

И кричит он страшнее дракона.

А вокруг него — молнии-стрелы,

Сыплется град перламутровый всюду,

Воплощенье владыки небесного,

Повелителя рода людского,

Победитель врагов супостатов,

Наш Гэсэр-богдо-хан.

Всем врагам государства и веры

Он проколет глава

И отрежет носы им и уши.

Всех развеет их в прах грозный бог Гэсэр-хан,

Он отрубит им головы всем,

Вырвет сердце у них и изрубит,

А послушным богам и покорным ему

Он дарует добро и защиту свою,

Охраняя их денно и нощно.

Ги су, ги су, Лхажало!

Сусу, Лхажало!

Триста лам участвовали в молебствиях, сопровождаемых жертвоприношениями Гэсэр-хану, в храме Дашсамдандин. Перепуганные жители Урги и торговой слободы истово молились Гэсэру и просили мудрого гения-хранителя уберечь их в эти смутные и грозные времена. Люди обращались и к ламам-гадальщикам, чтобы те открыли им будущее. Но двусмысленные, уклончивые ответы лам были непонятны, и они снова обращались к Гэсэр-хану, вверяя свою жизнь этому суровому и беспощадному владыке.

А барон Унгерн, истребляя людей без суда и следствия, старался доказать ургинцам, что он строг, по справедлив.

Однажды Батбаяр отправился в монастырь к ламе-лекарю за лекарствами для сына. Когда он возвращался домой, его остановили кавалеристы и приказали отправиться на китайскую площадь перед магазином, где уже собралась большая толпа.

— Генерал Унгерн будет сейчас судить солдат, совершивших преступление, — пояснил Батбаяру монгольский солдат-унгерновец. — Двое русских и один монгольский солдат стащили в магазине бутыль китайской водки. Их поймал сам генерал. Сейчас ты увидишь, как расправляется с ворами барон Унгерн. И навсегда запомни: то же самое ждет любого, кому придет в голову воровать!

Около автомобиля "фиат" стоял надменный высокий европеец. Синий шелковый дэл внакидку, на плечах — золотые генеральские погоны. На тонкой шее — несоразмерно маленькая головка. Из-под каракулевой папахи на лоб спускалась прядь светло-рыжих волос. Ледяной взгляд голубовато-серых глаз был неприятен. Холодное, властное лицо казалось жестоким. Батбаяр невольно вздрогнул: "Так вот он каков! У него и в лице ничего человеческого нету. Палач, да и только!"

При виде страшного барона толпа затихла, люди стояли молча, тесно прижавшись друг к другу. А Унгерн, казалось, гордился тем впечатлением, которое он производил.

Рядом с ним стояли еще двое каких-то мужчин. Кавалерист-монгол, оказавшийся рядом с Батбаяром, сидевшим на верблюде, как бы желая удивить старика своей осведомленностью, тихо сказал:

— Слева от барона — его ближайший друг Оссендовский. А справа, тот, что сейчас вытирает лоб, — начальник контрразведки Сипайло. Страшный человек! Про него рассказывают, что если он днем никого не пытал, так ночью не может спать спокойно.

— Повесить его! — рявкнул Унгерн солдату-монголу, показав пальцем на русского казака.

Один из белых офицеров перевел:

— Великий полководец говорит: ты должен повесить этого человека. И как можно быстрее. В противном случае великий полководец рассердится и тебе будет плохо.

Монгол прикрепил веревку к перекладине ворот. Сипайло, повернувшись к перепуганным служащим китайской фирмы, ворота которой послужили виселицей, сердито прохрипел:

— Есть ящик? Давайте сюда! Да быстрее поворачивайтесь!

Двое китайцев торопливо притащили большой ящик.

— Ну, поднимайся! — сказал монгол-унгерновец и подтолкнул к виселице казака, с которым вместе украл водку.

Казак молча поднялся на ящик, уставившись широко раскрытыми от ужаса глазами на свирепого барона.

Монгол-унгерновец деловито надел петлю на шею казака и пинком выбил ящик из-под его ног.

В толпе раздались испуганные восклицания, кто-то шептал молитвы.

— Вешай другого! — крикнул Унгерн.

Монгол повесил и второго своего собутыльника, молодого скуластого забайкальского казака. Палач был уверен, что за свое старание он заслужил помилование. Осклабясь, он вытянулся перед Унгерном.

Барон небрежно бросил Сипайло:

— Теперь ты повесь этого.

Палача повесили рядом с его жертвами.

Управляющий фирмой, толстый китаец с дряблым бескровным лицом, униженно кланяясь, обратился к Унгерну:

— Господин начальник! Люди перестанут ходить в наш магазин, пожалейте бедного торговца, прикажите снять трупы.

— Пусть висят до завтра, убрать утром, — распорядился Унгерн и сел в машину.

Люди начали расходиться.

— Великий полководец приказал не снимать повешенных до завтра. Утром сами уберете трупы, а сегодня нельзя. Если тронете, генерал разгневается и прикажет повесить вас самих, — пугал служащих торговой фирмы белогвардейский переводчик. — Генерал повесил солдат за то, что они украли ваш товар, а вы еще носом крутите. Вы, должно быть, плохо знаете правила вежливости. Великого полководца следует отблагодарить, неплохо бы и подарок поднести.

Выслушав переводчика, китайцы растерянно кланялись Унгерну, а управляющий убежал в магазин и вскоре вернулся с объемистым свертком.

Один старик, сидевший на верблюде, взглянув в открытое, располагавшее к доверию лицо Батбаяра, тихо сказал:

— По справедливости надо бы рядом с этими тремя и самого барона повесить. Сколько людей погубил! Никого не щадит — ни старых, ни малых, ни женщин, ни мужчин. А скольких ограбил, сделал нищими, оставил без единой животины! Не случалось ли тебе проезжать мимо китайского госпиталя, где лежат гаминовские солдаты? За версту горелым мясом пахнет! Хоть они и враги, а все же люди! Когда только придет конец всем его преступлениям!

— Мой сын едва успел выйти из гаминовской тюрьмы, как его подстрелили унгерновцы, — сказал Батбаяр.

— Ну, недолго уж осталось ему издеваться над народом, — прошептал старик. — Ходят слухи, что идут на Ургу Сухэ-Батор и Чойбалсан. Они набирают в свою армию всех, кто хочет избавить народ от чужеземцев и палачей.

— Добрые вести, если правду говоришь. — Батбаяр вскинул свои седые брови.

— Верно, верно. Мой зять недавно отправился к ним, а с его для утром я получил от него весточку. Через надежного человека передал. Год Белой курицы, я надеюсь, будет счастливым годом.

— Твоими устами да мед бы пить, — обрадованно проговорил Батбаяр и тронул с места своего верблюда.

* * *

Пятнадцатое число одиннадцатого месяца астрологи признали благоприятным. В этот день хан был снова возведен на престол. Премьер-министром Монголии назначили Джалханз-хутухту, а его заместителем — Манджушри-хутухту. Богдо присвоил барону Унгерну звание чин-вана и еще один титул, означавший: "Возродитель государства, великий батор и полководец".

Манджушри-хутухта, гордый поддержкой барона, самодовольно заявлял:

— Теперь наше государство крепко, как алмаз. Глава государства богдо-хан — воплощение Авалокитешвары, премьер-министр — воплощение Воджранани, его заместитель, то есть я, — воплощение Манджушри, возродитель нашего государства барон Унгерн — воплощение грозного гения-хранителя Гэсэр-хана.

Однако, хотя правительство духовных и светских феодалов и состояло сплошь из одних божественных воплощений, оно было игрушкой в руках остзейского барона, Да они и сами знали, что их правительство не пользуется доверием народа. И совсем не таким уж прочным было их государство, как считал Манджушри-хутухта.

Правители Урги со страхом ожидали новых вестей с севера. А вести доходили одна неприятней другой, Народная армия Сухэ-Батора и Чойбалсана с каждым днем крепла, наращивала силы для борьбы за свободу и независимость своего многострадального народа.

Монголия готовилась к прыжку из пятнадцатого века в озаренный Октябрем двадцатый век. Темная ночь феодального средневековья подошла к концу. И никакие пытки белогвардейского насильника, никакие обряды и заклинания слепого хана уже не могли повернуть судьбу народа вспять.

Часть третья

Отвоеванная родина

1

Вести с севера

Звонкая песня петуха пронзает тучи.

Небо! Заря занялась.

В кочевьях стало неспокойно. Носились всевозможные домыслы и слухи о свирепом Бароне, который, изгнав из Урги гаминов, будто бы собирается с походом на север. Мужчин начали мобилизовывать в армию Барона. Народ роптал.

В Улясутае, на заимках — жилищах русских купцов в худоне, — появились люди, называвшие себя белыми русскими. Они грабили китайских купцов и простых земледельцев, тайно, а то и не скрываясь угоняли лошадей, овец у аратов. Шить около городов, больших селений, вдоль главных дорог стало опасно, и мирные араты, пытаясь уйти от опасности, откочевывали в глубь Гоби, Хангая, в глухие, дикие, почти безлюдные места.

К югу от Урги и Улясутая появились гамины, они двигались в сторону Китая отдельными группами, большими отрядами. На своем пути они отбирали у жителей все, что можно было есть, пить, тех, кто обморозился и не мог дальше идти, гамины безжалостно бросали на произвол судьбы.

Весной года Белой курицы на бескрайних снежных просторах лежали трупы замерзших гаминов, вдоль дорог, что вели в Калган, Хуху-хото, валялось брошенное оружие. По полету каркающих ворон, по следам корсака или лисы можно было определить, где лежит труп. Дети, женщины, отправлявшиеся на поиски скота, то и дело натыкались на трупы гаминов с выклеванными глазами.

Однажды Цэрэн, возвращаясь с пастбища домой, заметила направлявшегося к юрте человека в необычной одежде.

"Пожалуй, это не монгол. Плетется, опираясь на ружье, будто на посох". Гамин!

Эта догадка словно ударила в сердце Цэрэн. Маленький Тумэр остался дома один! Цэрэн что есть силы, нахлестывая верблюда, поскакала к своей юрте.

Пеший человек в плохоньком сером дэле на козьем меху, с высоким стоячим воротником, заслышав топот за спиной, обернулся, бросил ружье и поднял руки вверх.

У Цэрэн немного отлегло от сердца. Раз гамин бросил ружье, значит, зла не замышляет. "Но почему он размахивает руками, словно борец, который подражает царю птиц Гарудн, раскрывающей крылья и заслоняющей солнце? Что бы ото могло значить?" — удивлялась Цэрэн, Гамин же, как только Цэрон приблизилась, вдруг упал на колени и начал кланяться, бормоча что-то по-китайски.

Он давно не брился, щеки и губы были обморожены, человек был на пределе сил. Цэрэн стало жаль его, и мягкое отзывчивое материнское сердце отозвалось сочувствием. "Что ж, что он гамин. Ведь и он тоже человек", — подумала она.

— Иди к юрте, — сказала Цэрэн и, указывая на ружье, добавила: — Ружье давай сюда!

Гамин понял, что хочет от него Цэрон, заковылял к ружью, поднял его непослушной, не гнущейся от холода рукой, подошел к Цэрэн, сидевшей на верблюде, и с трудом протянул ей ружье.

Цэрэн двинулась к юрте, но, обернувшись, увидела, что гамин отстает, никак не поспевает за верблюдом.

"Солить — так до солона, помогать — так до конца", — подумала она, остановила верблюда, заставила его опуститься на колени и посадила гамина позади себя. Тяжелое ружье давило на плечо. Она поправила его, чтобы было поудобнее. Изможденный, с запавшими щеками гамин обрадованно забормотал что-то — очевидно, благодарил. Лишь только он уселся, послышалось "чу!", верблюд встал и зашагал, шумно дыша. Гамин с наслаждением вытянул затекшие ноги.

Окоченевший гамин, дрожа всем телом, чтобы согреться, прижался к Цэрэн.

"Этот вражеский гаминовский солдат, замерзавший в безлюдной степи, беспомощен, как младенец, он вручил мне свою жизнь", — думала Цэрэн.

Они подъехали к юрте. Цэрэн обернулась к гамину и стала объяснять ему, что они дома. На ее голос из юрты выбежал шестилетний Тумэр. Ухватившись за материнский подол, он с удивлением уставился на незнакомого человека в невиданной, странной одежде. Цэрэн вошла в дом, развела огонь, приготовила чай.

Пожилой, с измученным обмороженным лицом гамин с жадностью глотал горячий чай и понемногу согревался.

Кивнув на Тумэра, он что-то оказал Цэрэн. Потом жестами — выставив три пальца и подняв руку вверх, он показал, что дома у него осталось трое детей. Потом достал на кошелька маленькую фотографию, показал Цэрэн: трое худеньких детей в рваной одежде, старик и старуха с изможденными лицами. Женщина. Жена, наверное.

— Отец, мать, — сказал гамин, показывая на стариков.

Снаружи залаяла собака. Цэрэн вышла, чтобы придержать ее, и увидела у коновязи ламу. Лицо загорелое, вздернутый нос, маленький узкий лоб с сильно выдающимися надбровными дугами. Ламу сопровождал послушник. Он принял коня, а лама, шагая важно, вразвалку, не спеша вошел в юрту и уселся в северной половине. Взглянув на сидевшего слова от очага гамина, лама спросил сиплым голосом:

— Откуда этот паршивый гамин появился здесь?

— Не знаю. Брел, брел и попал к нам. Как прогонишь несчастного человека? Он ведь едва не замерз в степи… У меня духу не хватило прогнать его.

Выпив чаю, лама важно произнес:

— Меня зовут Хамсум, из удела Сартул-вана. Собираю пожертвования на сооружение во имя богдо-хана изваяния бурхана Цагдандзагдансэдэд высотой в восемьдесят локтей.

Цэрэн поднесла только что выделанную лисью шкурку. Но лама Хамсум швырнул шкурку ей в лицо.

— На что мне твоя лиса? Серебряные юани, золотые вещи давай!

— Мы бедные люди, ни юаней, ни золота у нас нет.

— Вот как? А ну, возьми ее, — приказал лама верзиле-послушнику. Тот схватил Цэрэн. Перепуганный Тумэр заплакал. Вдруг послушник вскрикнул, обернулся и увидел гамина, державшего в руках деревянный пест — этим пестом он и ударил его. Послушник схватил китайца, связал ему руки и, словно тюк с шерстью, вышвырнул наружу. Не обращая никакого внимания на Тумэра, который отчаянно защищал мать, он схватил Цэрэн и с большой сноровкой связал ее по рукам и ногам, точно овцу перед стрижкой.

Цэрэн старалась успокоить сынишку:

— Не плачь, сынок. Уважаемые ламы шутят. Твоей маме они ничего плохого не сделают.

А лама Хамсум тем временем внушал Цэрэн, что верующий не должен скупиться на благодеяния.

— Мы, верные слуги Джавдзандамбы-гэгэна, нашего наставника и учителя, должны внести свою лепту в святое дело поддержания его власти. А тех, кто погряз в невежестве и скаредности, я связываю и держу их так до тех пор, пока не откроются очи разума, залепленные скупостью, жадностью. Не думай, что я действую по собственному усмотрению, я облечен полномочиями соответствующих высших учреждений, и у меня есть бумага, в которой указано, что повсюду мне должны оказывать помощь и содействие. И ты тоже, если у тебя есть золотое кольцо или какие-нибудь серебряные вещи, должна отдать их на благое дело — на сооружение статуи божества.

Тумэр перестал плакать. Всхлипывая, он подполз к матери и прижался к ней.

"Как мне быть? Ширчин до захода солнца, видно, не вернется. А если даже и приедет, все равно он не сможет отказаться выполнить, требования этих двух лам, раз у них есть эта бумага. Придется отдать золотое кольцо — подарок Ширчина, другого выхода нет", — размышляла Цэрэп.

— Надумала сделать благое дело, так делай его быстрее. — Лама толкнул послушника, и тот еще крепче затянул руки и ноги Цэрэн. Превозмогая нестерпимую боль, Цэрэн едва слышно проговорила:

— У меня есть золотое кольцо. Его я вам отдам.

— Наконец-то! Давно бы так. А то понапрасну мучалась. Эй, развяжи ее! — просипел лама Хамсум.

Дюжий послушник выпрямился, повернулся к Цэрэн, сильной рукой отпихнул Тумэра, снова разревевшегося, и не спеша начал развязывать веревки, стянувшие руки и ноги Цэрэн, грубо дергая и переворачивая ее.

Цэрэн, красная от стыда и возмущения, поднялась, пошатываясь, словно пьяная, подошла к сундуку, открыла его, вытащила аккуратно завернутое в платочек свое золотое колечко и подала его вымогателям-ламам.

— Настоящее червонное золото, — сказал лама Хамсум, взвешивая кольцо на руке. — А этого твоего гамина, который поднял руку на ученика богдо, мы захватим с собой. Сдадим его властям.

Цэрэн вышла вслед за ламами. Накинув сыромятный ремень на шею гамину, стонавшему на снегу, они подняли его. Послушник ламы Хамсума потащил гамин к коновязи.

Несчастный китаец обернулся к Цэрэн и, насколько это было возможно сделать с петлей на шее, поклонился ей. Ламы поволокли его дальше.

У Цэрэн навернулись слезы, она не могла видеть, как тащат на привязи бедного китайца.

"Натерпится он от них, — подумала Цэрэн и в отчаянии зашептала молитву. Потом взяла сына и вернулась в юрту. Умыла заплаканного мальчика, привела юрту в порядок. Ружье и патронташ, оставленные гамином, повесила на стену. Закончив дела, она вышла взглянуть на дорогу и тут же заметила приближающегося Ширчина, а позади него на коне — знакомого старика гамина.

— Я нашел его за перевалом. Видно, избили и бросили. Он не мог даже подняться. Как же можно оставить человека на морозе совсем одного? Он бы неминуемо погиб. Я посадил его на коня и привез к нам.

Цэрэн помогла китайцу сойти с коня и ввела его в дом. Силы совсем оставили его, голова упала на грудь.

Она рассказала Ширчину обо всем, что произошло, пока его не было дома. Цэрэн решила напоить китайца крепким бульоном и поставила варить мясо.

Оказывается, ламы, едва они отъехали от юрты, обыскали гамина, обнаружили у него пять юаней и отобрали их, а самого его исхлестали кнутом, бросили и ускакали прочь.

Ширчин был очень зол.

— Не знал, что эти два черта в юбках такое творят в моем доме. — И, чтобы утешить Цэрэн, добавил: — Не надо из-за этого переживать. Теперь уже все позади. Они напугали тебя своей бумагой, и тебе пришлось отдать золотое кольцо. Да что золото! Мы с тобой дважды человеку жизнь спасли — вот это замечательно. О кольце не горюй, будем живы, еще купим. А вот бесценную человеческую жизнь разве купишь? Как говорят мудрые старики: будем живы, придет время — будем пить аршан[153] из золотой чаши.

Вечером Ширчин, вспомнив несколько китайских слов, которые узнал, когда еще служил в солдатах, отчаянно жестикулируя, попытался объясниться со стариком. Ему удалось узнать, что звали китайца Ван Эр, или второй сын Вана, родом он был из провинции Аньхой. Отец и мать очень бедные крестьяне. День и ночь трудятся они, чтобы обработать клочок земли величиной с ладонь, полученный в аренду у местного богача. Несколько лет назад Вана призвали в армию и отправили в Монголию. Он стал работать на кухне у Мэн Цзюя, судебного чиновника в Улясутае. Когда китайские войска покидали Улясутай, чиновник тоже бежал. По дороге лошади в его повозках устали, и тогда чиновник взял мула, на котором ехал Ван Эр, а самого его бросил в степи.

Где-то в районе Улясутая жил старший брат — первый сын Вана. Он уже давным-давно жил в Монголии. Так как второй сын Вана был в услужении у военного чиновника, он не имел права самовольно отлучаться и потому не сумел навести справки о старшем брате.

— К концу весны, когда повеет теплом, разузнаем о твоем старшем брате, — сказал Ширчин. — А до той поры живи у нас. Чтобы твое военное обмундирование не бросалось в глаза всяким дурным людям вроде ламы Хамсума, переделай его на монгольский дэл. Цэрэн тебе поможет.

Второй сын Вана оказался мастером на все руки: он и стряпал, и столярничал, и шил, и сапожничал.

Он сам перешил себе дэл. Починил все, какие были у Ширчина, гутулы, даже самые старые, а для маленького Тумэра, с которым они очень подружились, сделал нарядные сапожки с клееной подошвой. Цэрэн он помогал готовить. Из обыкновенной муки и мяса он делал такие вкусные блюда, каких Цэрэн с Тумэром в жизни не едали. Они без конца хвалили Вана.

В свободное время старик мастерил для Тумэра деревянные игрушки. Вечером он старался выучиться монгольскому языку, а днем помогал Цэрэн по дому, следил, чтобы в доме всегда была вода, — брал корзину и ходил за снегом.

Как-то вечером к Ширчину приехал старик Лузан. В молодые годы он ходил с караванами и немного говорил по-китайски. Когда второй сын Вана рассказал ему свою историю, он вдруг хлопнул себя по бокам и воскликнул:

— Знаешь, я ведь знаком с твоим старшим братом! Так ты говоришь, он недалеко от Улясутая занимается земледелием? Лет девять назад командующий Гуй проводил мобилизацию среди местного населения, чтобы пополнить маньчжурскую армию. Твой брат тоже был мобилизован и довольно долго прослужил в армии. Мы с ним давние знакомые. Но ты не торопись: времена смутные, будешь искать брата — наткнешься на плохих людей. Так и с жизнью расстаться недолго. Отсидись лучше здесь до лета. У нас народ волкуется, — рассказывал Лузин. — По приказу Барона-джанджина начальник военных казаков бурят Ванданов и наш нойон гун Тунишибаяр набирают солдат. Говорят, в хошуне Лха-бээса уже берут мужчин в войска. Я приехал предупредить тебя, Ширчин. Постарайся избежать этой службы. Откупись, наконец, если нет иного выхода. Я приехал тебя предупредить, потому что ты мне, как сын, дорог. Не ходи в армию Барона, чтобы не проливать кровь народа. Подумай, ты будешь воевать заодно с бандитами, которые хотят нас снова поработить. Если будешь воевать на стороне нечестивцев, угнетающих народ, как потом посмотришь в глаза честным людям? Подумай над этим!

— Глубокоуважаемый Лузин! У меня и в мыслях этого не было — идти служить к Барону. А после всего, что вы мне сказали, с места не сдвинусь. Если понадобится, все, что у меня есть — скот, имущество, — все отдам, и от этой службы избавлюсь.

— Я так и думал, ты хороший человек. Твои слова радуют меня. Только дом свой разорять не надо. У меня есть сбережения. Остались от выручки за лошадей управляющего Гомбо. Если нужно будет откупиться от военной службы, возьмешь мои деньги и отдашь их управляющему Гомбо. Серебро белое, глаза у управляющего Гомбо красные, завидущие. Ему и невдомек, что к нему возвращается его же добро. Видит небо, хоть и прижимал меня управляющий Гомбо, но я из его добра для себя ничего — даже пылинки из-под ногтя — не взял. Все добрым людям, попавшим в беду, раздавал, как велит обычай.

— Говорят, на севере, в районе Кяхты, накапливает силы армия Сухэ-Батора и Чойбалсана, она уже не раз била гаминов. Старики поговаривают, что свобода придет с севера — Россия поможет Монголии. Это время, видимо, приближается. Великий человек красной России — Ленин — обещал Сухэ-Батору и Чойбалсану помощь.

Цэрэн, подкладывая в очаг аргал, взглянула на старика и спросила:

— Лузан-гуай, вы сказали: Ленин. Кто это такой?

— Ленин? Великий полководец и вождь рабочих и крестьян России. Наши ездили в Москву, встречались с Лениным. Они спросили его, как Монголии стать свободной и независимой. И он рассказал им, какой дорогой мы должны идти. А когда с нашей делегацией беседовал Сталин, он говорил, что монголы должны единодушно выступить против тех, кто пытается посеять ненависть между народами Монголии и Китая, кто, разжигая межнациональную рознь, готов способствовать империалистической агрессии Китая и Японии.

— Посмотрите, что еще я вам привез. Это наша газета. — Лузан вытащил из-за пазухи газету "Монголын унэн" 1. Она была зачитана, вся истерта на сгибах.

— Она попала ко мне через друзей, которые получили ее с севера. Гамины, белогвардейские патрули, солдаты с застав всех молодых мужчин отправляют в армию, стариков же пока не трогают, значит, еще есть возможность передавать… Ты почитай ее, а завтра утром вернешь. Я должен еще показать газету своим друзьям. Близится, близится час нашей победы, — проникновенно сказал Лузан.

II

У старого друга

У соседей — одна дума, У айла — одна жизнь.

Народная поговорка

— Никак наши приехали? — Никита поднялся с широкой лавки, стоявшей под окном, и, тяжело ступая деревянной ногой, вошел в кухню. Мария на ходу накинула полушубок и, опередив мужа, выбежала навстречу гостям. Она распахнула ворота настежь. Тройка вкатила широкие сани. Как только они остановились перед крыльцом, Иван и Батбаяр, сидевшие впереди, соскочили с саней. Иван откинул полог и помог вылезти Насанбату, а Батбаяр с Чжан-ши приподняли черную меховую полость из собачьих шкур и разбудили спящих детей.

Жена Ивана — Петровна — тоже вышла встретить гостей.

— Ой, Насанбат, тебя и не узнать. Совем, совсем большой человек стал. Как доехал, сынок? По замерз? Ну заходи в дом, отогревайся. — Петровна суетилась, хлопотала, радуясь приезду дорогих гостей.

Пока Мария, сноха Ивана, готовила чай, угощение, Петровна в горнице покрывала стол новой скатертью, искоса посматривая на раскрасневшуюся Чжан-ши.

— Смотрю на тебя, доченька, очень ты похожа лицом на отца. Твой отец с нашим стариком — большие друзья. Постой-ка, что я тебе покажу. Твой батюшка подарил мне маленькую шкатулочку собственной работы. — Словоохотливая старушка вытащила большой ключ, открыла старый сундук и подала Чжан-ши изящную резную шкатулочку ароматного камфарного дерева.

— Вот она. Твой батюшка перед отъездом на родину подарил. Дерево это душистое, чувствуешь, как пахнет? У нас здесь такое не растет. Этого запаха моль боится. Ничего в сундуке не трогает.

Чжан-ши взяла в руки шкатулку, искусно вырезанную отцом. И шкатулка, и распространяемый ею пряный запах напомнили ей родной дом, вспомнила она старенькую, добрую, как эта приветливая русская женщина, мать. Она осторожно поставила резную коробочку на стол, порывисто встала со скамьи и обняла добрую женщину.

— Вы так похожи на мою маму, — взволнованно прошептала она. Петровна поцеловала Чжан-ши в лоб.

Вошел Никита. Из кухни доносился разговор Насанбата и Ивана. Стукнула дверь. С улицы вошел Батбаяр.

— Ну, Петровна, ты что-то замешкалась… — загудел Иван. — Пора попотчевать гостей.

Он пригласил Батбаяра в горницу.

Напились чаю. Поели пельменей, приготовленных по-сибирски. Выпили подогретой по здешнему обычаю хорошей китайской водки — ханжи. Старики раскраснелись. Они уселись на широкую скамью, устланную войлочной подстилкой, и началась беседа.

— Доставили мы вам хлопот. Может, раздобуду юрту, поставлю у тебя. Правда, моя сноха, бедняжка, никогда не зимовала в юрте… Ты, Иван, только откровенно скажи, что думаешь, без церемоний, — тихо говорил Батбаяр.

— Дорогой Батбаяр, у еас, у русских, есть старинная поговорка: в тесноте, да не в обиде.

Скромная Чжан-ши, чтобы не метать разговору стариков, увела детей в кухню. Насанбат сидел у окна, прислонившись к стене. Его клонило ко сну. Чтобы стряхнуть дремоту, он вышел на воздух. Никита нёс из саней одежду, подстилки и остальные вещи.

— Никита-гуай, не знал я, что вы возитесь с нашими вещами. Простите, пожалуйста.

— А, пустяки. Ты ведь устал в дороге. И наверное, еще не совсем поправился. Я уже почти все перенес в чулан. Пошли в дом. Как рана? Затянулась? Вечером посмотрю.

— Уже заживает, ничего, не беспокойтесь.

— Ну и хорошо. У нас здесь тихо. Ни гаминов, ни белых — никого. Сын мой в Красной Армии, воюет за советскую власть.

На крыльцо вышла Петровна и позвала Насанбата:

— Сынок, заходи в избу. Я тебе постель приготовила. Ложись, отдыхай с дороги.

Здесь, в тишине, Насанбат постепенно отошел и успокоился. После Урги где свирепствовали солдаты Барона, у добрых русских стариков, принявших его как сына, ему было хорошо, как почке в сале.

Местные араты приезжали лечиться к Никите: кто на осмотр, кто за лекарствами. Они расспрашивали Насанбата о новостях в столице, о том, что происходит в стране. Те, кто еще недостаточно хорошо знал Насанбата, боялись обронить лишнее слово, разговор вели издалека, не спеша подойти к сути. Но те, кто знал Батбаяра — открытого, справедливого, много повидавшего на своем веку, — считали, что и сын его должен быть таким же прямым, умным и хорошим человеком, и потому говорили с ним откровенно, делились сомнениями, спрашивали обо всем, что их тревожило.

— Так кто же нам настоящий друг? Белые русские Барона Унгерна, которые изгнали из Урги гаминов и снова посадили на ханский престол богдо Джавдзандамбу? Или красные русские?

Некоторые ламы называют Барона перевоплощенцем Пятого богдо. Другие ламы считают его перевоплощенцем гения-хранителя Гэсэр-хана. Кто же прав?

Послушать наших лам, так все, кто вступил в армию Сухэ-Батора и Чонбалсана, клянутся, что готовы убить отца, мать, ламу-наставника и в подтверждение этой клятвы проползают под русскими женскими панталонами, Неужели это правда? — спрашивали араты.

Насанбату было ясно, что ламы, нойоны, пользуясь неграмотностью, отсталостью, слепыми суевериями народа, умышленно держат его в неведении и распространяют самые невероятные и мерзкие слухи.

Иногда араты рассказывали, от кого они слыхали ту или иную небылицу. Источник был всегда один — черные и желтые феодалы, правители нойоны, сановные ламы — все те, кто во времена гаминов получали чины и посты, а потом перешли на сторону Барона, надеясь и тут сохранить все привилегии. Больше всего боятся они народно-освободительного движения, которое разгорается на севере.

Насанбат разоблачал ложь и клевету лам и нойонов, раскрывал людям истину. В Урге Насанбат бывал в нелегальном кружке, слушал Сухэ-Батора, Чойбалсана, русских революционеров Кучеренко, Гембаржевского. Теперь он пересказывал все, что узнал об учении Маркса и Ленина, о большевистской партии, о Февральской и Октябрьской революциях в России, о Красной Армии, о том, как сражается Красная Армия России против контрреволюции и интервенции, в которой приняли участие Америка, Япония и Англия. Он говорил о присяге[154], принятой людьми, которые во имя родины поставили перед собой цель, не щадя жизни, бороться за освобождение своего народа от многовекового гнета внешних и внутренних поработителей.

Старики, поговорив с Насанбатом, уходили довольные.

— Мы, темные люди, точно дикие гуси, заблудившиеся в тумане, не знаем, в какую сторону двигаться. Оказалось, что даже ламы-наставники, которым мы верили, вводили нас в заблуждение. Когда мы услыхали правду о Сухэ-Баторе и Чойбалсане, которые борются за нас, за наши права, за наше счастье, когда узнали, что есть у нас верный друг — советский народ, который поможет нам, как брат, будто солнце взошло в темной ночи. Не случайно, право, не случайно еще предки наши говорили, что, по преданию, от России, с севера, придет к нам помощь, освобождение от чужеземного гнета.

А простые скотоводы говорили так:

— Теперь пусть только попробуют забрать наших детей в армию Барона, пусть только попробуют послать сражаться против армии Сухэ-Батора и Чойбалсана или против Советской России! Нашим детям не по пути с Бароном, они повернут свое оружие против него.

Но приезжали и совсем иные гости. Однажды к старику Ивану приехал лама-чиновник в сопровождении телохранителя. Раскормленный, толстый, со знаками отличия, нашитыми сзади и спереди. Минуя кухню, он прямо прошел в горницу. Он искоса бросил взгляд на Чжан-ши, помогавшую Марии готовить обед. Усевшись в горнице, он вытащил из богато расшитого чехла резную нефритовую табакерку, потянул носом белого тибетского табаку, потом выдохнул, словно выпустил клубы белого дыма, и обратился к Петровне с вопросом:

— Есть слух, что у вас живет монгол, изгнанный, как дзолик, из хошуна нойона Лха-бээса, говорят, он возвратился с женой-китаянкой. Это правда?

— Да, у нас живет сын нашего друга с женой и детьми, — ответила доверчивая старушка.

— И чем же он у вас занимается? Долго здесь пробудет? — расспрашивал лама, продолжая нюхать табак.

— Он… он к моему сыну приехал лечиться.

— Ну и где же он сейчас?

— Сейчас вышел ноги размять. Ненадолго. — Чтобы остановить поток вопросов, старушка поспешила подать чай с ватрушками.

Лама отведал угощения. Ел ватрушки, запивая чаем. Несвежим платком вытирал струившийся по дряблому круглому лицу пот.

С улицы вошел раскрасневшийся на морозе Насанбат. Он приветливо поздоровался с гостем.

Лама тут же спросил у Насанбата, почему это он, монгол, живет в русской семье. Насанбат ответил:

— Гамины в Урге посадили меня в тюрьму, здоровье подорвано. Меня послали сюда лечиться. Лекари из Гандана сказали: хорошо уехать в провинцию, астрологи предрекли, что меня должен лечить этот русский доктор. Но так как этот доктор не может приезжать к нам каждый день, я поселился пока у них.

— Вы слыхали, говорят, что Барон-джанджин является перерожденцем Пятого богдо. Что вы думаете об этом? — спросил лама.

— Я всего лишь ученик и ничтожный раб Восьмого богдо. И мне, простому смертному, не уразуметь, как Барон, который возвел на драгоценный престол того, кто является воплощением Восьмого богдо, в то же время сам стал воплощением Пятого богдо. Я еще слыхал — говорят, будто Манджушри-учитель по-иному толкует об этом. Не соизволите ли вы просветить меня?

Лама поспешил заговорить о другом, так как не мог найти выход из затруднительного положения.

Насанбат решил, что не следует осложнять отношении с ламой, и поспешил рассеять его подозрения, преподнес ему хадак с китайской серебряной монетой.

— Прошу вас принять это и помолиться за мое скорейшее выздоровление. Окажите милость благословить меня.

Лама с удовольствием принял и хадак, и деньги, наспех прочитал какую-то молитву, благословил Насанбата и уехал.

После отъезда ламы Никита с улыбкой заметил:

— Ты это хорошо придумал с дарами, да еще попросил благословения у него. Он явно хотел испытать тебя. Ну, ничего. Скоро и на нашей улице будет праздник. Недалек тот час, когда Красная Армия придет на помощь монгольскому народу и поможет монголам освободиться от белогвардейцев и тех, кто им служит.

III

Путь в будущее открыт

Ночь веков расступается,

Тьму веков луч прорезал

Из песни грузинских колхозников

Иду, и мысли понемногу

Яснеют, крепнут на ходу.

Якуб Колас

Старый Лха-бээс делал вид, что слушает тайджи Джамсаранджаба, а сам думал совсем о другом. Все больше давала о себе знать старость; лицо стало дряблым, покраснело. В годы правления маньчжурской династии он съездил в Пекин, наделал там долгов и вернулся со степенью бээса. А хан автономной Монголии повысил его еще на один ранг, он стал бээлом.

"Этот паршивый гнусавый тайджи скоро обойдет меня, — размышлял Лха-бээс. — Во времена автономии он обил все пороги, правдами и неправдами добиваясь звания гуна, и получил его. Автономии теперь уже нет, а он и перед гаминами продолжал плясать, и его назначили хошунным бээсом. Теперь лижет пятки Барону. Что-то получит и за это. Небо не наградило меня потомством. И когда мне придет пора уходить в скалистый дом, этот негодный пес будет прежде всего просить о передаче ему моего места в хошунном управлении.

В юрте сухо, тепло. Пахнет дымком аргала и ароматом темной благовонной свечи. Над догорающими углями стоит серебряный кувшин с чаем, забеленным густым молоком, от чая идет вкусный запах. В северной части юрты по обе стороны от резного киота на инкрустированном перламутром столике черного сандалового дерева тикают часы. Они стучат — чак-чак, — словно кузнечик в траве. Лха-бээс не сводил глаз с шарика бээса на шапке тайджи. Под тиканье часов, под гнусавый голос тайджи Джамгаранджаба он незаметно задремал. Однако, не желая поддаваться мягким объятиям сна, он вытащил табакерку, взял на лопаточку табаку, смешанного с хвойным пеплом, втянул его как следует и, почувствовав, как приятно защекотало в носу, открыл глаза, и сон окончательно пропал. Он не обращал никакого внимания на то, что льстиво гнусавил тайджи. Его слова проходили мимо ушей Лха-бээса.

Джамсаранджаб видел состояние Лха-бээса и недоумевал, что с ним происходит. "Да, этот немощный старик совсем выживает из ума, все на свете забывает и уже почти не понимает, что ему говорят люди. Вот и сейчас, непременно переспросит, о чем я говорил". Однако лицо тайджи оставалось почтительным.

В юрте стало тихо. Только слышалось "чак-чак" — стук множества часов, да еле слышно бурлил чай в серебряном кувшине, стоящем на углях.

— Итак, господин, что вы хотели бы сказать по этому поводу?

Лха-бээс силился вспомнить, на чем остановился тайджи. Он задвигал губами и, дабы не обнаружить свою рассеянность, прибег к маленькой хитрости.

— А вы сами как полагаете, что было бы лучше?

— Думаю, что правильнее было бы поступить так, как я только что изложил вам.

— А как именно?

— Я полагаю, что нужно провести мобилизацию мужчин по большинству сомонов, чтобы набрать должное количество солдат, и хорошо бы повсюду объявить, что каждому, кто пойдет добровольно служить в армию Барона, ежемесячно будет выдаваться жалованье в семьдесят юаней.

"Ах, да-да, он говорил о вербовке солдат, — вспомнил управляющий. Лицо его выражало напряженную работу мысли. — Этот Джамсаранджаб прибыл из Урги в качестве уполномоченного по вербовке солдат в армию Барона. Однако есть ли необходимость в чрезмерной спешке? Сейчас положение в стране весьма неопределенное. Вообще, не попробовав воды, разуваться нельзя. В нашей стране сейчас двоевластие. Гаминов прогнали из Урги, но ведь китайцев больше, чем муравьев в муравейнике, и из-за Стены могут прислать еще солдат. Раз Барон-джанджин присылает уполномоченного мобилизовать монголов в свою армию, видно, не хватает ему русских солдат. Уж не хочет ли он руками монголов схватить красного дракона. Но ведь в России много русских. Недаром у нас поют: "Много ли русских? А много ли рыбы в Орхоне-реке?" Говорят, сейчас в России победили те, кто принадлежит к красной партии. Барон намерен воевать с красной Россией. В Кяхте же образовано так называемое Временное правительство Сухэ-Батора и Чойбалсана. По манифесту, с которым это правительство обратилось к ламам, нойоном и простым аратам, получается, что третье правительство выступает против гаминов, против Барона и против белых русских. Если это правительство одно так решительно выступает против гаминов, против Барона и белых, значит, оно чувствует свою силу. Так за какой же властью идти? Вот бы знать наперед, какая из трех в конце концов одержит победу. Пожалуй, самое лучшее — выждать, пока положение определится", — решил наконец Лха-бээс. Тут на память пришло, как несколько дней назад группа белогвардейцев, проезжая через их хошун, угнала из его табуна десять отборных скакунов, а их старший велел табунщику передать нойону — если понадобится для дела, то не по десять лошадей, а табунами будут брать. От одного этого воспоминания он пришел в ярость. Нет, нужно выждать. Урга далеко. Самое правильное сейчас — это ждать, со стороны наблюдая за тем, что происходит в стране.

— Вы видели манифест так называемого Временного правительства? — обратился он к тайджи.

— Я не признаю это правительство и его декларации. Я — чиновник автономного правительства. По моему скромному разумению, и вы, уважаемый, следуете за богдо-ханом, а не за этими Сухэ-Батором и Чойбалсаном?

— Я верный ученик и слуга богдо-хана. Однако я думаю, не будет ли правильнее подождать с официальной мобилизацией, поскольку есть намерение набрать добровольцев. И если оповестить, что добровольцам будет выплачиваться высокое жалованье — в семьдесят юаней в месяц, — наверное, найдется немало желающих. Управляющий Го уже отправил в сомоны предписание о подготовке к мобилизации, будем считать, что оно остается в силе. Что же касается срока, то пока, я думаю, его не стоит указывать. Тем не менее нужно оповестить всех людей в со-монах, по всему хошуну объявить о вознаграждении добровольцам. Многих оно прельстит.

"Этот старый волк явно хитрит. Похоже, испугался манифеста правительства кяхтинских нищих. Что ж, пусть будет так. Впрочем, в конце концов, мне это на пользу. Вернусь в Ургу, доложу Барону в подробностях об этом выживающем из ума старике и предложу отстранить его от власти. Согласно законам страны, его преемником по своему положению и званию должен стать я".

Джамсаранджаб-тайджи, сохраняя почтительное выражение на лице, сложив ладони, проговорил:

— Последую вашему указанию.

Лха-бээс склонил голову, давая понять, что обсуждение вопроса окончено. Джамсаранджаб-тайджи, исполнив церемониал прощания, вышел.

Адъютант, подал ему лошадь, и они тронулись в путь. Они проехали довольно много, когда заметили на дороге одинокого мальчика. Тот в свою очередь, завидев приближающихся всадников, поспешил укрыться за камнями древних погребений. Зоркий глаз адъютанта различил на мальчике шубу, какие обычно носят служители культа.

— Не иначе как послушник из монастыря. Напорное, сбежал от ламы — учителя.

— Коли так, нужно вернуть его. Не полагается, чтобы ученик убегал от учителя. — Тайджи повернул коня к камню, за которым прятался мальчик.

В самом деле то был маленький послушник. Он жил в том самом хошунном монастыре, где остановился Джамсаранджаб. В рваных гутулах, и стареньком — заплата на заплате — дэле, мальчик испуганно смотрел на двух всадников. На худеньком грязном лице — следы слез.

— Ты куда это направился? — гнусаво спросил Джамсаранджаб.

— Домой, — тихо ответил мальчик.

— Кто тебе разрешил?

Обомлев от ужаса мальчик не издавал ни звука.

— Ага, значит, ты сбежал? Ну-ка, посади его к себе за спину и поедем.

— Я не поеду в монастырь. Учитель забьет меня насмерть, — в больших печальных глазах мальчика заблестели слезы.

— Что? Молчать! — И тайджи приказал слуге посадить мальчика на коня.

Монастырские ворота открыл сам Дамиран-габджи — жирный лама с толстым двойным подбородком, с красным лоснящимся круглым лицом. Увидев Джамсаранджаба, лама поспешил приветствовать его.

— Ваш послушник попался иам на дорого. Видно, бежать надумал. Забирайте его.

— Да-да. Этот негодник убежал с утра, а я остался без слуги, прямо не знал, что и делать. От худа добра не жди. Вот и вам он доставил хлопот. Вы уж простите, пожалуйста! Этот негодник разучился понимать человечески о слова. В третий раз убегает домой. Еще раз прошу извинить, — габджи снова и снова кланялся и лицо его расплывалось в почтительной улыбке. Но стоило ему взглянуть на мальчика, как круглое лицо ламы мгновенно исказила злобная ухмылка, в глазах сверкнули гневные искорки.

— Ну, входи! — прошипел он. Лицо мальчика стало пепельно-серым от страха.

Войдя в юрту, габджи-лама снял со стены сыромятный ремень и приказал маленькому послушнику раздеться.

Мальчонка, весь трясясь, снял заплатанную шубу и остался в коротенькой нательной рубашке, в синей верхней юбке и в рваных штанах из овчины.

— Штаны и рубашку тоже снимай! Дрожишь? Сейчас тебе станет жарко. Если и после этого сбежишь, тогда пощады не жди, — угрожал лама дрожавшему всем телом мальчику. Он был сплошь в синяках и ссадинах. На голове виднелись шишки. Видимо, перед побегом его сильно избили. Он стоял, с дрожью ожидая новых мучительных побоев. Лама дернул мальчика за руку и взял веревку.

— Ну, — он потащил мальчика на улицу, — пошли! — Во дворе он привязал его к столбу коновязи и начал бить.

— Будешь бегать, негодник? Будешь бегать еще? — приговаривал лама, безжалостно истязая худенькое тельце. От боли мальчик весь сжался и, повисая на тонких ручонках, вздрагивал. Его спина, руки, ноги были так исполосованы ремнем, что казалось, будто его с ног до головы обвила красная змея. Бедняжка, стиснув зубы, молча переносил все мучения, потому что знал, — если у него вырвется хоть один стон, лама будет его бить еще более жестоко.

Лама тем временем стал бить сильнее. Сдерживаться больше не было сил, и как ни старался сдержать стоны мальчик, до крови закусив губы, все-таки застонал от боли. Но тут раздался сигнал трубы. Лама прекратил избивать мальчика. Перевел дыхание, отер выступивший пот, отвязал мальчика от столба и пробормотал:

— Твое счастье. Пора на богослужение. А то бил бы тебя до тех пор, пока твои ноги не отучились бы бегать. Вечером вернусь со службы, добавлю еще. А сейчас ступай в юрту. К моему приходу приготовь чай, прибери. — Отдав распоряжения, он удалился на молебен.

Когда вечером габджи Дамиран вернулся после службы, чай был приготовлен, юрта аккуратно прибрана и выметена, но маленького послушника не было. Судя по всему, чай был приготовлен заранее и предусмотрительно поставлен на плиту, он уже начал остывать, значит, стоит уже давно.

"Неужели этот негодник снова сбежал. Не может быть", — подумал лама и стал звать:

— Чоймбол, Чоймбол!

В ответ не слышалось ни звука. Лама сыпал проклятия, но все напрасно — мальчика и след простыл. Лама решил, что изобьет мальчишку еще сильней, когда его доставят в монастырь. А пока развел огонь и поставил подогревать чай.

* * *

Ширчин отправился в китайскую лавку, находившуюся в хошунном монастыре, выменять на лисьи шкуры чаю и муки. По дороге он заночевал у бедной вдовы Тансаг. Еще раньше, когда они были у дзанги Сонома, Цэрэн, бывало, тайком помогала Тансаг. Собирая Ширчина в дорогу, она просила его заехать к вдове и передать ей пол-овцы, топленого масла в рубце. Тансаг несказанно обрадовалась подаркам, благодарила Ширчина и Цэрэн, желала им всяческого благополучия. Семилетний Олзвай и пятилетняя Джалмаг подставили ручонки, и Ширчия насыпал им конфет. Счастливые, улыбающиеся, они сидели у огня.

Олзвай, посасывая конфету, сказал.

— Мама, у нас теперь есть мясо. Свари лапши с мясом. Ты говорила, что мука у нас есть.

Сестренка, вторя брату, тоже запищала:

— Лапши, лапши с мясом!

Свет от горящего очага освещал бедную юрту несчастной вдовы. Он подчеркивал пустоту этого жилища, его бедное убранство, низкое плохонькое старое деревянное ложе с грудой старых дэлов, в которые Тансаг раньше заворачивала детей днем, когда пасла своих коз, а теперь укрывала от холода по ночам. При виде этой бедности щемило сердце.

Наконец долгожданная лапша была готова. Олзвай спросил у матери:

— Мама, а наш Чоймбол сейчас в монастыре тоже ест лапшу?

— Ест, дитя мое, ест, — ответила мать.

— А когда Чоймбол станет большим, кем он будет, мама?

— Образованным, ученым, ламой будет.

— И тогда будет каждый день есть лапшу с мясом?

— Будет. Ну, ешь, сынок, ешь! Не болтай попусту. Гость подумает, что ты не умеешь себя вести, и расскажет обо всем нашему Чоймболу.

Наутро Тансаг, смущаясь, допросила Ширчина передать привезенное им масло Чоймболу.

— Мой сын у габджи Дамирапа. Говорят, этот габджи очень злой человек. Что поделаешь, каким бы он ни был, а все же наш мальчик не испытывает недостатка в еде, как мы. И грамоте учится. Мы здесь и без масла проживем. Благодаря вашей милости мы теперь в достатке — с мясом. Так уж не откажите, передайте масло моему сыну. Он у нас старший, моя надежда.

Выменяв на шкурки чаю, муки, взяв сыну сладостей, Шпрчин зашел к ламе Дамирану.

— Чоймбол дома? — спросил он.

— Нет его. Негодник опять сбежал, видно, истосковался по дому. Вот уже двое суток его нет. Хорошо хоть после временной отлучки вернулся другой мой ученик. А то должен был сам и снег топить, и чай варить, и все по дому делать.

Ширчин решил, что Чоймбол теперь уже наверняка добрался до своих, попрощался с ламой и отправился домой.

У выезда из монастыря он встретился со старым знакомым — стариком писарем из канцелярии — Данигаем, Обменялись приветствиями. Данигай поделился радостпои вестью.

— Я дам тебе почитать одну бумагу. Только ты не показывай ее всем без разбора. Не подводи меня. Через уртонных людей нам из Кяхты передали манифест народного правительства. Вот как! В Кяхте появилось наше народное правительство! Ты же знаком с Сухэ-Батором. Он ездил в Россию за помощью и получил ее. А теперь им удалось потеснить гаминов и в Кяхте находится наше народное правительство. В нашей канцелярии Лха-бээс, его помощник, заведующий канцелярией, чиновники — одним словом, все держат в секрете этот манифест, его запрещено разглашать. Боятся Барона. Но я все-таки для себя переписал этот документ. Дай, думаю, покажу хорошему человеку — порадую. Я и тебе его дам. Только не говори никому, что у меня взял. Я переписал так, что ни одна буква не похожа на мой почерк. На, бери, да не потеряй. Для нас, аратов, этот листок бумаги дороже чистого золота в тысячу лан. — С этими словами он передал сложенный в несколько раз, исписанный лист китайской бумаги.

Ширчин бережно завернул бумагу в платок и спрятал за пазуху. Отъехав от монастыря подальше и степь, он вынул бумагу, расправил ее и начал читать.

МАНИФЕСТ ВРЕМЕННОГО МОНГОЛЬСКОГО НАРОДНОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА

Ко всем аратам, ламам и нойонам Монголии!

Мы призваны избавить Монголию от владычества китайских реакционеров, изгнать вооруженные банды, грабящие население, распространяющие ложные слухи, и установить в Монголии мир и порядок. Мы считаем необходимым созыв представителей всего народа на Великий Хуралдан, который после всестороннего обсуждения сформирует на справедливых началах правительство Монголии и издаст законы, уважающие права человека.

В соответствии с переживаемым моментом и согласно наказам лучших людей страны, сформировано Временное монгольское правительство в составе семи человек. Монголия сбросила иго китайских деспотов, верховная власть в стране перешла в руки самих монголов. Вследствие этого отныне ни под каким видом не следует подчиняться приказам и распоряжениям китайских властей.

Функции монгольского народного правительства будет выполнять Временное народное правительство, посвятившее все свои силы соблюдению и защите интересов народа. Оно верит в свое высокое предназначение, в мужественный монгольский парод и в его прекрасное будущее.

Русские белогвардейцы, возглавляемые генералом Унгерном, изгнаны своим народом за реакционную политику в своей стране. Они подло использовали ненависть монгольского народа к китайским реакционерам и, обманывая народ демагогическими речами об избавлении монголов от китайской тирании и об установлении независимой Монголии, вторглись в нашу страну, заняли Ургу, захватили верховную власть и, запугивая народ, намерены оккупировать всю Монголию. Мало того, обманывая народ лживыми лозунгами о "великой миссии монгольской нации", они мобилизуют монголов в свою армию, чтобы гнать их впереди своих солдат. Они хотят бросить их на войну против России, с которой Монголия издавна состоит в мире и дружбе. Белогвардейцы ставят своей целью реставрацию в России свергнутого реакционного режима. Воюя с китайцами, они вместе с тем намереваются восстановить свергнутое правительство Цинской династии. Применяя силу и обманывая монголов, русские белогвардейцы хотят использовать их для выполнения своих планов — восстановить у себя старый строй.

Делами Монголии должно управлять Временное народное правительство. Русские белогвардейцы должны быть изгнаны из пределов нашей страны в кратчайший срок, тем самым мы освободим ее от произвола белогвардейских банд.

Временное монгольское народное правительство в свое время созовет представителей всего монгольского народа, откроет Великий Хуралдан, поставит на его обсуждение все важные национальные проблемы и подготовит образование постоянного правительства независимого монгольского народного государства. О чем и доводится до сведения всего народа.

Ширчип с удовлетворением прочитал манифест, потом снова расстелил платок, осторожно завернул в него документ и убрал за пазуху. Независимое народное монгольское государство. Слов совсем мало, но они выражают все мечты и помыслы простого скотовода, который, сражаясь в рядах народной армии, страстно желал увидеть в монгольском государстве полноправную счастливую жизнь.

— Независимое народное монгольское государство… — повторял про себя Ширчин слова манифеста, запавшие в сердце. Он нащупал бумагу, которая лежала у самого сердца и, казалось, согревала его. Пока Ширчин читал манифест, верблюд свернул с дороги и стал щипать траву. Любимец Цэрэн, большой сильный верблюд, теперь ровным, мерным шагом шел по направлению к дому. Ширчин думал о том, как обрадуются друзья, когда он сообщит им радостную весть о манифесте.

Солнце клонилось к западу. Вдруг у небольшого пригорка Ширчин заметил на снегу обрывки дола, шапку, гутулы. На земле краснели пятна крови, а за пригорком он увидел человеческую голову. Ширчин понял, что кровь на снегу — следы убийства. Впрочем, гаминов давно уже нет в округе. Может, это прошли белые русские. Что же здесь произошло? Ширчин повернул верблюда, чтобы подъехать поближе, и вдруг остановил животное. Он пристально смотрел на лежавшую на снегу голову. То была голова старшего сына бедной Тансаг, Чоймбола, ее главной опоры и надежды. Наголо остриженная голова мальчика была вся в засохших струпьях и шишках от жестоких побоев изверга-ламы. На левой щеке и темени виднелись кровавые полосы. Один глаз заплыл от кровоподтека, другой был открыт и, выкатившись, с ужасом смотрел ввысь, в синее небо. Рот был широко открыт, на губах настыла кровавая пена. Нижняя губа запеклась, была вся искусана, видимо, он боролся на жизнь и, наверное, звал мать.

У Ширчина замерло сердце и все похолодело внутри, когда он смотрел на голову несчастного мальчика. Он не мог отвести глаз от этой ужасной картины. Много всякого повидал он на войне, но ничего похожего до сих нор ему видеть не доводилось.

Все, что увидел Ширчин на снегу, было следами расправы степных хищников с маленьким послушником.

Внимательно осмотрев следы на снегу, Ширчин понял, что мальчик бежал от волка, но в тяжелых гутулах, видимо, увяз в снегу, и тут его настигла смерть.

Звери догнали Чоймбола на пригорке и, налетев на него, повалили навзничь.

Печальный отъезжал Ширчин от места гибели бедного мальчика. Он думал, как сообщить Тансаг скорбную весть. Ведь это все равно, что влить человеку ледяную воду в уши. Вечером он приехал к Тансаг. Отвечая на ее приветствия, он не смел поднять на нее глаз. Бормотал что-то невнятное. Малыши бросились к гостю, он дал им сладостей. Тансаг заметила, что Ширчин чем-то опечален и сердцем почувствовала, что тот приехал с недобрыми вестями. У нее защемило в груди. Что же это за новость, если он не решается сообщить ее. Уж не случилось ли чего с ее первенцем, которого она отдала в монастырь, чтобы он стал ламой, как это было принято в Монголии с тех пор, как распространилась желтая религия Дзонхавы. Ширчин не хотел начинать разговор при детях, и так как обманывать он не умел, а правду сказать не решался, то он объявил встревоженной матери:

— Я не сумел повидаться с Чоймболом. У ламы спросил, говорит, все в порядке.

После ужина Ширчин, видя, как печально лицо Тансаг, не отважился ранить сердце матери горькой вестью и лишать ее сна. "Завтра скажу", — решил он и, дав попять, что очень устал в дороге, лег пораньше спать.

Утром, когда Тайсаг переливала из котла в кувшин чай, а дети еще спали, Ширчин решился сообщить ей скорбную весть. Не глядя на Тансаг, откашлявшись, он проговорил:

— Чоймбол сбежал от ламы. Домой хотел вернуться, да случилось несчастье — степные волки… — Тансаг, собиравшаяся поставить перед Ширчином кувшин с чаем, опустила его на пол, точно он вдруг стал непосильно тяжел. Она смотрела на Ширчина расширенными глазами, потом молча опустилась на пол и, едва шевеля дрожащими губами, прошептала:

— Степные волки… — Слезы градом покатились из глаз, словно разорвалась нить с жемчужинами. — Степные волки, — растерянно шептала она. — О небо, о владыка! Мужа съел двуногий волк из хошунной канцелярии, старшего сына растерзали степные волки. Когда, что я содеяла плохого? Почему эти степные волки не сожрали мою несчастную голову, если они так уж были голодны? — Она сжимала обеими руками свою голову и тихо причитала.

Ширчину точно нож в сердце вонзили. Он не мог подобрать слова в утешение и сидел молча, в горле у него словно застрял ком. Он только видел, как по засаленному старому дэлу Тансаг катились слезы — жемчужины с разорвавшейся нити.

Наконец Тансаг пришла в себя. Она вытерла слезы. Налила чаю в большую ложку и вышла из юрты, чтобы по древним шаманским обычаям покропить чаем отцу — вечному синему Небу, и матери — Земле. Вернувшись в юрту, она покропила медную жертвенную чашечку перед бурханом и молча поставила перед Ширчином кувшин с чаем и блюдо с арулом и хурутом.

У Ширчина перехватило горло. Он не мог пить чай.

Тансаг, тяжело вздыхая, еле сдерживала слезы.

— Хоть бы на косточки сына посмотреть, — проговорила она.

— Не на что смотреть. Ничего не осталось. Только голова, рука да нога. Я ехал-ехал и совсем неожиданно попал в это место.

— Вы не покажете мне его? Далеко отсюда?

— За то время, пока два раза чай сварится, доехать можно.

— Тогда проводите меня туда.

— Хорошо, — согласился Ширчин.

Она покормила детей, наказала им, как только взойдет солнце, выгнать на гору овец и коз, которых едва десяток набирался, потом она села на единственного своего верблюда и последовала за Ширчином. Когда они выехали к низенькому бугорку, Ширчин остановился: здесь.

Тансаг сошла с верблюда и преклонила колени перед головой сына. Осторожно, нежно, точно боясь причинить боль, она гладила шрамы, засохшие рубцы от побоев жестокого ламы, провела по левой щеке до лба по темному следу, оставленному ударом ремня. Она шептала утешения, словно живому, причитала над безжизненной головой сына, над его измученным страданиями худеньким лицом со следами слез.

— Бедный, несчастный мой! Сколько же мук вынес ты из-за меня, неразумной. Твоя недостойная мать по неведению отдала тебя жестокому ламе с каменным сердцем и не знала, в каком ты был аду. О, горе, горе мне! Пусть мучения, которые ты испытал, обрушатся на мою голову! Кровиночка моя! У жестокого ламы ты умывался своей теплой кровью, вместо учения получал побои, а твоя несчастная мать думала, что ее дорогое дитя в монастыре постигает науку, благодаря милости служителей сыт, обут, одет, живет в тепле. Станет мой сын ученым, думала я. Как же я заблуждалась! Сыночек мой, это я на смерть тебя послала. О, горе, горе мне! — сокрушалась Тансаг.

Она расстелила большой платок и завернула в него останки сына, его шапку, изжеванный острыми волчьими зубами пояс. Потом она села на верблюда и в сопровождении Ширчина двинулась к югу, к сопке, на склоне которой громоздились камни древних погребений.

— Это хорошее место. Здесь похороню сына. Старые люди говорят, что покойных нужно хоронить головою к горе, ногами к степи. Вот и положу останки сына здесь. Но молебен не пойду заказывать. Если есть небесный бур-хан, то он почтет, что молитвы из уст скорбящей матери чище, чем молитвы жестоких лам, погубивших моего сына. Не пойду я к ламам просить, чтобы указали мне, в кого воплотится душа моего сына.

Дома Тансаг радостно встретил маленький Олзвай.

— Мама, я пас овец и коз вон на том склоне, — мальчик показал в сторону горы. Заметив опечаленное лицо матери, Олзвай спросил:

— Мама, ты где была и почему у тебя такое лицо?

— Я ездила к твоему старшему брату. Он теперь бурханом стал.

— Папа в канцелярию уехал и бурхаиом стал. Старший брат — в монастыре тоже стал бурхаиом. Мама, никуда не езди больше, а то ты уедешь куда-нибудь, станешь бурханом, как же я один дома буду? Я не люблю, когда люди становятся бурханами. Я маму свою люблю.

Ширчин, сочувствуя горю женщины, растроганный наивным участием малыша, сказал Тансаг:

— Мы с Цэрэн были бы очень рады, если бы вы перекочевали к нам. Для через два-три я возьму верблюдов и приеду за вами.

— Как вы добры к нам, несчастным, обиженным судьбой. Если мы не будем вас стеснять, я с радостью перекочую к вам.

— О чем вы говорите? Значит, готовьтесь!

На полпути к дому Ширчин встретился со стариком, Хэрийн Бором. Старый холостяк ехал на большом белом верблюде. Через верблюда по всем правилам была перекинута туша антилопы-самца с длинными рогами и как попало брошена лиса. Старик выглядел воинственно с палашом в металлических ножнах у пояса, с японским ружьем, свисавшим дулом вниз.

Обменявшись с Ширчином приветствиями, старик заговорил с прибаутками:

— В простой юрте своей совершил жертвоприношение обладательнице духа очага, и вот явилась мне милость с севера — верблюд из страны Черных Токмаков, скорострельное ружье и острый-преострый нож из страны Железных гор. Освящал я свое седло, и вот, видишь, едет твой старик с доброй добычей — с антилопой рогатой да с лисой востроухой. К ничтожному твоему старшему брату, всю жизнь ходившему пешком, удача повернулась лицом. В конце первого месяца весны сражался я с гаминами, и достались мне тогда это ружье, палаш и верблюд, на котором я езжу теперь, да еще доха, которой я теперь укрываюсь. А старое кремневое ружье, что отливал непальский мастер да шлифовал олетский мастер, повесил отдыхать на стену. — Старик показал на антилопу и лису — сегодняшнюю добычу ружья.

— Ну а ты что видел, что слышал новенького? — спросил старик у Ширчина. Ширчин решил о самых радостных новостях рассказать в конце, а пока рассказал о том, что ездил в хошунный монастырь, выменял у китайца на лисьи шкурки чай и муку, поведал о том, что у бедняжки Тансаг волк сына растерзал.

— Вот оно как… Я отдам им эту антилопу. Меня ведь никто не ждет в моем убогом жилище. Поеду-ка к этим несчастным сиротам, поживу там, пока ты за ними не приедешь. Как-никак, а все-таки будет опора. Говорят, подкорми изнуренную клячу — добрым конем станет, помоги сироте — человеком станет. Десять тысяч раз верно твое решение помочь семье Тансаг, несчастным сиротам. И я поселюсь где-нибудь с краю около вас. Ты дай мне верблюда — старую юрту свою перевезти. Кочевать вместе легче, чем поодиночке. Чем по отдельности каждому бедовать в степи, лучше трем семьям объединиться. И я буду присматривать за скотом. Будем помогать друг другу. Не так ли?

— Согласен. Сначала перевезу семью Тансаг, а потом тебя, — ответил Ширчин. Вот тут он и рассказал о самой радостной новости — о создании Временного народного правительства и прочитал старику манифест.

— Ну, Ширчин, порадовал ты меня! Недаром с утра у меня дергалось веко. Думал, к удачной охоте примета, оказывается, вот что это предвещало — радостную весть. Прочитай-ка ты мне еще раз эту замечательную бумагу. Я внимательно послушаю, запомню да расскажу о ней всем соседям-братьям.

Ширчин снова медленно и отчетливо прочел манифест. Потом поделился услышанными от жителей хошунного монастыря сведениями о том, что приезжал Джамсаранджаб-тайджи набирать солдат в армию Барона, который намеревается двинуться с боями на север против России и против монгольского народного Временного правительства.

— Говорят, пока будут брать в эту армию только добровольцев. Ходят слухи: в месяц им семьдесят юаней жалованья будут платить. Но желающих что-то нет. А как станет известно о манифесте народного правительства, то и палкой никого не загонишь в армию Барона.

— Получается, наш Лха-бээс, узнав о манифесте, не отважился объявить мобилизацию в армию Барона. Хитер старик! Но он сделал это не потому, что собирается признать народное правительство. Что для наших нойонов правда и справедливость? Он опасается, что правительство поддержит народ. Кабы не это, Лха мобилизовал бы всех в армию Барона — и лам и женщин. Да, нужно во все айлы сообщить новость, пусть все узнают о создании нашего народного правительства, чтобы Джамсаранджаб не смог найти ни одного добровольца в армию Барона. Люди хотят мира и счастья. Прежде всего покажи этот манифест старику Лузану. Он поможет и подскажет, как распространить его. Да, действительно, прекрасные это слова: собрать на Великий Хуралдан страны представителей народа.

Монголия должна стать государством, которым будет управлять народ. Эти слова для меня дороже солнца, краше жемчуга. Помнишь, в прошлом году, охотясь осенью на тарбаганов, мы говорили: когда же у нас будет свое правительство? Вот и дожили мы с тобой. Как говорится в старых сказках, плохим временам — конец, добрым временам — начало.

IV

Неожиданная встреча

Где добро — там молоко; Где зло — там кровь.

Народная пословица

Ширчин рысил к дому, волоча за собой длинный укрюк[155]. В лицо хлестал упругий холодный ветер.

"Дома сейчас тепло, хорошо. У Цэрэн всегда наготове горячий чай, она ведь ни минуты не посидит без дела, — думал Ширчин. — А наш старик, этот второй сын Вана, вернулся с овцами с пастбища и сейчас, верно, греется у огня, а потом будет пить чай. Тесновато у нас стало, пол-юрты заняли ягнята. Пришлось для них еще маленькую юрту поставить. Теперь окот подходит к концу. Еще штук десять овец и коз должны окотиться. Горячая была пора, всем досталось, зато старались не напрасно — все ягнята и козлята крепкие, здоровые. Удачный год — скот в тело, травы на пастбище хватает".

Перевалив через пригорок, Ширчин издали увидел, что к его юрте мчатся два всадника. Один — в военной форме, с коротким кавалерийским ружьем через плечо.

"Военный? Посыльный в сопровождении уртонщика? Почему же они свернули с улясутайской дороги и едут к моей юрте? Проводят мобилизацию в армию Барона? Или, может, новые подати на военные нужды собирают?"

Пока Ширчин пытался разглядеть всадников, то подъехали к его дому. Кто-то вышел из юрты, чтобы придержать собаку. Кажется, Цэрэн. "Значит, старика Вана нет", — подумал Ширчин и, хлестнув коня, во весь опор поскакал к дому. В юрте слышался чей-то сиплый сердитый голос.

Быстро привязав копя, Ширчин вошел в юрту. Цэрэн сидела на восточной стороне у очага, в страхе прижимая к себе Тумэра. В северной половине, скрестив поги, расположился рябой офицер со шрамом на левой щеке. Рядом с ним сидел Дуйнхар, тоже скрестив ноги так, что колени доставали до ушей. Увидев Ширчина, он надменно процедил:

— Вот и хозяин пожаловал собственной персоной.

— Ты Ширчин? — Не ответив на приветствие Ширчина, рябой обрушил на него град вопросов: — А где же ваш паршивый гамин? Ты почему это держишь в доме врага нашей религии и государства? Не знаешь указа богдо и распоряжения Барона, не слышал, что китайцу жить рядом с монголом запрещено? Это что же такое?

— Этот человек вовсе не враг нашей религии и государства. Что касается меня, то я вообще не слыхал об указе богдо, который запрещает монголу жить вместе с китайцем, — сухо ответил Ширчин, раздраженный этим допросом, и сел на кровать Цэрэн.

— Вот как! Не слыхал? Зато теперь узнаешь. У негодного врага иноверца-гамина, осквернившего своим грязным дыханием твой очаг, ты должен вырвать сердце, и в знак того, что ты верный ученик и раб богдо и следуешь его указаниям и строгому приказу его сподвижника Барона, ты преподнесешь нашему нойону уши этого гамина.

— Я не убийца, — едва сдерживая закипевший гнев, ответил Ширчин.

— Поганый раб! Ты осмеливаешься дерзить? Как смеешь ты противиться приказу высших? — заорал рябой. Выпучив глаза, он выхватил из деревянной кобуры маузер. — Или ты сейчас же, на моих глазах убьешь негодного китайца, или — видит небо! — я твои уши преподнесу нашему нойону. — Рябой направил маузер в лицо Ширчину. Рука у него дрожала и маузер прыгал то вниз, то вверх. Цэрэн, крепко прижимавшая к себе сына, замерла от страха. Лицо ее стало пепельным, губы шевелились, но она не могла вымолвить ни слова.

В юрте застыла тревожная тишина, слышалось только, как ягнята хрустели сеном, привязанным к решетке у стены. Ширчин, не мигая, смотрел на черное маленькое отверстие, откуда каждую секунду может вылететь смертельная пуля. "Если прыгнуть и выбить у него оружие? — подумал он. — Нет. Рядом Цэрэн с сыном. Вдруг шальная пуля попадет в них", — И Ширчин не двигался с места.

— Мы не уйдем от тебя до тех пор, пока ты не исполнишь приказ и не выдашь нам паршивого гамина живым или мертвым, — сказал Дуйнхар. Он мягко отвел руку офицера. — Пусть великий батор успокоится. Этот человек найдет и выдаст нам гамина.

— Ладно. Пусть будет так! — офицер опустил маузер. Пока он будет искать гамина, свари нам мяса и дай архи, — приказал он Цэрэн.

Цэрэн вопросительно взглянула на мужа.

— Уважаемый господин, архи у нас нет, а мясо мы сейчас сварим для вас, — вмешался Ширчин.

— Что ж, тогда вместо архи напьемся крови твоего гамина, — с холодной улыбкой проговорил офицер. Кивнув Цэрэн, добавил: — а ты поджаришь его сердце.

— Пока жив, не допущу такого. Я был в армии, сражался с гаминами за свое монгольское государство, не щадя жизни. Но никогда я не трогал мирных простых китайцев. Если старик повинен в каком-либо проступке, пусть его судят в соответствующем государственном учреждении, — смело сказал Ширчин.

— Нам удалось узнать, что твой гамин уехал к старухе соседке. Покажи нам, как проехать к кочевью старухи. Мы сами во всем разберемся.

Дуйнхар не дал ему договорить.

— Уважаемый батор, я знаю эту старуху. Она живет здесь поблизости, за восточным перевалом.

— Тогда поехали. — Офицер поднялся, взял ружье.

— Бедный Ван, они убьют его, — горестно прошептала Цэрэн.

— Я попробую спасти его, — тихонько ответил Ширчин и вышел вслед за пришельцами. Цэрэн проводила мужа и молча стояла у порога.

— А, и ты с нами едешь? То-то же, приказы нойона надо выполнять, — засмеялся офицер.

Въехав на невысокий перевал, Ширчин оглянулся. У юрты стояла Цэрэн с маленьким сыном, она молитвенно подняла правую руку.

— Вон стойбище старухи Дэджид, — Дуйнхар показал кнутом на три серые юрты, укрывшиеся в маленькой лощине. Ширчин увидел возле коновязи коня Вана и вспомнил о древнем обычае: старая женщина, вырастившая детей, дожившая до внуков, может взять под свою защиту человека, попросившего у ее очага даровать ему жизнь. Жизнь Вана в ее руках, — сказал себе Ширчин и поскакал за военным и Дуйнхаром.

Огромный пес с лаем выбежал навстречу.

— Придержи собаку! — закричал Дуйнхар и остановился у коновязи. Из большой юрты, называемой "Большая западная", вышли Ван и высокая величавая старуха. Лицо ее еще не утратило былой удивительной прелести.

В семье Ширчина ее называли Восточной бабушкой, так как их весеннее стойбище было расположено на запад от этих мест. Из соседних юрт вышли две молодые статные женщины, за ними высыпали ребятишки. Они отогнали собаку.

— А-а, проклятый черный гамин, вот ты где укрываешься? Скоро ты превратишься в дохлого паршивого осла, а пока попробуй, каков на вкус мой кнут, — офицер замахнулся тяжелым кнутом. Ширчин, сверкнув глазами, рванулся вперед, чтобы прикрыть Вана, но старая женщина опередила его.

— Войди в юрту, — толкнула она старика. — Быстро в юрту! — сказала она, заслонив его от рябого. — Вы хоть и чиновные люди, — сердито обратилась она к пришельцам, — и все же не полагается приехать в чужой айл и, не справившись, как живы-здоровы хозяева, набрасываться на человека. Разве так поступают порядочные люди? Прошу вас пройти в дом, отведать чаю, угощения. Расскажите нам, откуда вы, кто, по какому делу. Так у нас заведено.

Рябой офицер, пробормотав что-то про себя, бросил поводья Дуйнхару. Тот угодливо подхватил их и привязал коня. Рябой, переваливаясь, как утка, зашагал к юрте.

Навстречу ему вышел широкоплечий старик Ендон, когда-то они вместе с Ширчином служили в армии. Он ввел перепуганного Вана в дом, поздоровался с офицером, но тот, не ответив, прошел мимо. Ендон неодобрительно посмотрел ему вслед.

Рябой вошел в юрту. Скрестив поги, он важно уселся в северной половине.

— Мы приехали по приказу Джамсаранджаба-бээса, — заявил он, обращаясь к хозяйке дома.

— Мы с Ширчином хорошо знаем Джамсаранджаба-бээса. Молодец против овец, а против молодца… Ему, что же, человечьего мяса отведать захотелось, что он велит людей за горло хватать! — резко отозвался Ендон. Офицер потянулся было за маузером, хотел что-то крикнуть, да поперхнулся, закатился кашлем, побагровел и не мог вымолвить ни слова. Восточная бабушка, взглянув на Ширчина, спросила:

— И ты тоже за этим пожаловал?

— Нет, я пытаюсь, если сумею, спасти жизнь безвинного человека. Коли не сумею, то свою отдам.

— Слова, достойные мужчины. Ну, служивый, если ты монгол и уважаешь обычаи предков, слушай, что скажу тебе я, старая женщина. Этот обычай предков не мы с тобой устанавливали и не нам с тобой его рушить. Этого человека, — она кивнула в сторону Вана, — все мы знаем, он и мухи не обидит. — Величественная старуха поднялась, сняла свою шапку, висевшую на стене, и держа десятью пальцами, надела ее, затем важно и не торопясь села перед огнем, взяла с медной тарелки кусок масла, бросила его в огонь, и огонь ярко вспыхнул. Старуха взяла щипцы, коснулась кончиками их очага и торжественно произнесла:

— По древнему обычаю, которому следуют и хан и простолюдин, чужестранец, если он пришел сюда и доверил жизнь огню очага, который почитали предки, наследовали внуки, если он вкусил пищу предков — ту, что сделана из молока, я мать — хранительница очага — беру под защиту жизнь этого человека.

Огонь широкого и большого очага моего,

Которому приносят в жертву белую овцу,

Тучную и с желтой головой,

Огонь, некормленный маслом топленым,

Живущий желтым ковылем,

Высеченный из кресалп отцом,

Раздутый дыханьем матери,

Огонь, чей отец — твердое железо,

Огонь, чья мать — крепкий кремень!

Светлоокая Мать-царица Огня,

Что взрастила сыновей моих с могучей шеей,

Что взрастила невесток моих с косами длинными,

Что взрастила дочерей моих с волосами густыми,

Просьбу свою приношу тебе я!

Призри и защити этого сына чужой страны,

Что жизнь свою доверил огню сынов и внуков моих!

У огня моего жилища да не посмеет

Суд свой творить и сам великий хан!

У огня моего жилища да не дерзнет

Творить расправу и сам могучий владыка!

— Да сбудется благопожелание твон, — воскликнул старый воин Ендон, как только старая женщина кончила обряд, и грозно добавил: — Пока живы мы — твои братья, мы не позволим осквернить очаг твоих потомков.

Рябой офицер заметно смутился и переменил позу. Теперь он сидел, поджав под себя левую ногу, а правую поставил на ступню, согнув в колено, что означало: он уважает хозяев и готов последовать обычаю и защитить очаг этого дома. По обычаю монголов, если гость сидит ближе к западной половине юрты, то он ставит согнутую в колено левую ногу, если же он сидит в восточной половине, — правую.

— Есть указ богдо и строгий приказ Барона, который запрещает китайцу жить с монголом под одной крышей. Мы не будем убивать этого китайца, только доставим своему нойону, — пробормотал рябой.

— А не вышел ли приказ, запрещающий носить одежду из шелка и тканей, сделанных китайцами, запрещающий пользоваться для приготовления пищи их котлами? Может, мы должны ходить голыми, как антилопы, и есть сырое мясо, как звери? Поезжай к своему нойону и скажи, что этого человека взяла под защиту старая мать, вырастившая не только сыновей, но и внуков.

Рябой офицер молча встал и вышел. За ним, словно побитый, поджавший хвост щенок, последовал Дуйнхар. Старик Ван упал на колени перед Восточной бабушкой.

— Подымись, встань! Старый человек, негоже тебе стоять на коленях передо мной. Если мы, простые люди, не поможем друг другу, кто же нам тогда поможет? Пока ты в этой юрте, я сумею защитить твою жизнь, но в открытой степи будь осторожен. Плохие люди могут подстеречь тебя. — Не успела она проговорить это, как в юрту вошел смуглый краснощекий мальчик и, подойдя к сидевшему в западной половине Ширчину, шепотом сказал:

— Ширчин-гуай, этот сердитый посланник зовет вас. Дуйнхар-гуай посоветовал ему взять вас к начальнику.

— От плохого человека — только плохое, от обгорелого дерева — сажа. Ишь, успокоиться не могут. Будь осторожен, Ширчин. На, свези начальнику молока. Он не посмеет на молоко ответить кровью. — Старуха подала ему кожаный бурдюк. — И пусть черные намерения этих людей станут белыми, как молоко.

По дороге рябой офицер и Дуйнхар ни единым словом не обмолвились с Ширчином. Подъехав к старым палаткам, окружавшим военные казармы, офицер в одной из них оставил Ширчина, а сам вдвоем с Дуйнхаром пошел на доклад к Джамсаранджабу. Его юрта, согласно обычаю, стояла в центре круга палаток, большая, с красным верхом, со знаменем у дверей. Старый солдат, гревший чай у входа в палатку, где оставили Ширчина, рассказал, что они остановились здесь на отдых по дороге в Улясутай.

— Ты не молоко ли везешь? Может, дашь немного — чай забелить, — попросил старик. — Как это тебя угораздило с нашим полусотником столкнуться? Зверь, совсем на человека не похож. Солдаты прозвали его чудовищем-тайджи. Они с Джамсаранджабом один другого стоят, моментально спелись. Однако тебе повезло: Максарджаб приехал.

Ширчин, услышав имя командующего, с которым вместе воевал, очень обрадовался и хотел было расспросить о нем старого солдата, но тут в палатку вошел молодой, солдат.

— Кто Ширчин? Нойон тебя вызывает.

Подхватив бурдюк с молоком, Ширчин двинулся за солдатом к юрте нойона.

На самом почетном месте сидел Максарджаб, пониже — Джамсаранджаб, он очень постарел, обрюзг. Он угодливо заглядывал в лицо Максарджабу, но на приветственный поклон Ширчина, против обычая, не сказал ни единого слова и, нахмурив брови, холодно спросил:

— Негодный раб, как ты смеешь укрывать у себя гамина?

— Постойте, — остановил его Максарджаб. — Кажется, это мой бывший солдат. Ты служил у меня?

— Да. Начиная со дней штурма Кобдо. А потом на юге, — ответил Ширчин.

— Что за гамин у тебя скрывается? Мне сказали, что ты скрываешь у себя врага. Я хочу знать истину, хочу услышать всю эту историю из твоих уст. Выслушаем его? — обратился он к Джамсаранджабу.

— Я совершенно с вами согласен, — поспешно ответил тот.

— Тогда расскажи подробно обо всей этой истории, чтобы все наконец стало ясно.

Ширчин, ничего не скрывая, рассказал обо всем, что случилось со вторым сыном Вана. Максарджаб время от времени хмурился и смотрел на сидевших у двери полу сотника и Дуйнхара. Ширчин закончил свой рассказ.

— Так, теперь мне все ясно. На поле битвы я не щадил врага. Но на безоружных, ни в чем не повинных людей руку не поднимал. Ширчин, тебе и Восточной бабушке за спасение невинного человека — моя благодарность. Передай ей от меня этот хадак. — И он вытащил из-за пазухи длинный хадак.

Ширчин почтительно принял из рук своего бывшего командира хадак.

— Возьми и от меня хадак, передай старушке, — заискивающе улыбаясь Максарджабу, Джамсаранджаб передал Ширчину еще один хадак.

Полусотник и Дуйнхар, видя, как повернулось дело, сидели ни живы ни мертвы от страха.

Ширчин совсем осмелел и преподнес Максарджабу бурдюк с молоком.

— Этот кожаный бурдюк с молоком наша Восточная бабушка послала вам.

— Ну и старуха, ей бы министром быть. — Максарджаб засмеялся. — Решила молоком тебя от бандзы защитить. Что ж, прими молоко, — кивнул он адъютанту. И так как не положено посуду пустой возвращать, наполни ее сладостями, — распорядился Максарджаб. — Ты, Ширчин, теперь отвечаешь за жизнь старика. Если с ним что-нибудь случится, ты будешь ответ держать. Много в вашем сомоне простых мирных китайцев?

— Всего пять человек. Добывают чашку еды своим горбом.

— Значит, за жизнь и имущество этих пятерых ты теперь в ответе. — Максарджаб, заметив изумление на лице Ширчина, улыбнулся. — Мы выдадим тебе охранную бумагу с печатью нашего военного ведомства. Согласно этому документу, все — военные и гражданские — чиновники, без различия званий, должны оказывать тебе содействие. Понял?

— Понял!

— А теперь есть дело к уважаемому старшому брату, — командующий обратился к Джамсаранджабу. — Нужно наказать этих людей, которые осквернили ваше воинское знамя, оклеветали мирного китайца. Клеветника Дуйнхара и полусотника Цэвэла перед строем наказать двадцатью пятью ударами бандзы, — сказал он сурово и громко.

Солдаты вывели перепуганных полусотника и Дуйнхара, у которого лицо стало землистого цвета.

Вскоре прозвучал сигнал на построение. А потом донеслись удары бандзы и стоны провинившихся.

V

Народная армия-освободительница вступает в столицу

Победно реет над моей страной

Взметенное октябрьским ветром знамя.

Шалва Алхаидзе

Утром двадцать восьмого числа среднего месяца лета одиннадцатого года [156] министры собрались на чрезвычайное заседание правительства. Вся площадь перед большой юртой была занята верховыми лошадьми министров и сопровождающих их лиц. Бронзоволицые министры церемонно раскланивались и проходили в большую прохладную юрту. Прислуга обносила их чаем, сушеными фруктами, конфетами, печеньем.

Исполняющий обязанности премьера, в данное время находившегося по делам на западе страны, министр Цэрэндорж-хутухта сидел на почетном месте на стуле со спинкой; он открыл заседание.

— Уважаемые господа министры! В нынешние треножные тяжелые времена мы с вами должны безотлагательно решить важный государственный вопрос. Вероятно, вы все уже знаете, что войска Барона-джанджина, отправившегося на север, потерпели серьезное поражение от русской Красной Армии и монгольской армии Сухэ-Батора и Чойбалсана. Монгольские солдаты из войска Барона, захватив оружие, разбежались из разбитой армии и группами и поодиночке стекаются в Ургу. Довожу до вашего сведения, что отряды Сухэ-Батора и Тумэр-Батора[157] продолжают с боями теснить войска белой гвардии.

Как явствует из заявления командования русской Красной Армии, их части перешли монгольскую границу по соглашению с Временным правительством в Кяхте для уничтожения белогвардейских войск. Сейчас отряды Красной Армии вместе с армией Сухэ-Батора движутся к столице. Согласно полученным памп донесениям, войска народного Временного правительства вместе с русской Красной Армией вечером двадцать седьмого числа достигли Урмуктая. Заместитель Барона — командующий Джамбалон[158], пытался перерезать им путь, дабы не допустить до Урги, но ему это не удалось, и минувшей ночью, узнав, что монгольские и русские войска совсем близко от Урги, он сел в машину и, захватив с собой знамя и печать командующего, удалился на юго-восток. Белогвардейские части последовали за заместителем командующего, забрав все оружие, которое было в Урге.

Могучая народная армия, победившая войска Барона, подходит к Урге. Население Урги, испытавшее тяжкие притеснения, настрадавшееся при Бароне, запуганное гаминами, в тревоге не знает, насколько можно верить слухам, ведь говорят, что русские несут с собой еще большую опасность. Я получил сообщение, что Красная Армия вместе с армией Сухэ-Батора приближается к столице. Богдо-хан как глава Монгольского государства, которому возвращены все права, упраздненные гаминами, разъяснил, чтобы люден не пугал приказ народного Временного правительства. Сейчас китайское население Урги в панике: говорят, что народные регулярные войска уничтожат всех китайцев. Эти слухи распространяют гамины, которые надели гражданское платье и живут в столице под видом простых китайских граждан.

Сейчас можно ожидать и акции со стороны дезертиров из армии Барона, которые тоже боятся Красной Армии и всячески запугивают людей. Положение в стране таково, что мы — правительство — в интересах мира и спокойствия в Урге должны найти и принять соответствующие меры, нужно безотлагательно решить, как будем относиться к приближающейся народной армии, Временному правительству.

— Нужно мобилизовать поголовно все население Урги, пополнить войска монгольскими солдатами из армии Барона и быть готовыми сражаться до конца, — сказал гун Найдан, носивший звание "доблестного полководца".

— "Сражаться до конца"… Теперь поздно заниматься пустыми речами, — язвительно заметил военный министр Доржцэрэн. — Уважаемый князь, с кем вы, собственно, собираетесь сражаться? Трудно предположить, что отряды мобилизованных ургинцев с влившимися в них деморализованными беглецами из разбитой армии Барона будут похожи на армию. И вы собираетесь с этим войском выступить против народной армии? Неужели вы думаете, что население Урги выступит против народной армии Сухэ-Батора?

Слово взял заместитель министра юстиции Гурсорон-дзонгомбо:

— Если мы выступим против народной армии, которая во всеуслышание объявила о своих целях, мы все — министры монгольского правительства во главе с богдо-ханом — предадим интересы своей родины. Если в борьбе двух правительств одного государства прибегнуть к помощи армии, то, конечно, можно выяснить, на чьей стороне сила. Но не зная, к какому из двух правительств лежит сердце народа, развязать борьбу, крушить все, не различая, где нефрит, где булыжник, — можно оказаться в положении похуже, нежели при гаминах и Бароне. Посему я вношу следующее предложение. Для того чтобы принять меры предосторожности, нужно разоружить всех солдат, бежавших из армии Барона, и предотвратить бунтарские вспышки. Столичное правительство не должно допустить никакого противодействия русской Красной Армии и армии монгольской народной партии. Считаю необходимым объявить всем приказ — не оказывать сопротивления идущим с севера монгольско-русским войскам и затем начать переговоры с командованием победившей армии.

Министр иностранных дел, управляющий делами Шабинского ведомства чин-ван лама Дашджав сказал:

— В это тревожное время нужно просить владыку богдо обезвредить мятежные силы, совершить обряд вручения наших судеб гению-хранителю Чойджину в столичном монастыре Гандан, кроме того, просить лам монастыря Дашисамлин вознести жертвоприношения опоре религии и государства Гэсэр-хану.

Заместитель премьера слушал выступление, прикрыв глаза, всем своим видом показывая, что обдумывает какое-то решение. Как только министры, заместители министров закончили свои выступления, он медленно открыл глаза и, не поворачивая головы, обвел взглядом присутствующих.

— Уважаемые господа министры, я внимательно слушал ваши мудрые речи на благо нашей драгоценной религии и народа. Многим из вас известна политика белого царя. Мы все имели возможность видеть, что представляет собой военный представитель белого царя — Барон. Гамины лишили нашу страну прав, арестовали богдо и так далее. Все это произошло у нас на глазах. Если мы окажем сопротивление народному Временному правительству, изгнавшему гаминов с севера, разгромившему Барона, и попытаемся вступить в сражение с народной армией, мы потеряем поддержку народа. Над этим следует задуматься. Надо проявить миролюбие. Ураган с корнями вырывает большие деревья, но не причиняет вреда траве, стелющейся под его могучим дыханием.

Итак, я думаю, что выражу ваше единое мнение — правительство призывает не оказывать сопротивления войскам народной партии Сухэ-Батора и Красной Армии и приказывает разоружить монгольских солдат, бежавших из армии Барона и прибывших в Ургу. Оружие должно быть сдано в арсенал. Я доведу до сведения богдо-хана нашу единодушную просьбу — просьбу всех его учеников и рабов — о проведении в храмах и монастырях обрядов ради установления спокойствия и умиротворения масс. Попросим лам столичного монастыря Гандан; пусть они совершат жертвоприношения Гэсэр-хану, искоренителю десяти зол. Вместе со служителями моего монастыря мы будем молить своего гения-хранителя об избавлении страны от тяжких страданий смутного времени, о спокойствии народа.

В тот же день богдо-хан спешно издал послание ламам столичного Гандана и Маймаченского Дашсамданлина. Конные адъютанты рысью поскакали из Зеленого дворца в сторону Гандана, монастыря Дзун-хурэн — повезли ханское послание, где подробно указывалось, как совершать жертвоприношения гению-хранителю и искоренителю зол. Множество лам дни и ночи трудились над изготовлением бесчисленного количества балингов — фигурок из ячменной муки и масла, необходимых для совершения ритуала.

На улицах столицы, на базаре толпы людей окружали аратов, приехавших из тех мест, откуда двигалась регулярная армия Сухэ-Батора. Их забрасывали вопросами.

— Большое войско движется. Наши монгольские цирики и русские красноармейцы дружны, как родные братья. Дисциплина в армии поразительная. Мы нигде не слыхали, чтобы они кого-нибудь обидели или хоть самую малость — пылинку из-под ногтя — взяли у кого-нибудь для себя. Вот какие это солдаты!

— Видели мы маньчжурских солдат. Видели и гаминов. Побывали под русскими белогвардейцами Барона, но таких солдат, как солдаты народной партии Сухэ-Батора и русские красноармейцы, видеть не доводилось. Вот что значит народная армия! — с восхищением говорили араты.

Первого числа последнего летнего месяца смешанный головной отряд монгольских и русских войск вступил в Ургу. Отряд занял все важнейшие учреждения города: телеграф, телефонную станцию, почтамт и радиостанцию, построенную гаминами за городом; монголы называли ее "Три мачты".

Дисциплинированность, выправка солдат, их добротное снаряжение вызывали восхищение у ургинцев. Старики говорили, что правительство, создавшее такую армию, не может быть плохим. Это поистине настоящая священная народная власть. Свершилось! Поднялась сила власти нашего народа, пришло ей время занять столицу своего государства.

Наслышавшиеся еще при гамнах фантастических россказней о зверствах красных и пережившие ужасы белогвардейщины, китайские купцы Девяти улиц Урги, Маймачена были поражены дисциплинированностью бойцов народной армии и красноармейцев. Богатые торговцы, желая застраховать себя от мародерства солдат, явились с подношениями к прибывшему с головным отрядом войск усатому коменданту столицы, назначенному народным правительством, и были крайне изумлены: комендант наотрез отказался принять их подношения, однако заверил купцов, что в городе будет сохраняться порядок и они могут быть спокойны. Одни верили ему, другие сомневались.

За купцами потянулись к коменданту и нойоны. Но сами, а через своих чиновников они приветствовали коменданта и заверяли в своей искренней радости по поводу благополучного прибытия первого отряда великой армии. Все просили только об одном: не притеснять народ и священнослужителей.

— Народу не следует бояться своей народной армии! И ламам нечего опасаться притеснений, если они сами не будут замышлять ничего дурного против народной власти.

Третьего числа последнего летнего месяца в Ургу вступили основные части монгольской народно-освободительной армии и Красной Армии. Весть о вступлении армии Сухэ-Батора молниеносно облетела столицу. Пешие и конные, женщины и мужчины, обгоняя друг друга, спешили навстречу войскам, подходившим с западной окраины города.

Толпы народа стояли стеной по обеим сторонам дороги. Здесь были и замужние женщины, в ярких дэлах, с причудливыми прическами, возвышающимися, как рога горного барана; и молодые девушки в самых разнообразных головных уборах — в торцогах со свисающей красной кистью, в бархатных шапках с высокой остроконечной тульей, с цветными лентами. Тут были и старые и малые, бродячие музыканты и певцы, нищие и носильщики, ламы в желтых и красных дэлах, китайские купцы в черных халатах, конторщики, продавцы.

Приехавшие на базар араты из столичных предместий громко приветствовали Сухэ-Батора и его воинов, плескали по древнему обычаю кумысом и молоком в ту сторону, где полыхало ярко-красное знамя народно-освободительной армии.

Народ ликовал. Отовсюду неслись приветственные возгласы. Вездесущие босоногие ребятишки, обгоняя ряды марширующих солдат, с любопытством разглядывали главного командира. Слезы радости блестели у всех на глазах. Строго держа равнение в строю, седые партизаны рукавом незаметно утирали слезы. И как тут было не растрогаться? Народ, за счастье которого они сражались, не щадя своей жизни, так сердечно встречает их!

Впереди войск ехал командующий монгольской народно-освободительной армией Сухэ-Батор. Он был одет в белый чесучовый дэл, на одном боку у него висел маузер, на другом — шашка. По обеим сторонам от командующего ехали министры Временного народного правительства и члены Центрального Комитета Народной партии, одетые в яркие шелковые долы — синие, голубые, коричневые, зеленые, красные. На груди у каждого была красная, как огонь, лента. Знаменосец держал трепетавшее на ветру красное шелковое знамя — с красными кистями, с золотым соёмбо — символом свободы и независимости монгольского народа.

Алое знамя, покрытое неувядаемой славой боевых походов! Под ним монгольские воины сражались и побеждали вооруженного до зубов врага, иногда во много раз превосходившего их числом. И гамины и белогвардейцы не раз испытали на себе разящую силу народной армии. И вот она, победоносная, выступает стройными рядами под шелком алых знамен, под эмблемой свободы и независимости.

Тысячи горящих глаз были устремлены на простое мужественное лицо легендарного полководца, организатора и вождя Народной партии и подлинно народного правительства. Это он в годину грозных испытаний, когда решалось будущее монгольского народа, связал его судьбу с судьбой страны Советов, поверил в победу великого героического русского народа, ведомого гением Лепина. Он поверил в нее тогда, когда вся американская, английская и китайская печать предвещали близкий и неизбежный крах советской власти.

Сухэ-Батор с удовольствием смотрел на жителей столицы, вышедших навстречу народной армии. На открытом мужественном лице сияла радость.

Звучала "Шивэ Кяхта" — песня о первой победе народной армии. Ее сложил пулеметный расчет после взятия Кяхтинской торговой слободы. Песню начал хуурчи Гавар, ее подхватил весь расчет, а сейчас победную песню пела вся колонна. Ургинцы с восторгом слушали.

Потом зазвучала новая мелодия. Это играл ехавший в строю автор песни "Аэроплан" Дугаржав. Солдаты дружно подхватили:

Э-э-х, э-э-х,

То армии народной бойцы!

Вечером молодежь на улицах города распевала первую песню цириков народной армии.

VI

Два правительства

Народ устал в страданиях.

Дай отдохнуть ему немного.

И, уж коль милость ты явил столице,

Пошли и всем пределам мир.

Книга стихов

Сухэ-Батор, выбирая место для размещения правительства, остановился на доме бээса Цогтбадмаджаба из рода Баатад, знаменитого в истории Монголии. Предки бээса жили у берегов Хухунора. Дом был европейского образца, с большим двором и пристройками. С Цогтбадмаджабом, потомственным военным, Сухэ-Батор был знаком еще со времени службы в Хужир-Булане. Сухо-Батору предстояло отправиться в Зеленый дворец на северном берегу Толы, нанести визит богдо-хану. В период борьбы за освобождение Монголии с иноземными империалистическими захватчиками, с войсками белогвардейских банд барона Унгерна, когда нужно было просить помощи у страны победившего Октября, потребовалось письмо с печатью хана Монголии, и Сухэ-Батор получил его с помощью находчивого учителя Жамьяна, состоявшего в революционном кружке и в свое время научившего Сухэ-Батора грамоте.

Нужно было ехать к богдо еще и потому, что продолжало существовать "ургинское восстановленное правительство" наряду с Временным народным правительством, созданным после победы народной армии.

Как только в Зеленом дворце заметили приближающуюся делегацию народного правительства, там началась суматоха; придворные ламы, прислуга, привратники сновали взад и вперед, еще бы — пожаловал великий полководец народной армии. Сухэ-Батора встретили с поклонами и препроводили в приемный зал, согласно всем правилам церемонии. "Высочайшего утверждения свода законов Монгольского государства". Богдо-хан восседал на троне с перламутровой инкрустацией, рядом на таком же троне сидела его супруга, мать-покровительница государства.

Богдо был в парадных одеждах и украшениях, которые он надевал для особо важных приемов. Глаза его уже почти ничего не видели, и, чтобы скрыть это, он надел большие очки с дымчатыми стеклами. Как все слепые, он напряженно прислушивался, боясь пропустить хоть один звук.

Согласно церемониалу, пожаловавший на прием главком Сухэ-Батор и сопровождающие его министры подошли к богдо, чтобы получить благословение его десницы, а затем направились туда, где обычно сидят министры, прибывшие на прием. Выждав, пока министры займут свои места, богдо, не меняя позы, по-прежнему напряженно вытянув шею и прислушиваясь, хриплым голосом спросил:

— Как здоровье полководца? Благополучен ли был ваш путь?

— Удача сопутствовала нам, все великие дела народные, что были задуманы, исполнены.

Когда были исчерпаны все слова, положенные при официальной церемонии, полководцу преподнесли угощение. Пробуя угощение, Сухэ-Батор отметил, что богдо сильно постарел, а лицо матери-покровительницы расплылось и обрюзгло.

Мать-покровительница не сводила глаз с мужественного полководца Сухэ, воинская доблесть которого была известна повсюду. В парадном одеянии, затканном драгоценно-стями, она, не шелохнувшись, восседала на инкрустированном перламутром троне. И хотя она напоминала изваяние бурхана, на лице ханши читалась какая-то мучительная мысль.

При этом официальном визите не полагалось вести делового разговора. Пригубив чая, отведав угощенья, Сухэ-Батор и министры удалились.

Министры столичного правительства были озабочены встречей полководца, который нанес визит богдо. Упустив возможность встретить Сухэ-Батора раньше, министры собрались теперь я военном министерстве, чтобы принять его.

— Кого послать встретить его? Как быть? — обратился с вопросом к исполнявшему обязанности премьер-министра Манджушри хутухте курносый Цэвэн.

Перебирая сандаловые четки, распространявшие приятный аромат, тот ответил:

— В самом деле, уважаемый министр, кого бы послать?

— От представителей религии следует послать ламу-настоятеля Пулцагдоржа. Он ведь помог заполучить письмо с печатью богдо-хана, когда Монголия обращалась за помощью к Советам. Что, если послать Магсара — находчивого бээла? Сын его Дугаржав в рядах бойцов у Сухэ-Батора. Можно считать, что Ма-бээл почти красный.

На том и порешили. Посланцы отправились на встречу с Сухэ-Батором.

По дороге лама-настоятель тихо сказал своему спутнику.

— Ма-бээл, я ведь всего-навсего смиренный монах, ничего не знаю, кроме чтения молитв. Я не знаю, как следует держаться с этим воинственным полководцем народной армии. Вы же — лев, государственный министр, знаток всех тонкостей церемониала. Поэтому я буду просто представителем от ламства, а вы уж говорите всякие нужные слова. А вот, кажется, и они.

— Ну что ж, будем приветствовать его как полководца армии-победительницы.

Они поскакали навстречу всадникам, показавшимся со стороны Зеленого дворца. Приблизившись к Сухэ-Батору, они спешились и поклонились, как полагалось при встрече с человеком более высокого звания. Сухэ-Батор ответил официальным приветствием и спросил:

— А где сейчас находятся ургинские министры?

— Все собрались в военном министерстве.

Около военного министерства у них почтительно приняли коней. Когда вместе с ламой-настоятелем и находчивым бээлом они появились в дверях, министры пришли в замешательство — раньше Сухэ-Батор был всего-навсего маленьким чином в хужир-буланском полку, а теперь стал командующим народной армии, членом народного Временного правительства.

Сухэ-Батор подождал, пока уляжется смятение лам и нойонов.

— Представители нашего народа, уполномоченные богдо-ханом и вами всеми — ламами и нойонами, — сказал он, — получили поддержку у великой России, изгнали иноземных захватчиков и сделали нашу страну независимой. Барон Унгери восстановил якобы автономное правительство. Однако эта акция была неправомочной. По желанию народных масс, издавна мечтавших об освобождении страны от внешних и внутренних угнетателей, было создано народное Временное правительство. Оно дало народу свободу, за которую мы сражались, не щадя жизни. Сейчас его главная задача — экономические преобразования в стране.

Поскольку все вы — ламы и нойоны — не оказали сопротивления и даже приняли меры к тому, чтобы обеспечить спокойствие в столице, мы прибыли сюда сообщить вам, что богдо провозглашается ханом с ограниченной властью, что в связи с образованием народного правительства вам надлежит сдать печати и дела министерств старого правительства [159].

Министры Ургинского правительства молча выслушали речь Сухэ-Батора. Наконец исполняющий обязанности премьера Мандзушри-хутухта, почтительно сложив ладони, сдавленным голосом произнес:

— Хорошо!

Сухэ-Батор смотрел на нойонов и лам из так называемого "Восстановленного автономного правительства Барона". Одни отлично владели собой и оставались внешне совершенно спокойны. Другие растерялись, их глаза бегали, как у нашкодившего пса. Вот стоит министр финансов Лув-санцэвэн, в народе его прозвали Цэвэн-дворянин, за заслуги перед Бароном он был награжден степенью чин-вана и званием "навеки благословенного полководца", Сухэ-Батора и его товарищей он называл тогда "нищими из Народной партии".

Сухэ-Батор пристально смотрел на Лувсан-цэвэна. Тот переменился в лице, на лбу выступил пот.

— Вам нездоровится? — спросил Сухэ-Батор.

— Да-да, — растерянно пробормотал министр, утирая пот рукавом, он низко опустил голову, не смея взглянуть на Сухэ-Батора. "Власть меняется. Вот так солнце всходит и находит. Кто бы мог подумать, что наступят времена, когда сын бедняка, неприметный боец из хужир-буланского полка ограничит власть богдо-хана, вновь возведенного на престол после изгнания гаминов из столицы, и завладеет министерскими печатями, возьмет в свои руки управление страной. Так когда же состоится передача печатей этому "нищему из Народной партии"?

Сухэ-Батор словно прочел мысли министра:

— День передачи печатей и дел народному правительству будет объявлен позднее, — сказал он. — Прошу приготовить документы, книги и прочее имущество.

Попрощавшись и сделав легкий поклон в сторону лам и нойонов, он направился к двери. Министры и ламы, забыв обо всех церемониях, которые они обычно неукоснительно соблюдали, толкаясь и суетясь, бросились к выходу, спеша проводить командующего народной армией и членов народного правительства.

После отъезда Сухэ-Батора и его соратников министры столичного правительства долго еще стояли на улице. Казалось, слова Сухэ-Батора о сдаче печатей не произвели на них никакого впечатления. Когда пришли гамины, они видели собственными главами, как богдо-хана заставили кланяться портрету президента Срединного государства. Так было растоптано знамя независимого монгольского государства, А потом они стали свидетелями еще одного унижения: гаминовские офицеры показывали, как они должны пройти перед огромным портретом высокомерно холодного президента, которому отдал поклон богдо-хан. Вся страна оказалась в руках захватчиков. Не только богдо-хану и его приближенным министрам — всей Монголии был нанесен тяжелый удар. А теперь их собственные слуги создали Временное народное правительство, народную армию. Владыку богдо-хана ограничили в правах, одно только звание и осталось. Если уж урезают права хана, то что же в конце концов станется с ними, с высшей знатью? Эти доселе и во сне не беспокоившие их мысли теперь тревожили нойонов. Однако никто по делился этими думами вслух. И пока еще не объявили час передачи печатей, они все сели на коней. Коней им подали, как и раньше, сопровождающие, от которых, однако, не укрылось состояние их хозяев. Во всем ощущалось наступление новых времен.

Министр финансов Лувсан-цэвэн встретил по дороге домой девушку на иноходце.

Подняли мы красное знамя —

Величие страны возродили!

Предателя и вора Найдан-вана

С криком "ура!" подавили! —

звонким голосом распевала она песню бойцов народной армии. Министру запомнились слова о Найдан-ване, давнем его знакомом. В сердцах хлестнул он коня и поскакал во весь опор. За ним, едва скрывая улыбку, следовал сопровождающий.

VII

Вечер в Зеленом дворце

Не буду, Государь, советовать вам напрасно.

Я в западных горах построю себе шалаш.

Пусть блекнут цветы — расцветут они весной,

Но седина не потемнеет вновь.

Инжинаши

В Зеленом дворце на Толе вечером второго дня десятого месяца по лунному календарю, в наполненном ароматом тибетских свечей зале, стояла необычная тишина. Перед бурханами в искусно золоченной узорной божнице мерцал огонь в золотых лампадах. Горели свечи в разрисованных китайских фонарях, источая тусклый сумеречный свет. Светозарный богдо-хан и его супруга мать-покровительница безмолвно сидели, погруженные в свои думы. На лице матери-покровительницы застыло раздражение, и, хотя она не произносила ни звука, она то и дело бросала злобные взгляды в сторону хана. А богдо-хана снедала какая-то непонятная тревога, во всем теле он чувствовал усталость, на душе было скверно. Его мысли кружились вокруг пришедших на память слов Бидзая-ламы: монгол становится мудрым в шестьдесят лет, а в шестьдесят один — умирает. "Мать и отец у меня тибетцы. Но вырос я в Монголии, здесь и стал Восьмым перевоплощением Ундур-гэгэна. Язык, на котором я мыслю, мопгольский, следовательно, я не тибетец, а монгол. Итак, в шестьдесят лет люди становятся мудрыми. Немало довелось мне повидать в тревожное время, и, кажется, несмотря на то, что мне совсем недавно исполнилось пятьдесят, я уже становлюсь мудрым. К шестидесяти буду настоящим мудрецом. — Хан улыбнулся. — Впрочем, нет. Если я стану мудрым, значит, "сменю одежды", тогда не достигну шестидесяти. Не предзнаменование ли это?"

И по привычке, усвоенной с малых лет, он стал перебирать четки, шепча молитву. Неожиданно ему вспомнилось узкое лицо Коростовца… пенсне, зажавшее высокую переносицу, жестокий взгляд из-за стекол, ледяная улыбка… Этот властолюбивый консул, живя в Урге, проводил реакционную политику белого русского царя. Богдо вспомнил, как по указу хана — на самом деле продиктованному Коростовцом — очищалось государство, уничтожались неугодные Коростовцу министры — им подносился яд.

"Бинт-ван, канцлер-министр, Сайн-нойон-хан Намнан-сурэн, настоятель, лама Цэрэнчимид — все они были преданными мне людьми, почитали богдо-хана как всевышнего, называли верховным божеством, усердно помогали во всем, верили до последнего дыхания в меня, отравившего их. Все они были мне верны, но не устраивали Коростовца, и я по его приказанию отравлял своих верных учеников. Теперь среди моих приближенных редко найдутся такие, кто так же честно служил бы государству, не помышляя о собственной выгоде. Виноват я, виноват!" — Богдо-хан тяжело вздохнул.

Удивительная вещь — человеческая намять. Сколько лет минуло, а прошлое все еще живо в сердце и стоит перед глазами, будто было это совсем недавно. Вот вспомнилось, например, как под нажимом коварного Коростовца отравил он преданного и смелого министра Бинт-вана. Он был образованным человеком. И рассказывал много интересного. Бинт-ван знал Четырехкнижие, Пятикнижие, классическую литературу, был энциклопедически начитан, знал исторические хроники и жизнеописание справедливых и жестоких правителей многих государств, их преданных и коварных министров, его своеобразные яркие рассказы оставляли свои след надолго. По тайному поручению Бинт-вану дали выпить яд. Составитель снадобья ошибся в пропорциях, и бедный ван умер в страшных мучениях. От боли он терял сознание, искусал себе все руки, его крик приводил в ужас жителей соседних юрт.

Богдо вспомнилось, как докладывали ему обо всем этом, и снова перед его взором возникло лицо Коростовца, Богдо-хан стал быстрее перебирать четки и молиться.

"Откуда тем, кто преклонялся передо мной, кто называл меня воплощением Очнрдары, было знать, что я всего лишь игрушка в чужих руках. Я всего-навсего человек, из плоти и крови, с обыкновенными глазами, со слезами, с сердцем, с мышцами и костями, и я заблуждался…" — Богдо снова вздохнул.

Его приближенные и придворные нигде — дальше пастбища для телят — не бывали, ни одного — выше луки седла — перевала не одолевали. Министры и нойоны представления не имели о том, что делается на западе от их страны, им неведомо было то, что должны знать государственные министры в нынешнем мире. И коварный Коростовец воспользовался этим. Когда в третий год правления Сюань-туна было провозглашено отделение Монголии от маньчжурской империи, правители Монголии потеряли связь с другими странами и не знали, что происходит в мире. "Нам угрожали, что если мы не удовлетворим требования, то с Запада, со стороны Шарасуме двинутся войска. Их великое множество — отборных черных солдат, и нет такой армии, которая могла бы им противостоять. На самом деле не так уж грозны были эти полчища. Так из-за невежества мы стали игрушкой Коростовца. Да и кому понятны заботы хана незаметного государства?" — Богдо снова вздохнул. Оттуда, где сидела мать-богиня, послышалось какое-то движение и раздался тихий голос:

— Отчего вы вздыхаете, что произошло?

Погруженный в свои думы, богдо не обратил на нее внимания. Он перебирал в памяти слова воззвания к правительству Монголии из России, где установилась власть Советов. В нем признавалась независимость Монголии, говорилось, что долги Монголии старому царскому правительству аннулируются. "Как зовут премьера Советской России? Ле… Ленин, кажется… Не мог и сам видеть того документа — с глазами совсем плохо, только на слух теперь и могу воспринимать. Министр Джамьян, великий лама Нунцагдорж говорили мне, что этот Ленин не делает различия между великими и малыми народами. Советская страна, говорят, отказалась от эксплуататорской политики царского правительства, она уважает права народов, и, когда Сухэ-Батор отправился просить у советского правительства помощь, оружие, чтобы уничтожить иноземных захватчиков и очистить свою страну, я передал ему документ со своей печатью. Теперь это народное Временное правительство стало полноправным правительством Монголии. Хорошо все-таки, что есть народная армия, которая защитит свою страну от алчной военщины с юга, что Монголия обрела народное правительство, которое в дружбе с Советское! Россией. Мне дано было звание главы государства, но я был игрушкой в руках царского консула; во времена гаминов они держали меня в кулаке, они забрали драгоценную печать хана-хутухты Монголии, и я стал игрушкой в руках гаминовского командующего, потом, когда Барон со своими войсками вошел к нам, стал его марионеткой, следовал каждому его слову, и вот теперь утвердили договор, но которому я стал монархом Монголии с ограниченной властью. Что ж, пожалуй, так лучше для Монголия и дли меня". — Богдо задумался. В тишине раздался недовольный голос матери-богини:

— Что с вами происходит сегодня? Вы что, вообще теперь не будете отвечать, когда к вам обращаются? Неужели права хана настолько ограничены? — Ханша сыпала вопросы, не давая ему возможности ответить. — Интересно, что вами руководило, когда вы сегодня подписывали договор с этими правителями из народа? Ведь вы дали связать себя так по рукам и ногам! Знаете ли вы, что теперь от прав хана остался один лишь запах?

— Когда это я обладал правами хана? Ты припомнишь такое время, когда я пользовался каким-нибудь иным правом, кроме права на это звание?

— Не вы ли были ханом, владевшим яшмовой печатью?

— Да, печать мне пожаловали, а права у кого были? Ты не знаешь, а? До сей поры ты не знала, что я — раб с именем богдо-хана? — живо заговорил богдо.

— Зато теперь вы — закопченный раб, которому просто привесили звание хана.

— А ты чей приказ исполняла, когда государственным министрам Монголии подливала в архи яд? Ты до сих пор не знала, что была всего лишь служанкой царского чиновника? Теперь кончились дни самовластия русского царя. Русский народ, который столетиями жил в унижении, уничтожил царя вместе с его властью, убрал и чиновника, притеснявшего нас. В то время как я ничего не знал, кроме молитв, а китайская военщина собирала силы на юге, офицер моей армии Сухэ-Батор выгнал гаминов с помощью северной страны, совершил подвиг, возродил монгольское государство. Он и ко мне отнесся с почтением — провозгласил ханом! Мне, не искушенному в политике, народная власть будет опорой в тревожное время, и мне остается лишь скреплять ханской печатью решения нового правительства, ставшего хозяином у себя в стране.

— Отчего же твои права ограничили? Тебе будет приятно глядеть в рот этим правителям из народа? Хорош хан, который повинуется указу слуги, не правда ли? — язвительно вопрошала мать-богиня.

— По мне так лучше сидеть, глядя в рот простому арату Сухэ-Батору, нежели, повинуясь указу Коростовца, отравлять своих министров. Они оказали мне милость, провозгласив меня ханом! И пока я существую, это милость и тебе! Я считаю по нынешним временам правильным клятвенный договор, по которому я являюсь главой религии, имея сан главы государства с ограниченной властью и управляя страной с помощью министров.

— Вы слепы не только глазами, но и разумом! Вы — конченый человек! Вас лишили всех политических прав, а вам все еще снится, что вы — глава монгольского государства!

— Из истории известно, что, если в государственные дела вмешивается женщина, государство гибнет. Не ты ли под нажимом чужеземцев именем моим уничтожала преданных мне министров и привела к гибели правительство хана Монголии? Теперь установлена конституционная монархия, права главы государства ограничили, чтобы твои лапы их не касались. Хватит болтать!

Мать-богиня была вне себя от ярости.

— Раньше вы смотрели в рот чиновнику царской белой кости, а теперь радуетесь, что стали рабом своего раба, рабом черной кости, простолюдина? Если бы вы не приняли предложенного вам договора, если бы не подписали его, что бы они могли сделать? Разве ваши многочисленные ученики допустили бы, чтобы вы подчинились воле этих деятелей из Народной партии? Если бы то были чужеземные военные правители или гаминовский командующий, тогда другое дело. Понятно, когда чужеземцы после захвата страны ограничивают в правах главу государства, заключают его в тюрьму. Но как воспримут десять тысяч верующих то, что народная армия Монголии, подобно гаминам, ущемляет права главы государства? Духовенство и знать, все ученики из народа видят в вас освободителя от чужеземного ига, главу религии и государства, владыку своего — богдо, учителя многих, высшего из высших, воплощение Очирдары. И ничего они с вами не смогли бы сделать, ведь у них всего лишь несколько сотен солдат. Ведь даже ваши солдаты поют:

По указу богдо — своего владыки —

Мы — мужчины — двинулись в поход.

Хан вздохнул, помолчал немного, потом ответил:

— Подписывая клятвенный договор, объявляющий меня монархом с ограниченными правами, я считал, что делаю это в интересах множества моих учеников, в интересах народа. А сейчас я размышляю над твоими словами… Да, кое-что можно было бы сказать в дополнение к договору, кое-что изменить.

— Так ведь еще не поздно!

— Да. Наверное, и сейчас еще не поздно. "Сначала провинишься, потом раскаиваешься" — десять тысяч раз верные слова. И я раскаиваюсь в том, что, когда был богдо-ханом — высшим из высших, — когда владел сердцами своих учеников, не заботился об образовании народа. Если бы я издавал послания, где говорилось бы: "Тот, кто мой истинный ученик, пусть усердно изучает грамоту! Сделай детей своих грамотными! Помогай ученым, которые трудятся во имя государства и народа! Посылай детей своих учиться в высшую школу развитых иностранных государств!" — мои ученики постарались бы все это исполнить. Я не сумел сделать так, чтобы в моем государстве появились образованные люди, к которым с уважением относились бы в других странах. Не было у меня министра, который подсказал бы мне ото. А может, и был какой, да остался непримеченным. Когда обсуждался клятвенный договор, до меня наконец дошло, как важно то, что Сухэ-Батор заботится о развитии наук в стране, об образовании народа. Вот почему я одобрил и подписал этот договор. Ныне, слушая твои упреки, я понял, что упустил еще одну вещь. Полагаю, если бы пришлось внести еще одно изменение в договор, не нашлось бы такой инстанции, которая запретила бы его!

Мать-богиня, ловившая мысль с полуслова, обрадовалась.

— Значит, еще не поздно!

— Да, еще не поздно! Сын простого арата Сухэ-Батор заботится о своей стране, усердствует, не щадя себя. А что делаю я, обладающий званием хана? Я только сейчас по-настоящему узнал, как отстала Монголия от многих современных стран в результате пагубной политики маньчжуров и китайцев. Я понял, что сделался отсталым правителем отсталой страны, обыкновенным слугой чужеземцев. Ученые, образованные ламы называли меня пьяницей из-за моего пристрастия к вину. И не было рядом человека, который поправил бы меня. Наоборот, было множество тех, кто уводил в сторону. Правы те, кто дурно говорит обо мне. Правда и то, что не хватило у меня ни ума, ни сил вытащить страну из болота отсталости. Правда и то, что приближенные, вместо того чтобы заботиться о стране, думали только об одном — о чинах и должностях для себя. А Сухэ-Батор — человек острого ума. Он правильно сделал, что ограничил такого хана в государственных правах. Прав! Десять тысяч раз прав! Я вот все думал над этим, пока ты меня бранила, и понял, что поскольку по клятвенному договору мне пожаловано одно лишь звание хана и так как я есть всего лишь Восьмое перевоплощение Джавдзандамбы, то мне следовало бы и яшмовую печать главы государства передать народной власти. А самому, следуя уставу ламы, учению Дзонхавы, удалиться в пещеру в горах и там замаливать все свои грехи. Не подумал я, что мне следовало бы отдать народному правительству вместе с печатью и свое звание хана. Только теперь, после твоих речей, я прозрел! Как ото я раньше не додумался до этого! Да, да! Молиться за свое государство! Стать отшельником, удалиться в обитель на Богдо-уле [160], уйти в молитвы и созерцание! Вот в чем мое раскаяние! — кричал богдо перепуганной ханше, которая старалась, как только могла, задобрить мужа.

— Простите меня! Успокойтесь, пожалуйста. Зачем вы так говорите? Простите меня, неразумную!

Тут послышался звон бронзовых колокольчиков. Увешанный колокольчиками по всему дэлу, в зал вбежал шут. Мать-покровительница схватила со стола будильник и швырнула его в шута.

— Прочь!

От сотрясения будильник зазвенел. Шут вскрикнул от удара, подхватил часы и выбежал. Звон колокольчиков постепенно удалялся.

Богдо и его супруга сидели молча, каждый думал о своем. В золотых лампадах потрескивало масло. Мерцал, как лепесток лотоса, огонек, он отбрасывал трепещущие тени на лица богдо и его супруги.

Высший из высших думал о том, как стал он верой и надеждой многих, как его ученики — монголы — с благоговением верили, что, взойдя на престол, он все исполнит на своем пути, и сейчас еще много таких, кто верит в него. Сейчас, оглянувшись на пройденный путь, видишь, как они заблуждались.

"Меня сделали богдо-ханом, но был я всего лишь игрушкой в чужих руках. Что знаю я? Несколько книг. Что сочинил? Несколько молитв. Да и те заучивают простые послушники в маленьких монастырях. Ученые ламы Гандана, безусловно, считают меня необразованным. И в самом деле, не смешно ли? Глава государства не ведал, где и какие страны существуют в мире. — Богдо вздохнул. — Множество моих учеников верят в меня, вручают мне свою жизнь, молятся на меня. Кому я, получивший звание хана, вручу свою Монголию, самого себя? Монголия была до меня, будет и после меня. С моим именем Восьмого Джавдзандамбы связывают отделение Монголии от черных китайцев. Кое в чем я способствовал этому. Ну а теперь о том, что будет со страной дальше, пусть заботится народное правительство. Ничего об этом не знал раньше и теперь знать не буду…" — Богдо посмотрел на супругу. Тоже думает о чем-то.

VIII

Степь проснулась

Старье идет на подметки, Новое — на светильник.

Народная поговорка

Старая Того ездила в монастырь заказать службу в память о муже, погибшем в метель на пастбище, где он пас овец Ламын-гэгэна. Встревоженная разными новостями, услышанными от казначея монастыря, она заехала к старому чабану Чамбаю посоветоваться.

Старик разжигал очаг в юрте.

— Ездила в монастырь помолиться за покойного. От уважаемого казначея наслушалась речей, встревоживших душу. Говорит, к нам приедут из столицы, из министерства "покорных" и будут создавать у нас тут какую-то ячейку. Тех, кто становится членом ячейки, проводят под штанами русской женщины и под картинкой, где изображена русская во время родов. Человеческий разум мутится, зарождается инакомыслие, лам-наставников перестают уважать, не считаются ни с отцом, ни с матерью, не почитают небом поставленных над ними господ. Вот что рассказал лама-казначей. И еще говорит, "покорные" заставят мою старшую дочь вступить в такую молодежную ячейку. А не согласится — поймают и отправят в Россию.

— А больше ничего не выдумал этот черт в юбке? — рассердился старик Чамбай.

Взволнованная Того даже не обратила внимания на непочтительный тон старика.

— Казначей говорил еще, что, когда эти члены ячейки "покорных" выходят из-под грязных женских штанов, под действием таинственной силы в животе у них появляется маленький человечек или щепок. Оскверненный весь распухает. Казначей рассказывал, как в Урге один дама-учитель дал выпить слабительного своему ученику, оскверненному "покорными". Тот выпил. В животе у него заурчало, потом живот стал опадать, и из него вышел маленький русский, с мизинец. После этого ученик стал здоровым, обрел разум, вернулся в свою веру, снова стал почитать своих родителей и ламу-наставника. Казначей предупредил меня: "Смотри, как бы такое несчастье не случилось с твоей дочкой". Так скверно стало мне, будто сухожилием подавилась, — жаловалась Того.

— Тьфу! — сердито сплюнул старик Чамбай. — И ты веришь небылицам этого старого черта? Твоя дочь стала красивой, как цветок в нетронутой степи, как полная, луна. Вот у него слюнки и потекли.

— Перестань! Грех так говорить, — запротестовала Того.

— Сорок лет я пасу монастырских овец и хорошо знаю, на что способен ламский казначей. Был такой Манибадар. Исключительный человек. Его возмущали всевозможные проделки казначея хошунного монастыря. Когда лама-казначей прослышал про это, он невзлюбил Манибадара. Однажды Манибар пришел к нему, а тот с ехидцей говорит: "Сказывали, ты умер. Ты что ж, воскрес и вернулся?" — "Вернулся. Нанес визит Эрлик-хану и вернулся обратно". — "А зачем?" — "Эрлик-хан сказал мне: ты людей не грабил, кости не обгладывал, отправляйся на небо. Я отправился на небо. А там — лам и нойонов полным-полно. Они говорят: здесь не место людям черной кости, таким, как ты, отправляйся в ад. В аду говорят: у нас есть одно-единственное место, но оно для казначея вашего хошунного монастыря, других мест нет, и тебе негде поместиться. Так я и вернулся, воскрес, чтобы до вашего слуха донести известия из ада. Ха-ха-ха!" Так вот, Того, наш казначей и тот казначей, что две почки в одном теле, одинаковы.

— Вы ошибаетесь! — Того все-таки улыбнулась. А Чамбай снова заговорил, теперь уже всерьез.

— Дочке своей не препятствуй. Пусть идет в ячейку. Жаль, состарился я, а то узнал бы, где создается такая ячейка "покорных", и попросился бы к ним. У уважаемого казначея-ламы уши, оказывается, длинные, услышал, что ячейка создается. Тебе, Того, нечего беспокоиться. Таким, как мы с тобой, от этой ячейки никакого вреда не будет. Ты слушай, что я тебе говорю. Хоть и необразованный я, но получше образованного казначея-ламы в этих делах разбираюсь. Как говорится, старуха, познавшая мучения, опытнее ламы-лекаря, знающего одни рецепты. Недавно мимо нас проезжал один человек, с лечения, с вод ехал. У нас ночевал. Мудрый, настоящий человек. Он мне глаза открыл. Не верить ему нельзя. Он тоже много страданий изведал. При маньчжурах Лха-бээс изгнал его, как принявшего в себя злой дух. Гамины мучали в тюрьме. А когда в Ургу пришел Барой, белогвардеец стрелял в этого человека. Воистину все, кроме смерти, испытал. От него я за одну ночь узнал столько, сколько за всю жизнь не узнал бы. Чай поспел. В старину говорили: коли потчуют — откушай, а старца седого послушай. Пока ты меня, седого, слушала, и чай сварился. — Старик перелил чай из котла.

У Того на душе посветлело после спокойных, рассудительных слов старика Чамбая.

— Мне не понять всего до конца. Но если это на пользу нам, аратам, пусть дочка будет заодно с этими "покорными".

А тем временем дочь Того сидела на собрании молодежи и всем сердцем внимала гордым словам, которые звали ее встать в ряды борцов за счастье народа. Дав перед своими товарищами клятву по пожалеть жизни во имя свободы и независимости Монголии, во имя счастья и прекрасного будущего своего народа, она с восторгом и трепетом рядом с подписью на билете, там, где должна была быть фотография, поставила отпечаток большого пальца. В тот день она стала членом ревсомола, встала в ряды дела преемников партии, созданной Сухэ-Батором и Чойбалсаном, под руководством которой с братской помощью могучей страны Советов будет добыто настоящее счастье.

С бьющимся сердцем слушала она пламенные слова воззвания Центрального Комитета ревсомола, крепко прижав к груди новенький билет, на груди ее блестел новенький эмалевый значок — пятиконечная звездочка. В тот день она впервые услыхала и подхватила вместе со всеми песню молодежи, сочиненную Буяннэмэхом:

Союз молодежи нашей страны

С солнцем взошедшим сравним…

Этот день останется в ее памяти на всю жизнь.

Члены ревсомола решили прежде всего обучить грамоте тех, кто не знал письменности. Один старик добровольно вызвался заниматься с молодежью. Цэцэнбилигт, дочь Того, научилась читать самой первой. Она брала книги у старика учителя. Он дал ей почитать "Речные заводи" 1.

— Несколько столичных грамотеев во главе с дзайсаном Балданцэрэном трудились над переводом этой книги. Переводя на монгольский язык это знаменитое сочинение о выступлениях крестьян в годы упадка Сунской династии, когда угнетатели перешли все границы, авторы перевода хотели дать понять, что и дни маньчжурской династии сочтены. Мне пришлось отдать двух добрых коней, чтобы писарь из монастыря переписал для меня со столичного экземпляра эту книгу, — старик учитель рассказывал историю своей библиотеки, перебирая книги одну за другой. — Есть еще интересная книга. "Повесть об Инин". Почитай ее. Потом возьмешь "Синюю сутру", ее написал наш большой писатель Инжинаши. Правда, я не смог раздобыть полного экземпляра, нескольких глав не хватает.

В первом месяце осени в хошуне проводились выборы в местные органы власти. Избирались руководители на уровне сомонного дзанги. Лодой-бээс охотно поддержал своего чабана, когда тот робко предложил выбрать в дзанги Чулуна — сына старой Пэльже. Богач Лодой, купивший себе звание бээса в период автономии, умышленно поддержал кандидатуру бедняка, чтобы таким образом продемонстрировать свое доброе отношение к красным. На собрании по случаю выборов он встал и, ко всеобщему удивлению, произнес длинную речь, то и дело вставляя вычитанные из газет новые словечки: "наш неограниченный монарх", "наше по праву", "народное конституционное государство", "уважение прав и свободы народа", "крепкая дружба с Советской Россией", "наша народная революционная армия", "захватчики-империалисты и капиталисты", "неизбежность революции" и так далее. Решив, что он достаточно хорошо выразил свое признание народной власти и показал, что он уважает свободу народа, Лодон-бээс призвал всех единодушно голосовать за Чулуна.

— Кто были его отец и мать? — говорил Лодой. — Честные труженики-бедняки, которые пасли мой скот. Я всегда помогал им по мере моих сил и теперь готов поднять руку за Чулуна. Он достойный сын достойных родителей. Я ведь сам из аратов. За участие в борьбе за независимость Монголии богдо-хан наградил меня званием бээса, но я никогда не употреблял во зло свои права, не притеснял аратов. Это вы хорошо знаете. — Лодой кончил говорить и сел, вытирая рукавом потную лысину.

Он рассчитывал, что бывший батрак Чулун будет послушен ему. Пэльже, мать Чулуна, — забитая, богобоязненная женщина. Она поможет Лодою прибрать к рукам почтительного сына, этого молчаливого, скромного юношу. "Начнется перепись скота, и у меня под рукой будет свой человек. Он не выдаст меня, и может быть, мне удастся скрыть часть скота от налога. Кто знает, что ждет меня завтра, какие тяготы взвалят красные на богатых. Не зря же они дают всякие поблажки беднякам", — думал Лодой.

После Лодоя попросил слова Лузан.

— Позвольте и мне поделиться своими думами. Я тоже за Чулуна. Пусть молодежь учится управлять государством. У молодых силенок побольше, чем у нас, стариков, и пыла у них больше. Правду говорят: молодые собаки зубасты, молодые люди напористы. А если потребуется наш опыт, старики всегда помогут молодым. Дело-то ведь наше, кровное. Так я говорю, друзья?

— Так! — дружно отозвалось собрание. Чулуна избрали на должность дзанги единогласно. Прежний дзанги тут же сдал ему латунную печать и папки с делами, завернутые в синюю материю.

Едва кончилось собрание, Лодой подошел к новому дзанги и начал нахваливать его скромность, которая украшает молодость. Громко, чтобы все слышали, сказал:

— По теперешним законам ты хозяин сомона, а мы твои подчиненные. Дарю тебе коня. Работай так, чтобы и ягнята были в теле, и матки не худели.

Лодой не сомневался, что Чулун будет польщен вниманием такого богатого и заслуженного человека.

Но Чулун, уловив красноречивый взгляд Лузина, пробормотал что-то и опустил глаза. Богач понял смущение Чулуна по-своему — как проявление скромности, и был уверен, что теперь тот в его руках, но недаром говорят, что человек, даже взойдя на вершину, не видит, что его ждет. Расчеты Лодоя оказались построенными на песке.

Дома вновь избранного молодого дзанги встретила заждавшаяся мать. Радости ее по было конца. Показывая на лошадь, старая Пэльже говорила:

— Посмотри, сынок, какой конь! Благословенный Лодой прислал его тебе в дар. Могла ли я когда-нибудь помышлять, что мой сын, нищий, станет дзанги! Уважаемый Лодой поддержал тебя и помог твоим рукам достать до седельных тороков, а ногам — до стремени.

Чулун с грустью посмотрел на ликующую мать, тяжело вздохнул и сказал:

— А я, мама, никогда не забуду, что он сказал мне в тот памятный голодный год: от обгорелого дерева только сажа, от пакости — пакость. Помнишь ту весну, когда ты лежали при смерти, а мы, дети, пухли от голода? Ты послала нас вслед за пролетевшим вороном отыскивать падаль. Мы принесли объедки издохшего джейрана и сварили из них суп. Нам он показался таким вкусным, словно мы никогда и не ели ничего лучшего. Почему же Лодон тогда не помог нам? А теперь, когда его не просят, лезет со своей помощью. У него зимой снегу не выпросишь, а тут вдруг раздобрился! Власть теперь народная, вот богачи и стали нас, бедняков, за людей считать! Отчего Лодой вдруг добрым стал? Да оттого, что он хочет иметь в сомоне своего человека. Одним словом, ему нужен холуй, который стоял бы в его юрте у порога да поднимал ему полог.

— Каждый думает о себе, сынок. Ты еще молод и должен уважать почтенных людей. Кровь у тебя еще жидкая, солнце твоей жизни только еще поднимается над горизонтом, надо уважать старших, сын мой!

Чулун ничего не ответил на это замечание и молча стал натирать пеплом, размешанным в топленом сале, доску-самбар, которая заменяла в худоне тетрадь: бумага была здесь редкостью.

Чулун самоучкой кое-как выучился читать по слогам. Но ведь теперь он дзанги, а дзанги не годится быть малограмотным, и он дал себе зарок: во что бы то ни стало научиться бегло читать и писать.

Трудно учиться в сомоне. Грамотных людей — раз, два и обчелся. Как только Чулун встречал грамотного человека, он впивался в него, как клещ, вытаскивал из-за пазухи неразлучный самбар и, пока не выуживал, что ему было нужно, пока не узнавал, как правильно пишется то или иное слово, не отпускал от себя. При неверном, тусклом свете сальной коптилки он просиживал до поздней ночи и старательно выводил тростниковым пером буквы на самбаре. И труд не пропал даром, упорство Чулуна дало свои плоды. Уже к концу осени он начал бегло читать газеты и даже книги. Писать, правда, он умел пока только бамбуковым пером, а не кистью, как писаря хошунной канцелярии.

Однажды стало известно о приезде в хошун Лха-бээла ревсомольского организатора из Улясутая. Первое собрание молодежи состоялось в соседнем сомоне. Ревсомольский организатор рассказал о задачах и целях ревсомола. А через несколько дней ребят и девушек, пожелавших вступить в ревсомол, пригласили на собрание.

Ламы и князья ревниво следили за всеми событиями. Многие даже не постеснялись прийти на молодежное собрание. После собрания они пытались воздействовать на молодежь через родителей. Но молодежь на уступки не шла. Узнав, что их родители попались на удочку лам, парни и девушки уезжали на собрание тайком. Чулун не хотел отставать от других. И он тоже поскакал на Собрание молодежи. Вернулся он членом бюро только что организованной ячейки ревсомола. Его выбрали ответственным за агитационно-пропагандистскую работу. Он привез с собой кипу газет, журналов, книг, плакатов и чувствовал себя на седьмом небе.

Сына встретила обеспокоенная мать.

— Только ты со двора, как нагрянул к пам сам Лодой-бээс, — начала она. — Он прослышал о твоем отъезде в хошун и забеспокоился: как бы, говорит, ему потом не пришлось пожалеть об этом. Эти собрания, говорит, до добра не доведут. Он посоветовал мне уговорить тебя вернуть членский билет и отказаться от клятвы. Может быть, ты послушаешь доброго совета? Ведь он тебе зла не хочет, — уговаривала сына встревоженная мать, посматривая украдкой на новенькую звездочку, сверкавшую на его груди.

— А ты, мама, посмотри-ка, что и привез, — успокаивал мать Чулун. — Какие плакаты! Послушай, что пишут лучшие люди нашей страны. Эти люди боролись, да и теперь борются за наше счастье.

Пэльше сама читать не умела, однако верила: все, что написано в книгах, написано для блага людей. Она молча подсела к сыну. Чулун развязал сверток и развернул красочный плакат:

— Смотри, мама, вот здесь изображены наши хозяева. Вот богач дает чиновнику взятку, а бедняка бьют палкой. Вот князь, как чудовище, заглатывает людей живьем. А вот батор рассекает ненасытное брюхо прожорливому чудовищу, и люди выходят на свободу, конные, пешне, едут на верблюдах, на телегах.

— Как в сказке! — восхищалась мать. — В сказках вот так же говорится о мангусах, глотающих людей живыми. И там батор тоже рассекает брюхо чудовищу и освобождает людей.

— Не зря, мама, в сказках об этом говорилось. Здесь так и написано: исполнилась извечная народная мечта. Батор — это наша Народная партия. Она разрубила чудовищу чрево и освободила народ, томившийся во тьме.

— А и верно, сыпок, все получилось так, как здесь нарисовано, — воскликнула Пэльже, обрадованная своей догадкой.

Чулун развернул другой плакат.

— А вот здесь, посмотри, толстый лама руками загребает целые караваны с добром. А это — алчные хутухты, обирающие своих шабинаров. А вот тот же лама с замком на губах. Это народная власть закрыла рты мироедам.

— И богдо-хан за такие картины не гневается?! — испуганно спросила Польже, впервые в жизни увидевшая плакаты, рассказывающие правду об угнетателях народа.

— А разве богдо не известны несправедливость нойонов и алчность лам? — вопросом на вопрос ответил Чулун.

— Это верно, он все знает. А мне-то, старой, и невдомек… Но теперь я начинаю понимать, почему Лодою не правится, что ты стал членом ревсомола.

Она поцеловала сына в щеку и нежно погладила его сильную руку. Материнская ласка растрогала Чулуна.

Ему было радостно: мать понимает его. Нищета давила ее всю жизнь, она всю жизнь поддакивала богачам. И если уж она поняла, где правда…

Чулун по-детски прижался к матери.

Материнская поддержка утроила силы юноши. Весь жар души отдавал он ревсомольской работе. Кто бы мог подумать, что в атом сдержанном парне столько огня! Скоро о молодежных активистах заговорил весь сомон. Они помогали безлошадным беднякам перекочевывать на зимние пастбища, разъясняли аратам их новые права. А молодой дзанги говорил, что дворянские шарики на шапках тайджи и нойонов в демократической Монголии ни к чему, что надо забыть о тех временах, когда они без зазрения совести обирали своих крепостных и неограниченно пользовались их трудом в своих хозяйствах, что все они отныне облагаются налогом и никакими привилегиями не пользуются.

Тайджи победнее — их было немало в сомоне — прислушивались к увещеваниям молодого дзанги. Эти с легкостью отказывались от своих дворянских званий, снимали знаки отличия — шарики с шапок. Лишь богатые да знатные тайджи, ободряемые Лодоем, стояли на своем.

— Где это видано, чтобы дети отцов учили? Ты нам законы не толкуй, мы и сами можем их толковать, пограмотнее тебя! — ответил как-то Лодой на слова Чулуна.

Лодой еще с осени приметил: пищуха запасается травой — значит, жди снежной зимы. Пастбища покроются глубокими сугробами, скот лишится подножного корма, и начнется падеж.

Лодой со своими дружками заранее отправил стада на дальние пастбища. Стада погнали все те же прежние крепостные. Хоть и нет теперь над ними господ, а ослушаться страшно. Дома остались лишь дряхлые старики да дети. И со своим-то скотом трудно было справляться, а пошли пасти господский.

Предвидение Лодоя оправдалось. В среднем зимнем месяце разгулялся буран. Ураганный ветер разогнал, рассеял по степи весь скот. Многие семьи, у которых молодые мужчины ушли с хозяйскими стадами, лишились скота почти целиком. А начавшийся снегопад добил несчастных. Так начался дзут — бескормица, бич степей. Снег покрылся твердым настом. Животные, проваливаясь, в кровь обдирали ноги. В стадах начался массовый падеж. От дзута пострадали и небогатые тайджи, имевшие всего-навсего десяток-другой голов скота.

А тут навалилась и другая беда: во многих стойбищах люди остались без топлива: снег был такой глубокий, что из-под него невозможно было достать аргал. Жгли кровати, столики, жерди с юрты.

— А-а! — злорадствовал Лодой. — Что, не правду я говорил? У тех, кто не слушал нашего желторотого дзанги, весь скот в целости. Мы и козленка не потеряли. А те, кто послушался нечестивого мальчишки, отреклись от дворянского звания, сняли джинсы с шапок, навлекли на себя великий гнев духов земли и воды. А раз духи отвернулись от них, никто им не поможет.

— И правда, помощи нам теперь ждать неоткуда, — горестно вздыхала Пэльже. — От нойонов-богачей помощи не дождешься. Они-то сохранили весь свой скот, с осени запаслись и кормом и аргалом. А поди-ка попроси у них! Только и надежды, что на новую власть. А пока помощь не придет, мы должны себе помочь, кто чем может.

И действительно, правительство по телеграфу распорядилось оказать помощь пострадавшим от дзута из аймачных фондов. И потянулись по степи караваны с продовольствием.

Ревсомольцы организовали заготовку и подвоз топлива нуждающимся, разгребали снег на пастбищах, помогали пасти уцелевший скот.

Чулун не тратил времени попусту. Как только стало известно об идущем в сомон караване с продовольствием, он вместе с молодыми активистами произвел учет и составил список нуждающихся.

Начальник каравана Чой одобрил распорядительность молодого дзанги. Просмотрев списки нуждающихся, Чой улыбнулся:

— Вот как! У тебя уж, оказывается, все известно: и сколько душ в каждой семье, и в чем они нуждаются, и семьи на десятки разбиты. Это нам здорово облегчит работу. Из тебя, я вижу, толк будет. И когда только ты успел все это?

— Ну, разве один бы я успел? — возразил Чулун. — Мне помогли товарищи. Мы заранее составили списки, чтобы как можно скорой помочь нуждающимся. Наши ребята готовы приступить к работе хоть сейчас. Каждый возьмет верблюда и поедет распределять продукты по десяткам. У нас уже известно, кто в какой десяток поедет.

Молодежь разъехалась по всему сомону. Чулун, навьючив двух верблюдов, тоже ездил от юрты к юрте — помогал пострадавшим.

Лодой отправился к Гомбо. Не столько в гости, сколько поделиться своими горестями.

В степи, сколько видел глаз, ни одного живого существа. Пустынно, тоскливо. Но вон вдали кто-то показался, человек ехал на верблюде и еще двух нагруженных верблюдов тянул за собой.

Лодой со всего размаху ударил кнутом своего рослого верблюда и поспешил к неизвестному. Скоро Лодой узнал Чулуна.

— Откуда едешь? — грубо спросил Лодой юношу.

Чулун вежливо поклонился, но с верблюда не слез.

Лодой гневно сдвинул брови. Попробовал бы этот щенок в прежние времена не слезть с верблюда при встрече с ним, удостоенным великой милости богдо-хана, пожаловавшего ему, Лодою, высокое звание бээса. Что бы там ни было, но это звание он и его потомки будут носить, пока не угаснет огонь его рода. Прежде Лодой заставил бы избить наглеца палками, но теперь…

— Ездил распределять правительственную помощь пострадавшим от дзута, — ответил Чулун, прямо глядя в сердитое лицо Лодоя.

Юноша был спокоен, держался с достоинством, как равный, и это бесило Лодоя больше всего. А тут еще история с плакатом вспомнилась. Джантай однажды говорила, как Чулун показывал скотоводам какой-то плакат. Вертевшийся тут же мальчишка, тыча пальцем в распоротое пузо нойона, откуда вылезали проглоченные им люди, закричал:

— Смотрите, да это наш Лодой! И шапка его!

Все, кто тут был, захохотали. При воспоминании об этом у Лодоя красные круги пошли перед глазами. Он злобно прошипел:

— Ну как, скоро начнешь нам животы распарывать да замки на рты вешать?

Чулун изумленно поднял брови и спокойно ответил:

— Никто и не собирается этого делать.

— Да? А почему ты не меня, а моих чабанов допрашиваешь, сколько в моих стадах скота?

— А потому, что при проверке я обнаружил, что вы утаили часть скота, приуменьшили свое стадо почти на целую треть. И не только вы, почти все богатые скотоводы постарались доказать, что им на слово верить нельзя.

— А разве тебе не известно, что у нас всегда так водилось?

— Раньше так водилось, а теперь мы не позволим скрыть от народной власти и козленка.

— Ах, вот как! Ну так получай за все, получай сполна! — и тяжелый кнут обрушился на голову Чулуна.

Обливаясь кровью, Чулун медленно сполз с верблюда. А Лодой еще раз с такой силой ударил его по шее, что у Чулуна хрустнули позвонки. Так в дни молодости, нагнав в бешеной скачке волка, Лодой одним ударом перебивал зверю хребет.

Юноша упал. Снег под ним тут же окрасился кровью. В степной тишине было слышно, как умирающий пальцами скребет по снегу.

Лодой забормотал молитву и вдруг услышал, как позади кто-то закричал. Лодой оглянулся: на верблюдах быстро приближались к нему два всадника.

"Видели?" — испугался Лодой и погнал своего верблюда во всю прыть.

Вслед ему неслось: "Стой! Стой!"

IX

Кто сеет ветер, пожнет бурю

Вот настанет пора — переменится все.

Будет черный народ брать над знатными верх.

Из нартского эпоса

— Конечно, Лодой-бээс немного поспешил. Однако он защищал нашу честь — честь всех тайджи и нойонов. И все бы сошло, если б неожиданно, как из-под земли, не появились караванщики — ревсомолец Нянтай и старый солдат Алтанхояг, что прибыли с правительственной помощью. Ни черт, ни святой ничего бы не узнали. А караванщики успели разглядеть Лодой-бээса, хоть и не могли догнать на своих вьючных верблюдах его скорохода, — со вздохом проговорил Гомбо и посмотрел на начальника судебного отдела, старого чиновника Балбара.

— Председатель ревсомольской ячейки Данигай и председатель партийной ячейки Самбу требуют немедленно расследовать дело и наказать виновного по всей строгости закона, — сказал Балбар.

— Лодой за заслуги по укреплению строя и религии богдо-хана по указу Великого был награжден званием бээса, которое должны наследовать его потомки из поколения в поколение. И если вы его сурово покараете, "покорные" возьмут верх, тогда они и вовсе сядут всем на голову. Вот вам еще один довод, — возразил Балбару князь-председатель, как теперь именовался Лха-бээл после изменения званий в учреждениях нового государства.

— Мы как раз и хотели об этом посоветоваться с вами, — старый чиновник подобострастно сложил ладони и согнулся в низком поклоне. Он, разумеется, ни единым намеком не выдал, что получил от Лодоя крупную взятку — слиток серебра в пятьдесят лан.

Еще до начала следствия Лха-бээл тоже получил от Лодоя пятьдесят ланов серебра, а после того как он был выпущен под залог, добавил золотой слиток с хадаком.

Лха-бээл пристально глядя близорукими глазами на старого чиновника Балбара, сказал:

— Вас, Балбар, мы знаем как старого законника. Скажите, что можно предпринять при создавшемся положении?

— Мы с управляющим Гомбо думаем сделать так, чтобы и волки были сыты и овцы целы.

— Что же?

— Я, ничтожный раб, — извивался чиновник, — осмеливаюсь по моему невежеству предложить вот что. Свидетели видели, как почтенный Лодой ударил этого щенка? Видели. Но они видели все это издали. Могли они слышать на таком расстоянии, из-за чего Лодой поссорился с Чулуном?

— Так-так, — Лха-бээл начал догадываться.

Ободренный судейский крючок продолжал:

— И вот мы решили: Лодой-бээс должен показать, что Чулун богохульствовал, оскорбляя богдо-хана, главу церкви и государства. Красные считаются с чувствами верующих, они величают богдо-хана монархом, хотя бы и с ограниченной властью, признают его главой желтой религии. По законам автономной Монголии — а они пока по отменены — кощунственное оскорбление богдо-хана подложит строгому наказанию. Помните, одного богохульника даже предали смертной казни! Всем известно, что Лодой за свои заслуги был награжден званием базой. Вполне естественно, что, услышав, как поносит богдо-хана, этот почтенный человек в пылу гнева ударил Чулуна. Удастся так повернуть всю эту историю — тогда мы сможем кое-что сделать. Постараемся продеть нить удачи в эту щелочку.

Балбар умолк, заискивающе заглядывая в лицо Лха-баалу.

— Ну, недаром тебя зовут Балбар-остродум. Тебя действительно не назовешь тупицей. Как же вы думаете все это проделать?

— Во вступительной части судебного определения нужно будет насовать побольше всяких слов о демократии, об уважении прав человека — словом, сказать все, что нынче на языке у каждого. Ну, а потом написать: "Но, принимая во внимание…" И с помощью этого "принимая во внимание" свести все наказание к штрафу и строгому предупреждению, чтобы Лодой-бээс впредь уважал свободу слова.

— А что же именно вы "примете во внимание"?

— Во-первых, закон, карающий оскорбление главы государства и религии. Этот закон покуда еще действует. По этому закону мог быть привлечен к ответственности сам потерпевший, останься он в живых. Во-вторых, мы примем во внимание известную всем вспыльчивость Лодоя и его благоговение перед богдо-ханом. Приговор будет построен примерно так: принимая во внимание все эти смягчающие вину обстоятельства и то, что Лодой-бээс искренно раскаивается в поступке, совершенном им в состоянии запальчивости, а также то, что он заказал в монастыре заупокойные службы по убитому и в священный день полнолуния в соборном храме, перед лицом великого сонма лам и молящихся всенародно и во всеуслышание покаялся в грехе и совершил сто поклонов, оштрафовать Лодой-бээса по лапу серебра за каждый год жизни Чулуна и предупредить Лодой-бээса, что, если он в будущем совершит подобный поступок, он будет наказан без всякого снисхождения, по всей строгости закона.

— Во что же обойдется Лодой-бээсу жизнь этого паршивого щенка?

— Все это будет стоить двадцать один лан. Деньги эти по решению судебного отдела будут переданы матери пострадавшего. А в знак своего искреннего раскаяния и соболезнования Лодон-бээс в качестве добровольного пожертвования дает матери Чулуна еще десяток овец.

Лха-бээл выбил пепел из трубки и задумался. Закрыв глаза, он склонил голову набок, как будто прислушивался к тиканию часов, стоящих по обеим сторонам божницы. Гомбо и Балбар молча посматривали на князя. Наконец Лха-бээл взял со столика Книгу гаданий Гэсэр-хана и раскрыл ее наугад. Просмотрев предсказание, он закрыл книгу и, кивнув головой, коротко бросил:

— Хорошо!

Балбар и управляющий Гомбо, почтительно кланяясь, попятились к выходу.

У дурной вести, говорят, быстрые ноги. В кочевьях во весь голос заговорили о злодейском убийстве ревсомольца Чулуна. Ни покаянные поклоны Лодоя в княжеском монастыре, ни десяток овец, которыми он пытался задобрить мать погибшего, ни старания друзей-богатеев не могли погасить возмущения аратов и оправдать Лодоя в их глазах. Решение судебного отдела хошуна, утвержденное председателем Лха-бээлом, о наложении на убийцу штрафа в двадцать один лан вызвало бурю всеобщего негодования.

"У богача десять тысяч овец, а за убийство единственного сына несчастной бедной старухи его, приговорили к такому смехотворному штрафу. Какое издевательство над материнским горем! Теперь не старое время. Это прежде нойоны могли безнаказанно насмерть забивать крепостных", — негодовали араты.

Приговор опротестовали партийная и ревсомольская ячейки. Но Лха-бээл, рассчитывая на поддержку влиятельных князей и чиновников в аймаке и в Урге и полагая, что за смерть нищего не следует строго накалывать такого почтенного человека, как Лодой, отклонил протест и заявил высокомерно:

— Я знаю свои обязанности и права, в советах не нуждаюсь и подчиняюсь не ревсомольской ячейке, а председателю аймачного управления и министру внутренних дел.

Но неожиданно из всех четырех сомонов пришли грозные вести. Они поразили Лха-бээла как гром среди ясного неба. "Презренная трава колет зад", — встревоженно подумал государственный правитель, ознакомившись с донесениями.

Письма привезли гонцы, на конвертах были нарисованы птицы с надписью "лети, лети".

Согласно статье двадцать пятой нового положения о местных органах власти, все четыре гомона требовали созыва чрезвычайного хошунного хурала.

Всего досаднее, что из всех двадцати депутатов хошунного хурала дворян было только двое, да и те по совету недоброй памяти Чулуна давно сняли джинсы с шапок, а в числе остальных — четыре члена Народной партии и шесть ревсомольцев.

Лха-бээл все еще не терял надежды, что монастырские ламы если не всех, то большинство делегатов сумеют обработать. Он предложил разместить их по юртам монастырских лам. Но старый партизан Самбу вовремя раскусил хитрый ход и настоял, чтобы для делегатов поставили специальные юрты.

Лха-бээл был вынужден уступить. Но не все еще было потеряно. Осталась надежда на доклад. Он поручил чиновнику Балбару и Гомбо-дзахиракчы составить доклад без сучка без задоринки, чтобы делегатам не к чему было придраться.

Пока чиновники корпели над докладом, прибывали делегаты. Первым приехали старый, совсем уж седой Батбаяр и его четыре товарища по сомону. Батбаяру минуло восемь десятков, но это был еще бодрый старик. Открытое честное лицо его светилось добродушием. Мудрая и какая-то просветленная благожелательность белого как лунь старца привлекала к себе сердца.

Как всегда, весел и оживлен был старый Лузан.

На замечания, что его-де и годы не берут, он отшучивался:

— Меня посланец Эрлнка за хромоту забраковал.

Узнав о прибытии Батбаяра, Лузан поспешил навестить почтенного старца. Он очень любил и уважал Батбаяра.

Из сомона Чулуна делегатами приехали три ревсомольца и два старых добродушных тайджи, те самые, что сняли с шапок джинсы, следуя совету Чулуна.

В числе делегатов Гобийского сомона был и Ширчин. Узнав, что и дед Батбаяр находится среди делегатов, он очень обрадовался.

Заседания хурала происходили в большой юрте хошунного управления. Два десятка делегатов из четырех сомонов чинно расселись в обеих половинах юрты. Открывая заседание, Лха-бээл по древнему обычаю надел шапку. Следом за ним надели головные уборы все делегаты. Большинство из них впервые участвовали в заседаниях хошунного хурала. Огромная юрта хошунного управления когда-то их пугала, они входили в нее робко, со страхом перед нойонами-чиновниками.

Попробуй кто-нибудь из них три-четыре года назад проехать мимо ставки грозного нойона верхом на коне — немедленно получил бы двадцать пять ударов бандзой.

А сегодня, открывая заседание, этот самый нойон надел перед ними шапку. Словно перед Небом. Ведь это только Небу при жертвоприношении не положено показывать обнаженную голову, поистине настали удивительные времена.

Лха-бээл произнес пространную речь о священных правах народа и своем уважении к ним. Долго он ходил вокруг да около. Наконец он сказал, что им нужно избрать председателя. Сидевший в восточной половине юрты старик Лузан, откашлявшись, назвал кандидатуру старейшего делегата, члена Народной партии Батбаяра; заместителем он предложил избрать вдову Тансаг, а секретарем — члена Народной партии Данигая.

— Правильно! — дружно поддержали его делегаты.

При упоминании имени Тансаг князя Лха так и передернуло. Это ведь ее муж-смельчак угнал копей, отнятых унгерновцами у аратов, а тем подсунул княжеский табун. И так как он был не в силах отобрать коней у белогвар-донцев, князь выместил свою злобу на дерзком арате — забил его насмерть, А теперь — извольте радоваться — вдову этого самого разбойника избирают заместителем председателя чрезвычайного хошунного хурала! Ничего хорошего это ему не сулило. "Последние времена приходят", — сокрушался Лха-бээл. Он передал Батбаяру печать начальника хошунного управления. Батбаяр о достоинством принял отделанный серебром модный ларец с печатью и бережно поставил его перед собой на столик. Момент торжественный и важный: с этой минуты верховная власть в хошуне на время сессии переходила к хуралу. Немало повидавший на своем веку старый Батбаяр держался с большим достоинством. Один его вид вселял в остальных уверенность. Рядом с величавым стариком Лха-бээл, злой, взбалмошный, глуповатый и молочный человек, привыкший к раболепию окружающих, выглядел полным ничтожеством.

Тансаг села, как ей велели, на почетное место. Никогда еще не приходилось здесь сидеть монгольской женщине, а тем более женщине из народа. Она смущалась и не знала, как держать голову с высокой прической. Но, глядя на спокойного, уверенного в себе Батбаяра, смотревшего на нее так доброжелательно, она приободрилась, и робость ее постепенно растаяла.

"Не самовольно ведь я уселась здесь, народ меня посадил", — думала Тансаг. Она почувствовала прилив смелости и уверенности.

— Первым у нас на повестке дня стоит доклад правителя хошунного управления. Но я думаю, нам сначала следует, согласно положению, заслушать сообщение секретаря о составе делегатов хурала, — предложил Батбаяр. — И пусть секретарь заодно зачитает нам новое положение о хуралах. Согласны? — спросил собрание Батбаяр.

— Правильно, правильно! — закричали делегаты. Недавние крепостные, они впервые в жизни слушали отчет своего бывшего господина.

— На Чрезвычайную сессию хошунного хурала прибыло двадцать делегатов. Мандаты, удостоверяющие их избрание сомонными хуралами, у всех оказались в порядке. В составе делегатов: аратов восемнадцать, тайджи два; из них: мужчин восемнадцать, женщин две. В том числе членов Народной партии четыре, членов ревсомола шесть, беспартийных десять; грамотных пять, из них один, кромо родного, владеет маньчжурским языком и один китайским. — четко доложил секретарь. Потом он зачитал положение о порядке проведения заседания.

— Начнем. — объявил председатель.

Лха-бээл важно разложил перед собой толстенную кипу бумаг, неторопливо достал из пестро расшитого цветным шелком футляра большие очки, надел их и начал читать громко и монотонно. Он читал по бумажке, время от времени многозначительно поглядывая на делегатов. Делегаты слушали сосредоточенно, стараясь понять замысловатую, украшенную всеми перлами канцелярского красноречия словесную вязь докладчика.

Князь начал чуть ли не с сотворения мира. В обширнейшем введении он сделал обзор всей истории монгольского народа начиная со времен Чингисхана. Немало времени он уделил эпохе маньчжурского господства и кратковременному периоду автономии Монголии.

Докладчик утомил делегатов, все устали слушать. Чтобы справиться с дремотой, закурили трубки. Лха-бээл все читал и читал, едва ли сам понимая, что читает. Когда он добрался до года Белой курицы, он уже с трудом произносил слова от усталости. Батбаяр предложил устроить перерыв.

— Правильно! Пора передохнуть, — обрадовались делегаты и заспешили к выходу.

Во время перерыва Батбаяр осторожно спросил у Лха-бээл а, когда же он будет говорить о работе хошунного управления.

— Скоро, скоро, — успокоил его Лха-бээл, язвительно улыбнувшись. — Я посчитал необходимым рассказать делегатам кое-что о славном прошлом нашего народа. Не зная настоящего, нельзя представить себе будущее, а не зная прошлого, не поймешь настоящего.

После перерыва он принялся очень подробно рассказывать, как после изгнания гаминов и унгерновцев в стране была установлена народная власть. Он с пафосом говорил о страданиях народа, не менее страшных, чем во время бедствий от пожара и наводнения. Потом стал рассказывать то, что давно было всем известно: как по желанию верующих на ханский престол был возведен богдо-хан, как был заключен с ним договор об ограничении его власти и уважении свободы народа и демократического режима.

Тансаг уже давно перестала понимать, что говорил Лха-бээл, она лишь внимательно следила за выражением лица Батбаяра, который сидел неподвижно, о чем-то глубоко задумавшись. Приветливое, доброе выражение давно исчезло с его лица, оно стало суровым. Миндалевидиые глаза старика были полузакрыты, седые усы сердито топорщились. Старик, точно в полусне, недовольно шевелил губами, отчего его белая борода тоже шевелилась.

"И Батбаяр-авгай, должно быть, недоволен докладом", — подумала Тансаг. Она медленно обвела взглядом всю юрту. Делегаты словно заснули: они сидели, опустив головы. А две девушки, прислонившись к стене за спинами сидящих впереди, и в самом доле задремали, Наконец докладчик добрался до хошуна. Делегаты сразу оживились, какой-то ревсомолец бесцеремонно растолкал спящих девушек. Но докладчик стал сыпать цифрами: он привел данные о размерах территории хошуна, протяженности его границ, о количестве дворов и скота в хошуне, о числе мужчин и женщин, мирян и монахов, аратов и тайджи. Он сообщал, какие суммы налогов взимались о аратов в прошлые годы и сколько из них расходовалось на содержание управления, сколько поступило и канцелярию прошений и жалоб, сколько дел решено и сколько ждет решения в вышестоящих инстанциях. И самом конце доклада правитель хошуна счел нужным подробно охарактеризовать каждого из служащих хошунного управления, на все лады расхваливая их как незаменимых, преданных делу работников.

Ширчин, стараясь вникнуть в суть, слушал, не шелохнувшись. У него ныло все тело.

Когда Лха-бээл кончил наконец читать своя отчет и, сняв очки, бережно вложил их в футляр, все с облегчением вздохнули.

Батбаяр предложил устроить перерыв на обед. Делегаты согласились. Секретарь зачитал протокол заседания, и все разошлись по юртам, где делегатов ждал обед.

— Какому-нибудь старому законнику такой доклад пришелся бы по душе: в нем между словами и травнику не просунешь, так плотно они подогнаны друг к другу, — говорил Лузан Ширчину. — Но нам надо заглянуть поглубже и рассмотреть, что скрывается за этим многословием. Давай поедим и пойдем к Батбаяр-гуаю посоветуемся.

На вечернем заседании делегаты начали задавать вопросы. Спрашивали сначала робко, но потом разошлись и вопросы посыпались один за другим. Лха-бээла пот прошиб.

— Нойон долго говорил о своем уважении к демократии, а почему он не далее как в прошлом году заставил аратов платить фирме проценты за долги? Откуда взялись эти долги? А вот откуда. Нойон еще при маньчжурах занимал в Пекине деньги, чтобы купить себе звание бээла. Почему же народ должен расплачиваться за его чины? — говорил тайджи Насанцокто.

Недаром состоятельные тайджи всегда недолюбливали этого голяка! Они еще совсем недавно ехидно посмеивались над старичком, называя его учеником дзанги Чулуна. Кто-то в насмешку предложил ему вместе с джинсом и косу снять.

— А что, и сниму! Почему, спрашивается, я обязан носить этот позорный знак маньчжурского рабства? — сердито огрызался старик и одним из первых в хошуне отрезал косу.

После Насанцокто к нойону обратилась Цэцэнбилигт:

— Известно ли правителю, что Лодой-бээс купил начальника судебного отдела хошунного управления Балбара? — допрашивала девушка, негодующе сверкая черными, как ночь, глазами.

Наконец осмелилась и Тансаг:

— Прошлой весной купец-китаец именем начальника хошунного управления требовал у аратов коней для своих поездок. Лошадь старой Цэгмэд, Восточной бабушки, сбросила купца, и у него сломалось седло. Вы приказали взыскать со старухи за сломанное седло тридцать лан серебром. А вот тут говорят, что за убийство Чулуна с Лодоя взыскали всего двадцать один лан. Что же, выходит, жизнь человека дешевле седла торговца?

— В хошунном монастыре тьма-тьмущая лам, которые носят дамскую рясу только для видимости. Ведут они жизнь совсем не монашескую: торгуют, пьянствуют, развратничают. Как смотрит нойон на подобные явления? В какую графу они у вас в докладе попали? В графу лам или мирян? — спрашивал нойона другой делегат.

Вопросы все сыпались и сыпались.

— Говорят, перед открытием хошунного хурала, — сказал другой делегат, — монастырские ламы по вашему приказанию совершили жертвоприношения грозным духам, чтобы подавить врагов и обезвредить злые языки и рты. Что же это за враги и какие злые языки и рты они хотят обезвредить?

Вопросы становились все язвительнее. Кто бы мог подумать, что вчера еще бесправные люди способны так говорить с нойоном.

Лха-бээл растерялся. Растерялся впервые за всю свою жизнь.

Случалось ему бывать и в далеком Пекине, и в блестящей свите чванливых вельмож, и на аудиенции у самого императора Гуань Сюя, но нигде он так не терялся. "Бывал я не раз на приемах у повелителя монголов богдо-хана, среди ханов, принцев, князей, но никогда мне не приходилось испытывать такого чувства беспомощности, какое я испытываю сейчас. И перед кем? Перед двумя десятками моих бывших рабов!" — негодовал князь, призывая на помощь Будду и всех гениев-хранителей.

"Ламы, учителя мои! Гении-хранители монастыря моего, помогите мне!" — мысленно взывал он, получая исписанные секретарем листочки с новыми вопросами. Сделав незаметно в рукаве дола молитвенный жест, он снова пачал отвечать.

На другой день начались прения. Работу хошунного управления критиковали резко. Выступили почти все делегаты. Они выявили немало фактов нарушений политики нового правительства.

Тансаг решительно потребовала отменить все несправедливые постановления, немедленно прогнать чиновников-хапуг и привлечь к ответственности Лодоя-бээса, Балбара и всех, кто использовал свое служебное положение в корыстных целях.

— Народная партия, наша родная власть открыла нам, темным людям, глаза. Мы уж теперь не те, какими были всего три года назад. Я требую, чтобы хошунное управление позаботилось о постройке школы. В положении о местной власти говорится, что школы должны быть во всех хошунах и сомонах. Подумать только! В нашем хошуне на триста неграмотных приходится всего один грамотей. Мы не желаем, чтобы и паши дети были такими же слепыми, какими были мы. Если потребуется, мы все будем помогать строить школу, — закончила свое выступление осмелевшая, прямо на глазах выросшая Тансаг.

За три дня работы хурала князь заметно осунулся. Куда девалась его былая спесь! Гомбо и Балбар сидели как пришибленные.

Хурал единодушно отстранил Лха-бээла от руководства хошунным управлением и избрал председателем хошуна Батбаяра. Новому руководству хошунным управлением было поручено отменить все несправедливые решения бывшего правителя. Хурал особо выделил вопрос о строительстве в этом же году начальной школы. Новый председатель был уполномочен передать школе все строительные материалы, заготовленные силами и средствами населения хошуна и первоначально предназначавшиеся для постройки еще одного храма в монастыре.

Хурал переименовал хошун. Теперь он стал называться хошуном горы Высокая благодать 1.

Закрывая чрезвычайный хурал, Батбаяр сказал:

— Благодарю вас, друзья и товарищи, за доверие. Вы избрали председателем хошуна старого арата. Это не случайно. Не я заслужил ваше доверие: вы доверяете мне потому, что верите Народной партии, членом которой я являюсь. Я постараюсь оправдать ваше доверие к партии. Наш вождь Сухэ-Батор завещал нам, аратам, зорко следить за тем, чтобы власть, которую мы завоевали такой дорогой ценой, не оказалась в руках иностранных захватчиков и монгольских феодалов. Чтобы отстоять свою свободу, мы должны беспощадно бороться с врагами и идти дальше. Этот завет мы не забудем никогда. Мы отдадим народной революции все силы и все помыслы наши.

В те годы степь еще аплодисментов не знала. Внимательно выслушав первого народного председателя хошуна, делегаты дружно крикнули:

— Правильно!

Все громко запели Интернационал — партийный гимн. Начал новый глава хошуна, остальные подхватили.

X

Открытие хошунной школы

Пусть ученье в наших школах расцветает,

Время мрака и невежества пройдет,

Наши юноши и девушки из школ

Свет пауки понесут в родной народ.

Хамза Хаким-задэ

Оживленно, многолюдно стало около хошунного управления. На длиннорогих косматых яках возили строительный лес, камень, кирпич. Заливисто скрипели телеги, весело перекликаясь, постукивали топоры и долота, пронзительно визжали пилы; слышалась монгольская, русская, китайская речь. Десятки палаток появились вокруг строительной площадки. Ван-старший, приглашенный на строительство Насанбатом, директором будущей школы, к великому своему удовольствию, встретился здесь со своим младшим братом. Они вовсю хлопотали на берегу реки, где хошунное управление отвело землю под школьный огород. Друг Батбаяра, старый Иван, привел с собой артель опытных плотников-сибиряков. Они ставили сруб школы фасадом на юг. По обеим сторонам школьного здания будут квартиры для учителей, общежитие для школьников и помещения для кухни и столовой. Под навесом монастырские ламы-мастеровые по чертежам Насанбата изготовляли парты, школьные доски, книжные шкафы. Иногда на стройку заглядывали родители будущих школьников. Они привозили в подарок строителям бурдюки кумыса, тарак [161] в жбанах и в бурдюках.

Вместе со своим приятелем Иваном на стройку ежедневно наведывался и новый председатель хошуна Батбаяр.

— Завтра будем матицу[162] класть. — сказал старый плотник-сибиряк. По вечерам этот старик вместо отдыха вырезал ложки для будущих школьников.

На торжество укладки матицы народу собралось немало. Тут были все строители, все служащие хошунного управления и все араты, оказавшиеся в тот день в хошуне. Батбаяр специально пригласил Тансаг.

К обоим назам приставили лестницы. Батбаяр с хадаком в руке подошел к западной стене будущей школы, повернулся лицом на восток и торжественно произнес:

Пусть в залах прекрасных и чистых

Этой школы для народа,

Волей людей, общим трудом

В короткий срок возведенной,

Сотни лет пролежит

Матица из дерева сандалового, не прогибаясь.

Пусть будет она украшением и опорой

В доме несокрушимом и прекрасном,

Да будут эти залы просторные

Сокровищницей вечно растущих знаний,

Кузницей, откуда будут выходить ученые и мудрецы

Мирной и счастливой страны преуспевающего народа!

— Да исполнится твое благопожелание! — дружно откликнулись собравшиеся. Батбаяр поднялся по лестнице, вложил в паз голубой хадак так, чтобы конец его свешивался наружу, и неторопливо спустился.

Вся светившаяся от радости Тансаг встала против второго паза, повернулась лицом к западу и провозгласила:

Пусть живут в счастье и радости

Мастера, что руками искусными строят

Школу нашу, воздвигаемую усердием народа!

Очагом знания во веки веков да будет

Высокий и прекрасный этот дом просвещения!

— Да исполнится твое благопожелание! — согласно прозвучали голоса.

Тансаг поднялась по лестнице, вложила в паз узорчатый хадак и осторожно спустилась. Плотники ловко вставили в пазы тяжелую матицу.

А вечером хозяева устроили ужин для строителей. Старый рассыльный хошунного управления был искусным импровизатором. Под звуки хура, гриф которого венчала резная конская голова, он спел здравицу строителям, в числе которых были и русские, и монголы, и тибетцы, и казахи, и китайцы.

Огородник Ван-старший изрядно захмелел. Хлебнув простокваши, он комически сморщился и запел фальцетом старинную песню — песню принцессы Си Цзюнь, выданной замуж за монгольского князя племени Усун:

Войлочная юрта стала моим жильем,

Ах, сырое мясо стало моей пищей!

Ах, кислое молоко стало моим питьем!

Ах, сердце болит в груди,

Как вспомню я о родине!

Ах, стать бы мне белым лебедем —

Полетела бы я к родным берегам!

Насанбат переводил песню Вана. Все от души смеялись над непонятными монголам жалобами этой принцессы — ведь в степи все так любят мясо с кровинкой и утоляющий жажду тарак. Но скоро смех утих: все поняли, что Ван неспроста запел эту песню: она напомнила ему о родине.

Как только Ван кончил петь, вскочили два тибетца. Залихватски притопывая тупоносыми сапогами на толстой подошве и подпевая друг другу, они исполнили пляску тибетских горцев.

— Маша, может, и мы порадуем друзей, спляшем? — предложил своей жене плотник Алексей. Нарядная, в шитой золотом и бисером старинной кичке, Маша плавно поплыла по кругу.

— А ну, давай повеселей! — раззадорились гости. — У старого Вана ноги сами заплясали.

* * *

К концу лета строительство школы и общежития было завершено, здания обнесли высоким забором. Обшивавшие прежде монастырских лам портнихи взялись за изготовление белья, одеял и шуб для школьников. Школьным завхозом стал старый бобыль Хэрийн Бор. Когда-то в молодости ему довелось быть служкой у ламы, своего дальнего родственника. Между делом он кое-как выучил тибетскую азбуку и теперь корявыми тибетскими буквами писал список в инвентарной книге: брюки, рубашки, белье и шубы.

В помощь Насанбату из Урги прибыл молодой учитель, ревсомолец Табхай, окончивший курсы учителей начальной школы, организованные школьным отделом министерства внутренних дел.

Табхай привез с собой вьюки с учебниками, карандашами, кистями, тушью.

— Ургинским ламам особенно пришелся не по душе учебник по географии и космографии, — рассказывал Табхай. — Они считают этот учебник книгой еретической, порочащей священное учение о строении Вселенной. Одно время в Урге ламы эту книгу покупали нарасхват. В школьном отделе сначала обрадовались: вот, дескать, и ламы начали поддаваться могущественному влиянию науки. А потом выяснилось, что духовное начальство приказало ламам скупить и уничтожить учебники, чтобы они не попали школьникам. Меня просили предупредить всех: здесь они могут выкинуть такой же номер, и дали строгий наказ — книги беречь как зеницу ока.

Табхай привез Насанбату письмо от сына и дочери. Ульзайбат служил в артиллерийской части, Цэцгэ училась на курсах медсестер. Обрадованная письмами, Чжан-ши приняла Табхая, как родного сына.

Глубина и разносторонность знаний Насанбата поразили Табхая, а от его библиотеки он пришел в восторг. Здесь были книги по географии, по истории, естествознанию, по физике и математике, энциклопедический словарь "Цыюань" и другие словари, произведения знаменитого писателя Лу Сипя. На полках в красивых, с золотым тиснением переплетах китайские переводы произведений Льва Толстого, Ибсена и других европейских классиков, о которых Табхай и не слышал.

— Учитель На, червь зависти точит меня, как только взгляну я на ваши книжные богатства, — признался Табхай. — Какой вы счастливец! Вы умеете читать по-китайски, а что я могу прочесть на монгольском языке? Учительские курсы пробудили во мне страсть к знанию. Но много ли мог я узнать за один год? Старых монгольских книг хоть и немало написано, по что они могут дать? Сказкам о существовании собакоголовых людей, горы Сумэр, вокруг которой вращаются солнце и луна, и другим нелепым побасенкам я уже давно не верю. Ну а что касается повести о Чойжид дагини, которая умерла, побывала в аду и вернулась на землю, то ее я считаю просто занимательной выдумкой. А вы вот можете взять любую книгу и прочитать все, что только пожелаете. Счастливый вы человек! Вы, наверное, так много знаете…

— Увы, и мне еще далеко до настоящей учености, — с грустью ответил Насанбат. — В Китае мне приходилось думать прежде всего о том, чтобы заработать себе на чашку риса. Учился я урывками, настоящего образования не получил. Теперь стараюсь наверстать самостоятельно. Большую часть из этих книг мне удалось приобрести лишь за последние два года. В них все мое богатство… Конечно, в Китае выходит на монгольском языке куда меньше книг, чем на китайском. У нас пока существуют только учебники для начальных школ, да и то не по всем предметам. Разумеется, постепенно появятся и учебники для средних школ, и научная литература. Малыши, которых мы собираемся обучать грамоте, окончат высшую школу, станут учеными и будут двигать монгольскую науку, скоро настанет это время… Нам помог победить в народной революции русский народ. Вот почему для монголов, да и не только для монголов, для других народов, борющихся за свое освобождение, важным средством овладения наукой и культурой должен стать русский язык. Это язык народа, освободившегося от оков капитализма и указывающего путь к освобождению всем другим народам. В России издаются сочинения великого Ленина. Говорят, уже двадцать томов вышло, а на китайском языке мне удалось достать перевод только трех его статей. Существует гениальный труд Карла Маркса "Капитал". Его только еще собираются переводить на китайский язык, а на русский он давным-давно переведен. Если бы я знал русский язык, какая сокровищница знаний открылась бы передо мной! Вы непременно должны изучить русский язык. Вы еще молоды, у вас все впереди. Как говорится, солнце вашей жизни только поднимается. Вам обязательно надо поехать в Россию учиться.

— А вы бы разве не могли поехать?

— Стар уж я, у меня дочь вам ровесница. Я надеюсь пополнить свои знания с помощью китайских переводов. Уверен, что китайские революционеры с каждым годом все больше будут переводить Ленина… Я решил посвятить свою жизнь воспитанию малышей. Со временем они станут строителями новой жизни. У нас сейчас во всей стране каких-нибудь два десятка учителей начальных школ. И то хорошо! Из этих двух десятков двое — мы с вами. Понимаете, какая ответственность ложится на нас?

* * *

Хошунное управление распределило путевки в школу по сомонам. К началу учебного года прибыло семьдесят пять учеников восьми-десятилетнего возраста. Почти все приехали в сопровождении родителей, пожелавших посмотреть, как их дети будут жить на новом месте.

Школа светлая, просторная. Новенькие парты блестят свежей желтой краской, на стенах — карты, рисунки: слоны, тигры, львы и другие диковинные звери жарких стран. В школьных общежитиях чистота. Всем школьникам выдали только что сшитые одинаковые дэлы из синей далембы, брюки, рубашки и гутулы. Это особенно приятно поразило родителей.

Гости чинно, не торопясь осмотрели здание школы. Потом их пригласили в большой шатер, раскинутый во дворе школы. Вместе с детьми они уселись на войлочных подстилках. Длинные ряды низеньких столов были сплошь уставлены блюдами: борцоги, хурут, изюм, сахар.

Батбаяр уселся за длинный стол вместе с учителями, лидом ко всем гостям. Он произнес краткую речь:

— Много-много лет назад, еще при недоброй памяти маньчжурах, довелось мне как-то побывать у берегов Ор-хона. Там мне посчастливилось встретиться с одним русским ученым. Он раскапывал древнюю столицу уйгуров — Хара-Балгас. Старый ученый глазами мудрости прозорливо видел грядущее. Он тогда сказал: недалеко то время, когда детям монгольских аратов откроется широкий путь к знанию, начнется для них настоящая жизнь. Может быть, и ты, говорил он, доживешь еще до этого времени. И вот этот день пришел. С помощью русского народа, народа щедрой души, мы сбросили иго чужеземных и своих собственных поработителей и строим теперь свое, народное государство. Кто из вас не помнит, как мы не так еще давно всем хошуном выплачивали китайским ростовщикам долги князей, потом своим, кровью своей оплачивали долги князя Лха, купившего себе в Пекине звание бээла еще при маньчжурском императоре Гуан Сюе? А теперь каждый из вас видит, куда идут народные средства. На наши деньги построена эта школа, ребята будут здесь сыты и в тепле. Они станут просвещенными строителями народного государства, мы должны вырастить из них хороших людей. Эту прекрасную школу строили не только мы, монголы, здесь потрудились и русские, и китайцы, и тибетцы, и казахи. Некоторые из них сидят среди нас. Скажем же им наше сердечное спасибо. И детям нашим накажем, чтобы о братстве народов помнили всю жизнь.

— Правильно!

— Ну, а теперь по пословице: седого послушай, а угощают — откушай. Дорогие гости, просим отведать нашего угощения. Да, чур, не подумайте, что школьников всегда так хорошо будут кормить. Жаль, но пока еще мы не сможем кормить детей каждый день бузами да хушурами, — пошутил старик.

Гости рассмеялись. После чая подали пельмени, мясную лапшу и, как водится, кумыс. Но как говорят в народе, только глупый рассказывает о том, что ел, умный же — о том, что видел… После угощения Насанбат объявил гостям о невиданной новинке. Внук Ивана, командир Красной Армии, прислал из Омска в подарок школе волшебный фонарь с цветными картинками. Сегодня вечером их покажут гостям.

Ширчин тоже привез в школу сына. Он поднялся с места и горячо поблагодарил хошунное управление за постройку школы, а деда Ивана — за внука, приславшего школе такой прекрасный подарок.

— Дарю школе двух коней и двух овец, — сказал Ширчин.

— И я двух баранов! — откликнулась Тансаг.

— А я отдаю школе своего единственного верблюда! — воскликнул Хэрийн Бор.

— От меня примите пять баранов и коня! пробасил кто-то.

— Ну что же, придется, видно, и мне, старику, раскошеливаться, — улыбнулся довольный Батбаяр. — Дарю школе двух верблюдов и тридцать баранов.

XI

Новый праздник

Взвилось над нашей страной

Алое знамя зари,

В сердце каждого воля

К подвигам новым горит.

Грузинская песня

В конце осени в хошуне пронесся слух: управление готовится к новому празднику — в честь Октября. Уже строят трибуну, а школьники разучивают песни и готовят спортивные номера. Состоится митинг и общая демонстрация с флагами и знаменами.

Осень тринадцатого года[163] выдалась чудесная. В хошунном центре людно. На торжества прибыли члены Народной партии, ревсомольцы и родители учащихся.

Многие остановились в ближнем монастыре у лам, у родственников и знакомых. А Ширчин, Цэрэн и Тансаг заехали к Насанбату.

Второй сын Вана, работавший вместе с братом при школьной кухне, обрадовался Ширчину и Цэрэн, словно родным.

— Если б не вы, мой брат погиб бы в степи, как собачонка. Уж не побрезгуйте моей бедной лачугой, — приглашал их в гости старший Ван.

Угощая Ширчина и Цэрэн некрепким вином, словоохотливый хозяин рассказывал гостям о своих семейных делах, о том, что его старший сын и невестка кочуют со скотом в степи, а сам он по просьбе Насанбата приехал вместе со старухой работать в школе, в которой учится его младший сын.

— Работаю поваром, а чуть свободная минута — на огород. Огородничество для меня дело привычное, а Монголия — моя вторая родина. Здесь я обзавелся семьей, здесь встретился с братом. Теперь у меня на душе спокойно: и с родными вместе, и чашка риса всегда есть. Очень уж я Насанбата уважаю. Ну и решил помочь школе. А ваш Ту мэр с моим сыном Ватой подружился сразу. Для нас он как родной. Так что вы за него не беспокойтесь.

Цэрэн в школе очень понравилось — везде чистота и порядок.

Польщенная похвалой Да-ши, жена старшего Вала начала рассказывать ей о воспитательнице Чжан-ши. Она не жалеет сил, заботится о здоровье детей и чистоте, приучает их умываться с мылом, мыть руки перед едой.

Помогла и жена плотника Алексея Маша. Она научила Да-ши и других уборщиц мыть полы, окна, стирать белье.

— Многому она нас научила, пусть расцветает цветок ее счастья. И ребята привыкают к опрятности, начинают уважать наш труд. Вымоешь, приберешь — так они на цыпочках ходят, стараются не наследить, не напачкать, понимают, что это все для их же пользы делается… Учителя у нас хорошие. С ними и работать приятно. А как их любят ребята! Недавно к нам пятеро подростков перебежало из монастыря. Не хотят больше учиться у лам, к нам просятся. Пришлось принять их в школу.

— И ламы ничего? — дивился Ширчин.

— При Лха-бээле они бы тут полный разгром учинили. А теперь Лха-бээл за свои делишки сам в ургинской тюрьме сидит. Так что ламы стали тише воды ниже травы.

— У нашего директора есть микроскоп. В него видно все, что простым глазом и не заметишь. Учитель сказал нам, что есть такие невидимые существа, они называются микробами. Многие болезни от них появляются. Вот нас и приучают мыть руки, — рассказывал Тумэр.

Раздался звук гонга.

— Пошли, сынок, — сказал Бор Тумэру. — В школе сегодня собрание по случаю годовщины Октябрьской революции в России. А вы, наверно, пойдете в хошунное управление? Там сегодня торжественное заседание партийной и ревсомольской ячеек совместно со служащими хошунного управления и приехавшими аратами.

Тумэр начал просить:

— Мама, останься с нами. У нас будет лучше, чем в хошунном управлении. В школе вечером будут показывать волшебные картинки.

Его поддержала Да-ши:

— Пусть Ширчин-гуай идет в хошунное управление, а вы оставайтесь с нами. Ребята будут петь и плясать. Ведь интересно посмотреть, как малыши забавляются, — упрашивала Да-шн.

Цэрэн и Тансаг охотно уступили просьбам, а Ширчин пошел в хошунное управление. Во дворе он встретился с Насанбатом, направлявшимся туда же.

— Я ищу вас повсюду, а вы, оказывается, в гости ходили, — улыбнулся Насанбат. — В хошунное управление идете?

— Иду, — ответил Ширчин. — А женщины решили с ребятами в школе остаться.

В огромной юрте хошунной канцелярии собрались партийцы, ревсомольцы, служащие, кооператоры, араты. На северной стене юрты висел портрет Ленина в раме с перламутровой инкрустацией. Повсюду развешаны лозунги: "Да здравствует Октябрьская революция!", "Угнетенные народы всего мира, поднимайтесь на борьбу за свое освобождение!", "Да здравствует вечная дружба монгольского и советского народов!".

Заседание открыл председатель партийной ячейки. Он предложил избрать председателя и секретаря.

— Председателем предлагаю избрать Самбу, секретарем — Данигая, — с места сказал Батбаяр.

— Правильно, правильно!

Данигай, заняв место за столом президиума, сказал:

— Я вношу предложение избрать почетными членами президиума нашего собрания вождя и организатора Октябрьской революции в России великого Ленина и организаторов нашей народной революции и Союза революционной молодежи Монголии товарищей Сухэ-Батора и Чойбалсана.

Потом Самбу объявил:

— Слово для доклада об Октябрьской социалистической революции в России и ее значении для Монголии предоставляется товарищу Насанбату.

Насанбат говорил хорошо. Он ясно и просто рассказал об Октябрьской революции, о ее международном значении, о том влиянии, какое она оказала на монгольскую народную революцию, рассказал краткую биографию Ленина, разъяснил, почему вожди и организаторы монгольской Народной партии Сухэ-Батор и Чойбалсан видели и видят в советском государстве единственную гарантию свободного и независимого существования Монголии.

После доклада Насанбата выступил Ширчин.

— Наш народ сегодня впервые празднует годовщину Великого Октября, указавшего путь к освобождению всем угнетенным народам мира. Я предлагаю послать приветствие от имени нашего торжественного заседания советскому консулу в Улясутае.

И опять послышались дружные возгласы:

— Правильно! Пусть президиум от имени всего собрания пошлет приветственное письмо советскому консулу. И чтобы в нем было все, о чем мы здесь говорили.

Самбу сказал:

— Ваше пожелание будет выполнено, телеграмму консулу пошлем сейчас же.

Самбу вынул золотые часы и, с гордостью посмотрев на подарок Сухэ-Батора, торжественно объявил:

— Повестка дня исчерпана. Есть важное объявление. Завтра в девять часов утра у трибуны состоится демонстрация. Все партийцы и ревсомольцы, служащие кооператива и хошунного управления соберутся здесь в половине девятого.

Все запели "Интернационал".

Загорелые, прокаленные солнцем и степными ветрами скотоводы пели, обратившись лицом к портрету великого друга.

Утром по одну сторону от входа в хошунную канцелярию на ветру трепетал советский флаг с серпом и молотом, по другую — красный флаг с соёмбо. Сюда собрались работники хошунного управления, кооперации и школы. У каждого на груди — красный бант. Пришли и родители школьников, прибывшие проведать детей и посмотреть, как будут отмечать в школе праздник Октября.

Со школьного двора донеслись звуки гонга, распахнулись ворота, и под дробь барабанов вышла стройная колонна: восемь десятков школьников, все в одинаковых темносиних дэлах. Впереди шагали знаменосцы и барабанщики, по бокам — классные старосты и учителя Чжан-ши и Табхан.

Услышав барабанный бой и стройную песню школьников, несколько подростков-послушников примчались из монастыря. Из монастырских дворов и окружавших монастырь юрт к трибуне торопились на праздник пешие и конные араты.

Партийцы, ревсомольцы, служащие, школьники выстроились в большую колонну по три человека в ряд. Они встали по обе стороны трибуны, с южной стороны стояли араты, а с севера, со стороны монастыря, послушники и ламы.

На трибуну, украшенную красными флажками, поднялись Самбу, Данигай, Батбаяр и сын Тансаг, отличник школы Олзбаи.

Выступивший от имени ячейки Народной партии Самбу рассказал, как он под командованием Чойбалсана стремя в стремя с сибирскими партизанами Щетинкина сражался с белыми.

— Дружба советского и монгольского народов вечна и нерушима. Она скреплена кровью, пролитой в боях с общим врагом. Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция, открывшая монгольскому народу путь к свободе и счастью! Пусть здравствует великий кормчий Ленин! — закончил свою речь старый партизан.

Школьники дружно прокричали "ура", все собравшиеся вторили им.

От имени хошунного управления выступил Батбаяр. Он говорил о том, что принесла Октябрьская революция народам мира.

— Ударь одного быка по рогам — тысячи других на себе почувствуют. В Октябре рабочие и крестьяне России могучим ударом сбили рога своим богачам, и этот удар почувствовали угнетатели во всем мире. Если бы не победила социалистическая революция в России, не могла бы победить и народная революция у нас. Вот почему так радостен для нас праздник Октября. Пусть крепнет дружба советского и монгольского народов. Пусть учение Лепина распространится по всему свету. Октябрь осветил путь к свободе всем народам Азии. Да здравствует борьба народов за свободу! Пусть наши товарищи учащиеся, празднующие годовщину Октябрьской революции, скорее увидят свой народ свободным и счастливым.

После Батбаяра и председателя ревсомольской ячейки Данигая выступил Олзбай.

— Я обещаю от имени всех учащихся, — раздался звонкий мальчишеский голос, — что мы будем учиться отлично. Мы хотим вырасти достойными людьми, чтобы продолжать великое цело народной революции.

Слово взял Ван-старший.

— Мы, китайские рабочие и крестьяне, — сказал он, — благодарим монгольских братьев за доброе пожелание. Мы слышим голос друзей, эта дружба издавна связывает наши народы. Позвольте сказать вам, братья монголы, что живущие в вашей стране китайские рабочие и крестьяне отдадут все силы и все сердце делу развития народной Монголии. Мы понимаем, что помогать революционной Монголии — это значит помогать и своему народу, изнывающему под гнетом поработителей. Я поселился в Монголии еще при маньчжурах, жизнь вашу знаю хорошо. Вы многого ждали от автономной Монголии, но ничего не получили. Только с помощью революционной России монгольский народ смог завоевать себе свободу и начал строить новую жизнь. Мы, китайцы, изгнанные из своей страны нуждой и голодом, твердо надеемся, что пример России и Монголии поможет и нашему народу добиться освобождения. Мы верим, что свободная Россия и братья монголы помогут народу Китая. Да здравствует на вечные времена дружба наших народов! Да живет десять тысяч лет великий Ленин!

Ван низко поклонился собравшимся, сошел с трибуны и вернулся в ряды демонстрантов.

— Хорошо сказали, дядя Ван, — похвалила его Тан-саг. — Никогда бы не подумала, что вы умеете так складно говорить. Я рада, что вам довелось выступить на таком великом празднике.

Ван, как всегда, ответил поговоркой:

— Рядом с золотом и медь становится желтее. Насан-бат открыл мне глаза. А то до конца дней своих ковырялся бы я в земле ради чашки риса и не знал бы, что делается в мире. Теперь мне многое стало попятным, теперь я смотрю на белый свет по-другому. Батбаяр пожелал нашему народу свободы и счастья. Как же я мог не поделиться с вами своими чувствами?

Табхай обратился к Батбаяру:

— Можно начинать?

— Начинайте, — улыбнулся Батбаяр.

Раздался бой барабана. Школьники с песней обошли вокруг трибуны. Потом они развернулись веером и стали очень четко и слаженно исполнять гимнастические упражнения с красными флажками.

Оборванные монастырские подростки-послушники с завистью смотрели на школьников. Ведь среди них находились и пятеро счастливчиков из бывших монастырских послушников.

Тансаг стояла рядом с Цэрэн. Она перевела взгляд с сияющих счастьем школьников на изнуренных послушников, и, крепко сжав руку Цэрэн, прошептала:

— И мой Чоймбол мог бы быть здесь вместе с Олзбаем, если бы я не отдала его в монастырь. Во всем я виновата!

К ним подошел старший Ван.

— Слышали своего Олзбая? — подмигнул он Тансаг. — Вышел на трибуну и сказал речь. А полюбуйтесь-ка на моего Вату. Вон он, в одной шеренге с Олзбаем. Еще три года назад пам и присниться не могло, что дети наши будут учиться в такой превосходной школе.

— Батбаяр правду сказал: Октябрьская революция принесет победу и китайскому народу. Я надеюсь, дядя Ван, мы с вами еще не раз отпразднуем вместе годовщину Октябрьской революции и доживем до победы революции в Китае, — сказал Ширчин.

— Да сбудется ваше пожелание, — вздохнул старик.

XII

Призраки прошлого

Мрак развеян, небо ясно,

Приближается к нам солнце

Тени ночи не страшны.

Шота Руставели

Зима года Черной свиньи[164] выдалась холодная. Ширчин, Тансаг и старый Ендон разбили стойбище в пади Большие валуны.

Однажды, возвращаясь домой с корзиной снега для питьевой воды, Цэрэн заметила: кто-то приближается к их стойбищу на верблюде. Всадник подъехал к коновязи, привязал верблюда и неторопливо направился к средней юрте. По желтому делу и шапке можно было легко узнать ламу.

Кто бы это мог быть? Ширчина дома нет, у нее только Тансаг сидит с детьми, недоумевала Цэрэн. Она ускорила шаги и у самой юрты услышала хриплый голос, который показался ей знакомым.

Цэрэн поставила корзину со снегом у входа, откинула полог и вошла. Гостем действительно оказался лама. Низкий лоб, нависшие брови, нос седлом, как после дурной болезни. Лама расселся на почетном месте и что-то рассказывал Тансаг, шумно прихлебывая чай из оправленного в золото человеческого черепа. Лама пренебрежительно глянул в сторону Цэрэн. Молодая женщина невольно вскрикнула:

— Хамсум-бадарчи![165]

— Вы не ошиблись, я Хамсум-бадарчи, лама из хошуна сартульского князя. Собираю пожертвования на статую божества Сэдэд высотою в восемьдесят локтей, которая будет воздвигнута в честь Народной партии.

— А как же с той статуей, которую вы собирались соорудить во здравие богдо-хана еще в год Белой курицы? — спросила Цэрэн, глядя в обезьянью физиономию ламы.

Лама заметно смутился.

— То — дело прошлое. Теперь надо воздвигнуть статую во имя процветания Народной партии. Ведь мы, ламы, из одного сословия с аратами. Народная партия нам не чужая.

— Ты знаешь этого бадарчи? — изумилась Тансаг. — И ты уже жертвовала ему на статую?

— Что-то я не припомню тебя, уважаемая, — лама, избегая взгляда Цэрэн, отвернулся.

— Вы-то забыли, еще бы вам помнить, зато я не забуду никогда, как в год Белой курицы вы издевались надо мной в моей собственной юрте, связали и били меня до тех пор, пока я не отдала вам последнее кольцо, — с ненавистью проговорила Цэрэн.

Смерть первенца научила Тансаг ненавидеть лам. Она вспыхнула, точно сухая хвоя от спички.

— Вот оно что! Значит, под видом сбора пожертвовании ты бессовестно грабишь людей?! Раньше собирал для богдо, а теперь тот не в чести, так ты придумал обирать народ именем Народной партии! — возмущалась Тансаг. — А я-то угощаю его, как гостя! На каком основании ты пожертвования собираешь, кто тебя уполномочил? Я член хошунного хурала. А ну, покажи документы! Кто тебе их выдал?

Лама побледнел. Кто бы мог подумать, что эта бедно одетая женщина — член хошунного хурала! А он-то ее за простую аратку принял! Возятся у котла, кто их теперь разберет?

А когда лама узнал, что и муж женщины, у которой он кольцо забрал, тоже член хошунного хурала, у него от страха затряслись руки и холодный нот выступил даже на лысине.

— Вот бумага. Ее мне выдал Лха-бээл на право сбора пожертвований в его хошуне и на получение подвод. — Лама протянул грязную, засаленную бумагу, на которой стояла печать бывшего правителя хошуна.

— У нас теперь религия сама по себе, и она тут ни при чем. Да и хошуна Лха-бээла больше по существует, а есть хошун горы Высокая благодать. Лха давно уже не правитель. За преступления против народа твой покровитель осужден на пять лет тюрьмы. Все подписанные им бумаги теперь не имеют силы. И я не отдам тебе этот документ, выданный преступником! Ты получишь его только через хошунное управление. А если она, — кивнула Тансаг в сторону Цэрэн, — захочет пожаловаться на то, что ты у нее кольцо насильно забрал, я сейчас же позову милиционера и отправлю тебя вместе с твоей бумажкой в хошунное управление.

— Помилуйте бедного монаха, согрешил я по неразумению своему, — начал канючить Хамсум. Дрожащими руками он вынул из-за пазухи хадак и в знак особого почтения поднес его Тансаг обеими руками. — Затмение разума нашло на меня, не ведал я, что творил.

— Я не возьму хадак из твоих грязных рук, спрячь его обратно и покажи, какие у тебя еще бумаги есть. Может, тебе такие же бумажки надавал и князь сартульского хошуна?

Лама торопливо достал из-за пазухи другую бумагу — с красными линиями и печатью князя сартульского хошуна — и тоже подал ее обеими руками.

— И эту бумагу я передам в хошунное управление. А теперь убирайся подобру-поздорову и скажи спасибо своему гению-хранителю, что встретился с мягкосердечными бабами. Будь здесь хозяин, ты бы ног отсюда не унес.

Хамсум не заставил просить себя второй раз. Втянув голову в плечи, точно побитая собака, он молча вышел из юрты. Через минуту донесся рев верблюда. Цэрэн вышла из юрты. Бадарчи, нещадно погоняя верблюда длинным кнутом, мчался прочь. Цэрэн невольно рассмеялась. Вернувшись в юрту, она сказала:

— Ну, Тансаг, и нагнали же вы страху на бадарчи. Удирает так, что даже шапку потерял, свалилась с дурной башки.

— Утратила я веру в лам. Да простят мне боги, если они есть на свете, но я не понимаю, как земля носит таких людей. Как услышала я, что этот Хамсум отнял у тебя кольцо, так и забыла в гневе наше святое правило: путника, кто бы он ни был, следует накормить и напоить, — вздохнула Тансаг. И вдруг вскрикнула: — Смотри-ка, бадарчи с перепугу и золотую чашу свою позабыл. Выходит, с процентами уплатил тебе за твое кольцо.

Цэрэн недовольно поморщилась.

— А что мне делать с этой чашей? Надо вернуть ее.

— Зачем возвращать? Лама потерял награбленное. Раньше старики не возвращали позабытые вещи, говорили: такая находка к счастью. Убери-ка чашу. Не бойся, бадарчи не осмелится вернуться за ней.

Вечером приехал Ширчин. Услышав, что злой бадарчи, когда-то наводивший страх на скотоводов, удрал, забыв драгоценную чашу, он громко расхохотался:

— Призраки прошлого! Кончилось их время. Сегодня мне караванщики из нашего хошуна, только что вернувшиеся из Кяхты, рассказали о похождениях Джамсаранджаба. Чтобы скрыть свои подлые делишки при белогвардейцах, хитрый тайджи сумел запастись документами, будто он создавал отряды ополченцев, которые освобождали Улясутай. Документы ему Лха-бээл выдал. По этим бумагам выходит, что Джамсаранджаб был чуть ли не главным вожаком партизан в нашем хошуне! С этими поддельными документами он устроился на работу в одном из северных хошунов и даже проник в ячейку Народной партии. Джамсаранджаб прикидывался сторонником народной власти, а на самом деле делал все, чтобы навредить ей. Однажды он заклеил плакатом дверь главного храма. Помните такой плакат? На нем нарисован толстопузый лама, который глотает целиком караваны, а богатырь — ему рот на замок. Приходят ламы совершать богослужение и видят — дверь заклеена плакатом. Двое из них оказались посмелее: взяли и открыли дверь — плакат и разорвался.

Джамсаранджаб заявил, что ламы умышленно испортили политически важный документ и приказал схватить их. Лам раздели до пояса и посадили поближе к очагу. Растянув беднягам веревками руки, их начали поджаривать на медленном огне. Джамсаранджаб добивался, чтобы ламы сознались в преступлениях против народной власти. Тела несчастных покрылись тяжелыми ожогами. Старый ключарь сознался, что плакат на дверях храма он видел, но принял это за шалость подростков и вместе с другим ламой распахнул дверь настежь, отчего картинка разорвалась надвое. "Хоть на десять тысяч кусков меня разрежьте, но я не могу сказать ничего другого. Никакого злого умысла у нас не было. Я — темный простой степняк, но напраслину ни на кого возводить не стану. За что вы мучите меня? Отпустите меня, я ни в чем не виновен", — вопил старый лама.

Хорошо, что в тот день в монастыре остановились наши караванщики. Ревсомолец Дава услышал стон. Ему сказали, что это следователь их хошуна допрашивает в юрте каких-то преступников. Он решил узнать, что это за преступники. Ламы отговаривали его, но парень не послушался. Уж больно знакомым показался ему голос следователя. Он подошел к юрте вплотную и заглянул в щелку. Глядь, а это не кто иной, как Джамсаранджаб, тот самый Джамсаранджаб, который набирал в его хошуне цириков в войска Барона. Парень в ту пору едва не угодил ему в лапы, как же ему было не знать этого белогвардейского вербовщика! Он побежал к товарищам и рассказал им обо всем. Узнав, что истязатель лам бывший унгерновец, лама, хозяин постоялого двора, начал просить караванщиков помочь освободить несчастных. По его словам, правительственный уполномоченный по аймаку находился совсем рядом, в хошунном управлении. Да не хватило духу у лам пожаловаться: уж больно грозен показался им Джамсаранджаб. Если пытает людей огнем за разорванный плакат, что же ждет тех, кто осмелится пожаловаться на него?

Ну а Дава парень смелый. Дайте, говорит, мне коня порезвее, в один момент слетаю. Не позволю, говорит, врагу народа доверие у аратов подрывать к нашей власти. Привели ему коня, да такого, что пятьсот верст в день проскачет, не свалится. Но конь, а дракон. И парень помчался. Уполномоченный уж было собрался уезжать, но парень успел его захватить и рассказал все по порядку.

Выслушав рассказ Давы, уполномоченный тут же приказал освободить лам, а Джамсаранджаба задержать, Назад Дава помчался уже не один, а вместо с нарочными от уполномоченного. Они тотчас освободили несчастных, а в юрту вместо них посадили самого Джамсаранджаба. Вскоре уполномоченный и сам прибыл. Он устроил Джамсаранджабу очную ставку с караванщиками, и те признали в нем того самого тайджи, который при маньчжурах заставлял их платить за его кутежи долги ростовщикам. Дознались, что документы у Джамсаранджаба поддельные, а все его партизанские подвиги — чистый обман.

Караванщики рассказали со всеми подробностями, как Джамсаранджаб при автономии всякими неправдами получил звание гуна, потом переметнулся на сторону гаминов, получил от них звание бээса, а при Унгорне насильно загонял людей в ратники к Барону и посылал их воевать против Народно-освободительной армии Сухэ-Батора и Чойбалсапа.

Среди караванщиков оказался кое-кто из бывших крепостных Джамсаранджаба. Они-то и рассказали все о своем бывшем господине.

Уполномоченный записал показания свидетелей, которые скрепили их отпечатками пальцев. А потом он собрал всех аратов и лам, оказавшихся в ту пору в монастыре, и рассказал им, как благодаря бдительности ревсомольца разоблачен враг народной власти. А в заключение поблагодарил караванщиков, и особенно Даву.

Дава показал себя молодцом. На собрании он выступил и сказал, что как ревсомолец и ввредь будет верно служить народу. Дава напомнил наказ Сухэ-Батора: защищать и хранить как зеницу ока свободу народа от иностранных захватчиков и монгольских ханов и нойонов.

— У народа глаза открываются. И теперь никакие Джамсаранджабы и Хамсумы не могут помешать этому, — заключил Ширчин.

XIII

Нежданная радость

Жив будешь — из золотой чаши напьешься.

Народная поговорка

Старый арат, неуклюже шагая — как и всем наездникам-степнякам ему привычнее было сидеть в седле, а не ходить пешком, — подошел к Батбаяру и протянул ему пакет.

Заметив, что гонец явно чем-то расстроен, Батбаяр, как водится, спросил, все ли благополучно в его стадах и кочевье. Не годится сразу спрашивать, что за печаль у человека на душе. Потом он разорвал пакет и нахмурился: вместо красных линий, между которыми обычно пишется текст, он увидел синие линии, что означало траур. Все, кто был в хошунном управлении, затаили дыхание: кто-то из больших людей умер.

Батбаяр поднял глаза от письма и вполголоса произнес:

— Важное сообщение! В ночь на семнадцатое число месяца Желтой змеи года Синей мыши пятнадцатого равджуна богдо-хан Джавдзанджамба-хутухта VIII скончался.

Гонец опустился на пол прямо у порога и беззвучно заплакал. Старый рассыльный, печатавший тут же на ксилографе обложки для канцелярских дел, услышав печальную весть, бросил работу, сиял с шеи четки и горестно всхлипнул:

— Бедный мой богдо!

— Что теперь с нами будет?! — громко вздохнул немолодой худощавый чиновник. — Я теперь даже не знаю, что писать на исходящих и входящих!

— По случаю кончины богдо-хана правительство объявило траур. Пока мы не получили новых распоряжений, пишите по-прежнему. Я прошу вас, уважаемый Цэмбэл-гуай, — распорядился Батбаяр, передавая чиновнику письмо, — известить сомоны о кончине богда-хана и о переходе всей власти к народному правительству.

Чиновник канцелярии зашептал молитву и дрожащей рукой принялся писать что-то. Гонец тихо удалился. Весть о смерти богдо-хана облетела хошуи молниеносно. В бывшем княжеском монастыре послышался звук трубы, дробь барабанов — монахи начали заупокойные службы. Рассыльный пошел в монастырь помолиться. Ламы объявили строгий траур и запретили убой скота.

Когда Батбаяр пришел домой обедать, Пагма зажигала лампады и благовонные курении.

— Что теперь с нами будет? — спросила она.

— Что будет? Да ничего. Богдо почил в бозе, народ наконец-то станет хозяином своей страны, — ответил Батбаяр и пододвинул к себе пиалу с чаем.

В хошунном управлении Батбаяра дожидался уполномоченный хошунного отделения китайской торговой фирмы "Тянь И-дэ". Едва Батбаяр вошел в канцелярию, как толстолицый купец в черном шелковом халате бросился ему навстречу.

— Осмелюсь выразить вам свое глубокое соболезнование по случаю постигшей вас тяжелой утраты, — затараторил купец. — Прошу прощения, что я осмелился явиться к вам в день великого вашего траура. По дело у меня срочное, не терпящее отлагательства. Мы сейчас переживаем некоторый застой в торговых делах. Ну и фирма… э-э-э-э… как бы это сказать… испытывает большие финансовые затруднения. Уважаемый председатель, вам хорошо известно, что мы старались поставлять нашим братьям монголам по мере своих скромных возможностей все необходимые товары. Но появление кооператива в хошуне отразилось плохо на наших делах. Совсем плохо! Стало два магазина, а покупателей ведь не прибавилось!

Заметив недовольный взгляд Батбаяра, купец залебезил еще больше:

— Я ничего не имею против русских и монгольских компаний, даже мог бы по сходным ценам поставлять им товары. Но нашей фирме угрожает банкротство. Расходы большие, а доход малый. Я хотел бы получить кое-какие старые долги. Разрешите вручить вам, главе хошуна, документ, который облегчит сбор долгов. — Китайский торговец с поклоном протянул Батбаяру бумагу. Батбаяр бегло просмотрел ее и возвратил.

— Если вы действуете, исходя только из интересов фирмы, и не задумываетесь, каким тяжким бременем ляжет на аратов выплата старых долгов нойонов, то я как глава хошуна не имею права так поступать. Народная революция аннулировала все неравноправные договора и долги.

— Но хошун должен выплатить долги!

— Вы ошиблись: обратились не к тому должнику. Ведь это Лха-бээл брал у вас в долг, с него и взыскивайте. Народное правительство не уполномочило меня возмещать долги нойонов.

— Значит, вы не хотите оказать мне содействие? Так я должен вас понимать?

— Совершенно верно.

— В таком случае я сообщу об этом, уважаемый начальник, в управление аймака.

— Сообщайте! — резко ответил Батбаяр. Торговец отвесил несколько поклонов и, пятясь, вышел из канцелярии.

Старый рассыльный с восхищением смотрел на нового главу хошунного управления, бесстрашно и категорически сказавшего "нет" торговцу, который многие годы держал в своих руках весь хошун.

Вечером, когда рабочий день пришел к концу и служащие канцелярии стали расходиться по домам, старик рассыльный догнал Батбаяра, оглянулся по сторонам и зашептал:

— Уважаемый начальник, я очень обрадовался, когда вы сказали, что не допустите, чтобы с аратов взыскивали старые долги нойонов. Но я беспокоюсь, как бы из-за этого отказа у вас не было каких-нибудь неприятностей. Этот Цэмбэл-гуай плохо к вам относится, он плохой человек.

Через несколько дней по всему хошуну разнеслась новость: Батбаяра отстраняли от должности и вместо него по приказу аймачного управления временно назначен чиновник Цэмбэл. А вскоре после этого между аратами хошуна был расписан долг торговой фирмы, о чем каждый сомон был извещен соответствующей бумагой. На Ширчина приходилось двадцать юаньщикаев. Цэрэн, узнав, что их обязывают выплатить долг нойона, заплакала.

— Двадцать юаньщикаев! Как же мы их выплатим? И почему мы снова должны расплачиваться за старые долги нойонов и тайджи?

— Мне не так уж и жаль этих денег, обидно за дедушку Батбаяра и труда своего жаль. Что поделаешь! Не расстраивайся, как-нибудь выйдем из положения. Десять монет у меня есть. Пяток овец продадим — вот и весь долг. Не одних ведь нас заставили платить, весь хошун платит, — утешал жену Ширчин.

— День и ночь ходим за скотом, как собаки, и вот изволь, плати чужие долги. Кабы на школу или в помощь деду Батбаяру, я бы и полстада не пожалела бы! О чем только думают в партийной ячейке.

Ширчин ответил не сразу. Он склонился над пиалой, молча гоняя чаинки. Потом достал из-за голенища трубку, набил ее табаком и, несколько раз глубоко затянувшись, тихо проговорил:

— Собрание ячейки, говорят, уже было. Члены партии все были против уплаты долгов нойона. Но Цэмбэл им ответил, что хошунное управление подчиняется не ячейке, а аймачному управлению.

— Я не могу поверить, чтобы наша народная власть заставляла нас платить долги! — воскликнула Цэрэн.

— И мне как-то не по себе, да ничего не поделаешь — бумага из аймака пришла!

На другой день утром Шнрчин отобрал пять овец пожирнее и погнал их к монастырю, где разместился филиал американской компании Смита, скупавшей скот и сырье.

Солнце клонилось к закату. Из-за сопки неожиданно выскочил автомобиль. Овцы, напуганные невиданной машиной, бросились врассыпную. Машина затормозила, шофер махнул рукой. С трудом справившись с упирающейся лошадью, Ширчин осторожно приблизился к машине. Водитель был в дэле из темно-синей далембы, в странной шапке, напоминающей старинный богатырский шлем. На шапке — матерчатая, выгоревшая на солнце блекло-красная звезда. Рядом с водителем в машине сидел молодой человек в мягкой шляпе, в светло-сером дэле, плотно облегавшем стройную фигуру. Глаза проницательные, живые, и весь он какой-то необычный. "Человек с огнем в глазах и сиянием на лице", — вспомнил Шпрчин слова древнего изречения.

Незнакомец учтиво поздоровался, и это тоже понравилось Ширчину.

— Впервые едем по этим местам, с пути сбились. Скажите, как ближе проехать в Ургу? — вежливо спросил незнакомец.

Выслушав Ширчина, он спросил:

— А вы куда путь держите?

Ширчин сказал, что едет платить долги хошуна фирме "Тянь И-дэ". Незнакомец нахмурился.

— В вашем хошуне все еще платят старые долги нойонов? — изумился он.

"Видно, хороший человек. Расскажу-ка ему все. Авось поможет деду Батбаяру, ведь он хотел только избавить народ от долгов", — пронеслось в голове Ширчина. И он принялся с жаром говорить о том, что накипело у него на, сердце.

— Вот оно что, долги взыскивают по распоряжению аймачного управления. Имело ли право аймачное управление снять выборного председателя хошуна и заставить вас платить долги нойонов, как вы думаете? — задал вопрос незнакомец.

— По правде сказать, в законах я разбираюсь плохо, но думается мне, не должны мы платить, раз правительство отменило.

— Правильно! Ну-ка скажите, как проехать в хошунное управление. Придется мне заглянуть туда. А овец обратно гоните.

— Но как же распоряжение? — растерянно спросил Ширчин.

— Распоряжение это незаконное. Вы же сами говорите, что, по-вашему, не полагается с вас чужие долги взимать.

— Но это только мы, араты, так думаем.

— И правильно думаете. Поезжайте домой, а я разберусь, что у вас тут делается. Бензина хватит? — спросил незнакомец водителя. — Тогда и раздумывать нечего. Едем! Да, чуть не забыл. Скажите-ка, как вас зовут? Ширчин? Ну, до новой встречи, Ширчин-гуай. Возвращайтесь домой и расскажите там всем, что народная власть от уплаты княжеских долгов освободила аратов навсегда.

Незнакомец приветливо кивнул, машина загудела, лошадь под Ширчином бешено рванулась в сторону, ему стоило большого труда удержать ее. Он долго смотрел вслед мчавшейся по степи машине и вдруг хлопнул себя по лбу: как же он не догадался спросить имя незнакомца?

"Должно быть, большой человек, коль разъезжает на машине!" — раздумывал Ширчин. Он повернул овец к юрте. Ему хотелось скорей с кем-нибудь поделиться своей радостью. Они не будут никогда платить долги нойонов. Но с кем же в степи поделишься? Летом в этих безводных местах ни души. Пустыня! Одни сурки да джейраны… Возле юрты Ширчина встретила жена.

— Ты знаешь, Цэрэн, долги-то ведь отменили, — поделился Ширчин своей радостью и рассказал ей о встрече в степи.

Ван-младший, слышавший рассказ Ширчина, сказал:

— Я уверен, мы об этом хорошем человеке услышим очень скоро. Наверняка большой человек…

И верно, очень скоро стало известно: в хошунном и аймачном управлениях побывал сам Чойбалсан. Он восстановил Батбаяра в прежней должности и отменил незаконное распоряжение об уплате долгов. А вскоре из хошуна в сомон пришла бумага за подписью Батбаяра. Старый председатель извещал в ней, что пленум Центрального Комитета Народной партии решил ввести с шестого числа шестого месяца, со дня третьей годовщины народной революции, республиканский строй. Летосчисление велось теперь с момента создания Монгольского государства, значит, шел уже четырнадцатый год[166].

* * *

Над степью спускался теплый вечер. Багрянец заката медленно бледнел. На потемневшем небе одна за другой зажигались звезды. Но вот потянуло прохладой с реки. Откуда-то издалека донеслось голосистое ржание копя — очевидно, запоздалый путник приближался к табуну.

В стойбище Ширчина овцы и коровы давно уже улеглись. В сумраке ночи стадо напоминает россыпь кем-то разбросанных валунов. Над стадом бесшумно шныряют летучие мыши.

Душно. Войлочный полог в юрте откинут наверх. Вход в юрту выделяется в сумраке ночи светлым прямоугольником. Верный страж стада — овчарка — тихо поскуливает у входа. Из юрты доносится вкусный запах супа с вяленым мясом, приправленного диким луком и тмином. Летом редко так вкусно пахнет из юрты.

Сегодня у Ширчина в гостях старый Бор. Цэрэн ради гостя сварила на ужин мясную лапшу. Соблюдая монгольский обычай, ели молча.

Закончив трапезу, старик отставил пиалу, вытер платком палочки из слоновой кости и убрал их в ножны, где находился и большой нож.

Цэрэн поставила перед гостем эмалированный чайник с подогретой архи. По старинному обычаю Бор окунул в пиалу безымянный палец правой руки и брызнул на очаг. И только после этого выпил полную пиалу прозрачной архи, про которую говорят, что она в рот влетает золотой мушкой, а выходит могучим слоном.

Бор вытер седые усы, налил пиалу Ширчину и похвалил Цэрэн:

— Доброе вино. У тебя сохранилась золотая чаша Хамсуна? Дай-ка ее сюда. Мы выпьем из нее за здоровье деда Батбаяра. Недаром старики говорили: жив будешь — бальзама из золотой чаши напьешься. Вот и мы до светлых дней дожили.

Цэрэн достала чашу из сундука. Бор бережно погладил отполированную, оправленную в золото, потемневшую от времени чашу из человеческого черепа.

— Какого рода-племени был этот бедняга, как он кончил свои дни? Солдат Балдан однажды рассказал мне, что много лет назад лама-тибетец хотел сделать вот такую же чашу из черепа Насанбата.

— Дедушка, неужели это правда? — спросил пораженный Тумэр, который укладывался спать. — Нашего учителя На хотели убить?

— Не вмешивайся в разговоры старших, — строго остановила сына Цэрэн.

— Да, Тумэр. Это было очень давно, еще при маньчжурах, Навсегда ушло в прошлое то недоброе время. Вы теперь никогда уже не испытаете того, что довелось пережить вашим дедам и отцам.

Бор налил полную чашу архи, брызнул на очаг, приговаривая: "Да будет прочным лотосовое подножье нашего уважаемого председателя хошуна Ба", — и осушил чашу до дна. Он снова наполнил чашу архи и протянул ее Ширчину:

— Выпей и ты из этой чаши. Говорят; что такая чаша была еще только у князя Далай Чойнхор-вана. Многие поколения хранят ту драгоценную чашу. Сделана она из черепа Четвертого Далай-ламы. Его отец был знаменитый воин и охотник. Тибетцы объявили его сына перевоплощением Третьего Далай-ламы и увезли в далекую Лхасу, в западный монастырь. В то время им нужна была поддержка храбрых монголов, вот они и задумали посадить монгольского нойона на престол Далай-ламы. А к тому времени, когда отец Далай-ламы одряхлел, в Лхасе взяла верх другая придворная партия, те решили, что пора устранить Далай-ламу монгола. Приближенных лам, как водится, подкупили. Тибетские монахи падки на золото, самого Будду готовы десять раз продать. Поднесли они Далай-ламе чашу с ядом и сказали: "Вам, живому богу, лишний разок переродиться ничего не стоит — все равно что лишний раз переодеться. Ну, а мы, грешные, в этой жизни хоть раз насладимся всем тем, что приносит человеку богатство. За то, чтобы мы поднесли вам чашу с ядом, нам дали столько серебра и золота, сколько нам и во сне не снилось. Если вы живое божество, выпейте эту чашу, сжальтесь над нами, грешными, дайте нам возможность всласть пожить!" Бедняге с юных лет внушали: Далай-лама — это бессмертное перевоплощение божества бесконечного милосердия Авалокитешвары. Он взял да и выпил чашу.

— А потом что было? — нетерпеливо спросила Цэрэн.

— Что могло быть? Умер он, а тибетцы провозгласили Пятого Далай-ламу, из своих. Прослышав о страшной участи сына, старик отец примчался в Лхасу и потребовал, чтобы ему отдали череп умершего. Тибетцам пришлось отдать. Старик оправил череп в золото, сделал из него чашу и пил из этой страшной чаши во время больших пиров. Пил и причитал: "Несчастный сын мой! Останься ты в родных степях, вышел бы из тебя храбрый воин и лихой охотник. Забавлялись бы мы с тобой охотой и осушали заздравные чаши. Бедный сын мой, погубили тебя гологоловые тибетские ламы!"

— До чего же жадны эти тибетские ламы! — возмутилась Цэрэн.

— А наш Хамсум лучше? И Иван-гуай немало порассказал, какие алчные ламы у русских.

Ширчин поведал Бору о своей встрече с командующим Чойбалсаном.

— Правильно сделал, что рассказал ему все. Ты не только себе помог, но и народу, и народной власти. Не далее как вчера повстречался мне в степи чиновник Цэмбэл. От его былой спеси не осталось и следа. Такой стал тихонький да вежливый, что, кажется, только замахнись — в нору скроется, как сурок, помани — выскочит обратно. Из аймака всех, кто его поддерживал, вымели. Вот он и присмирел.

Ширчин возразил:

— Ну нет! Ты забыл пословицу: не говори о ядовитой змее, что она маленькая, не говори о коварном враге, что он слаб. Нам еще немало трудностей предстоит преодолеть на своем пути. Вся надежда наша на мудрых руководителей.

— Наш руководитель — Народная партия, — торжественно проговорил Бор.

— Да! — как эхо отозвался Ширчин.

— Теперь то и дело слышишь: Монголия пойдет по некапиталистическому пути. Что это значит? — спросила Цэрэн.

— Как бы тебе это получше объяснить… Признаться, мне и самому пока не совсем ясно, какой станет наша родина, когда твой Тумэр будет доставать руками до седельных тороков, а ногами — до стремян. Но я всей душой верю: то время будет куда лучше нашего. Главное — дети паши будут людьми грамотными и образованными. Все, что есть хорошего на земле, будет обращено на пользу пароду. Нам помогут русские, которым указал путь Ленин. Так говорил дед Батбаяр на хошунном собрании.

— Побывать бы в России, посмотреть, как люди новую жизнь строят, — мечтательно произнесла Цэрэн.

— Когда я вырасту большой, обязательно поеду учиться в Россию, — раздался голос Тумэра.

— Ты все еще не спишь? — удивленно обернулась Цэрэн.

— Конечно, поедешь, — улыбнулся малышу Бор. — В России живет Ленин, учитель народов всего мира. А значит, главная наука, нужная народу, тоже в России. У нас еще и сейчас находятся такие чудаки — не хотят ехать туда учиться. Недавно мне Самбу рассказывал, что чиновник Догсом отказался от поездки в Москву, на работу в наше посольство. Напился отвара китайского табака дунса, ну, у него сердцебиение, он — на медицинскую комиссию: не могу-де ехать в дальний путь. Вот чудак!

— А может, вовсе и не чудак, а человек определенных взглядов, — высказала догадку Цэрэн.

— Все может быть, — согласился Бор. — Чужая душа — потемки. Ведь говорят же, что пятна змеи снаружи, и пятна человека внутри.

— Я верю командующему Чойбалсану, — сказал Ширчин, — верю, что он ведет нас, аратов, по верному пути.

XIV

Праздник в хошунной школе

Высшее богатство — знание. Среднее богатство — дети. Бывшее богатство — скот

Народная пословица

Как говорили в старину, время несется стремительно, как стрела, пущенная из лука. Давно ли, кажется, в хошуне открывали начальную школу, а уже четыре года пролетело. Грамотных людей в степи все еще было мало. Немногие умели, водя пальцем по книге, прочесть изданные в Пекине жизнеописания святых, рукописные переводы китайских романов и рассказов. Учителей по арифметике, географии и другим общеобразовательным предметам в стране не хватало. За четыре года министерство просвещения сумело прислать в школу всего двух учителей. То были дочь старой Того, всю жизнь ходившей за монастырским скотом, — Сувда, и ее муж, ревсомолец Табхай. Но хоть и мало было учителей, работали они дружно. Миновало четыре года. Понятно, с каким полненном готовились Насанбат, Чжан-ши, Табхай, Сувда и народный музыкант-импровизатор Тэкши к первому выпуску.

И, к великой радости маленького учительского коллектива, экзамены превзошли все ожидания. Заведующий аймачным школьным отделом и инспектор из министерства просвещения были удивлены: еще ни в одной из школ им не приходилось видеть такой хорошей постановки обучения, как в этой. Сам заведующий отделом учился грамоте у писаря, как и большинство людей его поколения. Инспектор всего два года назад окончил годичные педагогические курсы вместе с Сувдой. Его поразила начитанность директора школы Насанбата и подготовка учащихся.

— Да они знают не меньше моего, — удивился он. — Я ведь кончил всего-навсего одногодичные курсы — вот и все мое образование. Пожалуй, поменяйся мы ролями, возьмись они меня экзаменовать, мне пришлось бы нелегко. А рукоделие у вас поставлено так, что даже улан-баторским школам до вас далеко.

И вот настал выпускной день. Родители уже с самого утра осматривали выставку ученических работ, открытую в клубе школы.

Дежурные — их можно было узнать по красным повязкам на правом рукаве — встречали гостей. Они давали пояснения.

— В клубе все сделали мы сами: сцену, столы, стулья, скамьи и даже занавес. Выставка разбита на отделы. В каждом отделе свой дежурный. Они вам расскажут о своих отделах. Желающие могут посмотреть в микроскоп каплю воды, лист травы, — говорил старший дежурный.

Бронзоволицые жители степей с изумлением рассматривали экспонаты, переходили из одного отдела в другой.

— Мама, мама, посмотри, это я вышила! А это вышила Алтан-цэцэк, внучка тетушки Пагмы. А вот этот кисет мы вышили в подарок, а кому — пока нельзя еще говорить. Весь этот стол занимают наши подарки. Смотри, вот конь. Его вырезал Бата, сын дяди Вана.

— Как живой, — раздавались радостные голоса. Школьники с гордостью показывали выставку своих работ родителям. И родители радовались не меньше детей.

После осмотра выставки гостям выдали красиво отпечатанные на машинке пригласительные билеты на выпускной вечер. Но араты пошли сначала к учителям на квартиры — поблагодарить их от всего сердца и преподнести священный хадак с пожеланием успеха и счастья. В учительских юртах на столиках уже высились горки красных, синих, зеленых, голубых и белых хадаков.

Водители девочек горячо благодарили преподавательницу рукоделия Чжан-ши.

— Пусть долгими и радостными будут дни твоей жизни. Пусть твое счастье распускается и благоухает, как самые прекрасные цветы. Пусть вся жизнь твоя светится, словно полная луна! — приговаривала старушка, приехавшая вместе с невесткой полюбоваться на внучку.

Старый Ван со своей женой Да-ши тоже были здесь, радостные, возбужденные, — их сын Бата в этом году окончил школу.

В чистенькой юрте Табхая и Сувды старая Того, сидевшая как хозяйка в восточной половине юрты, приветливо встречала и угощала гостей. До народной революции она не смела мечтать даже о малюсеньком кусочке чесучи, чтобы посадить на свое рубище из десяти тысяч заплат хоть одну новую. А теперь на ней был новенький ватный шелковый дэл ярко-синего цвета.

Коротко подстриженные волосы Того отливали матовым серебром. Избороздившие лицо ранние морщины — следы горя и нищеты — разгладились, спокойное чело ясно и невозмутимо.

В полдень приехал Иван Артамонович и Петровна, которых Насанбат пригласил на торжество первого выпуска школы.

Иван приехал со своим внуком Михаилом — командиром Красной Армии, проводившим отпуск у деда. Он направился прямо в юрту Батбаяра. Ему не терпелось поздравить старого друга с третьим избранием на должность председателя хошуна.

— Отец и дед Иван идут к нам! — обрадованно воскликнула Чжан-ши, заметив свекра в воротах. Она выбежала встречать дорогих гостей. Следом за ней вышел Насанбат.

— Здравствуй, Чжан-ши! — широко улыбнулся дед Иван. — Это мой внук Мишиг[167]. Командует полком. А это Чжан-ши, — повернулся он к внуку, — жена Насанбата.

Михаил поздоровался с Чжан-ши. В воротах показались Пагма и Петровна. Петровна, увидев Чжан-ши, засеменила к ней:

— Чжан-ши! Чжан-ши!

Она крепко обняла Чжан-ши и поцеловала — троекратно, по русскому обычаю.

— Поздравляю тебя с большим успехом! — пожимал дед Иван руку Насаибату. — А мы, брат, с Петровной на родину надумали вернуться, к внуку собрались. Никиту и Машу пришлось оставить домовничать, с отъездом много хлопот. А избу нашу со всеми постройками решили подарить вашей школе. Будем ждать тебя и Чжан-ши в гости к себе.

— Как это вы так сразу надумали, дедушка Иван? Мы очень привыкли к вам. Оставайтесь! — просил На-санбат.

— Спасибо на добром слове, сынок. Мы жили с Батбаяром как родные братья. Ладно мы жили здесь! Однако тянет на родину. Сам знаешь, для человека нет ничего дороже родины. А ведь теперь у нас там советская власть, все по-новому, другого такого места на всем свете больше нет.

— Верно, Иван-гуай, — проникновенно заговорил Насанбат. — Родина для человека всего дороже, а вашей советской родиной и мы, монголы, гордимся.

Старики отведали угощения и отправились осматривать школьную выставку.

Как только гости появились в клубе, дежурные и пионеры с ярко-красными галстуками на чистеньких темпосиних дэлах четко отсалютовали. Ребята с нескрываемым любопытством оглядывали рослого, плечистого командира Красной Армии, который в ответ на их приветствие по-военному отдал честь.

Насанбат повел Михаила по выставке.

— Это наш отчет перед родителями о том, чему научились в школе их дети. Вот это работы выпускников, а это — первоклассников. Мы хотели показать, чему научились дети в нашей школе, как они пишут, сочиняют, рисуют, рукодельничают. Никогда не забудем, что Иван-гуай помог нам создать эту школу. Мы были бы рады, если бы вы записали свое впечатление в книге отзывов.

Любуясь вышивкой на куске белого атласа, Петровна приговаривала:

— Какие искусные мастерицы! Чья же это работа?

— Это вышивка наших отличниц: Одсэрджанмы и Цолмон. Да вот и они сами, — показала Чжан-ши на дежурных девочек. Ученицы смутились.

— Вышивка так хороша, что, если бы здесь никого не было, я бы взял ее на память, — шутил Михаил.

— А ты, Миша, на коня посмотри. Словно живой! Кто это вырезал? — спрашивал дед Иван, внимательно рассматривая темную фигурку коня из сандалового дерева.

— Бата вырезал, сын дяди Вана, — ответила дежурная.

— А здесь что изображено?

— Наши ревсомольцы собирают сродства в помощь корейским детям.

— А кто может показать, где находится Корея? — спросил Михаил.

Одсэрджанма уверенно обвела на карте указкой контуры Кореи и начала бойко рассказывать:

— Корея находится под игом японских захватчиков. Но корейский народ упорно борется за свободу. Ревсомольцы нашего хошуна собрали триста янчанов в фонд помощи корейским детям. В молодежной газете, которая выходит в Улан-Баторе, было напечатано письмо, где корейские товарищи благодарит за эту помощь.

— А это что за картина? — показал Михаил на цветной рисунок.

— Учитель рассказывал нам, что китайские крестьяне отбирают землю у помещиков. Вот Бата и нарисовал это.

Закончив осмотр выставки, Михаил сказал:

— Бата очень способный мальчик. Из него может выйти талантливый художник. И вообще выставка у вас интересная получилась. Большое вы дело поднимаете, Насанбат. Дежурный, дайте, пожалуйста, книгу отзывов. Батбаяр-гуай, и вы, наверное, что-нибудь напишете на память школе? Вы ведь здесь начальство.

— Я всегда считал, что хулить лучше в глаза, а хвалить — за глаза. Ну, да уж так и быть, напишу.

Батбаяр взял карандаш и написал: "Школьная выставка показала, что и монгольский народ богат талантами. От всей души желаю школьникам учиться успешно, чтобы стать полезными своей стране и народу".

Михаил сказал:

— Ну, а я напишу отзыв от всей нашей семьи. — И записал:

"Выставка интересная. В скульптуре, рисунках и вышивках — во всем радует одаренность монгольских детей, их любовь к родине. Видно, что школа воспитала учеников в духе патриотизма. От души желаем коллективу учителей еще больших успехов в их благородном труде, в их самоотверженной работе под руководством славной монгольской Народно-революционной партии. Пусть из этой школы выйдут монгольские Ломоносовы!

Иван, Марфа и Михаил Ковалевы".

Насанбат растроганно поблагодарил Михаила и тут же написал этот отзыв по монгольски.

У выхода из клуба гостей встретила группа пионеров. Они отсалютовали гостим.

— Куда вы? — спросил их Насанбат.

— Учитель Табхай попросил нас убрать клуб для выпускного вечера, — ответил за всех Бата.

— Ну, хорошо, хорошо! Вот, Мишиг, это он вырезал из дерева коня.

— Молодец! Кончай школу и поезжай учиться в Москву или Ленинград, — сказал Михаил, внимательно всматриваясь в смышленое лицо Баты. А тот в свою очередь с любопытством разглядывал Михаила: командира Красной Армии он видел впервые.

Мальчик ответил:

— Мне очень хочется поехать учиться в Советский Союз, но я не знаю русского языка.

— Там живо научишься, — сказал, улыбнувшись, Михаил.

— Иван-гуай, Петровна, — позвал Батбаяр, — вам с дороги нужно отдохнуть. Пусть дети здесь готовятся к вечеру. Не будем им мешать.

Когда солнце начало клониться к западу, послышался хриплый звук клаксона и в школьный двор въехал "додж". Но двор высыпали малыши. Из своей юрты выглянула Сувда.

— Ой, как быть? Министр-учитель приехал! — заволновалась она.

— Поскорее встретить его надо, не то упустим момент, — ответил Табхай. На учительских курсах в Улан-Баторе он слушал лекции министра просвещения по географии и математике. Старая Того, за всю свою жизнь ни разу не видавшая министра, увидев, как забеспокоились Табхай и Сувда, тоже вышла из юрты. Машина остановилась в центре просторного школьного двора. Сидевший рядом с шофером человек в темно-зеленом дэле, в итальянской шляпе заулыбался, увидев, как школьники и учителя спешат к машине. Шофер быстро вышел из машины и, обойдя ее с другой стороны, открыл дверцу. Министр вылез не спеша, держа в руке большой, до отказа набитый коричневый кожаный портфель. Он был невысокого роста, полный, с круглым животом, с тонкими усиками на холеном лице. Обводя взглядом детей, окруживших машину — редкую диковинку в худене, он повернулся к Табхаю и Сувде.

— Министр учитель, добрым ли был ваш путь? — в один голос сказали Табчан и Сувда.

Министр ответил на приветствие и спросил:

— Где директор вашей школы?

Табхай не успел ответить. К ним спешили Насанбат, заведующий отделом школ из аймачного управления и инспектор. Насанбат учтиво поздоровался с министром и пригласил уважаемого гостя в свой дом. За чаем инспектор министерства просвещения доложил министру, как прошли экзамены у выпускников школы, и сообщил, что вечером по случаю первого выпуска состоится торжество.

— А сколько человек оканчивает школу?

— Шестьдесят.

— Прекрасно! У нас в Улан-Баторе в начальной школе в этом году двадцать выпускников. Мы считали, что это довольно много. У вас, оказывается, втрое больше. Иными словами, в этой школе дело поставлено неплохо. Откровенно говоря, я случайно к вам попал. Думал переночевать у вас по дороге в Улан-Батор. Шофер сказал, что поблизости больше нет жилья. Мы немного устали в дороге, вот и заехали.

— Мы собираемся сегодня провести в школе торжественное собрание по случаю первого выпуска, — повторил Насанбат то, что уже говорил инспектор.

— В котором часу начало? В восемь? Так я успею немножко отдохнуть. — Министр выпил чаю, поужинал и пошел отдохнуть и юрту Табхая и Сувды.

Ровно в семь часом, как было условлено, Насанбат разбудил министра. Министр в сопровождения Насанбата и Табхая очень внимательно осмотрел школьные помещении — общежитие, классные комнаты. В клубе просмотрел несколько ученических тетрадей, похвалил вышивки, рисунки, работу по дереву.

— Очень хорошо. Мне нравятся чистота и аккуратность в вашей школе. — Его взгляд упал на книгу отзывов. — Смотрите, вы и книгу такую завели? А кто это написал здесь по-русски?

— Это наши хорошие друзья. Они очень помогли нам при строительстве школы. Управление хошуна послало им специальное приглашение на торжественное собрание по случаю первого выпуска, — ответил Насанбат.

— Что это за люди?

— Русские крестьяне, живут в нашем хошуне.

— Вы говорите, крестьяне. А написано хорошим, правильным почерком.

— То писал внук старика крестьянина, полковник Красной Армии, — пояснил Табхай.

— А-а, вот оно что. То-то я вижу, не похоже, чтобы писал крестьянин. Сразу видно человека образованного. Что ж, похвально. Правильно сделали, что пригласили на собрание гостей из дружественной страны.

Министр тоже решил написать несколько строк в книге отзывов.

Пришел старый Ван. Повстречавшись в дверях с министром, он, кивнув головой в сторону, сказал:

— Председатель хошуна пришел.

Старик Батбаяр, высокий, плечистый, с отливающими серебром белыми усами, вошел вместе со своим ровесником, под стать ему высоким Иваном.

— Уважаемый министр, приношу свои извинения, что не мог оказать вам встречу как подобает. Вы приехали нежданно. — Батбаяр поклонился.

— Ну что вы, не беспокойтесь. Пожалуйста, пожалуйста. — Министр за руку, по русскому обычаю, поздоровался с русским гостем, и все вошли в юрту.

Чжан-ши, подав гостям чай, угощение, спросила у свекра:

— Отец, который час?

Старик достал из-за пазухи золотые часы с надписью, посмотрел и ответил:

— Семь часов пятьдесят минут.

— Гости, не пугайтесь. Мы сейчас ударим в гонг — это сигнал всем собираться в клуб. У нас так заведено.

— Да-да, конечно, — кивнул министр и с улыбкой обратился к Насанбату: — Что же вы мне раньше не сказали, что председатель хошуна — ваш отец? А если бы я по неведению что-нибудь нелестное сказал ему о вас? Нехорошо, нехорошо!

Батбаяр сказал без улыбки:

— Народная мудрость гласит: у власти железное лицо. Мы с вами оба работаем для народа, и поэтому мне, неприметному худонскому старику, тысячу раз будет полезно послушать мудрые слова просвещенного министра.

— Я видел у вас на часах надпись. Можно ее посмотреть? — Министр взял в руки часы. — "На память от путешественника Козлова", — прочел министр. — Вы знакомы с Козловым?

— Знаменитый ученый несколько лет тому назад проезжал через наши края. Эти чудесные часы он подарил мне на память о нашей встрече. Я был знаком со многими русскими учеными, изучавшими нашу страну: с Потаниным, Радловым, Козловым, Рачковским. Настоящие большие ученые, они не считали простого человека ниже себя потому только, что у него не было степеней, разных там званий. Они заходили в бедную юрту кочевника, где их всегда ждали теплая встреча, почет и уважение.

Снаружи донесся звук гонга, было слышно, как дети бегут в клуб. Извинившись перед гостями, Насанбат ушел в клуб. Араты рассаживались по местам молча, степенно. У входа в клуб с Насанбатом встретились Тансаг и Ширчин. Они только что приехали из худона и, наспех выпив чаю у младшего Вана, с первым ударом гонга поспешили в клуб.

— Дети нам сказали, что у вас гостит министр. Ну, мы и не посмели зайти к вам, — проговорил Ширчин.

Подошел Табхай. Он поздоровался с Тансаг и Ширчином и обратился к Насанбату:

— Народ собрался. Заседание можно открывать. Ждем почетных гостей.

— Сейчас я их позову, — сказал Насанбат и пошел в юрту пригласить министра.

Когда министр и Батбаяр показались в дверях клуба, все встали. В президиуме сели министр, Насанбат, Батбаяр, Иван, Михаил, Табхай и председатель партийной ячейки Самбу. Петровна и Чжан-ши оказались в первом ряду, рядом с Тансаг и Ширчином.

Заседание открыл Насанбат. Он произнес краткую вступительную речь. Когда он кончил говорить, гости дружно захлопали. Аплодисменты были новинкой, позаимствованной у столицы.

Когда слово предоставили Табхаю, он подошел к краю трибуны, развернул экзаменационную ведомость и стал громко читать имена выпускников и их оценки.

Чжан-ши сидела задумавшись. Слушая Табхая, она живо представляла своих воспитанников. Немало отдала она им сил за четыре года. Были и радости и печали. Дети росли на ее глазах, как цветы. И каждый раскрывался по-своему. Каждую весну они уезжали в свои родные кочевья и трогательно прощались с ней. А осенью радостно встречали ее: "Бакша! Как мы скучали по вас!" Наперебой делились они своими детскими новостями, задавали всевозможные, иногда очень неожиданные вопросы. "Надо им что-то сказать на прощание". Чжан-ши очнулась от задумчивости и внимательно оглядела сцену.

Придвинув поближе лампу, Табхай продолжал читать ведомость. Насанбат в праздничном дэле сидел рядом с ним, погруженный в свои мысли. Министр был похож на толстенького фарфорового божка. Он медленно и важно обводил взглядом переполненный зал. Его румяное круглое, гладко выбритое лицо лоснилось, точно смазанное жиром. Рядом с министром сидел широкоплечий Батбаяр. Чжан-ши смотрела на него с любовью. Какое у ее свекра сильное лицо! Словно выточенное из желтоватой слоновой кости. И дед Иван под стать ему, такой же могучий, величавый старик. И такое же располагающее лицо. Много лет крепкая дружба связывает этих двух стариков — монгола и русского. И оба они относятся к ней, китаянке, как к родной дочери.

Чжаи-ши снова взглянула на стариков. Какие они разные, и в то же время как много в них общего, словно их одна мать родила. Пытаясь уловить черты, которые их так роднили, Чжан-ши пристально всматривалась в дорогие ей лица. Поймав взгляд невестки, Батбаяр чуть заметно улыбнулся. И эта добрая отеческая улыбка точно молнией осветила в ее памяти лицо родного отца. Чжан-ши показалось, что это отец улыбнулся ей своей ласковой улыбкой. С тех пор как в хошуне было открыто отделение монгольского банка, она каждый месяц переводила отцу часть своей заработной платы. Теперь он не испытывает нужды. Чжан-ши это знает. Но как хочется повидать отца, обнять его, теперь уже слабого и немощного… Ведь он немало поработал на своем веку.

Батбаяр еще раз улыбнулся в усы, и тут только она поняла: мудрая доброжелательность чистых сердцем тружеников, душевная красота — вот что роднит их, вот что делает их похожими, таких разных по внешнему облику и таких близких духовно.

Вдруг стало тихо. Табхай закончил чтение.

Батбаяр поздравил выпускников с успешным окончанием школы и пожелал нм успехов на дальнейшем жизненном пути.

— Окончание школы — это большая радость в нашей жизни, но вместе с тем это факт большого культурного значения в жизни всего хошуна. Хошунное управление постановило премировать десять отличников шелковыми отрезами на дэлы. Не подумайте только, пожалуйста, что мы каждый год сможем одевать выпускников в шелка. Мы еще не настолько богаты, и если позволяем себе в этом году эту роскошь, то только в честь первого выпуска. Но это не значит, что ученики следующих выпусков не должны учиться на отлично. Наш народ издавна говорил: не украшай себя шелком, а украшай знанием! Мудрый совет. И еще в народе говорят: на заботы матери и отца отвечай учением. Поэтому всегда будьте благодарны народу, ставшему для вас матерью и отцом.

Батбаяр закончил речь под одобрительные возгласы и аплодисменты.

Потом выступил Насанбат.

— Умные люди говорят: протягивай ноги по длине одеяла. У школы одеяло много короче, чем у хошунного управления. Вот поэтому-то мы премируем отличников не такими богатыми подарками: каждый отличник получит от школы географический атлас.

В зале засмеялись.

Началась выдача выпускникам свидетельств. На сцену один за другим поднимались радостные, улыбающиеся выпускники. Всем отличникам — Тумэру, Бате, Олзбаю, Одсэрджанме — дочери Гончика, бывшего батрака Лодоя, Цолмон — дочери Хишиг, бывшей доярки Лха-бээла, и другим — были вручены отрезы шелка и географические атласы, только что изданные. Текст был написан известным каллиграфом Абирамедом. Родители и товарищи по учебе подолгу аплодировали каждому выпускнику, получавшему свидетельство об окончании школы, отпечатанное в уланбаторской государственной типографии "Монголпресс".

Как только закончилась выдача свидетельств, министр произнес коротенькую деловую речь, в которой похвалил хошунное управление и его председателя Батбаяра за внимание к школе.

Заканчивая речь, министр сообщил: пятерых отличников он примет на улан-баторские педагогические курсы, остальных пятерых заберет в улан-баторскую среднюю школу.

— Если найдутся желающие учиться на каких-либо других курсах, пусть сообщат мне об этом завтра же, до моего отъезда. Я сообщу в министерства и учреждения о том, что здесь подготовили шестьдесят учеников. Нам нужны грамотные люди, и, если кто пожелает поступить на службу в учреждения Улан-Батора, работа для них всегда найдется. Почти в каждом учреждении не хватает писцов и машинисток.

Затем Насанбат предоставил слово Михаилу. Тот поздравил всех с первым выпуском хошунной школы, построенной аратами.

— Мне очень понравились выставленные здесь работы школьников. В них выражены идеи дружбы народов, идеи пролетарского интернационализма. Это говорит о том, что школа, коллектив ее преподавателей успешно справились с возложенной на них почетной задачей — воспитанием будущих строителей свободной и независимой Монголии. Мне приятно сознавать, что мой дед тоже участвовал в постройке вашей школы, что в ней заложена крупица труда русских людей. В двадцать первом году части Красной Армии по слову Ленина пришли на помощь монгольскому народу. Вместе с народной армией Сухэ-Батора я проделал боевой путь от Кяхты до Урги. И я счастлив, что сегодня присутствую на вашем торжестве. От всего сердца желаю выпускникам стать передовыми строителями свободной Монголии. Крепите дружбу с народами Советской страны! Пусть ваша школа станет в дальнейшем полной средней школой, пусть станет она кузницей новых кадров. От нашей семьи передаю вам скромный подарок: школьный телескоп. Он поможет вам изучать звезды и планеты.

Под гром аплодисментов Михаил передал Насанбату футляр из красного дерева. Школьники, вытягивая шеи, с любопытством рассматривали диковинный подарок.

На трибуну поднялась Чжан-ши.

— Я не хотела выступать, — начала она дрожащим от волнения голосом, — но, когда услышала имена ребят, с которыми четыре года делила все горести и радости, подумала: ведь будущей осенью я их уже не увяжу. И мне захотелось еще раз поговорить с ними, пожелать им с этой трибуны успехов в дальнейшей учебе. Дети мои! В этой школе вы получили только начала знаний, необходимых народу, строящему новую жизнь. Нам нужно еще очень много учиться. Будьте настойчивыми в учебе. Мы старались передать вам все, что могли. И вы должны пойти дальше и знать больше, чем мы. Мы стремились внушить вам любовь и уважение к труду, к человеку, к родине. Как оперившиеся птенцы покидают гнездо, так вы теперь покидаете ату школу. Помните всегда: вашу первую школу строили не только монголы, но и китайцы, и русские, и казахи, и тибетцы. Дочь китайского рабочего столяра учила вас понимать прекрасное. Старый русский крестьянин Иван своими натруженными руками помогал строить вашу школу. А его внук вместе с партизанами Сухэ-Батора и Чойбалсана сражался в монгольских степях за то, чтобы вы имели возможность учиться. Никогда по забывайте о дружбе народов! Пусть она всегда живет в ваших сердцах. Может быть, некоторым из вас суждено стать большими учеными или государственными деятелями. Но не забывайте ваших первых учителей. И всегда помните о простых людях.

Араты встретили искренне, от души идущие слова Чжан-ши горячими аплодисментами.

Насанбат еще раз поднялся на трибуну.

— Дед Иван, наш дорогой гость, который помогал строить вот эту школу, приехал проститься с вами. Пожелаем ему долгих лет счастливой жизни и больших успехов в благородном труде на пользу Советской страны. Дети! Вожди нашего народа Сухэ-Батор и Чойбалсан навеки связали судьбу свободной Монголии с судьбой великой Советской страны. Мы не смогли научить вас за эти четыре года русскому языку, потому что, к сожалению, и сами пока не знаем его. Но вы всегда должны помнить: русский язык — язык величайшей культуры, которой вам предстоит овладеть. Да здравствует Советская республика! Да здравствует и процветает вечная дружба наших народов!

Закончив речь, Насанбат низко поклонился деду Ивану. В зале, перекрывая аплодисменты взрослых, зазвенели детские голоса:

— Дедушка Иван, не забывайте нас! Обязательно приезжайте к нам в гости!

Дед Иван встал, поклонился на все стороны и растроганно произнес: "Спасибо, спасибо!"

Когда аплодисменты стихли, Насанбат предоставил слово от выпускников ученице Одсэрджанме; на темно-синем дэле у нее пламенел алый пионерский галстук.

Раскрасневшаяся от волнения Одсэрджанма поднялась на трибуну и звонким голоском сказала:

— От имени выпускников я горячо благодарю наших учителей и народную власть, открывших перед нами все дороги к знаниям и радостному труду на благо родины. Дорогие учителя, родители и гости! Мы обещаем вам и впредь учиться так же хорошо, как учились до сих пор. Мы постараемся отблагодарить хорошей работой за все заботы о нас. Мы никогда не забудем наказ нашей любимой учительницы Чжан-ши. Даем слово пионеров — не забудем! — И она подняла руку в салюте.

Девочка подождала, пока утихнут аплодисменты, и повернулась к президиуму:

— Выпускники поручили мне просить наших дорогих учителей и почетных гостей принять от нас на память скромные подарки. Мы сделали их своими руками.

Девочка соскочила с трибуны, проворно подбежала к Чжан-ши и крепко поцеловала ее. Потом она вынула из-за пазухи маленький сверток, развернула его и подала учительнице красиво вышитую косынку. Ее вышивали для любимой учительницы все девочки.

Затем поднялась на сцену с подарками целая группа школьников. Одсэрджанма поднесла Михаилу вышитый герб СССР. Бата вручил министру вырезанного им из дерева коня. Батбаяр получил из рук Цолмон вышитый кисет с серебряной монетой на счастье.

Батбаяр в ответ произнес краткое пожелание:

Да будут долги годы твоей жизни

И длятся многие годы счастье твое!

Пусть обширны будут познанья твои

И радостен труд твой на благо народа!

— Да сбудутся ваши слова, — отвечала, как и полагается, Цолмон.

Но вот, перекинувшись несколькими словами с Ширчином, встала Тансаг. Она оглядела зал с трибуны, он был полон.

Грустно звучал в тишине примолкшего зала ее негромкий голос:

— Еще четыре года назад мне и присниться не могло, что мой маленький чумазый сынишка будет учиться в такой прекрасной школе, да еще окончит ее так хорошо. Вы все знаете, что я желаю всем сердцем прекрасного будущего нашим детям. И я призываю всех: отдавайте своих детей в государственную школу. Мой второй сын, Олзбай, сегодня закончил школу, и самая младшая моя дочь Джалма будет в ней учиться. От всего материнского сердца, переполненного радостью за светлое будущее своих детей, приношу свою горячую благодарность народному правительству, а также и вам, учителя. — Тансаг низко поклонилась, спустилась с трибуны и села на свое место, рядом с Чжан-ши.

— Как хорошо вы сказали! — горячо шепнула ей Чжан-ши. — Я недавно получила письмо из Москвы, от дочери. Она кончает рабфак и будет учиться на врача. А сын пишет из Улан-Батора, что осенью поедет в Ленинградское артиллерийское училище. Пусть и ваш Олзбай поступит в улан-баторскую среднюю школу. А потом, может быть, тоже поедет учиться в Советский Союз.

— Спасибо за добрый совет, — шепотом ответила Тансаг. — Попросите Насанбата включить моего сына в список.

Насанбат объявил небольшой перерыв, после которого начнется концерт.

Табхаю еще в Улан-Баторе на педагогических курсах приходилось наблюдать в небольшой телескоп фазы Луны. Этот телескоп достался курсантам из имущества богдо-хана.

Табхай установил телескоп, подаренный Михаилом, во дворе школы, направил его на Луну и позвал посмотреть Батбаяра, деда Ивана, Петровну и всех желающих. Они подходили к телескопу по очереди.

— Так вот она, Луна-то, какая!

Прозвучал гонг, приглашая гостей в зрительный зал. Хор школьников исполнил величальную в честь гостей. Потом пели народные, партизанские и пионерские песни. Юных певцов и музыкантов встречали горячо.

В конце выступил старик хуурчи. Он вышел на сцену с хууром, украшенным конской головой, и пропел благопожелание. Он пожелал школьникам успехов, родителям — счастья и радости, а родной земле — расцвета.

XV

Счастливая семья

Нам ли бояться старости,

Когда еще живы моря вокруг,

Моря нашей собственной молодости?

Н. Тихонов

— Так вот я какая! — изумлялась Цэрэн, любуясь на себя в новое овальное зеркальце.

Из зеркала на нее смотрело смуглое лицо с высоким лбом, на котором уже заметны были морщинки. Тонкие черные брови дугой, нос с горбинкой, черные живые глаза, продолговатые, как листья ивы.

"Лет двадцать назад я, пожалуй, была недурна, — подумала Цэрэн. И вдруг смутилась и торопливо сунула зеркало в сундук. — Хорошо, что никто не видел, а то засмеяли бы. Замужняя женщина в годах перед зеркалом вертится!"

Цэрэн достала из сундука отрез темно-синего атласа и узкую полосу малинового китайского шелка. Тумэр из Улан-Батора прислал с караванщиками. Подарок! От сына! Она бережно погладила шелк огрубевшими, шершавыми руками и снова положила подарок в сундук.

Цэрэн задумалась. Тумэр уже третий год учится в уланбаторской средней школе. Как она тосковала первый год! Ночью проснется, достанет из-под подушки рубашку Тумора и жадно вдыхает родной, милый запах. Она из тысячи тысяч отличила бы его. Приходила весна, и она считала каждый денек, оставшийся до приезда сына. Когда же он прикатил на уртонной лошади с проводником, точно правительственный гонец, радости не было границ! Как он вырос! Стройный, еще по-мальчишески угловатый, но уже по плечо отцу. А мать теперь даже чуть-чуть пониже его. Давно ли, кажется, нянчила его, грудью кормила, от дурного глаза берегла. Да, время летит быстро…

Вспомнив, как однажды соседка посоветовала ей против испуга одно старинное средство, Цэрэн улыбнулась. Чтобы ребенок не пугался и не надрывался в плаче, надо было взять щепотку земли из-под кровати, по щепотке со всех четырех сторон очага, щепотку от порога, положить эту землю в фарфоровую чашку с водой (непременно фарфоровую), вынести из юрты и выплеснуть. А потом засунуть чашку вверх дном за войлок, которым покрыта юрта. И обязательно с юго-западной стороны. Когда Тумэр начинал плакать, она украдкой не раз проделывала это. И… казалось, помогало. А теперь Тумэр уже совсем большой. И грамотнее отца стал.

Прошлым летом он собрал соседей и показал им один фокус. Капнул чем-то белым из пузырька в стакан с водой, и вода эта — ну точно по волшебству! — сразу покраснела. А в другой раз Тумэр еще больше удивил стариков. Мальчик объявил им, что в накрытый блюдцем стакан соберет дым из всех их трубок. На глазах у всех он перевернул блюдце со стаканом вместе, и от блюдца вверх, ко дну стакана, потянулся белый дымок. Тумэр потом объяснял, в чем тут дело. Есть, говорит, науки такие — химия и физика.

А когда старики рассказали Тумэру, как один бадарчи бросал в воду кусок свинца и этот свинец вспыхивал ярким огнем, сын только рассмеялся. В школе, сказал он, нам это на уроках показывают, и назвал этот свинец нат… нат… Ах ты боже мой, опять забыла мудреное слово!

По словам Тумэра выходило, что бадарчи просто обманывал темных людей, и старики согласились с ним. Это с мальчишкой-то! Разве такое раньше бывало?

Она вспомнила бадарчи, который с важным видом разъезжал на сивом яке, пока Лха-бээл не отравил его.

Цэрэн было приятно слушать рассказы сына. Она гордилась им. Но вот пришла пора и ее первенец едет учиться в далекую Москву.

Еще когда он был совсем маленьким, Тумэр упорно твердил, что обязательно поедет учиться в Москву. И вот мечты его сбылись!

Цэрэн припомнилось, как ламы распространяли слухи, один нелепее другого, о молодых монголах, посланных народной властью учиться в Москву. Они уверяли, что их и в живых давно уже нет, что увезли их обманом, чтобы принести в жертву гению знамени красных. Она не знала, верить или не верить этим слухам, и решила посоветоваться с Батбаяром. А у того как раз в это время гостил дед Иван.

Вспомнив это, Цэрэп тихо рассмеялась. Выслушав её, оба старика хохотали до слез. Они объяснили ей, что у русских таких обычаев вовсе нет, что все эти нелепые выдумки — злобная клевета тех, кому народная революция поперек горла. Какие чудные времена настали! Лам раньше считали наставниками, люди во всем советовались с ними, прислушивались к каждому их слову. И вдруг оказывается, что ламы обманывают народ.

Около юрты послышались шаги. Вошла Адия, соседка, пышущая здоровьем молодая женщина. Темные густые брови ярко оттеняли блеск ее больших раскосых глаз. Ее ослепительно-белым зубам, сочным, ярким губам позавидовали бы и горожанки.

— Что-то у меня тарак не заквашивается. Дайте мне на закваску вашего. Я уж чем только не пробовала заквашивать — ничего не получается. Ну прямо хоть ламу зови читать Сутру Золотого блеска[168].

— Посуду надо промывать хорошенько, вот и получится. У меня в прошлом году так же вот тарак не заквашивался. Что, думаю, за притча? Я к сыну. Ну, Тумэр и объяснил мне, в чем дело. Посуду надо в чистоте держать. От грязи, видишь ли, заводятся какие-то бактерии. Они и мешают тараку заквашиваться. Я Тумэру сначала было не поверила. Не в том, думаю, дело. А он взял да и перемыл всю посуду, прожарил ее, и, представь, тарак на диво получился. А нам твердили: тарак-де оттого не получается, что злые духи посуду оскверняют. Все это враки!

Цэрэн зачерпнула тарака из чисто выскобленной кадушки, сделанной из целого дерева.

— А ламы говорят, что посуду мыть нельзя — счастье смоешь, — нерешительно возразила Адия, подставляя блюдо под тарак.

— Что-то я не замечала, чтобы бедняки становились счастливее от грязи. Тумэр правильно говорил: от грязи не только тарак не заквашивается, но и люди болеют. Это ему ученые люди рассказывали.

— Я-то не против, да бабка у нас не любит мыть, — вздохнула соседка. — Вон она идет сюда.

Тяжело шаркая ногами, опираясь на трость с позолоченной головой дракона вместо набалдашника, в юрту вошла дряхлая старушка. Адия пропустила ее и вышла. Старуха, кряхтя и охая, опустилась на постель и, часто моргая подслеповатыми глазами, медленно заговорила:

— Дочка! Пагма просит тебя дать ей какую-нибудь детскую одежонку. Она внука ждет, так ей нужна детская одежда из счастливой семьи.

Цэрэн было приятно, что ее семью считают счастливой, и в то же время в сердце шевельнулся страх: не сглазили бы ее счастья! Порывшись в сундуке, она достала поношенные штанишки Тумора.

— Штанишки! Это хорошо, доброе предзнаменование. То-то Пагма рада будет! Да будет твоя жизнь долгой и счастливой. Ох, как ноги ломит! К ненастью, что ли?

Шаркая разношенными гутулами, старуха удалилась. Адия крикнула со двора:

— Ширчин-гуай едет! Я сейчас вам чаю горячего принесу. У нас только что вскипел.

Цэрэн вышла встречать мужа. Ширчин поздоровался с женой. Глаза его светились радостью, он был чем-то взволнован. Цэрэн спросила, в чем дело.

— Караванщики приятную новость сообщили: Тумэр едет учиться в Москву. Уртонную повинность я отбыл еще вчера. Пустил коней в табун и заехал в школу. Захотелось повидать Джаргала. Учится он хорошо, здоров.

Адия притащила кувшин горячего чая, для приличия присела на минутку и ушла. Цэрэн не терпелось скорее прочитать письмо Тумэра. Она достала его и подала мужу. Ширчип осторожно распечатал конверт и громко прочитал:

"Ваш сын Тумэр приветствует своих добрых родителей и младшего брата Джаргала.

Надеюсь, вы все в добром здоровье. Я на здоровье не жалуюсь. У меня большая новость: меня вместе с товарищами посылают в Москву учиться. Наконец-то моя мечта сбылась! Мы прошли медицинский осмотр, нас признали здоровыми и сказали, что ехать мы можем. Нам уже выдали паспорта, деньги на дорогу и на одежду. Завтра выезжаем в Усть-Кяхту на машине. Там пересядем на пароход и поедем на нем до Верхнеудинска. А оттуда уже железной дорогой. Какое интересное путешествие нам предстоит! Мы так рады!

Последние месяцы я занимался перепиской рукописей учебников, готовящихся к изданию, и на первый свой заработок послал вам подарки: папе — шелк на пояс, маме — отрез атласа на дэл и зеркало, брату — школьную сумку и его любимое лакомство — урюк.

Дорогие мои! Не тревожьтесь обо мне. Обещаю вам учиться усердно. Весной приеду домой на каникулы. Адрес свой напишу из Москвы.

С почтением Ваш сын Тумэр"

Ширчин бережно положил письмо в конверт и засунул его за унину — жердинку над своим изголовьем.

— Спасибо нашей родной власти, — прошептал он и украдкой смахнул слезу.

Цэрэн подала мужу пояс. Ширчин развернул малиновый шелк с вытканными узорами — пожеланиями счастья — и залюбовался. Он осторожно положил пояс на постель, потом погладил блестящий синий атлас — подарок сына матери.

— Нам с тобой спилось когда-нибудь такое? Наш сын поедет учиться в далекую великую страну! Ехать ему придется и на машине, и на пароходе, и по железной дороге. А может быть, скоро и по воздуху из Москвы к нам будут летать. Я слышал, из Верхнеудинска до Улан-Батора уже летают.

— Нашим детям открылись все пути-дороги к счастливой жизни, — ответила растроганная Цэрэн. — Они будут совсем другими людьми. Мы и то стали другими. Лет десять назад я и не знала, что на свете существует Москва. А теперь как вспомню, что мой сын будет учиться в Москве, так мне этот город родным кажется. Надо достать портрет Ленина, я его на самое видное место поставлю. Это он указал всем нам путь к новой жизни.

— Это ты хорошо надумала. Напишем сыну и попросим его прислать портрет. Подумай, Цэрэн, радость-то какая — наш сын будет учиться в городе, где жил Ленин. Верно я говорю? Ну а теперь покажи зеркало, я погляжусь в него… Вон, оказывается, как выглядит отец Тумэра! Я ведь впервые смотрюсь в зеркало. Ну что ж? Нельзя сказать, чтоб очень хорош, но не так уж и плох, — рассмеялся Ширчин.

— И я сегодня в первый раз в зеркало посмотрелась. Увидела, какая я собой.

— Мы с тобой как дети — в зеркало смотримся. Увидят соседи — засмеют, скажут: на старости лет в детство впали, — счастливо рассмеялся Ширчин, поглаживая руку жены. И, немного помолчав, спросил: — Не забыла, как провожала меня в солдаты? Мы с тобою ехали рядом на верблюдах Сонома-дзанги. Я гладил твою горячую руку. Мы тогда молоды были, казалось, что счастливее нас нет никого на всей земле. А ведь по-настоящему мы с тобой счастливы только теперь. Правда? — тихо спросил жену Ширчин, пожимая ее маленькую натруженную руку. — И ты мне теперь еще милее, чем тогда была.

— Как же я могу забыть тот день! — вспыхнула Цэрэн. Ее пальцы ответили на пожатие мужа. — Я тоже люблю тебя теперь еще больше. — И, опустив голову, она прошептала чуть слышно: — Знаешь… у меня опять будет ребенок. И мне хотелось бы… дочку.

— И я хочу дочку, — тихо ответил Ширчин.

Цэрэн подняла голову и посмотрела Ширчину в глаза долгим любящим взглядом.

— Мы назовем ее Ленинма…

— Ленинма, — прошептал Ширчин.

XVI

Еще один удар по феодалам

Глубокое возмущение вызывает тот факт, что владетельные князья, хутухты и хувилганы на протяжении своего многовекового владычества явно и тайно эксплуатировали народ, взимали с него непомерные подати и всякими иными путями наживались на его добре, сами не неся никаких повинностей и не платя никаких налогов. Пользуясь своей властью и богатством, они нещадно угнетали народ, разоряли его, держали в нищете и невежестве…

Из постановления о конфискации имущества феодалов

Известный своим чревоугодием казначей с наслаждением уплетал жирную лапшу с мясом.

Покончив с лапшой, он досуха облизал палочки и тщательно вытер их шелковой салфеткой. Палочки были редкостные — из мамонтовой кости. Казначей бережно спрятал их в ящик резного столика из черного дерева с перламутровой инкрустацией. Потом он тщательно вылизал и пиалу.

Казначей налил чаю из медного кубообразного чайника — золотые и серебряные вещи он предусмотрительно спрятал подальше — и прикрыл чашку оловянной крышкой с коралловой шишечкой.

Захотелось курить. Длиннее его трубки не было во всем сайннойонханском аймаке, который теперь назывался Цэцэрлэг-мандал аймаком. Казначей набил любимую трубку душистым, приправленным валерьяновым корнем китайским табаком дунсом. С тех пор как эти аратские кооперативы и отделение монгольского торгово-промышленного банка вытеснили китайских купцов, дунс стал редкостью. Разные эти порхиросы [169] слишком крепки, казначей не привык к ним. Но, благодарение богу, он запас дунса столько, что до конца жизни хватит. В амбарах Ламын-гэгэна, до отказа набитых добром стараниями казначея, есть все, что только душе угодно, все, чем когда-то гордились знаменитые пекинские и хухухотские торговые фирмы.

Казначей протянул трубку к чугунной печке и сквозь круглое отверстие в дверце, не вставая с места, прикурил. Он сделал несколько затяжек и задумался. Невеселые это были думы, даже обед не мог их рассеять.

Неприятностей в последнее время было немало. Казначей вынужден был заключить договор с батраками, со всеми этими чабанами, коровницами, табунщиками, верблюжатниками. Теперь по новым законам о труде и найме изволь выплачивать им каждый месяц жалованье и выдавать рабочую одежду. С батраками по нынешним временам чистое разорение! Закон-то теперь на их стороне. А налоги! Вспомнив о налогах, казначей принялся с ожесточением сосать трубку.

До чего дожили! Чтобы уплатить налог, пришлось продать скот. А попробуй утаи скот, пастухи шепнут кому следует — и живо под суд отдадут. А суд с ламами и богачами теперь не церемонится, даже самих святых перевоплощенцев не щадит. Недавно за участие в заговоре против народной власти расстреляли святого Дзаин-гэгэна. Ламы — ученики святого — теперь болтают, что Дзаин-гэгэн воскрес, что кое-кто будто бы даже встречал его. Все это, конечно, сказки для простаков. Просто ламы увезли ночью его труп и пустили слух о воскресении. Сам Ламын-гэгэн говорил это.

А теперь, слышно, приступили к конфискации имущества феодалов. Настали последние времена. Народ уже не верит ламам, как раньше, не считает их своими наставниками. Теперь их учат уму-разуму эти бескосые. Послушники из монастырей разбегаются, идут учиться в школы. Те, что постарше, тоже уходят и вступают в какие-то артели. И монастырскую казну обязывают выделить нм скот на обзаведение хозяйством.

Казначей выколотил давно потухшую трубку и с яростью принялся набивать ее снова. Дверь неслышно открылась. Вошел молоденький послушик-банди, любимец Ламын-гэгэна. Он поклонился казначею и, молитвенно сложив ладони, тихо проговорил:

— Гэгэн просит вас сейчас же явиться к нему. Приехали из хошуна, собираются опечатывать имущество.

"Вот оно, начинается!" Казначей побагровел, кряхтя, поднялся, положил трубку, набросил на себя широкий темно-красный орхимджи и вышел из юрты, заперев ее на серебряный замок. Замок этот был когда-то подарен Ламын-гэгэну Лха-бээлом. А изготовил его не кто иной, как знаменитый старый мастер Бата.

Звон стальных пружин замка прозвучал для казначея как похоронный звон. Он напомнил ему о мастере, сделавшем когда-то, в славные времена процветания монастырского хозяйства, диковинные удила для верблюда — вожака десятитысячного стада Ламын-гэгэна. "Тихий, богобоязненный был старик. Мухи не обидит. Живет себе в глуши да знай себе мастерит диковинные вещицы. Если бы все были такими, как Бата!" — размечтался казначей.

Но, войдя в роскошную юрту Ламын-гэгэна, он с удивлением увидел там Вату. Тот уверенно восседал на самом почетном месте. Ноги у казначея так и подкосились, он согнулся в поклоне, опустив голову чуть не до земли. Отвесив поклон, он сел в юго-восточной стороне юрты и, смиренно сложив ладони, замер в ожидании распоряжений Ламын-гэгэна.

— По постановлению правительства из хошуна прибыла комиссия для конфискации монастырского имущества. Будьте добры, покажите им все и передайте инвентарную опись, — вяло произнес Ламын-гэгэн, глядя куда-то в дымовое отверстие.

— Хорошо! — почтительно сложив ладони, поклонился казначей.

— Предупреждаю: согласно постановлению Малого хурала и правительства республики о конфискации имущества феодалов, закон предусматривает строгое наказание за сокрытие имущества, — сказал председатель комиссии, сидевший из уважения к старому Бате немного пониже его.

— Хорошо! — тихо повторил Ламын-гэгэн.

Эта покорность некогда могущественного Ламын-гэгэна, склонившего голову перед своими бывшими рабами, больше всего потрясла казначея. Он издавна привык верить в непогрешимость и могущество Ламын-гэгэна. И как же было не верить? Всю свою жизнь казначей умножал богатства Ламын-гэгэна, видя в его славе и силе источник своей власти. И недаром перед казначеем когда-то заискивали даже владетельные нойоны.

— Святейший! Все сундуки, находящиеся в вашей юрте, также подлежат опечатанию. Потом мы выделим вам часть, которая полагается по закону.

Бата произнес это таким уверенным тоном, точно он никогда и не был бессловесным рабом Ламын-гэгэна, подаренным ему когда-то Лха-бээлом. Словно он всю свою долгую жизнь только тем и занимался, что опечатывал имущество богачей.

Комиссия опечатала сундуки, прикрепила всюду инвентарные номерки, внесла в опись и отправилась в юрту казначея.

Послушник вбежал в юрту с чайником горячего, густо забеленного чая. И уставился широко раскрытыми глазами на необычных гостей. Они хозяйничали в юрте казначея, как у себя дома. Послушник не замечал, что чай льется на пол.

— Сынок, ты чай пролил, — с притворной кротостью заметил казначей.

Ласковые слова, хоть и неискренние, поразили послушника. Он оторопел. Все сегодня не как всегда. Он поставил чайник на огонь и, разинув рот, стал следить за непонятными действиями необычных гостей: они почему-то ставили сургучные печати на всех сундуках и шкафах.

— Мы сейчас не будем пить чай, сынок, потом попьем, — добродушно сказал Бата.

— Унеси, унеси чай, — торопил послушника казначей.

Опечатав сундуки, члены комиссии пошли осматривать амбары Ламын-гэгэна.

Казначей приказал (это было его последнее приказание) поставить для гостей юрту, обошел с членами комиссии амбары и хранилища и передал им ключи. Пока комиссия осматривала и опечатывала амбары, послушники успели поставить юрту. Казначей проводил гостей и отправился к Ламын-гэгэну доложить о сдаче имущества.

Выслушав удрученного казначея, Ламын-гэгэн сказал:

— Святая и непорочная наша религия учит нас уметь применяться к обстоятельствам.

У казначеи от этих слов голова пошла кругом. Казалось, само небо рушится. Отвесив три земных циклопа, он вышел, пятясь задом. Все это он проделал машинально. Он едва помнил, как вернулся к себе в юрту. По пути домой он ничего не видел, не замечал встречавшихся и кланявшихся ему послушников. Подойдя к юрте, он откинул полог и, лишь толкнувшись в дверь, заметил, что на двери висит замок. А где же ключи? За пазухой их не оказалось. Неужели потерял? Как и где он мог их потерять? Никогда этого с ним не случалось. Ключи, как сердце, всегда при себе.

Казначей выбрался из-под полога и в недоумении остановился, стараясь припомнить, куда могли деваться ключи.

Послышались чьи-то легкие шаги. В вечернем сумраке можно было различить маленькую фигурку послушника.

— Я принес чай, — прошептал послушник онемевшими от холода губами.

— Я куда-то затерял ключ от юрты, — растерянно пробормотал казначеи.

— Вы, наверно, вместе с другими ключами отдали его комиссии, — робко высказал догадку послушник.

— Так и есть! — спохватился казначей. — Сбегай принеси.

Мальчик принес ключи, и казначей вошел в юрту.

Наклеенные на шкафы и сундуки бумажные номерки и массивные сургучные печати стояли перед глазами казначея. Он отпустил послушника и, оставшись один, грузно опустился на широкую постель.

Сорок лет изо дня в день он собирал и берег богатства казны Ламын-гэгэна, словно пищуха, по былинке собирающая отборные стебли на зиму… И все это для того, чтобы сегодня все сожрали эти черные голодные псы! Казначей был полон бессильной ярости.

Перед его мысленным взором проплывали набитые до отказа сундуки и амбары Ламын-гэгэна. Он знал до мельчайших подробностей историю каждого куска шелка, каждой бусинки драгоценных четок, каждой безделушки из нефрита. Ему была памятна история каждой вещи, попавшей в бездонные сундуки Ламын-гэгэна. И за каждой из этих вещей стояли люди. И китайские купцы, и монгольские князья, и богачи, жертвовавшие в казну Ламын-гэгэна шелка, золото, серебро и всякие другие ценности, и бедные швеи, которые, не разгибая спины, трудились над дорогими мехами и шелками, над облачениями из бесценной индийской и тибетской парчи и в долгие зимние вечера при тусклом свете жировых светильников портили глаза, вышивая узоры из жемчуга.

А бесчисленные стада овец, коз, коров и верблюдов, табуны породистых коней?! Все пошло в утробу этих нищих, голодных собак!

"Богатство — дело наживное", — говорит Ламын-гэгэн. Такие слова достойны младенца. Хорошо ему говорить! Знает ли он, как все это наживалось? Он и пальцем не пошевелил, чтобы поднять с земли оброненную бусинку. Откуда знать ему, что он, его казначей, сорок лет торговался, обманывал, вырывал изо рта у голодных последний кусок, гнал их пасти стада в дождь и вьюгу, когда хороший хозяин и пса из юрты не выгонит. Да Ламын-гэгэн и за пятьсот перевоплощений не сумел бы нажить столько, сколько собрал ему казначей за эти сорок лет.

А этот старик чеканщик! Давно ли он был бессловесным рабом? Раньше он никогда бы помыслить не смел сесть дальше порога у него, казначея, в юрте. А сегодня расселся на самом почетном месте в юрте самого Ламын-гэгэна! Он, казначей, перед которым почтительно склоняли головы князья, потомки старинных владетельных родов, и то за все сорок лет ни разу даже в мыслях не мог представить себя сидящим на этом месте как равный с равным с Ламын-гзгэном! А этот старый раб осмелился сегодня опечатывать своими корявыми, грязными лапами сундуки самого Ламын-гэгэна. И тому оставалось только жалко улыбаться перед самым нищим из своих рабов. Казначей прямо кипел от злости. Ему казалось, что он все еще слышит потрескивание свечи и шипение сургуча, капающего на куски картона. Эти раскаленные капли падали будто не на картон, а на сердце казначея, нестерпимо жгли его мозг.

Казначей застонал в яростной злобе, зубы выбивали частую дробь. Его трясла нервная лихорадка.

Вошел послушник, чтобы опустить трубу и закрыть дымник.

— Супу! Чашку супу сейчас же! — прорычал казначей, собрав все силы, чтобы сдержать дрожь.

Комиссия по конфискации имущества феодалов работала над проверкой казны Ламын-гэгэна целую неделю. Она определила, что надлежит направить в центр, что сдать в отделению байка, что продать, что передать бедным аратам, а что — в музейный фонд.

Партийная, ревсомольская и профсоюзная организации хошуна терпеливо разъясняли аратам смысл постановления правительства о конфискации имущества феодалов.

Беднота получила овец из числа конфискованных у феодалов и начала объединяться в товарищества по совместному выпасу стад.

Но бедняки, которые всю жизнь пасли "вечные стада" Ламын-гэгэна, шли на собрания с робостью. Было среди них несколько старых пастухов-китайцев.

Председатель хошунной комиссии подробно объяснил на собрании, что комиссия решила из конфискованного у Ламын-гэгэна скота выделить бывшим пастухам до пятидесяти голов на каждую семью. Кроме того, решено из конфискованного имущества отпустить беднякам средства на приобретение сенокосилок, плугов, на одежду и обувь для тех, кто испытывает в них острую нужду.

— В постановлении правительства рекомендуется аратам-беднякам объединяться в товарищества или артели для совместного ведения хозяйства, — сказал в заключение председатель комиссии.

— А казначей потом не отберет у нас этот скот? — робко спросил пастух-китаец. — Я здесь человек чужой. Меня иначе как рабом и не зовут.

— Не бойся, Ли, мы тебя в обиду не дадим, — прогудел старый чабан Чамбай. — Теперь у нас народная власть. Все араты-бедняки друг другу родные. Чужие для нас только ростовщики да феодалы.

— Феодалы не могут отнять у вас этот скот, — поддержал его председатель комиссии. — Товарищ Чамбай правильно говорит: аратам чужие лишь купцы и феодалы — одним словом, эксплуататоры. Народная власть для того и отбирает у феодалов скот и все их богатства, чтобы они больше не могли наживаться за счет бедняков. У нас теперь все труженики имеют одинаковые права. И монголы и китайцы, и женщины и мужчины — все теперь равны.

— А не грешно ли это — пользоваться скотом святого гэгэна? Ламы ведь всегда говорили, что даже с собаки шерсть слезет, если она сожрет что-нибудь у ламы. Страшно все-таки, — робко проговорила старая швея. Она смутилась и закрыла лицо рукавом.

Чамбай медленно погладил свои седые усы.

— Чего ты испугалась? Шерсть теперь полезет не с нас, а с феодалов. Они, словно клещи, сосали пашу кровь. Сорок с лишним лет проработал я на Ламын-гэгэна. На двух гэгэнов спину гнул. Только при народной власти и распрямился. Не пугаться, а благодарить мы должны за то, что нам передают имущество богатеев. Сбросили наконец с нашей шеи всех захребетников, учат нас строить новую жизнь. В постановлении говорится, чтобы скот и другое имущество феодалов передать в первую очередь аратским товариществам. Вот я и предлагаю всем бывшим пастухам Ламын-гэгэна объединиться в артель. Мы всю свою жизнь пасли его стада вместе. Во время окота овец в степи согревали ягнят своим телом. Так почему же теперь, при нашей-то власти, мы не сможем пасти вместе свои стада, жить одной семьей? Я, старый батрак, удостоен великой чести — я член Народно-революционной партии, и я заявляю: я готов первым вступить в артель. Все свои силы я готов отдать, чтобы строить новую, счастливую жизнь. Кто согласен со мной?

— Я согласен! Я! Я!

Одна за другой поднимались загрубелые руки.

Тут же провели запись желающих вступить в артель. Потом было предложено выбрать председателя артели. Все руки поднялись за Чамбая. А чабана Ли избрали в члены правления. Словно жемчужины с порвавшейся нити, покатились по морщинистому лицу старого китайца слезы. Дрожащим голосом он сказал:

— Товарищи мои! Большое вам спасибо за доверие, но я не смогу работать на таком высоком посту. Я ведь неграмотный!

— Все мы, батраки, плохие грамотеи. Вместе, Ли-гуай, учиться будем! — послышались ободряющие голоса.

Председатель хошунной комиссии зачитал постановление о передаче в артель скота, юрт, домов и других построек, а также об ассигновании денежных средств для приобретения плугов, косилок и другого сельскохозяйственного инвентаря.

— А ежели у кого нехватка в обуви и одежде, Чамбай пусть напишет, и вам выдадут все, что требуется, — закончил председатель комиссии свое выступление.

Слово ваял Чамбай.

— Я предлагаю послать письмо председателю Малого хурала Чойбалсану, поблагодарить его за отеческую заботу о нас, бедняках.

— Правильно, правильно! — раздались одобрительные голоса.

— Нам есть с кого пример брать. Это — Советская страна. Мы должны доказать, что можем хозяйствовать и без казначея, без феодалов. Господа насмехаются над нами, дескать, откуда у нищих опыт и умение, все равно без нас не обойдутся. Ан нет, обойдемся! Еще лучше справимся. Мы должны показать, на что способны свободные труженики, мы должны опровергнуть клевету черных и желтых феодалов, посмеяться над всеми их злобными измышлениями. Мы должны оправдать доверие партии и товарща Чойбалсана.

— Правильно, верно говоришь! Мы будем работать изо всех сил. И посмотрим еще, у кого лучше выйдет. Пусть правление пошлет письмо. И чтобы каждое слово в нем было от всей души! — кричали араты с мест.

XVII

Под неказистой дохой может оказаться настоящий мужчина, под свалявшейся шерстью — хороший скакун

Гвозди б делать из этих людей:

Крепче б не было в мире гвоздей.

И. Тихонов

— А не поехать ли нам вон через ту седловину, может, там ближе? — Бор взглянул на восходящее солнце и добавил: — Сегодня жаркий день будет.

— Пожалуй, — согласился председатель бага [170] старый Шарав. Они привстали на стременах и помчались к седло-вице стремя в стремя.

Хэрийн Бор три года работал санитаром под руководством Никиты, потом закончил в Улан-Баторе курсы младших медицинских работников. Из столицы старик вернулся в худон уже заправским фельдшером и теперь заведовал сомонным медицинским пунктом. Более того, он уже обучал своих помощников — санитаров и медсестер.

Несмотря на свой преклонный возраст, в какой бы час дня и ночи, в какую бы непогоду его ни позвали, он немедленно выезжал к больному.

— Советские врачи учили меня всегда быть готовым помочь больному. Болезнь не ждет. А может, человек уже при смерти? — отвечал Бор тем, кто удивлялся, как это он, старик, в ночь, в полночь, в жару и в пургу едет к больным.

Вот и сейчас старый фельдшер возвращался от больного. Сын председателя бага Шарава упал с коня и сломал ногу. Бор и раньше считался опытным костоправом и справлялся с самыми сложными переломами, а теперь и говорить нечего: любого хирурга может заменить. Искусно наложив гипс, он возвращался к себе на медицинский пункт.

На перевале старики слезли с коней, вытащили заветные трубки, уселись, поджав под себя ноги, и с наслаждением закурили. Но вот Шарав несколько раз пристально посмотрел в сторону юрты, видневшейся вдали на пригорке.

— Кажется мне, неладно что-то в этом айле. Из юрты человек вышел и упал. Больной?

Бор молча выколотил трубку.

— Придется заехать, — коротко бросил он.

Старики подтянули подпруги и сели на коней. Подъехав к юрте, они увидели лежавшую на земле возле жбана с водой женщину.

— Тетушка Шари! — изумленно воскликнул Бор. — Шарав-гуай, подержите коня, а я посмотрю, что с ней такое.

Бор присел около старухи на корточки.

— Что с вами, тетушка Шарп?

Но та не отвечала. Бор внимательно посмотрел на ее посиневшее лицо, на воспаленные красные глаза. Потом приподнял ей голову и положил руку на лоб — он пылал жаром. Бор поднял старуху на руки, вошел с ней в юрту. Больная закашлялась. В юрте лежали еще двое: мальчик и молодая женщина. Мальчик был мертв, а женщина при смерти, жизнь едва теплилась в ней.

Спутав коней, Шарав тоже было направился к юрте. Но Бор, заслышав его шаги, крикнул ему из юрты:

— Не заходите сюда, Шарав-гуай! Здесь, должно быть, тарбаганья чума! Сейчас же отправляйтесь к председателю сомона — надо установить в этом районе строгий карантин, чтобы никто не приближался к этой юрте.

Шарава поразила страшная новость. Он знал, что такое тарбаганья чума.

— А как же вы? — растерянно спросил он Бора.

— Я уже, наверно, заразился. Да и как фельдшер я не могу бросить этих людей на произвол судьбы! Постараюсь, насколько это в моих силах, облегчить их страдании. Вытащите из переметных сумок аптечку, оставьте возле юрты и как можно скорее уезжайте отсюда.

— Может, вы еще не успели заразиться? — терзался Шарав в страхе за участь своего друга. — Может, в вашей аптечке найдется что-нибудь против чумы? Вымойтесь, бросьте одежду, по дороге достанем другую.

— Что вы, Шарав-гуай? Я не имею права подвергать людей такой опасности. Решено: я остаюсь здесь и выполню свой долг до конца, а вы без всяких рассуждений выполняйте свой. Надо немедленно известить население об опасности. Как фельдшер, я несу ответственность за безопасность всего сомона. И я требую, чтобы вы сейчас же уезжали отсюда, нужно скорее действовать, по дать болезни пойти дальше. Счастливого пути! Торопитесь! Вон видите, кто-то едет сюда. Скажите им, чтобы поворачивали обратно.

Шарав достал из переметных сумок походную аптечку, положил ее на землю, сел на коня и крикнул Бору:

— Желаю вам доброго здоровья и всякого благополучия!

Бор несколько минут постоял в раздумье, потом вышел из торты, достал из аптечки раствор сулемы и вымыл руки. Обтирая лицо спиртом, Бор вспомнил, что на груди больной старухи он заметил следы мокроты с кровью, темные пятна, едва заметные на засаленном доле.

"Доктора нам говорили, — раздумывал старик, — что выделения больных чумой — самый опасный источник инфекции. Когда я вносил старуху в юрту, она кашляла мне прямо в лицо — значит, и мне конец".

Бор надел на лицо марлевую повязку, натянул резиновые перчатки и снова вошел в юрту.

Умерший мальчик — ему было лет десять, не больше — лежал в западной половине юрты на постели; рядом с ним прямо на земле лежала молодая женщина, она чуть заметно шевелила губами. Когда Бор вошел в юрту, старуха с трудом прошептала:

— Бор-гуан, зачем вы подходили ко мне? Ведь у нас тарбаганья чума… Внук все… по глупости… Захотелось ему мясом полакомиться… Все лето не пробовали мяса… Поймал тарбагана, изжарил и съел… Когда он нам рассказал, было уже поздно… Он умер еще вчера вечером… И мать его уже при смерти… Дайте ей попить…

Бор заглянул в чугун, осмотрел чайники. Ни капли воды. Он вытащил чугун на улицу, налил из деревянного жбана воды и, пока грелся чай, оглядел широкую равнину. Солнце уже припекало изрядно. Вдали в степном мареве можно было различить стада джейранов. Кругом ни души! А рядом в мучениях умирали два человека. Скоро и он вот так же будет мучиться и весь этот прекрасный мир исчезнет для него навсегда. Бору вспомнилось слышанное в детстве древнее сказание. Все живущее должно погибнуть. Таков непреложный закон жизни.

Бор достал из аптечки столовую ложку и стал поить чаем мать умершего мальчика. На ее глаза навернулись слезы благодарности. Она кротко глянула на Бора и устало прикрыла глаза. Высокий красивый лоб молодой женщины покрывала легкая испарина.

Затем старик подошел к старухе, напоил и ее. Старуха, задыхаясь, зашептала:

— Осенью с военной службы сын вернуться должен. Не доведется уж нам увидеть его… За юртой войлоки сложены. В них охотничья палатка сына лежит. Поставьте ее. Незачем вам сидеть здесь с умирающими. Нам уж недолго осталось мучиться. Идите на вольный воздух и больше сюда не входите. Может статься, небо пощадит вас.

Старая Шари сделала знак, чтобы Бор сейчас же уходил из юрты. Бор не стал спорить, ое вышел, вытащил из войлока прокопченную палатку, поставил ее подальше от юрты, разостлал на земле кошму и принес аптечку.

Мать мальчика умерла после полудня, а к вечеру скончалась и старуха. Бор, как того требовал обычай, наглухо закрыл войлочным клапаном дымовое отверстие и опустил дверной полог.

Вдали показались всадники. Когда они приблизились, Бор в одном из них признал Шарава.

— Не подъезжайте близко! — крикнул всадникам Бор. — В юрте все уже умерли. Что нового?

— Весь баг оповещен. На целый уртой ао всей округе не осталось ни одного становища, — прокричал издали Шарав. — В город послана телеграмма. Сейчас подъедет к вам ваш санитар. Он будет готовить вам пищу и жить с вами по соседству. Простите, что и в этой спешке не смог послать вам еды и питья пораньше. Если бы был здоров сын, он уж давно бы привез вам все.

Один из всадников поставил на траву кувшин чаю и еду.

— Юрту придется сжечь, надо достать аргалу, — сказал Бор.

— Я уже распорядился, аргал к утру будет, — ответил Шарав.

— Скажите санитару, пусть палатку ставит подальше. И с пищей пусть ко мне близко не подходит, да еще надо сложить из камней знак и за него ни в коем случае не переступать. Будьте осторожны.

Бор отдавал распоряжения спокойно, как будто смерть не витала над ним. Ревсомолец, привезший еду, был восхищен мужеством старого фельдшера. Бор, кажется, совершенно забыл о себе.

Аргал привезли к заходу солнца. Санитар, в маске, в резиновых сапогах, в брезентовой куртке и штанах, сбросил его рядом с юртой, и вскоре юрта запылала.

Шарав к вечеру снова наведался и сказал Бору, что карантин выдерживается строго, везде расставлены посты и пока новых случаев заболеваний нет, из Улан-Батора выехал противочумный отряд. Это больше всего обрадовало Бора.

Старик крепился, но уже на следующее утро он почувствовал недомогание: сильно болела голова, руки и ноги дрожали от слабости.

Санитар поставил чайник около кучки камней и отошел в сторону. Бор, пошатываясь, подошел к камням.

— Как прошла ночь? — с тревогой в голосе спросил санитар.

— Плохи мои дела: должно быть, гонец Эрлика уже прискакал за мной, — пытался пошутить старик и, взяв кувшин с чаем, строго сказал: — Ни под каким видом не приближайся ко мне. Придут врачи — будешь делать, как они скажут. А до их приезда ко мне ни на шаг. Может быть, я бредить начну, в бреду кричать буду, звать к себе, все равно не смей подходить. Сам заразишься и других заразишь.

— Хорошо, — ответил санитар. Он с грустью смотрел на старого Бора. Прямой, строгий, всегда и всем готовый помочь в нужде, как мужественно держится он перед неотвратимой угрозой смерти!

Шатаясь, Бор поплелся к палатке. Его мучила одышка. В палатке он бессильно опустился на кошму. Острая головная боль разрывала череп, кололо под лопаткой, и все нестерпимей становились приступы удушья. Старик метался на кошме, он то погружался в забытье, то снова приходил в сознание. Начал донимать кашель. Он, казалось, разрывал легкие. Появилась обильная темно-красная клейкая мокрота.

К утру Бор настолько ослаб, что уже не мог встать. Шум автомашин вывел его из забытья. "Наверное, из города приехали советские врачи". Ему казалось, что он разговаривал с ними еще ночью. Вот высокий плотный весельчак Орлов, Он учил настойчивости в лечении. Вот мягкий, доброжелательный старичок терапевт Шастин. К нему съезжались больные со всей округи. Знаменитый доктор. А вот и жизнерадостный Берлин, специализировавшийся по чуме. Скромные, но отважные борцы со смертью. Их имена произносят с уважением тысячи семей и в городе и в степи.

Послышались шаги. Старик очнулся. У входа в палатку стояли двое в высоких резиновых сапогах, в брезентовых костюмах, на лицах — марлевые повязки.

Узнав доктора Берлина, Бор предостерегающе замахал рукой:

— Подальше держитесь, доктор. У меня, должно быть, легочная форма.

— Вижу, дорогой! Хочу немного облегчить ватин страдания.

— Я не боюсь смерти, доктор. Мера моих лет, должно быть, исполнилась, но мне не хотелось бы, умирая, думать, что я стал причиной и вашей смерти. А дело-то вот какое случилось: внук старой Шари пять-шесть дней назад поймал на пастбище тарбагана, зажарил его и съел. Уже на следующий день все они слегли — и он, и мать, и бабушка. Мальчик умер на второй день, а мать и бабушка — на третий. Я заболел вчера… Остальное вам скажет Шарав. Я знаю, конец мой близок.

— Шарав уже все рассказал нам. Араты откочевали от опасного места. Скотоводов, которые собирались сюда гнать скот, предупредили. Знаете, какое большое дело вы сделали, товарищ Бор? Вы предотвратили эпидемию страшной болезни, — сказал Берлин.

— В моей аптечке кое-что нашлось. Я пытался как мог облегчить страдания старой Шарп. Но большего я не в силах был сделать, доктор. Юрты мы сожгли вместе с трупами.

— Мы все сделаем, чтобы помочь вам, — с жаром произнес врач.

— Доктор, я ведь слушал ваши лекции. Я знаю, что мне уже нельзя помочь. Лишь бы эпидемия дальше не пошла. А вы, ради бога, будьте осторожны. Вы хотите облегчить мне последние минуты — за это спасибо. Но я не хочу, чтобы вы рисковали своей жизнью, она нужна не только вам. Знаете, как мы вам благодарны! — Старик немного оживился. Он дрожащей рукой вытащил из-за пазухи бережно сложенный листок бумаги, поглядел на него и сказал: — Вот приготовил я заявление секретарю ячейки. Хотел в партию вступить. Да не успел. Придется сжечь заявление вместе со мной. Передайте, пожалуйста, доктор, секретарю, что, дескать, умер на посту…

— Конечно, передам! — ответил врач дрогнувшим голосом. — Я все, все расскажу ему о вашем самоотверженном поступке.

XVIII

Непрошеный гость

От обгорелого дерева — только сажа. От плохого человека — только плохое.

Народная пословица

Дуйнхар самоуверенно прошел на северную сторону юрты и бесцеремонно расселся, скрестив ноги. Небрежно задал традиционный вопрос о здоровье хозяев, о состоянии скота. Потом протянул руку к пачке газет, которые были аккуратно сложены на сундуке у изголовья Ширчина.

— А ты, оказывается, и газеты выписываешь? — ехидно спросил Дуннхар.

— Выписываю, только вот что-то не все номера доходят, видно, в дороге теряются, — ответил Ширчин.

— А какой последний номер был?

— Не помню. Да я и не запоминаю номера газет.

— А для чего же они проставляются?

Ширчин с досадой поморщился, словно сгоняя с лица назойливую муху, и ничего не ответил. Ленинма уставилась черными глазенками на гостя и недовольно пролепетала:

— Газеты папины…

— Твой папа нехороший.

— Папка холосий, это ты нехолосий.

— Детка, нельзя так говорить, — остановила дочь Цэрэн. Она посадила ее к себе на колени и с тревогой глянула на мужа.

Она знала, что новый председатель бага ненавидит Ширчина еще с той поры, когда он требовал выдать ему старика китайца. Максарджаб приказал выпороть Дуйнхара.

— Значит, ты не запоминаешь номера? Ну а что было напечатано в последней газете? — продолжал Дуйнхар донимать Ширчина.

— Я еще не успел прочитать всю газету. Прочел, что в Советском Союзе строится много новых заводов и фабрик. Еще прочел, что китайский народ ведет успешную борьбу с японскими империалистами.

Дуйнхар опять презрительно скривился. Он многозначительно поглаживал желтую кожаную сумку военного образца, битком набитую бумагами. С тех пор как Дуйнхар был назначен председателем бага, он не расставался с этой сумкой ни днем ни ночью. Явно подражая кому-то, он сказал:

— Кто же так читает газету? Следует запоминать номера газет, а названия статей знать наизусть. Ты, видать, очень отсталый человек. Ты, должно быть, даже не знаешь, кто такие эсги мосы[171]?

— Нет, не знаю, что это за эсги мосы, — откровенно признался Ширчин. — В газетах что-то не встречал. На что они идут, эти войлочные мосы?

— Эсги мосы — это не войлок, а народ такой. Они носят одежду вверх шерстью, как у нас носят доху. И не снимают ее ни днем ни ночью, пока мех не сваляется, как войлок. Оттого-то и зовут их эсги мосами. А живут они далеко на севере, в юртах из снега. Тепла они совсем не выносят. В наших местах они через два часа умерли бы, климат у нас для них неподходящий.

— А учитель Насанбат рассказывал нам по-другому, — осмелилась возразить Цэрэн. — Не эсги мосы, а эскимосы, Обличьем эскимосы похожи на нас. Знают об этом народе уже давно. Прозвали их "нохой эртэн" — песьи люди — и нагородили про них всяких небылиц. Я еще в детстве слышала о них сказание. В давние времена воины-охотники Бутанцара [172] решили узнать, докуда доходят горы Хэнтэй-хана. Они поехали вдоль южного склона на северо-восток. Ехали они долго, в дороге всякого горя натерпелись. Пришлось им отбиваться от людей, говоривших на незнакомом языке. Стрелы у тех были с костяными и каменными наконечниками. Часть монгольских воинов погибла на чужой земле в сражениях, другие — в борьбе со зверями. Но оставшиеся в живых все шли и шли вперед, несмотря на невзгоды. Держались они подножия гор и долго ли, коротко ли, по добрались до необозримого моря-океана. Горы кончились, и дивное диво увидели смельчаки — страшных чудищ, что бились когда-то с былинными великанами. Они в горах костры разводят, а уходя днем на охоту, угли золой засыпают. Вот потому и курятся эти горы днем, а ночью полыхают пламенем. Взобраться в горы на конях охотники не могли и только по нонам видели эти костры, а по кострам угадывали, что чудища вернулись с охоты и готовят себе пищу. Жар от их костров был так велик, что камни расплавлялись. Побили их былинные богатыри и погасили костры. Так-то старые люди сказывали. А те воины, что до моря-океана добрались, побывали в стойбищах нохой эртэнов. И везде они видели только женщин да детей, а мужчины им ни разу не встречались. Собак у них много было. И женщины ездили на этих собаках в санках. Воинам Бутанцара и подумалось, что за мужчин у них — собаки. Потому и прозвали они их между собой "нохой эртэн". Они привезли с собою женщин и девушек этого неизвестного племени. Обличьем они очень схожи с монголками были. И среди них, говорят, было много красавиц. Тосковали они, бедняжки, по пище своей, к которой привыкли с детства. Пили они воду, прокипяченную с золой, и ели сырую мороженую рыбу. А вы говорите — через два часа они умерли бы у нас. Этого быть не может. Хоть и живут они в снежных юртах, а такие же люди, как и мы, из плоти и крови, а вовсе не из снега и льда.

— А может быть, эти "нохой эртэн" и не эсги мосы вовсе, — не совсем уверенно попробовал возразить Дуйнхар и переменил тему разговора. Он достал из сумки, набитой старыми газетами, ненужнымм бумагами и цветными карандашами, печать багового управления, шлепнул ею по ладони и сказал:

— Штучка на вид небольшая, а какая в ней сила! Всем багом управляет, любой бумаге законность придает. Ее хозяин теперь я, захочу — поставлю, захочу — не поставлю. И ничего со мной ты не сделаешь, потому что я председатель.

Закипел чай. Цэрэн перелила его из котла в медный чайник и поставила перед гостем. Дуйнхар спрятал печать, отхлебнул чая и важно произнес:

— Скоро и у нас по образцу Советского Союза будет организована коммуна. Вчера у меня ночевал мой друг Джигджит. Большой человек! Начальник отдела и член правления Монценкона. Не шутка! Он мне и рассказал обо всем этом.

— Тот самый хромой Джигджит? — изумился Ширчин. Он хорошо знал этого спесивого чиновника-самодура. — На уртоне зимой он заставлял меня поддерживать огонь в юрте всю ночь, чтобы ему тепло спать было. А я и перед тем целую ночь не спал — в степи табуны от волков караулил. Все ему было не так. Целую кучу кошмы ему разостлал. А он еще потребовал, чтобы я всю ночь караулил около него и шубу поправлял, если сползет.

— Он, он самый. Я ему преподнес рубец топленого масла, барашковые шкурки да целую бычью тушу. Да за ним не пропадет. У кого такие знакомства, тот широк, как степь, а вот у кого их нет, тот узок, как ладонь. Вот я поеду в город, буду гостить у него в стеклянном доме, а тебя он и на кухню не пустит.

Ширчин согласился:

— Это правда, дальше кухни не пустит. Да мне, признаться, к нему и ездить незачем.

— Джигджит рассказывал: те, кто в коммуну вступит, будут жить в стеклянных домах и есть жирную баранину по пять раз в день. А чтобы женщин освободить от черной работы, пришлют из города поваров-китайцев.

Цэрэн спросила:

— А где же они возьмут столько баранины?

— Будем забивать на мясо скот, конфискованный у феодалов. Что его жалеть?!

Цэрэн не успокаивалась:

— А когда съедят этот скот, тогда что?

— Тогда будем отбирать скот у кулаков. Хватит им сидеть у нас на шее. У меня тут, — похлопал он по сумке, — все списки по багу имеются, мне все известно: сколько скота у тайджи, сколько у кулаков. На еду хватит… А хотя бы вот и вас взять — четыреста голов. Настоящее кулацкое хозяйство! Ты, Ширчин, при старом режиме добровольцем в армию пошел и там джинс на шапку заслужил. По всем статьям получается, что ты еще вдобавок и старорежимный чиновник. А за это, братец, у нас права голоса лишают. У меня тут все прописано. — Дуйнхар еще раз хлопнул по сумке. — Будешь со мной в дружбе и согласии — бояться тебе нечего. И в коммуну тебя примем. Я председатель бага, мое слово веское. У меня везде знакомства, большие люди со мной дружат, — хвастался Дуйнхар. — Будем жить и с тобой по-соседски. Вот подари мне своего буланого иноходца. Уж больно он у тебя хорош! Я ведь к тебе затем и приехал.

— Хорош, да не про вашу честь. — отрезал вспыхнувший Шпрчпп.

— Ах, так? Ну погоди, ты у меня попадешь в лишенцы — слезы лить будешь, табун скакунов давать будешь — не возьму. — Бросив недопитый чан. Дуйнхар сердито хлопнул войлочным пологом и выскочил из юрты. Левая половина полога распахнулась, точно кто-то невидимый пытался войти в юрту.

— Словно нечистый лезет к нам [173] — испуганно прошептала Цэрэн. — Теперь греха не оберешься. Оболжет с головы до ног, иди потом доказывай… Может, все-таки отдадим ему коня?

— Будь что будет, а коня не видать ему как своих ушей. Ты разве его не знаешь? Протяни ему палец, он всю руку по самое плечо отхватит.

Цэрэн возразила:

— Что же, по-твоему, теперь только остается ждать, пока он нам напакостит?

Ширчин раскурил трубку и задумался.

— Тут что-то не так. Кто-то опять так делает, чтобы народ против власти роптал.

Цэрэн вздохнула:

— Кабы был жив дед Батбаяр, он бы сразу их на чистую воду вывел. Утром встретила я на пастбище старую Джантай. Ну и злая же! Всех, говорит, ваших тайджи забрали, которые косы свои поснимали. Теперь, говорит, не только бескосыми — безголовыми станут. Покончили бес-косые с нашим добром, теперь с вашим покончат. Все там будете, куда мой братец попал. Я не стала ее слушать, повернула копя. Как она начала плеваться мне вслед, ну чисто верблюд. А ведь зря посадили этих тайджи. Почему их к Лодою или к Лха-бээлу приравняли?

— Власть не слепая, разберется! Командующий Чойбалсан во всем разберется.

— А Дуйнхар не один, наверное. Слыхал, как он тут похвалялся?

— Ну и Чойбалсан не один, с ним вся партия!

— Не пора ли и тебе вступить в партию? Может, тогда Дуйнхар и не посмел бы приставать к нам.

Ширчин выколотил трубку и серьезно произнес:

— Если потребуется, жизни не пожалею за нашу народную власть. Буду драться за нее так, как не воевал даже с маньчжурами и черномундирниками Юань Ши-кая.

И работать готов сколько сил хватит. А в партию… Что еще заслужить надо. Такой чести не каждый достоин. Что я такого сделал, чтобы сказать: я хочу и могу стать членом партии. Ну, ходил за своим скотом, как верная овчарка, мерз в стужу, жарился на солнце, довел свое стадо до четырехсот голов. Разве это заслуга — пасти свои скот? А вступить в партию ради того, чтобы Дуйнхар не приставал, итого мне совесть не позволит. Не дело это, родная.

Прижимая к груди дочку, Цэрэн тихо промолвила:

— У глупого, говорят, столько лезет изо рта нелепиц, что и верблюду не поднять. Ты прав, прости меня, неразумную. Мне и в голову это не пришло.

XIX

Священная пищаль Гэсэр-хана

Черный ворон кружится над ним,

Бьются черные тучи вокруг,

И кричит он страшнее дракона,

Стрелы молний пронзают кромешную тьму.

Ливнем падает град перламутровый.

Из гимна Гэсэр-хану

В храме Гэсэра монастыря Тарнат совершалось богослужение — замаливали Гэсэра, ждали, что год Черной обезьяны будет тяжелым, вызовет смуту в стране.

День и ночь грохотали огромные, в три обхвата, разрисованные барабаны — дун-дуп-дуп! Длинные медные трубы сипло ревели. Медные тарелки рассыпали вводящую дробь — цэмм-цэмм-цэмм, цм-цм-цм!

А когда все эти звуки стихали, слышались низкие голоса лам, которые, напрягаясь так, что лица их багровели, громко читали заклинания на санскрите — языке заклинаний. Они возносили молитву свирепому Гэсэр-хану.

Заходивших помолиться в храм грозного Гэсэр-хана простодушных кочевников охватывал трепет. Со всех сторон устрашающе таращились на них налитые кровью выпученные глаза идолов. Подняв мечи, они безжалостно расправлялись с врагами желтой религии и трона, они пожи-рали их и пили из их черепов дымящуюся кровь. И молящимся начинало казаться, что сотрясающие стены храма рев и грохот исходят из широко разинутых пастей страшных истуканов. Оскал их клыков в неровном свете множества лампад среди полумрака храма наводил ужас. Дети плакали на руках испуганных матерей, молившихся грозному повелителю духов. Грохот барабанов и рев лам заглушали плач детей. Казалось, что маленькие ротики открываются и закрываются в такт орущим в священном экстазе темнолицым монахам и сонму идолов с разинутыми в грозном рыке пастями.

Всех усерднее молился бывший казначей Ламын-гэгэна.

Казначей не смог дольше жить в обезлюдевшей усадьбе Ламын-гэгэна. И он отпросился в монастырь князя Далай Чойнхор-вана. Ламын-гэгэн отпустил его с наказом держать учеников в поклонении желтой религии и ждать лучших времен.

Уже будучи в монастыре, казначей узнал, что Ламын-гэгэна за его ревностные деяния на благо религии и ее верных сынов нечестивые отступники, бескосые, заточили в тюрьму.

"Завершил свои желания святой отец. Двор его опустел, его некогда богатый монастырь пришел в упадок, — грустно думал казначей. — Ну, погодите! Скоро, скоро переполнится сосуд грехов нечестивцев! Вынесут жертвенный "сор", и я удостоюсь великой чести выпалить из священной пищали самого Далай Чойнхор-вана, поднесенной им некогда Гэсэр-хану. И грозные духи сокрушат нечестивцев".

Медная труба смолкла. Ламы начали подниматься. Казначей торопливо подошел к стоявшей у статуи Гэсэр-хана старинной нищали. Шепча молитвы, он дрожащими руками засыпал мерку освященного пороха в честь поклонения ламам и еще мерку всыпал во имя святого учения. Третья мерка была засыпана в широченное дуло пищали, увешанной обветшалыми от времени хадаками, в честь поклонения Будде. И наконец, четвертая мерка пороха провалилась в дуло в честь поклонения сонму святых. Дуло этой пищали еще хранило темные пятна человеческой крови: ею когда-то князь освятил свое оружие.

Казначей туго-натуго забил пыжи и вдвоем с послушником потащил длинное тяжелое ружье следом за процессиен лам, направлявшейся на восток в сторону Улан-Батора.

Для церемонии жертвоприношения за монастырем была приготовлена большая груда сухих дров и жердей. Они были сложены шалашом и обильно политы жиром. Вот один из лам взял в руки громадный, увенчанный черепом треугольный "сор", сделал несколько движений ритуального танца и со всего размаха бросил "сор" в огонь. Нестройно захлопали выстрелы старинных кремневок и берданок. Перекрывая их треск, оглушительно прогремел выстрел из священной пищали Гэсэр-хана, направленной прямо на Улан-Батор, и казначей, обливаясь кровью, свалился замертво: старая пищаль не выдержала четырех зарядов и взорвалась.

Услышав оглушительный взрыв пищали, собравшиеся с тревогой спрашивали, что случилось. Когда стало известно о взрыве и о том, что погиб человек, все стали говорить, что такого не бывало за все время существования монастыря и что это дурной знак. И, так как не в обычаях у монголов кружить, как вороны, на месте несчастья, люди стали торопливо расходиться.

К месту, где происходило сожжение "сора", сбежались монастырские собаки. Из-под угольев угасшего костра они выгребли и стали есть не успевшие обгореть ритуальные фигурки из муки. Несколько послушников по приказу распорядителя монастыря пришли забрать труп казначея. Собака, подбежав к луже крови, лизнула кровь и завыла, подняв морду вверх. Остальные собаки, подлизав жир, впитавшийся в землю, подошли к ней, почуяли кровь и тоже завыли. За оградой монастыря на их вой отозвались другие собаки.

* * *

Проснувшись, Цэцгэ не сразу поняла, где находится. В темной юрте было слышно спокойное дыхание спящих. А ведь она только что ехала на рослом темношерстом верблюде, стремя в стремя с дедом Батбаяром. Значит, то был сон…

Цэцгэ наконец-то очнулась: она в юрте бывшего ламы-бедняка из монастыря Тариат. Она провозилась с его женой-роженицей весь день. Роды были трудные, и Цэцгэ очень волновалась. Муж роженицы Джанцан всего год назад ушел из монастыря. Пока жену мучили родовые схватки, он себе места не находил. Но, к счастью, все окончилось благополучно. Цэцгэ вспомнила просиявшее лицо бедняги и невольно улыбнулась.

Вдруг за юртой залаяла собака. Донесся топот коня и глухой удар. Лай оборвался коротким взвизгом. Испуганно шарахнулись овцы. Что бы это означало? Цэцго напрягла слух. Все ближе конский топот и приглушенные голоса. Всадники подъехали к юрте. Торопливые шаги. Кто-то откинул войлочный полог, изо всей силы пнул дверь, и она распахнулась с грохотом. В предрассветном сумраке маячили темные фигуры.

— Кто там? — испуганно спросил проснувшийся Джанцан.

— Джанцан, давай сюда свет! — повелительно приказал кто-то.

— Сейчас, сейчас, — заторопился растерявшийся Джанцан. Он пошарил в темноте дрожащими руками, чиркнул спичкой, и слабый свет плошки осветил юрту. Цэцгэ, укрывшись долом, со страхом разглядывала здоровенных лам. Они держали в руках тяжелые плети. Сердце ее сжалось от недоброго предчувствия: с плетью не принято входить в юрту, а тем более в чужую.

Роженица лежала на женской, восточной, половине юрты. Стыдливо прикрыв грудь, она с ужасом взирала на лам, так грубо и неожиданно ворвавшихся к ним.

Верховодил коренастый пожилой лама с тяжелым посохом в руках. Опираясь на посох, он прошел на северную половину юрты и кивнул в сторону Цэцгэ.

— А это кто?

— Доктор, — поспешил ответить Джанцан. — У жены ребенка принимала. — Стоявший у ног Цэцгэ рябой лама сдернул с нее дэл.

— Встать! Как зовут тебя?

— Оставь ее, — приказал главарь. Цэцгэ, будто во сне, подобрала дрожащими руками дэл и надела его.

— Слушай, Джанцан, сосуд твоих прегрешений давно переполнился, — заговорил лама-главарь. — Первая твоя вина — нарушение монашеского обета. Вторая вина — твоя агитация за уход лам из монастыря. А самая тяжкая твоя вина заключается в том, что, ссылаясь на нечестивые законы новой власти, ты осмелился требовать свою часть из казны дацана Гэсэра деньгами и взял скот. Настал час расплаты за все прегрешения, за все вы понесете кару — ты и твое потомство. Конец власти бескосых близок, но тебе не суждено этого увидеть. Мера твоей жизни исполнилась. Выведите его из юрты и отделите его мясо от костей. Вырвите его черное сердце и освятите пищаль Гасар-хана его кровью.

Ламы набросились на Джанцана, как лисята на мышь, и потащили его из юрты в предрассветную мглу. Роженица вцепилась в дал мужа с воплем:

— Не убивайте его, не убивайте!

Цэцэн окаменела от ужаса. С низкой кровати упал ребенок, и лама, не заметив, наступил на него. Только что появившийся на свет младенец пискнул жалобно, как раздавленный тяжелым конским копытом зайчонок.

— Изверги! — закричала обезумевшая мать. — Убили моего сына…

Она выпустила дэл мужа и вырвалась из рук рябого ламы, считавшегося одним из сильнейших борцов монастыря Тарнат.

Мать подняла бездыханное тельце младенца и, не помня себя от ярости, повернулась к главарю:

— Убийцы в орхимджи! Будьте вы прокляты на вечные времена! Пусть в очагах ваших матерей, породивших вас людям на горе, навсегда погаснет огонь! Пусть храмы вашего кровожадного Гэсэр-хана обратятся в прах и развалины! Пусть люди растопчут созданные вами лики святых! И пусть земля, на которой стоят ваши гнусные монастыри, зарастет бурьяном и крапивой. Вы хотите упиться нашей кровью, так нате, жрите, людоеды. Будьте вы прокляты, будьте вы прокляты на веки вечные!

Простоволосая, полуодетая, с искаженным ненавистью и горем лицом, с горящими глазами, грозная в своем гневе, она бросила раздавленное тельце младенца в лицо главаря и кинулась на него, словно разъяренная львица. Плошка опрокинулась и потухла. Рябой лама ринулся на помощь главарю. С грубой бранью выволок он из юрты несчастную женщину, высоко поднял ее над головой и со всего размаха бросил на землю. До слуха Цэцгэ донесся хруст костей. Она в ужасе прижалась к стене.

— Сдери нм мясо с костей! Смешай их кровь! — бешено орал обезумевший рябой лама.

И снова раздались глухие удары кнута и стоны Джанцана.

Предводитель остался в юрте. Нащупав в темноте лампаду, он чиркнул спичкой. Увидев в тусклом полумраке съежившуюся в углу Цэцгэ, он заорал:

— Вот так мы расправляемся с теми, кто осмеливается изменить монашескому обету! Ну-ка выйди, полюбуйся, как карает божественный Гэсэр-хан грешников!

Глядя полными ужаса глазами на изуродованный трупик младенца, Цэцгэ дрожала всем телом.

— Выведи ее, пусть увидит, как мы поступаем с вероотступниками, — приказал главарь вернувшемуся в юрту рябому ламе.

Рябой оторвал от решетчатой стены руки Цэцгэ и поволок ее к выходу. Опираясь на посох, следом за ним вышел главарь.

Заря уже разогнала ночной мрак. На земле лежало бездыханное смуглое тело роженицы. Около запрокинутой головы темнела большая лужа крови. Невдалеке корчился истерзанный Джанцан. Ламы-палачи вытирали тяжелые плети о его дэл.

— С богоотступниками и врагами нашей святой религии мы поступаем так, как это предписывается в гимне грозному Гэсэр-хану.

Засучив рукава, как мясник, один из палачей отрезал умирающему Джанцану уши и нос. Потом, словно жертвенной овце, рассек ему грудь и на глазах Цэцгэ вырвал сердце несчастного и поднес его главарю. То, что Цэцгэ принимала за посох, на самом деле было старым искореженным ружьем. Лама-предводитель ткнул дулом в сердце Джанцана и освятил ружье кровью.

— Дочь Насанбата, теперь слушай ты, — заговорил главарь. — Богдо-хан, глава религии и государства, благословил шайку Сухэ-Батора и Чойбалсана на войну с гаминами. Семеро бескосых нищих воспользовались этим и захватили власть. Эта противозаконная власть лишила наших святых отцов всех их древних прав, отняла у них рабов и скот, отняла стада у монастырей. Кровавые плоды отмщения созрели, переполнилась чаша прегрешений бескосых. Настал час расплаты за попрание веры отцов, за уничтожение священных книг! Чтобы свергнуть нечестивую власть бескосых, с благословения наших наставников поднялось семьсот желтых воинов. Сейчас нам очень нуж-ны врачи — лечить раненых, оперировать. Мы знаем, что ты училась в Москве, городе иноверцев. Знаем, что ты член Народной партии. Но мы пощадим тебя и не будем наказывать. Подумай! Ты родилась в золотой колыбели монгольской земли. Подумай! Ты родилась в стране буддийской веры, что воссияла, как солнце. И еще подумай! Твоего отца по лживому навету клеветника под именем Лхасурэн, а настоящее его имя Дуйнхар, обвинили в десяти тысячах преступлений, заточили в тюрьму и умертвили. Ты еще не знаешь об этом, наверное. Наши желтые воины захватили следователя отдела. Умоляя пощадить его собачью жизнь, он рассказал нам о своих грязных делах. Среди них — пролитая кровь твоего отца. Подумай! У тебя есть возможность отомстить за отца!

Цэцгэ била дрожь. Она посмотрела на ламу, потом перевела взгляд на трупик новорожденного, на его убитую мать и не произнесла ни слова. Лама, видно, решил уговорить Цэцгэ и продолжал бормотать приторным, слащавым голосом:

— Мы расправились с негодяем Джанцаном, но тебе мы зла не причиним. Эта собака уполномоченный, что погубил твоего отца, перешел на сторону наших желтых воинов и теперь расправляется с иноверцами. Если хочешь, можешь отомстить за своего отца и убить его. Убийц мы можем найти еще, а врачей — нет.

— Нет! Я не пойду против своей партии и правительства, как этот предатель-убийца. Я не буду служить вам — варварам, убившим только что родившегося младенца и замучавшим ни в чем не повинную мать. Не могу! Не могу!

— Движимые ненавистью к вероотступнику, мы, конечно, немного перестарались и под горячую руку допустили промах — оборвали жизнь матери и младенца. Но ты не тревожься. Я же сказал: тебе мы зла не причиним. А я не последний человек в желтом воинстве. Я не лгу тебе. Выслушай и следуй моим словам. Я думал о твоем отце. Он был ученым человеком. Его оклеветали, и он погиб. Мне жаль тебя. И я подумал, что мы могли бы воспользоваться твоими знаниями, мы вернем тебя с пути чужой веры на путь благочестия. Я повторяю, убийц мы можем найти, врачей — нет. Мы сделаем тебя доктором желтой армии. Ламы-наставники провозгласят тебя воплощением бога медицины.

Цэцгэ гордо выпрямилась.

— Никогда не бывать этому! — гневно воскликнула она. — Вы изверги, вы чудовища… Вы думаете, что ваши кровавые злодеяния помогут вам вернуть прошлое. Народ вас сотрет с лица земли. Народно-революционная партия непобедима!

— Ах вот как! Ты в наших руках и отказываешься повиноваться! Разденьте и выпорите ее хорошенько, чтобы она стала покорнее.

Рябой сорвал с Цэцгэ дэл. Обезумев от ненависти, девушка отбивалась, кусала палачам руки, била коленками. Ей удалось ударить головой в глаз ламе-палачу, тот взревел от ярости и ударом ножа отсек ей грудь. Цэцгэ упала, подкошенная болью.

— Э-э-э, зря поторопился! Испортил нужного нам человека. Верно говорят — оплошность сперва, раскаяние потом. Я хотел только припугнуть ее, а ты… — укоризненно качал головой главарь. — Кончено теперь дело. — Он присел около потерявшей сознание девушки, пытаясь ее разорванной рубашкой заткнуть рану, из которой ключом била кровь.

Почувствовав прикосновение грубых пальцев ламы, Цэцгэ пришла в себя. Собрав последние силы, она оттолкнула ламу.

— Подлые убийцы! — крикнула она звенящим голосом. Захлебнетесь вы в нашей крови. Никакое воинство вашего злобного Гэсэр-хана не спасет вас от народной кары. Да здравствует Народно-революционная партия!

— Вырвите сердце у этой красной суки! — прохрипел главарь.

Ламы снова накинулись на девушку.

Над широкой степью поднималось солнце. Его косые лучи скользнули по лужам запекшейся крови, осветили растерзанные трупы. В маленьком загоне сиротливо мычали телята. Около них столпились недоенные коровы. От стада отделился огромный бык и, подойдя к юрте, настороженно обнюхал трупы. Шерсть на загривке у него вздыбилась. Он низко опустил огромную голову и заревел. Бык бешено рыл землю передней ногой. Коровы, почуяв запах крови, протяжно, жалобно замычали. Эхо разнеслось над степью, залитой утренним солнцем.

XX

Тень минувшего

Зеркало из бронзы, серебра, стекла отражает лицо, зеркало памяти отражает минувшее.

Народная пословица

Оглянись кругом — неоглядная степь без конца и края. Она жарко дышит полуденным зноем. В дрожащем мареве призрачными кажутся стада джейранов. Головки житняка жадно тянутся вверх, к солнцу. Сочный пырей темнеет густой веленью. Покачиваются лохматые метелки ковыля. Резкие запахи богородской травы и полыни перебивают нежный аромат стенного разнотравья. Распластав крылья, в высоком небе кружат коршуны. Большекрылые черные аисты стайкой летят куда-то.

Разморенная жарой, Цэрэн ехала шагом, поднимаясь на перевал. Впереди показался какой-то всадник со спущенным с правого плеча дэлом. Она сразу узнала его — Дуйнхар! Вспомнилось, как заставлял он Ширчина отдать ему приглянувшегося иноходца.

Немало времени минуло с той поры, сколько событии и перемен произошло! Взять хотя бы бунт лам против народной власти. К этому мятежу оказались причастными многие покровители Дуйнхара в аймаке и в Улан-Баторе. Да и у самого бывшего председателя бага рыльце оказалось в пушку. Он лет пять пропадал где-то. "Уехал перевоспитываться", — шутили скотоводы. Этой весной он вернулся, но его трудно было узнать: постарел, похудел, приторная улыбка не сходила с лица. Со всеми, на кого раньше и не смотрел, теперь он любезно раскланивается.

"Сейчас опять начнет лебезить", — с отвращением подумала Цэрэн. И верно. Дуйнхар издали закивал, растягивая свой беззубый рот в фальшивой улыбке. А подъехал поближе — засыпал любезностями.

— Что поделывает Ширчин-гуай? Здоровы ли вы? В порядке ли скот? Хорошо ли прошло лето на пастбище? Что слышно нового?

Дуйнхар заискивающе заглядывал в лицо Цэрэн. Выгоревшая на солнце войлочная шляпа съехала на затылок, обнажив потный шишковатый лоб.

— Ширчин — с табунами, мне ничего не делается, ничего нового не слышно, скот здоров, — отвечала односложно Цэрэн, стараясь не ехать с подветренной стороны — от грубых сапог Дуйнхара несло нестерпимой вонью застарелого пота.

— Мы теперь кочуем почти рядом с вами. Будет случай — заезжайте к нам, жена будет вам рада. Соседи должны жить душа в душу. Сказал бы "добро пожаловать", да так принято говорить у нойонов, а я их язык не уважаю. Хе-хе-хе! — Дуйнхар рассмеялся.

— А с богачами да с чиновниками-феодалами дружить вроде не боитесь? — не удержалась, чтобы не поддеть его, Цэрэн.

— Что вы, что вы, да разрази меня гром, чтобы я теперь… Мне ведь тогда левые уклонисты голову вскружили, и я был вынужден выполнять их распоряжения как председатель бага. Да и что с меня спрашивать, в политике я тогда неважно разбирался. А вот теперь маршал Чойбалсан раскрыл всю их тактику и философию, можно сказать, глаза нам всем открыл.

Уловив, что его "ученая" речь не производит на Цэрэн никакого впечатления, Дуйнхар переменил тон и начал заискивающе просить:

— Так заезжайте к нам! Может, сейчас завернете? Я бы вас проводил…

— Потом как-нибудь, некогда сейчас, надо домой скорее. Дочку одну оставила домовничать, неспокойно на душе, — ответила Цэрэн и повернула коня к дому.

Дуйнхар по-военному приложил пальцы к правому виску, зло стегнул коня нагайкой и крупной рысью поскакал под гору.

"Странный человек! — неприязненно думала Цэрэн. — Все еще пытается пыль в глаза пускать простым людям. И ведь он не один такой".

Цэрэн поднялась на перевал, соскочила с коня и уселась около древнего обо отдохнуть. В прежние времена путники, проезжая здесь, в почитание местных духов клали на обо камни и монеты.

Навстречу Цэрэн поднимался всадник с ружьем за плечами. Приблизившись, всадник спешился, поздоровался и, подсев, спросил:

— Откуда путь держишь, дочка?

— Из кооператива, дедушка Шараб. Кое-что купить надо было. А вы куда это собрались?

— Сват мой волка выследил. Еду к нему, утром отправимся на охоту. Вчера вечером сын приезжал с сенокоса. План у них в этом году громадный. А сенокосилки какие Советский Союз прислал! На сенокосных станциях советские люди научили наших косить и метать стога. А ведь что раньше ламы нам твердили? И землю пахать, и сено косить, видишь ли, нельзя — духи земли рассердятся, вредить начнут — темные времена были. Не зря говорится: старое лишь на подметки годится, а новое звездочкой горит.

Шараб вытащил из-за голенища трубку и закурил.

— Народ теперь не тот стал, — продолжал он. — Партия открыла аратам глаза. Хотели было ламы к старому повернуть, да не вышло. Не хватило у них соображения, что народ-то теперь поумнел, партии верит, за свою власть горой стоит, о молодом поколении думает. Да, время богдо и всех прочих святых прошло. Я потерял в них веру еще до революции, ты еще маленькой тогда была.

— Расскажите, дядя Шараб, как это было, — попросила Цэрэн. Она любила послушать бывалого старика. Шараб не раз с караванами до далекого Кукунора и Пекина доходил.

— А вот как. Хоть людям в старину и не всегда удавалось находить правильный путь, но жизнь-то заставляла до многого своим умом доходить. Мой отец был знаменитым охотником и местных лам не особенно жаловал. Потому что видел, как живут в монастырях святые отцы. Нара-нанчен-хутухту он терпеть не мог. Увидит его в степи с послушниками — в сторону свернет. Как-то, когда я уже подрос, он рассказал мне одну историю. Еще при маньчжурском императоре Гуан-сюе дело было. Нара-нанчен ехал по Улясутаю в фаэтоне в обнимку со шлюхой, пьяный. А везли святого отца пять голых проституток. Даже сам улясу-тайский наместник маньчжурского императора был сконфужен. Но ламы постарались замять этот неслыханный скандал. Они распустили слух, что все это, видите ли, померещилось грешным людям. По их мудреному толкованию выходило, что все это безобразие было чудом, которое святой творил на пользу религии и всего живого на земле. Они толковали, что у грешников глаза водянистые и видят они не то, что остальные. Услышал это отец и плюнул в сердцах. На охоте глаз его никогда не обманывал, в степи читал он каждый след, как по книге, а тут вдруг говорят, что глаза его видят не то, что есть на самом деле. С тех пор по всей Северной Монголии для отца остались только два святых: богдо-гэгэн и его учитель Ензон-хамба.

Как-то собрались люди из наших кочевий на богомолье в Ургу. Отец — тоже, и меня с собой захватил. Пусть, говорит, и сын мой поклонится живому богу.

В Урге мы остановились у земляков. Первым делом обошли все ургинские храмы. В монастырских храмах Ган-дана и Дзун-хурэна поклонились всем богам, в китайских лавках побывали. Хитро китайцы устроились в Урге. Куда ни пойдешь, всюду на них натыкаешься. Пойдешь в монастырь Гандан — китайская торговая слободка на самой дороге стоит, хочешь не хочешь, а завернешь. Идешь из Гандана — опять в лавку к купцам заглянешь: тут тебя и чаем угостят и леденцами. А за чаем, смотришь, купец и улестит тебя, и купишь у него чего-нибудь. Только выйдешь из слободки — рядышком монастырь Дзун-хурэн. Там трубы, барабаны грохочут — богомольцев зазывают. А вышел из монастыря — как на ладони вся торговая слобода Май-мачен. Глядишь, а за пазухой пусто: ламы — молитвой, купцы — бесплатным чаем все деньги выманили.

Побродили мы вот так-то по Урге день-другой, а потом стали к богдо-гэгэну на поклон собираться. Посоветовались богомольцы между собой и решили послать моего отца, как самого старшего, разузнать у приближенных богдо-гэгэна, каким манером можно получить его собственноручное благословение.

Отец собрался рано. Оседлал коня и поехал к Зеленому дворцу. Но только что-то уж больно скоро он оттуда вернулся. И сумрачный — темнее ночи. Его спрашивают, ну как, что, а он только рукой махнул. Ничего, говорит, не выходит. Мы ему: "Ну что ж, сегодня не вышло — завтра выйдет". А он нам: "Я, говорит, больше туда не поеду. Если, говорит, вам так уж хочется, можете сами попробовать". Больше его не стали спрашивать, только догадки разные строили, решили: не иначе как не поладил отец с привратниками. Человек он характерный, а придворные ламы, как известно, с простым людом не церемонились, обидели, видно, они отца, и теперь он ни за что не хочет идти к богдо-гэгэну за благословением. Так оно и получилось. Хотел было и пойти, но отец не пустил меня и только через много лет как-то рассказал мне, что с ним тогда приключилось. — Шараб снова набил трубку, глубоко затянулся и продолжал: — Как я уже говорил, отец отправился к Зеленому дворцу рано утром, город еще не просыпался. Отец заметил, как из ворот Зеленого дворца выехал лама. Поперек седла у него был перекинут какой-то длинный тюк. Оглядевшись кругом, лама погнал коня к Толе, как раз к тому месту, где река глубока и бурлива. Теперь это место Умахумом зовется. Подивился отец: зачем в такую рань туда лама едет? Подъехал он к дворцовой ограде, спешился, где положено простолюдинам, спутал коня и побрел к воротам. А там никого, даже привратника не видно. Постучаться отец не посмел. Как может простолюдин стучаться во дворец, куда и нойоны-то входят со страхом? Решил ждать, пока кто-нибудь покажется из дворца. А лама между тем подъехал к самому берегу, слез с коня, обвязал свою поклажу седельными тороками, зачем-то снял гутулы, подобрал полы дэла и, снова усевшись на коня, погнал его в реку. Отец никак в ум не возьмет: зачем лама в воду лезет? Решил последить за ним. А тот уж добрался до середины реки — вода коню по круп. Тут лама повернул коня по течению, развязал ремни, сбросил тюк в стремнину, а сам скорее на берег. Тюк, должно, тяжелый был, ко дну камнем пошел. Отца любопытство взяло. Погнал он коня навстречу, видит, и лама-то вроде знакомый, не раз в хошунном монастыре его видал. Слез лама с коня, чтобы обуться, никак в голенище ногой не попадет. Заметив отца, махнул ему рукой — вроде к себе подзывает. Отец подъехал, а на ламе лица нет, губы трясутся, слова выговорить не может. Потом едва слышно прошептал: "Никому не говори, что видел, если жизнь не надоела. Убийство тут произошло".

Отца оторопь взяла. Святое место, обиталище самого богдо-гэгэна, и вдруг — убийство! А лама — он был прислужником при дворе богдо — рассказал, как все это случилось.

Богдо-гэгэн накануне ехал из Маймачена пьяный. И надо было так случиться, у самых ворот дворца встретились ему мать с дочкой-подростком. Прибыли они из Цэцэнханского аймака на богомолье. Девочка — писаная красавица, такой другой во всем мире не сыщешь. Богдо-хан глаз от нее оторвать не может. Наскоро благословив мать, он повелел дочь оставить во дворце якобы для того, чтобы дать ей священные наставления. Мать сама не своя от радости, ног под собой не чует: сам святейший дочку осчастливил. А богдо изнасиловал девочку — у нее кровь пошла без удержу, придворные врачи остановить не могут. "Уж давно я ко всему привык во дворце, — говорил лама, — а тут невмоготу стало видеть, как мучается бедная девочка. Все мать звала к себе". Даже богдо растерялся, хмель разом улетучился. Велел он своим приближенным девочку в мешке с камнями утопить.

"Я подневольный раб, — продолжал рассказывать лама. — Девчонку-то еще живую утопил. Как я мешок-то в воду бросал, застонала бедняжка. — Лама рассказывал, а у самого зуб на зуб не попадал. — Живого человека заставил утопить. Навсегда осквернил реку женской кровью. Духов боюсь разгневать и приказа богдо не смею нарушить. Только ты, добрый человек, не вздумай кому рассказать, что увидел сегодня. Аркан упустишь — поймаешь, слово упустишь — не поймаешь. Узнают во дворце — и мне несдобровать, и тебе головы не сносить".

Вот какие дела творились в Зеленом дворце, где теперь музей. Богдо-гэгэн, чтобы речного духа задобрить, приказал, говорят, ургинским ламам каждый год молебны служить, а на горе против того места, где была утоплена девочка, камнями выложить заклинание "ума хум". С той поры это место и зовется Умахумом, а почему — знают немногие. В Хэнтэе, в сомоне Жаргалтхан, живут, говорят, родственники загубленной девочки.

Старик закончил свой рассказ, а пораженная Цэрэн молча жевала дикий лук, не замечая его горечи.

— Вот на этом самом месте я встретил последний раз бедняжку Цэцгэ. С Джанцаном она ехала, чтобы принять роды у его жены. Не думал не гадал я тогда, что примут они от лам-извергов, поклонников Гэсэр-хана, такую лютую смерть. С тех пор как услышу имя Гэсэра, вспоминаю бедную Цэцгэ. Ламы выставляли его гением-хранителем народа, защитником от черного зла. Теперь мы знаем, от какого зла защищал их Гэсэр-хан. Недаром они объявили воплощением Гэсэра кровавого барона Унгерна. Как раз в день, когда, по их рассказам, Гэсэр-хан точит свой меч на противников буддийской религии и ханского трона, они и замышляли поднять восстание против народной власти.

Шараб порывисто подлился, подтянул подпруги и сел на коня. Цэрэн попрощалась со стариком и, легко вскочив на лошадь, стала спускаться с холма. Образы много лет назад погубленной неизвестной девочки и внучки покойного Батбаяра, юной Цэцгэ, замученной ламами-изуверами, слились в ее думах. И вспомнилась ей мать Цэцгэ, старая Чжан-ши. Узнав о гибели дочери-любимицы, она скончалась от разрыва сердца. И Насанбат странно погиб.

Так, погрузившись в свои мысли, Цэрэн незаметно приближалась к дому. Заметив издали привязанного коня Ширчина, она пришпорила коня.

XXI

Думы стариковские

И будет все, кау мы мечтами и мир, и счастье — коммунизм,

Катя Гворгиева

Ширчин проснулся и прислушался: слышно было ровное дыхание Цэрэн. "Умаялась, бедная!" — подумал он и, стараясь не разбудить жену, повернулся на другой бок.

В юрте было холодно. Пахло ягнятами, занимавшими почти всю юрту, молоком, продымленной кожей от теплого мехового одеяла — привычными запахами жилья.

Вчера принесла двух ягнят последняя матка. В этом году окотились двести семьдесят овец, и работы они, конечно, задали гораздо больше, чем в прошлом году.

Бедняжка Цэрэн, сколько бессонных ночей выпало на ее долю, думал Ширчин. Целый месяц принимала ягнят. Как она устала и похудела. На горы давит снег, на стариков — возраст. Оба сына в армии, Леннима в школе.

Вся работа легла на нас с Цэрэн. В доме никого больше не осталось — плохо. Я-то мужчина, мне не привыкать, а вот Цэрэн достается — и овец подоить, и еду сварить, и пошить; вся домашняя работа на ней одной. Если бы не проклятые японцы, один сын наверняка остался бы дома.

Тогда полегче было бы. Сколько из-за этих самураев на границах народу стоит под ружьем. Хорошо еще, что у нас есть верный и сильный друг — Советский Союз. С таким надежным другом не страшны никакие враги. И китайский народ борется с японцами — Ширчину вспомнилась беседа агитатора партийной ячейки, старого партизана Самбу.

Ширчин взял свои любимые часы — подарок сына, посмотрел на светящийся циферблат. Пожалуй, пора вставать, пора начинать трудовой день. В тихую предрассветную пору легче дышится и голова светлее.

Стараясь не разбудить жену, Ширчин неслышно встал, оделся и тихонько вышел из юрты. На лежбище в утренней мгле пятнами темнели овцы и коровы, лежали верблюды, похожие на валуны. К Ширчину подошла собака и, виляя хвостом, ткнулась носом в руку. Ширчин приласкал пса, подошел к юрте и открыл дымник. Цэрэн, оказывается, уже поднялась, она тоже вышла из юрты.

— А я и не слыхала, как ты встал. Что ж ты меня не разбудил? Устала я за эти дни, — как бы извиняясь, говорила она мужу.

— Пожалел будить, ты так сладко спала.

Цэрэн ловко развела в очаге огонь, поставила на него котел со снегом и подала мужу для умывания медный чайник и таз. По стенам юрты от железной печки заплясали красноватые блики огня, бросавшего яркие снопики через отверстия в дверце.

В юрте стало тепло. Ширчнн зажег свечку и с удовольствием уселся на свое хозяйское место. Давно-давно, еще будучи батраком Сонома-дзанги, лелеял он мечту, чтобы сидеть вот так: в северной части юрты, лицом к югу. И вот это время пришло. Теперь он и Цэрэн — хозяева своей жизни, и их дети выросли счастливыми.

Цэрэн заправила маслом чай, помешала его и, сняв вершки, вышла из юрты. Она брызнула утренним чаем в сторону севера — в сторону страны Ленина, указавшего монгольскому народу путь, и в сторону востока — в сторону Улан-Батора, где жил маршал Чойбалсан, вождь партии и народа.

— Видать, хороший денек сегодня будет, — весело сказала Цэрэн, войдя в юрту и подавая мужу чай, остатки вчерашнего мяса, арул, хурут и пахнущее дымком масло.

— Нужно послать масла Ленинме. У нее, наверное, уже кончилось, — сказал Ширчин, похрустывая мороженым маслом. — Старики, бывало, говаривали: чтобы быть здоровым и бодрым, человек должен каждый день съедать не меньше лана масла.

— Посылку дочке я уже приготовила. Адин обещала заехать сегодня. Она хочет навестить свою дочь в школе.

После чая Цэрэн вышла доить коров, а Ширчин занялся телятами. Потом они выпустили ягнят на кошары и на юрты, построенной для молодняка на время окота.

От многоголосого жалобного блеяния зазвенело в ушах. Разыскивая маток, ягнята и козлята бестолково кидались от одной к другой. Но хозяева хорошо знали каждое животное, как может знать их только скотовод. Они помогали сосункам находить своих маток. Помахивая короткими хвостиками, тычась мордочками в вымя, ягнята с жадностью сосала молоко. А Ширчин и Цэрэн очистили кошару и юрту от навоза, подкинули свежей подстилки, прибрали заодно юрту.

Потом Ширчин отвязал своего любимого большого верблюда, удобно уселся и погнал скот на пастбище.

Широко раскинулась холмистая степь! То тут, то там уже чернели проталины. Пожелтевшие стебли жухлой травы, пробиваясь сквозь снежный покров, пламенели на солнце, словно рыжая шкура какого-то гигантского животного. Из-за дальнего холма в лучах утреннего солнца показалось большое стадо джейранов. Куда-то на запад пролетел старый ворон, со свистом рассекая крыльями прохладный воздух. У подножия холма зоркие глаза Ширчина заметили огненную лису. Безмолвная степь жила своей жизнью. Ширчин оставил коров у склона, а верблюдов погнал на другое пастбище. Здесь росли их любимые травы — полынь, овсяница, житняк, ковыль. Он повернул животных против ветра и направился к дому.

Цэрэн с полной корзиной снега за плечами спускалась с увала. Должно быть, кончились запасы льда, который Ширчин привозил с речки. Он упрекнул себя: "Вчера забыл наколоть льда, вот Цэрэн теперь и приходится таскать снег такую даль. Экая досада!"

Цэрэн подошла к юрте и спустила с плеч тяжелую корзину.

— Какой день хороший. Овец я выгнала на северный склон, — сказала она.

Они стали убирать навоз, но, вскоре почувствовав усталость, сели рядышком отдохнуть. Ширчин набил трубку и задымил.

Цэрэн улыбнулась:

— Дряхлеем мы с тобой, Ширчин. Помнишь, как работали у Сонома-дзанги? В молодости нам и в голову не приходило с утра отдыхать. А ведь скоро еще работы прибавится: коз стричь, пух чесать, линьку со скота собирать. А там, глядишь, и стрижка овец. Мы должны собрать всю шерсть, до последнего клочка. Не как прошлой весной — без привычки-то не успели вычесать всех коз и снять линьку. Такое ценное сырье терять — прямой убыток государству, как говорит Самбу. Ведь это к нам, скотоводам, маршал обращается: не допускайте потери ни одного грамма шерсти, пуха.

— Ничего, управимся. В этом году все должны успеть. А коли сил не хватит, попросим прийти на подмогу ревсомольскую ячейку. Ревсомольцы — народ боевой, помочь семье военнослужащих не откажутся.

Цэрэн задумчиво произнесла:

— Под старость совсем другими людьми мы становимся.

— Что говорить, силы не те. Годы-то не молодые.

— Я не о том…

Шпрчин с удивлением посмотрел на жену. Цэрэн сидела молча, полузакрыв глаза. Он улыбнулся и задумался. Арканом слов хочет поймать скакуна — мысль.

— По-моему, не только мы, весь народ смотрит теперь на все по-другому. И дети и старики — все мы теперь не те, какими были прежде. Ну, дети теперь, скажем, в школах учатся. А мы, старики? Ведь мы-то не учимся.

— Нас тоже учат. Партия открывает нам глаза. Вот мы и становимся другими. Весь наш народ растет, как цветы или лес, вроде бы и незаметно, а растет. Вспомни покойного деда Батбаяра, его сына Насапбата и внучку Цэцгэ. Разве можно было их не уважать? А старого партизана Самбу и всех других, кочующих бок о бок с нами! Среди них есть и беспартийные, вот вроде меня, — улыбнулся Ширчин. — Все мы учимся и учим других. Перед нами пример Советской страны, в которой мы видим наше будущее. Вот мы все и стараемся, чтобы это будущее наступило поскорее.

Старики встали и снова принялись за уборку. Им привычна была эта работа. Когда скот уходил на пастбище, мелкий навоз, труху днем сгребали в кучи, чтобы землю под подстилкой за день как следует прогреть и проветрить. Многовековой опыт подсказывал скотоводам, что скот на таком проветренном стойбище чувствует себя лучше. Скот кочевника круглый год, в любую погоду остается под открытым небом. Подстилку раскидывают по лежбищу ровным толстым слоем, чтобы животные могли согреть себе ноги. И они так привыкают к сухой и мягкой подстилке, что ни одна корова или овца не ляжет на промерзшей, твердой как камень земле.

— Вот уж и опять сил нет! А день-то ведь только начинается, — тихо проговорила Цэрэн и в изнеможении опустилась на землю. — Что-то со мной творится, не знаю, никогда я так не уставала.

Ширчин озабоченно посмотрел на обветренное, загорелое, утомленное и словно сразу осунувшееся лицо Цэрэн.

— Что ж тут удивительного? Окот затянулся почти на месяц. Скотины прибавляется, а рабочие руки все те же. Вот вернутся сыновья со службы, они нам помогут.

— Уж приезжали бы скорей. Как я по ним стосковалась! Шутка ли, столько лет не видеть! Во время боев на Халхин-Голе всю ночь, бывало, глаз не сомкнешь. Только то и поддерживало, что не одна я маюсь, все болели душой за своих сыновей. А русским матерям еще труднее было. Их сыновья бились далеко от родины. Сколько их полегло здесь! Каждое утро на север брызгаю я в честь русского народа первинку чая. И это все, чем я могу их отблагодарить.

— А знаешь, я все думаю: нам бы с тобой побывать в Советском Союзе. Посмотреть, как народ там живет, а? Поучиться у них.

— Что мы, министры какие, ехать в такую даль? Кто нас пустит? Скажешь тоже!

— Не одни же министры ездят! Сыновья-то ведь наши учились там?

Цэрэн вздохнула:

— Ты бы лучше о другом подумал. Вот придут сыновья из армии. Не трудно ли им будет снова привыкать к юрте? Командиры ведь, на машинах привыкли разъезжать, со всеми удобствами жили. А тут со скотом возись день-деньской, ночей не досыпай, летом на солнцепеке жарься, зимой на морозе мерзни.

— Это их не испугает, — улыбнулся Ширчин, — привыкнут помаленьку. А кто же, если не наши дети, за скотом будет ходить? Для чего же мы его вырастили? Помнишь, сколько у нас скота было поначалу, когда мы с тобой только что поженились? Джантай подсунула нам старую корову с тремя сосками да двадцать семь дохлых овец и коз. Ты даже расплакалась тогда от обиды. А теперь видишь, сколько скота мы с тобой вырастили — вдвоем с ним не управиться. Одно плохо: нет поблизости ни одной аратской артели. Работаем мы с тобой по старинке, как работали наши деды и отцы. А вот сыны наши да их товарищи по-иному будут работать. Летчики, артиллеристы, танкисты, врачи, ветеринары — молодежь, получившая знания, ведь она такие чудеса будет делать, какие нам и не снились. Мне дед Самбу рассказывал, какие хозяйства он видел в воинских частях восточного края. Там и скот разводят, и хлеб сеют, и огородничеством занимаются. Пашут тракторами, хлеб убирают… эх, забыл, как они называются, эти машины, — что-то вроде комбината. Машина эта и жнет, и молотит, и чуть ли хлебы не печет. Вот вернутся наши сыновья со службы, по-другому будем жить.

— А Дуйнхар вон осенью собирается в город к внуку. Внук его вернулся из армии в прошлом году, пожил с недельку дома да и в город. Спекуляцией, говорят, занялся, женился на городской. Ну, не все такие, как внук Дуйнхара. Говорят, если матка гнедо-пегая, то у жеребенка ноги пегие. Может, и он от отца не все плохое воспринял. А наши сыновья совсем другие. Они партийцы. Учились в Советской стране, воспитывала их партия. Они трудом гнушаться не будут. А внук Дуйнхара, говорят, в нестроевой части службу отбывал, потом работал в госпитале за уборщицу, в палатах подметал да еду больным разносил. Больных-то в госпитале было мало — народ в армии молодой, здоровый, ну и обленился он вконец, отъелся на казенных харчах, а работать по-настоящему так и не научился. Тогда-то он и сошелся со спекулянтами. И женился, говорят, на дочери спекулянта, помогает ему народ обманывать. Подстерегает аратов на подъезде к городу и спаивает их водкой. Степной-то народ простоват, на ласку податлив, цен на скот не знает. А спекулянты этим пользуются. Да разве это человек? Никогда в жизни наши дети не пойдут по такому пути. Скорее у верблюда вырастет хвост до земли, а у козла рога до неба.

— Пусть сыночки наши будут такими, какими учит их быть партия. И мы будем трудиться так, чтобы детям нашим не было стыдно за нас, — с чувством проговорила Цэрэн.

— Какая ты у меня хорошая! — улыбнулся Ширчин.

Цэрэн зарделась, как молодая невеста, и в смущении, отвернувшись, сказала:

— Стары уж мы такие слова друг другу говорить.

— Что ж, что старые! Жизнь мы о тобой прожили дружно, как дай бог всякому. И дети у нас не из последних. Чего же нам стыдиться на старости лет хорошее слово друг другу сказать? — возразил Ширчин.

Цэрэн признательно глянула на мужа, и светлая улыбка озарила ее простое и доброе лицо.

XXII

Великое испытание

Священная дружба народов крепка.

Джамбул

Солнце уже клонилось к западу, когда Ширчин подъезжал к сомонному кооперативу. У коновязи кооператива не было ни одной лошади. Старик удивился: "Что за притча такая? Ведь перед Надомом в кооперативе всегда народу невпроворот…"

Он привязал верхового коня, а груженую лошадь ввел во двор кооператива.

— Здравствуйте, Ширчин-гуан! — приветствовал старика приемщик Рабдандорж, смуглый лысеющий человек средних лет. — Шерсть привезли? Это очень хорошо! Слышали небось, война началась. Немецкие фашисты на Советский Союз напали.

Ширчину показалось, что он ослышался.

— Как? Ведь между СССР и Германией был заключен договор?

— Из Улан-Батора по радио передавали. Двадцать второго июня в четыре часа утра германские войска напали на Советский Союз без объявления войны и бомбардировали с воздуха Киев, Севастополь, Каунас. Улан-Батор передавал по радио призыв маршала Чойбалсана к народу: своим трудом помочь Красной Армии разгромить врага. Маршал сказал, что в войне против гитлеровской Германии Советский Союз все равно победит. У нас в сомоие уже митинг был. Секретарь партячейки рассказывал о передаче из Москвы и о призыве маршала к аратам. Араты единогласно постановили организовать сбор средств в фонд помощи Красной Армии. Председатель сомонного управления вместе с секретарем ячейки уже выехал в баги, чтобы рассказать народу о призыве маршала. Давайте поскорее взвесим вашу шерсть, потом возьмите все, что нужно, и зайдем ко мне, послушаем последние известия. В пять часов будет снова передача.

Ширчин наскоро сдал шерсть, сделал кое-какие покупки и пошел за Рабдандоржем в его юрту. Там уже было полно соседей. Ровно в пять из репродуктора раздался женский голос:

"Внимание, внимание! Говорит Улан-Батор. Слушайте сводку Главного командования Красной Армии от 22 июня 1941 года.

На рассвете 22 июня регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного моря. Во второй половине дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями. Только на Гродненском и Кристынопольском направлениях противнику удалось достигнуть незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец, первые два в пятнадцати и последний в десяти километрах от границы.

Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населенных пунктов, но всюду встретила решительный отпор наших истребителей и зенитной артиллерии, нанесших большие потери противнику. Нами сбито 65 самолетов противника…"

Затем стали передавать сообщение о митингах, состоявшихся на предприятиях Улан-Батора. Трудящиеся столицы клеймили позором немецких фашистов, вероломно напавших на страну социализма. Они единодушно одобрили призыв маршала Чойбалсана, партии и правительства ока-затъ всемерную помощь Красной Армии, Собравшиеся в юрте слушали передачу, стараясь не проронить ни одного слова.

Седая старушка повторяла шепотом трудно запоминающиеся названия населенных пунктов. Когда передача закончилась, она спросила Рабдандоржа:

— Сколько же это будет по-нашему — пятнадцать километров от границы?

— Пол-уртона — ответил Рабдандорж.

— Ага. А сколько будет от Балтийского до Черного моря?

Рабдандорж отыскал школьный атлас и показал:

— Вот эти моря. И вот это — Советский Союз. Здесь наша Монголия, а это Германия.

Все сгрудились вокруг Рабдандоржа. Старуха долго рассматривала карту.

— Велика Советская страна! Велика! И народ там сам себе хозяин. Нет, не победят фашисты такой народ, — убежденно сказала она.

— Правильно, бабушка, советский народ победить нельзя. А мы, монголы, должны помочь советским братьям, — сказал Ширчин, поднимаясь с места.

— Вы куда сейчас, Ширчин-гуай? — спросил Рабдандорж.

— Надо скорее домой ехать.

Он вышел из юрты, подтянул подпруги, перекинул через седло переметную суму, отвязал вьючного коня и спорой рысью тронулся в обратный путь.

Дневной зной сменился вечерней прохладой. Ловя насекомых, спугнутых с травы, ласточки, как черные молнии, резали крыльями воздух. Чтобы дать коням передышку, Ширчин переходил то с галопа на рысь, то с рыси на шаг и, не переставая, думал о войне, которая разразилась так неожиданно. "Что теперь будут делать японцы? Зашевелятся снова или выжидать будут? Пока война не закончится, о возвращении сыновей нечего и думать. Работать надо теперь нам, старикам. И за себя и за сыновей!" — раздумывал Ширчин, понукая коня.

Когда он подъезжал к стойбищу Восточной бабушки, солнце уже садилось. Как всегда, собаки с лаем бросились навстречу. Старушка шла от загона к юрте.

— Что нового, сынок?

— Война началась, бабушка, — сказал Ширчин.

— Война? С кем же это? — всполошилась старушка. — Неужто опять японцы-лиходеи напали?

— На Советский Союз напали немецкие фашисты, — не слезая с коня, ответил Ширчин.

— Ах они изверги! — воскликнула бабушка. — Что ж это они, а? Ну, видно, на свою черную голову погибель накликают. Нет такой силы, которая одолела бы Советский Союз. Жаль только, много пароду поляжет. Ну а мы чем же поможем Советской стране? Что говорят в сомоне?

Ширчин рассказал старухе все, что знал.

— Маршал призывает нас помочь советскому народу всем, чем можем.

— Правильно! Мы должны помочь всем, что у нас есть. Советский народ помог нам проложить путь к счастливой жизни, мы живем счастливо благодаря ему и нашей партии. Наши стада тучны, нам есть чем помочь советскому народу. Хоть кочуем мы и далеко от поля битвы, по она и нас касается. Мы будем работать еще лучше. Поезжай, сыпок, не стану больше задерживать тебя, — напутствовала Ширчина Восточная бабушка.

Все обитатели небольшого стойбища, все невестки и внуки собрались около бабки. Страшная весть поразила их.

Ширчин, как того требовало приличие, с места тронул шагом. Но как только стойбище осталось за увалом, он привстал на стременах и погнал коня галопом. Солнце скрылось за грядой синеющих вдали гор. Степь сразу потемнела, резче обозначились тени в ложбинах. Отливающие сверху фиолетовым цветом плоские перистые облака загорелись снизу пурпуром. В примолкшей степи то здесь, то там слышались лишь голоса пищух. Это они предупреждали друг друга о приближении всадника. Багрянец заката медленно бледнел. Над потемневшей степью спускались сумерки. Пряный сухой воздух, напоенный ароматом степных цветов, свежел. На темно-синем небе проступали звезды.

Подъезжая к стойбищу, Ширчин заметил, что в юрте зажгли свет. Чуткая, как хорек, Цэрэн, едва услышав стук копыт, поднялась и зажгла свечу.

За ужином Ширчин рассказал Цэрэн о войне.

Цэрэн взволнованно заговорила:

— Надо отдать все наши ценности, мои серебряные украшения для волос и золотую чашу, десять серебряных юаньшикаев и припасенное для Ленинмы золотое кольцо. Да и лошадей и овец надо будет дать от всех нас. Верно?

— Хорошие твои слова, и я так же думаю. — проговорил Ширчин.

— А как же иначе? Спокойно озеро — спокойны и птицы озерные. Судьба советского народа — наша судьба, значит, его горести и радости — наши горести и радости.

Движение помощи Красной Армии стало в Монголии поистине всенародным. Тысячи женщин в кружках рукоделия учились вязать теплые вещи для красноармейцев. Осенью, во время стрижки овец, скотоводы, свято выполняя наказ маршала Чойбалсана "Все для фронта, все для победы Красной Армии!", старательно собирали каждый клочок шерсти.

Чистый сердцем монгольский народ жил думами о фронте, о Красной Армии. На полях гигантских битв отстаивала она будущее человечества. Каждый скотовод знал: советский народ, его армия ведут справедливую войну, защищают цивилизацию, гуманность, человеческое достоинство, мир и свободу пародов от опасного фашистского "нового порядка". Днем и ночью мыслями монголы были с советскими людьми. Чтобы узнать фронтовые вести, скотоводы скакали к телеграфу за десятки километров. Газеты стали нужны как воздух, их передавали из рук в руки. Сводки Совинформбюро зачитывались до дыр.

Осенью по всей стране — во всех багах и сомонах — состоялись совещания скотоводов. Самым достойным присваивали почетное звание лучшего скотовода бага, сомона, аймака.

В баге Ширчина скотоводы собрались в стойбище Восточной бабушки. День выдался ясный, погожий. Прямо под открытым небом были разостланы кошмы. Скотоводы расселись широким кругом. Перед низеньким резным столиком лицом к югу сидели председатель бага старых! Шараб и старый партиец Самбу. Его длинные пушистые усы, густые брови и седые, коротко остриженные волосы подчеркивали темпо-бронзовый загар.

Женщины уселись на восточной стороне, мужчины — на западной. Здесь каждый знал, кто что делает, зияли настоящую цену каждому работнику. Война сурово проверяла каждого. Народ вырос на целую голову с тех пор, как началась война. Люди стали строже к себе. Все, что раньше не замечалось, теперь подвергалось суровой, нелицеприятной критике. Особенно доставалось лодырям, спекулянтам, людям с нечистой совестью. Правда, не так уж много их оказалось в баге, но и одна паршивая овца стадо портит. Их так лихо прочистили на совещании, что они от стыда не знали, куда глаза спрятать.

Как только открылись прения по докладу председателя бага, слово взяла Восточная бабушка. Оглядев собравшихся, она остановила свой взгляд на Дуйнхаре.

— У правды железное лицо, — начала свою речь Восточная бабушка. — Хочется мне здесь перед всеми вами сказать несколько горьких слов Дуйнхару. Послушать его, так во всей поднебесной нет слуги народной власти, равного ему. А присмотритесь, добрые люди, к его делам, и вы увидите, что рот его говорит одно, а руки делают совсем другое. Начнем по порядку. Шерсть государству не сдал, спекулирует скотом — нажиться спешит на войне. Сам зло сеет да еще и народу мешает добро творить. Когда люди повели коней в приемную комиссию на продажу, чтобы Красной Армии помочь, что, вы думаете, Дуйнхар говорил? Пусть, говорит, лучше коней волки сожрут, чем посылать их на фронт. Скажи, говорил ты такую гадость?

Дуйнхар покраснел.

— Я не подумавши, спьяну сболтнул, — пробормотал он.

— Ты не юли. Что у трезвого на уме, у пьяного — на языке, — донимала его Восточная бабушка. — Дуйнхар всех нас опозорил. Неужели мы это и дальше будем терпеть? Да грош нам цепа будет, если мы всем багом не справимся с ним! Если ты не с нами, значит, против нас — вот что мы должны ему сказать!

Восточную бабушку горячо поддержал Самбу.

— Я предлагаю вынести Дуйнхару и всем подобным лодырям суровое общественное порицание и в постановлении перечислить их всех по именам.

Со всех сторон закричали:

— Правильно, правильно! А когда будут читать постановление, пусть они выслушают его стоя.

Дуйнхар вскочил, как на пружинах.

— Хорошо.

Старый цирик Ендон дернул его за плечо.

— Да ты посиди. Успеешь еще постоять. Постановление-то ведь еще не зачитывают! А бабкины слова навек запомни.

Неожиданно подняла руку тетушка Баджи.

— Дайте и мне слово сказать!

— Говори, — откликнулся председатель.

— Хоть и говорят у нас: имеющий детей да не хулит чужих, но хочется мне при всем честном народе сказать о Мэндэбае, сыне моей соседки Халтар. И года не прошло с тех пор, как умер отец Мэндэбая, а поглядите-ка, люди добрые, что в его табунах делается: у всех лошадей спины сбиты. Хотела было тетушка Халтар коня Красной Армии подарить и не смогла: всех коней забраковали. А осенью что было? Все мы помогали тетушке Халтар стричь овец, а чем Мэндэбай в это время занимался? Он домой и глаз не показывал. Ко как только закончили мы стрижку — он тут как тут. Увез шерсть в кооператив и всю пропил. А теперь, поговаривают, он с пастбища втихомолку овец угоняет на пропой да на карты. Можем ли мы спокойно смотреть, как Мэндэбай с пути сбивается? Время ли сейчас пьянствовать?

Собрание поддержало Баджи:

— Верно она говорит, пускай-ка Мэндэбай встанет да послушает, что старшие скажут.

Мэндэбаю впору было сквозь землю провалиться, он побагровел, встал и, опустив глаза, вытянул руки по швам.

А Баджи не унималась:

— Мягкое сердце у тетушки Халтар, вот и разбаловался парень без отца. Но мы не должны допустить, чтобы Мэндэбай безобразничал, как тайджи Джамсаранджаб в молодости.

— Тетушка Баджи, я исправлюсь, — виновато проговорил Мэндэбай.

— Ревсомольской ячейки у нас в баге нет, но ревсомольцы есть. Надо помочь Мэндэбаю стать честным скотоводом. А сейчас, хоть он и обещает исправиться, порицание ему надо вынести. Пусть не забывает: отца у него нет, но люди в кочевье постарше его найдутся. Они ему и на недостойные поступки укажут, и советом помочь не откажутся.

— Золотые слова молвила тетушка Баджи, — одобрительно отозвался старик Шараб. — Ну, кто еще хочет говорить?

Нашлись еще желающие. Досталось от них Дуйнхару и Мэндэбаю по всем правилам. Насыпали им соли на болячки. Потом скотоводы перешли к обсуждению кандидатур передовых скотоводов бага. Строго и требовательно подходили к каждому, чье имя ставилось на обсуждение. Но когда назвали Ширчина и Цэрэн, ни у кого не поднялась рука против них, они были включены в число передовиков бага единогласно. Когда принялись обсуждать кандидатуры делегатов на совещание лучших скотоводов сомона, в числе трех делегатов от бага оказался и Ширчин.

Взволнованный оказанной ему честью, старик встал и с поклоном поблагодарил собрание.

— Мне думается, друзья мои, что мы, делегаты, удостоились чести попасть в число лучших скотоводов потому, что наши жены, сестры и дочери не покладая рук работали вместе с нами. Они и с работой у очага справляются, и нам помогают за скотом ухаживать.

Собрание одобрительно зашумело:

— Верно. Что и говорить. Наши женщины — огромная сила.

Спустя несколько дней Ширчин отправился на совещание лучших скотоводов сомона. Делегаты собрались в клубе сомонной средней школы, в том самом доме, который подарил школе старик Иван.

Председатель сомонного управления читал доклад монотонным голосом, сыпал и сыпал цифрами, и Ширчин скоро устал слушать. Он оглянулся кругом, и на него нахлынул рой воспоминаний. Он знал каждую половицу в этом просторном и светлом зале, и его труд был сюда вложен — ведь он возил тогда лес. Вот на этой сцене его старший сын, сияя от радости, получил из рук деда Батбаяра премию хошунного управления. Сын стоял тогда как раз там, где теперь выступает докладчик. Рядом с председателем сомонного управления сидит директор средней школы и секретарь сомонной партячейки Табхай. Тогда он был начинающим учителем, ревсомольцем, а теперь, гляди-ка, уже пожилой человек, у самого уже дети в школе учатся.

Ширчин взглянул на громадную, во всю стену, карту Советского Союза. Линия гигантского фронта обозначена красными флажками. Как далеко зашли фашисты, стоят уж у самой столицы! Москву кто-то выделил большим алым флажком. На флажке — серп и молот… Грозная опасность нависла над столицей великой страны…

Ширчин поймал на себе взгляд докладчика и смутился: "Наверное, заметил, что я не слушаю…" Заканчивая доклад, председатель сомонного управления предложил совещанию наметить кандидатуру делегата на первое республиканское совещание лучших скотоводов и на мгновение снова задержал свой взгляд на Ширчине.

— Послать дядю Ширчина! — крикнул кто-то с места, все дружно подхватили: — Правильно! Ширчина!

С радостным чувством возвращался домой старый скотовод. Что ни говори, а ведь приятно, когда твой труд ценят. Хотелось еще раз увидеть далекий город, город своей юности, который он не видел с тех пор, как Ургу — Великий Курень, переименовали в Улан-Батор хото — город Красного Богатыря. Но рановато, пожалуй, думать о поездке. Кандидатуры еще будут обсуждаться в аймаке. В баге у себя он оказался лучшим, в сомоне тоже. Ну а как дальше дело пойдет, пока неизвестно. В аймаке может оказаться немало людей более достойных, чем он.

И Ширчин решил пока дома не говорить ни слова. Там видно будет…

Вот и октябрь минул, а сообщений никаких нет. Ширчин по-прежнему ходил за скотом, проводил беседы по аилам. Так прошел ноябрь. Пришла пора откочевывать к зимнику. Соседка Адия была уже там. Едва успели оглядеться — на другой же день после перекочевки разыгрался буран. Сначала подула поземка. Снежной дымкой играла, стлалась по земле. Обитатели маленького стойбища подтянули потуже пояса, проверили крепления юрт, подвесили балласт, погасили огни в очагах и поехали в степь. Кто направился к конским табунам, кто к овцам, а кто за крупным рогатым скотом и за верблюдами.

Землю и небо затянуло сплошной молочно-белой пеленой. К вечеру вьюга разыгралась уже не на шутку. Закружилась, заплясала снежными вихрями, словно шаман. Могучие порывы ветра подняли овец с лежбища. Снег слепил глаза. Шатаясь под ветром, скотоводы пытались сдержать овец. Тесно сгрудившись, овцы всей массой напирали на людей, тесня их в степь все дальше и дальше. Ночью снегопад усилился. Стоило остановиться на несколько минут — и человек оказывался по колено в снегу. Гонимые бураном, овцы кучками отрывались от стада.

Удерживать животных становилось все труднее. Кромешная темь, адское завывание вьюги. Люди теряли друг друга из виду. Ширчин сдерживал овец из последних сил. Вначале он еще нащупывал ногами занесенных снегом овец. Но вот холод стал обжигать ноги — меховые штаны промокли насквозь.

"Если буран не кончится, овцы погибнут, а с ними замерзну и я", — думал Ширчин. Он пытался двигаться по глубокому снегу, но сил становилось все меньше. К утру меховые штаны задубенели и не сгибались в коленях. Но вьюга как будто стихла. Сквозь мутную пелену рассвета старик едва разглядел занесенные снегом юрты. Их вполне можно было принять за снежные бугры.

Негнущиеся ноги двигались с трудом. Ширчин обошел еще раз заваленных снегом животных и с трудом пробрался к юрте.

И Цэрэн досталось порядочно. Но она успела уже переодеться, развести огонь и поставить чай. Увидев мужа, еле-еле переступавшего в задубеневших штанах и шубе, Цэрэн все бросила и сейчас же подала Ширчину сухие меховые штаны, чулки и теплый дэл. Тронутый этой заботой, старик переоделся и уселся на своем любимом месте в северной половине юрты.

Напившись горячего чая и немного подкрепившись, пошли откапывать занесенных снегом овец. Работы задал буран уйму. Солнце уже поднялось высоко, когда большая часть овец была откопана. Теперь нужно было очистить от оледеневшего снега глаза, губы и ноги животных.

Ширчин посоветовал Цэрэн:

— Мы с Адией будем откапывать остальных, а вы пока выгоняйте стадо на пастбище. Прогоните сперва верблюдов и крупный рогатый скот, а потом пустите овец — так им легче будет пройти.

Скот удалось спасти весь. Ни одной овцы не погибло. Но даром эта ночь старику не прошла. Свело ноги. Пришлось два дня отлеживаться. Но уже на третий день утром Ширчин отправился пасти овец. Невдалеке от стойбища он увидел всадника. Ширчин сразу узнал его.

"Рассыльный из сомонного управления! И видать, ко мне. С каким это он делом едет? Может, меня делегатом утвердили?"

Ширчин в нетерпении направился навстречу рассыльному.

— Благополучен ли был ваш путь, дядя Гомбо? — приветствовал Ширчин старого рассыльного. — Куда направляетесь?

— Путь хорош. А вы как поживаете? Я за вами. Дядя Шараб просит приехать сейчас же. Зачем-то в управлении вы понадобились.

— А зачем, не знаете?

— Нет, не знаю. Дядя Шараб еще вчера вечером приказал мне вызвать вас. Вот я и выехал с утра пораньше.

— Ну что ж, скажу дома и отправлюсь.

— Вызов-то срочный. Не теряйте времени, прямо сейчас и поезжайте. А я заверну к вашим погреться и скажу им все.

Ширчин послушался рассыльного, но думы не оставляли его всю дорогу. Гомбо скоро нагнал его, но так и не мог сказать толком, за какой надобностью вызывает его Шараб.

Увидев Ширчина, Шараб схватился за голову.

— Ну что ты наделал! — укорял он рассыльного. — Я приготовил для Ширчин-гуая письмо, а ты, не показавшись мне, взял да и ускакал.

— Я не знал про письмо. Вы вчера сказали мне, что надо вызвать Ширчин-гуая, ну я и поскакал чуть свет.

— Видно, это про тебя, друг, сказано: у зайца-торопыги всегда задние ноги обмараны, — рассмеялся Шараб. — Ну, раз уж так случилось, ничего не поделаешь. Остается только прощения просить у Ширчин-гуая за беспокойство. Но новость приятная, и я думаю, Ширчин-гуай не будет на нас сердиться. Правительство утвердило состав участников первого республиканского совещания лучших скотоводов. Ваша кандидатура тоже утверждена. Выходит, вы теперь знатный скотовод страны, человек государственный. От всей души поздравляю с высокой честью, — улыбнулся старик. — На совещании прислушивайтесь, о чем будут говорить передовые скотоводы других аймаков. Вернетесь — попросим у вас подробного отчета. Да и сами там поделитесь опытом, у вас найдется, о чем рассказать. Опыт у вас чуть ли не полувековой.

Добрая весть обрадовала Ширчина. Он наскоро попрощался с Шарабом и не чуя под собой ног побежал к своему верблюду.

К стойбищу Ширчин подъехал уже в сумерки. Женщины как раз доили коров. Они поспешили ему навстречу.

Цэрэн, не зная, для чего вызвали мужа в управление, была встревожена. Но при виде улыбающегося Ширчина у нее сразу отлегло от сердца.

— Меня посылают на республиканское совещание знатных скотоводов! — прокричал Ширчин и с юношеской легкостью соскочил с огромного верблюда. — Я теперь не кто-нибудь, а знатный скотовод страны! — шутил Ширчин.

Женщины заахали, принялись поздравлять его.

— Что же ты раньше ничего не говорил об этом? — спросила Цэрэн. — Не знал?

— Знать-то знал, да, признаться, не верилось, что мне выпадет такая большая честь. Вот и молчал.

— Когда едешь?

— Завтра же.

— Как так завтра? Что же ты в старом дэле, что ли, поедешь? Ведь не овец отправляешься пасти… — забеспокоилась Цэрэн.

— Нашла о чем беспокоиться. Да мы вдвоем с тобой нашему знатному скотоводу за одну ночь дэл сошьем, — пошутила Адия.

После ужина женщины уселись за шитье. Ширчин тоже всю ночь не сомкнул глаз. Радостное возбуждение и думы о предстоящей поездке не давали ему спать. Швеи сдержали свое слово — к утру дэл на меху был готов. Цэрэн достала из сундука и пришила чеканные серебряные пуговицы, дар старого кузнеца-чеканщика Эрэнтэя к празднику Ленпнмы, когда ей в первый раз остригли волосы.

Едва занялась заря, Ширчин уже напился чаю и стал собираться в дорогу. Широко улыбаясь, он надел новый дэл. Он был теплый, нарядный, красиво оторочен черным бархатом и к тому же приятно пах дымком аргала. Обулся он в новые узорчатые гутулы. Эти гутулы он надевал только по большим праздникам — в праздник весны и на Надом. Цэрэн подала ему новый лисий треух с синим шелковым верхом и нарядную волчью доху.

Ширчип попрощался с женой, с соседями, опустил своего верблюда на колени, уложил ему на спину переметную ковровую суму, хранившуюся у него еще со времен похода на Кобдо, и сел на верблюда.

Огромное животное послушно поднялось на ноги. В знак пожелания счастливого пути Цэрэн брызнула на дорогу молоком. Долго-долго глядела она вслед мужу.

XXIII

Знатные люди страны

За работу! Всем у нас найдется

Поприще для славного труда.

Иван Вазов

Дорога из аймака вывела на гудронированное шоссе, по которому катился поток машин. Обгоняя тяжело груженные машины с товарами, идущие в Улан-Батор из Советского Союза, водитель заметил Ширчину, сидевшему с ним рядом:

— Машины движутся по шоссе круглые сутки. Смотрите, сколько машин в Улан-Батор идет. Несмотря на войну, Советский Союз снабжает нас безотказно.

Навстречу потоку, катившемуся в глубь страны, шел другой поток. Доверху груженные трех- и пятитонные грузовики везли шерсть, кожу, туши кабанов и антилоп и еще какие-то грузы, покрытые брезентом.

Водитель кивнул:

— А это от нас в Советский Союз идет. Тут, наверное, везут и наши подарки фронтовикам.

Показался Улан-Батор. Шофер снова заговорил:

— Вот и город. Я не знаю, какой была старая Урга, но Улан-Батор изменяется не по дням, а по часам. Если вам приходилось здесь раньше бывать, вы его не узнаете.

Ширчин с волнением всматривался в знакомый и в то же время неузнаваемо новый город. Вот на этой горной террасе летом второго года правления богдо-хана стояла одинокая юрта. И древняя старушка брызгала молоком вслед воинам Дамдинсурэна и Максарджаба, уходившим на штурм Кобдо. Сейчас здесь пролегла благоустроенная городская улица.

Зеленый дворец богдо-хана обступили новые здания. А казармы его гвардии исчезли, точно их здесь никогда и не было. Шофер прав — город не узнать.

Задрав голову вверх, Ширчин с удивлением рассматривал огромный дом в четыре этажа. Что это такое? Средняя школа? А здесь когда-то находилось подворье князя Дархан-вана — окруженные оградой глинобитные постройки. Зато ворота были великолепные, шатровые.

Рядом со школой стоит еще какой-то дом. И сад при нем. А дальше, на углу улицы, которой раньше и вовсе не было, высится трехэтажное здание. А там еще и еще.

Урга, какой ее знал Ширчин, состояла из отдельных жилых островков, разделенных заросшими бурьяном пустырями. Все это исчезло бесследно.

Вот разве что этот китаец-извозчик немного напоминает о старой Урге. В такой коляске раньше выезжали только нойоны. Но в этой сидели совсем не нойоны, а миловидная девушка в шелковой шубке на барашковом меху, рядом с ней — цирик. И еще какая-то старушка в лисьей шапке.

Ширчин улыбнулся:

— До революции ни цирик, ни арат и подумать не могли, чтобы сесть в коляску. Я тогда не посмел бы и близко к ней подойти.

— А теперь в них хозяйки запросто ездят на базар. А феодалов и нойонов я видал только в театре, — рассмеялся водитель.

Они проехали еще несколько улиц и остановились у нарядных юрт, поставленных в ряд — улицей; их приготовили для участников республиканского совещания скотоводов.

Услышав шум приближающейся машины, из одной юрты вышли несколько мужчин, одетых по-городскому. Это были работники, выделенные для обслуживания делегатов. Они вежливо поздоровались и повели прибывших в юрты.

— Вам с земляками хотелось бы поселиться или вам все равно? — спросил Ширчина молодой человек в кожаном пальто.

— А скотоводы — все земляки, — лукаво улыбнулся Ширчин.

— Правильно, дедушка! Давайте тогда вот в эту юрту. Здесь уже пятеро есть, вы шестым будете.

Юрта была большая, нарядная. Посредине стояла железная печка, у стен — кровати. Тепло, уютно, как дома! Пожалуй, даже побогаче: стены обтянуты желтым шелком с красной каймой, у каждой кровати — столик и табуретка.

Два старика уселись рядышком и о чем-то беседуют. Двое других играют в шахматы. Около них болельщик, судя по одежде — китаец. Он с увлечением следит за игрой и все норовит подсказать ход.

— Здравствуйте! Все ли в добром здоровье? — сердечно приветствовал Ширчин сидевших в юрте.

— Все живы и здоровы. Хорошо ли вы доехали?

— Рядом — умывальная юрта. Может быть, с дороги хотите умыться? Полотенце и мыло на столике. Сейчас вам принесут завтрак и чай, — сказал дежурный и вышел.

Ширчин познакомился со своими соседями и сходил в умывальную юрту смыть дорожную пыль. Когда он вернулся, на печке уже кипел чайник. Обслуживавший делегатов старый служитель поставил на столик вазу с печеньем и налил в фарфоровую пиалу густо забеленный чай.

— Скоро придет автобус и вас повезут обедать. Ужин — в восемь вечера, — сказал он Ширчину.

Самым старшим в юрте Ширчина оказался семидесятитрехлетний торгут Джамц. Он приехал из Булган-сомона Кобдоского аймака. За всю свою долгую жизнь старик ни разу не бывал ни в старой Урге, ни в Улан-Баторе. Он всему здесь дивился и бережно поглаживал шелковые занавеси.

— Правду говорят: будешь жив, из золотой чаши напьешься. Вот мы, простые скотоводы, стали знатными людьми страны. Даже у Карашарского торгутского хана не было такой богатой юрты, какую нам поставили, — старчески дребезжащим голосом говорил Джамц. — Волнуюсь я, Ширчин, — признался он. — Завтра совещание… В одиннадцать, говорят, начнут. Придется, видно, выступать, опытом делиться. Хочется поблагодарить партию, правительство. Ведь это они помогли нам, простым аратам, стать людьми. Ну а говорить-то я не мастер…

— Уважаемый старший брат! Такие же думы и у меня, — ответил Ширчин.

В беседу вмешался старый скотовод Дамдин из Восточного аймака.

— Ну, что раньше времени беспокоиться? Завтра маршал сделает доклад. Он и расскажет, что от нас требуется, каковы наши задачи, как лучше скот разводить. Видать, совещание важное, раз доклад будет делать сам маршал, а не министр.

В половине одиннадцатого к юртам подкатили автобусы. Они были совсем новенькие и такие нарядные, что у аратов, не видевших прежде ничего подобного, невольно вырвались возгласы изумления.

— Да это целый стеклянный дом, — ухмыльнулся довольный Джамц. — Такая машина торгутскому хану, поди, и во сне не снилась. А я вот, простой скотовод, сейчас сяду в нее и поеду. Вот что значит быть хозяином страны.

Усевшись в автобусы, скотоводы жадно прильнули к окнам и, причмокивая и ахая, смотрели на снующие взад и вперед машины, пешеходов, всадников на верблюдах и конях.

— Да тут за один день можно встретить столько людей, сколько у нас в степи и за целый месяц не увидишь! — продолжал удивляться Джамц. — А это еще что такое? — спросил он, показывая на большой дом с зеленым куполом.

— Это театр. Тут наше совещание будет проходить, — охотно разъяснил Дамдин, не раз уже бывавший в городе.

— Да ведь это не дом, а… гора! — поражался Джамц.

Автобусы остановились. В честь участников первого республиканского совещания скотоводов театр украсили флагами и плакатами.

— А мне, друзья мои, по дороге рассказывали, — начал с улыбкой один из делегатов, — будто под главным входом в театр зарыт в землю бурхан. Зарыли его будто затем, чтобы каждый входящий в театр в знак посрамления религии топтал погами грозного бога. Не иначе ламы пустили этот слух. И говорят, что старики, если идут в театр, при входе жмутся к стенке, чтобы, чего доброго, не разгневать грозного гения.

— Может, и вы боитесь наступить ему на темя? — рассмеялся Джамц.

— Я живу близ Тарнатского монастыря, — усмехнулся в ответ рассказчик. — Мне всякое пришлось повидать на своем веку. На ламские фокусы я нагляделся досыта. А когда ламы восстание подняли, и мне довелось с ними драться. Вот и отметина с той поры осталась, — показал он шрам, наискось пересекавший правую щеку. — От святой сабли Гэсэра на память получил. Ладно еще успел прикладом отмахнуться, а то бы мне теперь с вами не беседовать.

— Проходите, друзья. Совещание ровно в одиннадцать откроется, надо еще свои места разыскать, — поторапливал товарищей Дамдин.

Делегаты спокойно, неторопливо занимали места в зрительном зале. Многие попали сюда впервые. Они удивленно разглядывали большой круглый зал, красиво убранную сцену. Ровно в одиннадцать за столом президиума появились руководители партии и правительства во главе с маршалом Чойбалсаном. Делегаты встретили их аплодисментами.

— Да здравствует маршал Чойбалсан! Да здравствует дружба между народами Монголии и СССР! — неслось со всех сторон.

Ширчин сидел в первом ряду. Он неотрывно смотрел на сцену. Старик впервые видел людей, ранее знакомых лишь по фотографиям. Пристально всматривался он в лицо маршала, вспоминая свою давнюю встречу с ним.

"Узнал бы он теперь меня? А ведь за это время здорово изменился, постарел", — думал Ширчин.

Собравшиеся приняли предложение послать от имени монгольского народа приветственную телеграмму руководителям партии и правительства Сойотского Союза. Потом от имени Народно-революционной армии совещание приветствовал совсем еще молодой командир. Вся грудь его была увешана орденами.

"Такой молодой, а сколько уже наград!" — удивился Ширчин. Взгляд его то и дело снова останавливался на лице маршала, внимательно слушавшего командира.

Когда после речи командира утихли аплодисменты, председательствующий объявил:

— Слово для доклада о развитии скотоводства в пашен стране и о наших дальнейших задачах предоставляется премьер-министру Монгольской Народной Республики, прославленному герою, маршалу Чойбалсану.

В зале снова загремели аплодисменты.

Ширчин внимательно слушал доклад. Чойбалсан говорил об опыте передовых скотоводов страны. Порой он обращался к кому-нибудь из присутствующих делегатов и подкреплял доклад тут же сообщенными новыми фактами. Он подвел итоги развития сельского хозяйства Монголии за годы народной революции. В докладе премьер-министр критиковал недостатки весенней кампании по сбору шерсти, а потом запросто, словно в дружеской беседе, попросил скотовода Авирмида из Южногобийского аймака рассказать о стрижке шерсти в его сом оно.

— Мы слишком рано начали стрижку верблюдов. Пошли холодные дожди, начался падеж. Бригады стригалей у нас были организованы плохо. Не раз бывало так: бригада заявится в хозяйство арата чесать козий пух, а у него уже давно вычесали всех коз. А тем временем хозяйства самих стригалей оставались без присмотра, скот терялся, приходилось потом его подолгу разыскивать. Эту работу надо организовать как-то иначе, — говорил скотовод.

— А теперь расскажите вы, — предложил маршал скотоводу Нанджима из Восточного аймака, — как вам удалось увеличить поголовье скота.

— В тысяча девятьсот двадцать первом году, — начал рассказывать делегат, — у меня с братом на двоих было всего двенадцать голов скота. Хозяйство такое, что и в степь выгнать нечего. Мы решили заняться охотой. Купили ружье и за один год убили двести джейранов. Сдали их кооперативу по пять тугриков, на вырученные деньги купили скот. Теперь у меня одного около двухсот голов. А я, кроме того, работаю агентом кооператива. План заготовок сырья выполнен на двести шесть процентов. Вся шерсть сдана в кооператив.

С места неожиданно поднялся скотовод Пунцук из Сомова Дэлгэрцокто Центрального аймака.

— И я полностью сдал шерсть в кооператив. У меня двадцать один верблюд, я снял сто сорок три килограмма шерсти да с дюжины коз начесал один килограмм пуха.

Старый Дугуржаб не удержался и крикнул с места:

— Немного же ты с дюжины начесал! У меня с шести коз семь килограммов получилось. Люди даже не верят. Я агитатор десятка, езжу и рассказываю всем, сколько можно взять пуха с коз, если вычесывать как следует.

Чойбалсан продолжил доклад, он привел еще ряд примеров образцовой работы скотоводов, отметил общий подъем животноводства в стране. Маршал говорил об общем развитии страны, подчеркнул, что своими успехами за двадцать лет народной революции монгольский народ обязан братской помощи советского народа.

Со дня возникновения народной Монголии советский народ помогает строить независимое народное государство. Советский Союз оказывал помощь в укреплении страны и в защите ее от происков империалистов, посягавших на национальную независимость Монголии. Советские специалисты неизменно помогали монгольскому народу развивать хозяйство и культуру, создавать кадры своих специалистов. От имени совещания маршал предложил поблагодарить советский народ.

Раздались бурные аплодисменты.

Он предложил также поблагодарить посланника СССР товарища Иванова за его отзывчивое отношение ко всем нуждам монгольского народа.

Зал тепло приветствовал советского посланника. Высокий человек в черном костюме поднялся с места и поклонился.

Ширчину вспомнилась холеная, надменная физиономия царского дипломата Коростовца, которого ему довелось однажды увидеть в Урге в первые годы автономии. В шитом золотом мундире и традиционной треуголке царский дипломат ехал на прием к богдо-хану. Восемь всадников в роскошных дэлах везли его в ханском паланкине. Сквозь странные, чудом державшиеся на носу очки, каких раньше Ширчину не приходилось видеть, Коростовец презрительно щурил злые рысьи глаза на принцев и ханов, подобострастно следовавших по обе стороны паланкина.

В Урге ходил рассказ, как Коростовец в присутствии нойонов растоптал их записку и заставил безоговорочно согласиться на все условия кабального договора с Россией. Тогда возмутился народ. Соломенные чучела, изображавшие Коростовца и продажных князей, были сожжены на торговой площади Урги под барабанный бой.

Двадцать лет прошло, как установилась в стране народная власть. Неузнаваемой стала страна за это время. Приветствовавший совещание молодой командир, пожалуй, и не поверил бы, что Ширчин в армии питался ослиным мясом.

"Как все изменились! Взять хотя бы собравшихся в этом зале скотоводов! Двадцать лет назад они были еще совсем бесправны, ни один из них не посмел проехать верхом мимо княжеской ставки. А ныне они хозяева своей страны", — размышлял Ширчин.

А маршал говорил о стоящих перед народом задачах. Он указал, что первоочередная задача — помочь советскому народу и Красной Армии, которая в битвах с гитлеровскими полчищами защищает свободу и независимость не только советского, но и монгольского народа.

Маршал продолжал доклад и на вечернем заседании.

Утром следующего дня начались прения. Между выступлениями участников совещания приветствовали представители различных предприятий и трудящиеся столицы, пионеры.

Со всех концов страны в адрес совещания поступали приветственные телеграммы. Каждый из его участников сознавал, какое значение придает парод первому республиканскому совещанию знатных скотоводов, и каждый понимал важность возложенной на него задачи.

Выступавшие в прениях рассказывали о своей жизни, о работе, о том, как они добивались успехов, делились опытом, критиковали работу кооперации и местных органов власти, выводили на чистую воду нерадивых. Работники аратских объединений и артелей, госхозов и машиносенокосных станций рассказывали о преимуществах коллективного труда.

Интересно, хотя и немного суховато, говорил председатель аратского объединения "Замт".

Он вышел на трибуну, поклонился делегатам, пригладил волосы и, разложив листочки с записями, сипловатым голосом начал:

— Слушая выступавших, я тоже захотел поделиться с вами опытом нашего хозяйства. Аратское объединение "Замт" было организовано еще в тридцать восьмом году. Записалось тогда всего-навсего одиннадцать человек. Но с тех пор мы ушли далеко. Сильно выросло за это время поголовье обобществленного скота. В сороковом году мы имели триста девяносто одну лошадь, в сорок первом стало семьсот восемьдесят три. За один только год мы вырастили сто шестьдесят восемь жеребят. Крупного рогатого скота при организации хозяйства было сто шестьдесят пять голов, стало пятьсот двадцать. Сейчас у нас имеется четыре гурта овец, шесть гуртов крупного рогатого скота и два табуна лошадей. Коллективный труд дает большую экономию рабочей силы. Во время окота у нас выделяются специальные дежурные. Десять дворов у нас пасут столько же скота, сколько пасут пятьдесят единоличных дворов. Освободившиеся рабочие руки мы используем в других отраслях хозяйства. Государство выдало нам краткосрочную ссуду. На полученные деньги мы построили теплые кошары и загоны, прикупили скота. Теперь у нас две тысячи семьсот пятьдесят шесть голов скота и ссуда давно полностью выплачена. В одном этом году мы приучили к упряжке больше восьмидесяти лошадей, перевезли гужом три тысячи двести пятьдесят пять пудов груза. Это очень выгодно: запряженная в телегу лошадь может увезти гораздо больше, чем вьючная. Люди у нас распределены по бригадам. Организованы бригады пахарей, косарей, грузчиков, чабанов, стригален, плотников и другие. Доход хозяйства увеличивается из года в год. В этом году мы настригли тысячу пятьсот девяносто семь килограммов овечьей шерсти. Хлеба собрали почти вдвое больше запланированного. План по сену выполнен на сто шестьдесят два процента. Большой доход дают нам его родные культуры. Мы уже сдали по договорам организациям Улан-Батора на восемьдесят тысяч тугриков овощей. Молочные фермы дали в этом году чистого дохода две тысячи пятьсот семнадцать тугриков. Маловато, но мы надеемся повысить удойность коров в ближайшее время. Этого мы думаем добиться путем увеличения поголовья породистого молочного скота и улучшения ухода за ним. Члены кооператива имеют и личное хозяйство. Чабан Нандзад еще совсем недавно не имел скота, а теперь у него уже более тридцати голов, это ему дали в артели за хорошую работу в качестве премии. Мы производим повозки, телеги, верблюжьи хомуты, колоды для пойки скота и многие другие предметы хозяйственного обихода. При артели открыты ветеринарная и фельдшерская школы. Одним словом, мы на своем опыте убедились в огромных преимуществах артельного хозяйства. Вероятно, я не сумел рассказать так убедительно, как хотелось. Не мастак я говорить, но все же думаю, и из того, что сказано мною, видно, что артель наша стоит крепко на ногах. Приезжайте к нам — увидите, как мы работаем, как отдыхаем, и сами убедитесь, что артелью работать гораздо лучше, чем в одиночку. Милости просим к нам в гости!

Неторопливой старческой походкой, которая выдавала человека, всю жизнь не расстававшегося с конем, на трибуну вышел председатель товарищества, организованного бывшими батраками Ламын-гэгэна, седовласый Чамбай. Сузив и без того узенькие щелки глаз, старик внимательно оглядел лица скотоводов, темно-красные, прокаленные жарким стенным солнцем, от которого даже камни покрываются бронзовым налетом, — мужественные лица людей тяжелого, упорного труда. Эти люди собрались здесь со всех краев просторной монгольской земли, чтобы рассказать о достижениях, поделиться многолетним опытом. Словно собираясь с мыслями, Чамбай на мгновение закрыл глаза. Проникновенно прозвучала его речь в притихшем зале.

— Друзья мои! Приятно говорить, когда есть что сказать, есть чем порадовать слух. Мои товарищи, бывшие батраки, всю свою жизнь ходившие за стадами Ламын-гэгэна, решили послать меня, старика, на этот чудесный хурал тружеников, чтобы я рассказал вам, как открылись у нас глаза и как дружно живем мы теперь. Мы стали свободными людьми, хозяевами своей жизни. Разогнулись у нас спины, разгладились морщины. Тяжелым сном кажется нам теперь то время, когда дети и внуки наши по целым дням плакали от голода и холода в прокоптелых и рваных юртах. Мы кутались в лохмотья, и коровий послед казался нам тогда лакомством. А теперь солнце светит нам, полное счастье вошло в двери наших юрт.

Ширчин затаив дыхание слушал речь старика.

— Не зря говорит пословица: одна головня не костер, один человек — ничто. Пример нашей артели показывает, насколько лучше вести хозяйство сообща. Мои товарищи, посылая меня, говорили: скажи на совещании, что нас теперь из артели и арканом не вытянешь. Может быть, по старости лет я не сумел сказать вам так, как хотелось бы, может, что-нибудь забыл, спутал, так вы уж не обессудьте. Не бывает шубы без воротника, не живут люди без старших. Наш старший брат — советский народ. Он показал нам, что труженики могут сами строить свою жизнь. Мы поняли, в чем счастье свободного советского народа, и мы опираемся на могучее плечо народа-богатыря. Его помощь мы никогда не забудем. Мы все силы приложим, чтобы помочь советскому народу в его справедливой войне с врагами. Наше слово крепко, мы его сдержим. От всего сердца выражаем мы искреннюю признательность партии, правительству, товарищу Чойбалсану за горячую заботу и постоянное внимание к нам, простым скотоводам. С глубоким поклоном передаю благодарность от всех членов нашей артели товарищу Иванову, представляющему великий Советский Союз. А вам, друзья мои, я желаю достичь еще больших успехов в вашем труде во имя процветания нашей свободной страны, во имя счастья народов всей земли.

Чамбай поклонился на все стороны и под гром аплодисментов сошел со сцены.

После Чамбая выступил Ван-старший. Его жизнь прошла в Монголии, он занимался огородничеством во владениях Ламын-гэгэна. Он дополнил рассказ Чамбая об успехах их артели, красочно обрисовал, как они добиваются больших урожаев овощей, и дал обязательство повысить урожайность.

— Партия призывает нас работать еще лучше и помочь советскому народу в воине с фашизмом. Мы обещаем удесятерить свои усилия. Я, китаец, верю: победа Советского Союза над фашизмом ускорит освобождение и много народа от гнета японских империалистов и гоминдановцев, — сказал в заключение Ван.

На трибуну поднялся семидесятитрехлетний торгут Джамц. Оглядев зрительный зал, он сказал:

— Друзья! Мне в этом году исполнилось семьдесят три года. Немало всего повидал я в жизни, хлебнул горя с избытком. Но никогда и не поддавался унынию. И вот сегодня я стою на этой золотой трибуне и нижу счастливых людей. Наш добросовестный труд окружила почетом вся страна. Я испытываю такую радость, что мне даже трудно говорить. В двадцать первом году было у меня всего-навсего семь лошаденок, пять коров и пяток коз. Революция освободила нас от феодалов, и за двадцать лет я увеличил свое стадо до девятисот голов. Как мне удалось добиться такого большого прироста? Хорошим уходом, умелым выбором пастбища. Летом я нас на склонах гор, на горных лугах, в холодке. Перегоняя скот в открытую степь, я старался выбирать ложбинки и балочки, где солнце не сжигает трав. Зимой выбирал места потеплее, укрытые от холодных ветров, где летом был хороший травостой. И всегда старался выбирать такое пастбище, чтобы вода была под рукой. Расспрашивал стариков, какую траву какой скот любит в разное время года, и сам наблюдал. Вот почему скот у меня тучен и умножается из года в год. Народная революция принесла счастье и в мою юрту. Рядом с бурханом я поставил портрет Ленина. Это он открыл нам дорогу к счастью. Я, старый монгол, все думаю, как помочь великому другу — народу Советского Союза победить врага. Мы находимся в глубоком тылу и должны своим трудом помочь советскому народу ковать победу, все силы мы должны напрячь, чтобы Красная Армия утвердила счастье людей на земле. Теперь расскажу вам, как я доехал сюда. Из сомонного управления прислали за мной нарочного. Он мне сказал, чтобы я собирался в столицу на совещание знатных скотоводов. Показалось мне далековато, и по недомыслию своему хотел я послать вместо себя старшего сына. Но мне сказали, что я должен обязательно ехать сам. И вот я за двое суток отмахал верхом одиннадцать уртонов. Потом пересел в машину и прикатил в Улан-Батор. С непривычки у меня сначала голова было разболелась от бензинного духа. Но, в общем, доехал благополучно, без всяких приключений. И вот сейчас я вместе с вами радуюсь на совещании нашим успехам. И хочется мне сказать во весь голос: да здравствует наш народ, наша партия и правительство! Да здравствует победа Советской страны над врагом!

Аратка Алима из сомона Дэлгэрхангай Южногобийского аймака говорила просто, словно вела дружескую беседу:

— До самой революции мы с мужем батрачили. Муж пас чужих лошадей, а я — овец. Шерсть нанималась бить. Сколько шерсти прошло через эти вот руки! — Алима подняла кверху натруженные руки. — Наверно, с гору и уж никак не меньше вот этого громадного дома, в котором мы заседаем. К двадцать пятому году заработали мы с мужем всего двух верблюдов, трех лошадей да четырех овец. А теперь у нас двести девяносто семь голов скота. Места у нас травой скудные. По травинке насобирала я за лето семнадцать килограммов сена. Скот сама пасла. На обоих стойбищах мы с мужем построили два каменных загона на двести голов каждый. Скотины-то ведь прибавляется. Колодец свой вырыли. В этом году я помогала соседям в стрижке, остригла две сотни овец, двести двадцать коз и полсотни верблюдов. Всю шерсть мы с мужем сдали в кооператив. Кроме того, в помощь фронту я собрала в степи тридцать пять килограммов шерсти, оставленной скотом на колючках и на сучках саксаула. За все это признали меня передовой скотоводной и вот послали на это совещание. Вы и сами хорошо знаете, как тяжела работа скотовода. Нет покоя ни днем ни ночью, ходишь за скотом и в жгучий холод, и в палящий зной. Скот — он заботы требует. Я кормлю молодняк три раза в день. Солнышко еще только поднимается, а скот у меня уже на пастбище. И бережем мы его, летом мяса не пробуем, на одной молочной пище живем. Вот стадо-то и растет. А у тех, кто и летом режет скот наперегонки с волками, никогда стадо расти не будет. Да что много говорить! Вы все знаете, как скот растить. Вовремя нужно позаботиться, чтобы подстилка была теплая, чтобы загон и кошару не продувало ветрами. Колодцы нужны. И пастбища выбирать умеючи, и пасти надо с толком, с расчетом, следить надо, чтобы сильная скотина не оттесняла слабую от лучших мест. А главное — заботливый уход. Вот и все, что я хотела сказать.

А вечером того же дня Джамц с восхищением рассказывал Ширчину: советский посланник, оказывается, умеет читать по-монгольски.

— Сижу я в президиуме с ним рядом и вижу: берет он монгольскую газету. Я к нему поближе подвинулся. Он прочитал мне шепотом сообщение Совинформбюро и спрашивает: "Правильно я читаю?" А ведь я-то неграмотный! Стыдно стало! Сколько лет на золотой земле-матери прожил, а читать так и не научился. А советский посол по-нашему читать умеет, — радовался старик.

Ширчин тоже выступил на одном из заседаний. Он рассказал о своей жизни с малых лет, о том, как служил в армии богдо-хана. Много бед пережить пришлось. Лишь народная революция, сказал он, открыла для меня и моих детей истинный путь к настоящей жизни. Радостно сознавать, что труженик в нашей стране стал первым человеком.

В перерыве к Ширчину подошел молодой человек в военной гимнастерке, он сказал, что его хочет видеть маршал Чойбалсан, и провел взволнованного Ширчина в комнату для президиума. Маршал стоял у окна, курил и о чем-то вполголоса разговаривал с Цэдэнбалом.

— Здравствуйте, Ширчин-гуай! Прошу садиться, — указал маршал на кресло за круглым столом. Он предложил Ширчину закурить и задал по монгольскому обычаю традиционные вопросы: тучен ли у него скот, хороши ли зимние пастбища.

— Меня очень заинтересовало ваше выступление, — сказал он. — Вы рассказывали на совещании о походах на Улясутай, Кобдо, о том, как вы воевали под командованием Хатан-батора против частей китайских милитаристов. Как только окончится совещание, расскажите, пожалуйста, о тех временах моему секретарю, он запишет все это. Можно?

— Хорошо, я постараюсь припомнить. Трудно тогда было служить в цириках. Вооружены мы были плохо, кормили нас чем попало. Цирики народной армии и представления не имеют, как служилось нам при феодалах, сколько обид вытерпел беззащитный народ от угнетателей… Есть у меня, маршал-гуай, одна просьба…

— Если это от меня зависит, с радостью помогу.

— У меня два сына служат в армии. Один — врач, другой — кадровый командир. Хотелось бы мне, старику, глянуть, как живется нашим цирикам и, кстати, рассказать им, как трудно приходилось нашему брату в старой армии. Пусть молодежь не забывает, что это народ по-отечески о них заботится. Ну а они должны стараться стать хорошими воинами.

— его! Да вы агитатор! — улыбнулся Цэдэнбал.

— А как же, конечно, агитатор. Я расскажу молодым цирикам, как жилось в старой армии, и они лучше поймут, как надо ценить то, что дала нам революция.

— Правильно, Ширчин-гуай, — одобрил маршал. — Эту встречу надо устроить обязательно. Ну как, военный комиссар, — обратился он к стоявшему рядом Цэдэнбалу, — поможете нам?

— Разумеется! Я договорюсь с кем надо, и Ширчин-гуаю покажут все, что его интересует.

— А теперь Ширчин-гуая подвезти надо, делегатские машины уже ушли. Пусть подадут мою машину, — сказал маршал секретарю. — А вы не забыли, Ширчин-гуай, о нашей встрече? Благодаря ей нам удалось вовремя пресечь ряд беззаконий. Очень кстати мы с вами встретились тогда!

— Я помню эту встречу так ясно, словно она произошла вчера. Но я удивляюсь, как вы могли запомнить среди тысячи важных дел встречу с простым скотоводом!

— В нашей стране простые скотоводы — знатные люди, — улыбнулся маршал.

Делегаты еще высаживались из автобусов, когда сияющий Ширчин подкатил к делегатской столовой на красивом "бьюике". Джамц, увидев, что Ширчин приехал на машине маршала, заулыбался во весь свой беззубый рот.

— Правду говорят: жив будешь — из золотой чаши напьешься.

А утром в воскресенье в юрту Ширчина вошел полковник Народно-революционной армии.

— А вот и он сам, — представил Ширчина полковнику дежурный.

— Узнал с первого взгляда, — забасил полковник, здороваясь с Ширчином. — Очень Тумэр похож на вас. Побывал я недавно в командировке, заглянул и к нему. У Тумэра все в порядке. А я пришел за вами, Ширчин-гуай, провожу вас в часть. Покажем вам, как живут наши цирики. Говорят, вы служили в армии еще при автономии и сражались с черномундирниками. Нашим цирикам будет полезло послушать вас.

Вскоре Ширчин с любопытством осматривал просторные и светлые казармы с центральным отоплением, щупал матрацы, простыни, одеяла, кровати, вешалки. Заглядывал в шкафы для противогазов, обошел кругом ружейные пирамиды, осмотрел некоторые винтовки, прищуренным глазом заглядывал в дула, потрогал зачем-то замок на бачке с кипяченой водой, стоявшем в помещении эскадрона.

Дежурный по кухне показал гостю книгу с записями о качестве пищи и продукты, приготовленные для закладки в котел.

— И каждый день цириков так кормят? — спросил Ширчин.

— Конечно. У нас раскладка. Каждому цирику положено определенное количество белого хлеба, масла, сахара, мяса, круп, овощей и других продуктов. Пища у нас разнообразная.

Потом Ширчин заглянул в конюшни. Осматривая светлые и теплые помещения с отдельными станками для каждой лошади и хранящимися в чехлах противогазами, он сказал:

— У вас конюшни куда лучше, чем в Хужир-Будане казармы для солдат были.

В Сухэбаторской комнате [174] политрук эскадрона скомандовал "смирно" и отдал рапорт полковнику. Полковник представил Ширчина бойцам.

— Товарпщп бойцы, поприветствуем дорогого гостя.

Когда аплодисменты стихли, полковник сказал Ширчину:

— У нас в каждом эскадроне политико-просветительная работа проводится в Сухэбаторской комнате. Как видите, политрук уж приготовил для вас трибуну. Мы просим вас рассказать о том, как жилось цирикам при феодалах.

Ширчин поднялся на трибуну. Оглядев смышленые лица молодых солдат, одетых в ладно пригнанную парадную форму, он негромко начал:

— Поглядел я сегодня, ребята, как вам тут живется, и убедился, что наша народная власть заботится о вас, как родная мать о любимых детях. Мне и во сне бы раньше не приснилось, что солдатам когда-нибудь будет так хорошо. В свое время, друзья мои, и мне довелось послужить. И я вам скажу: жизнь цирика в народном государстве так же не похожа на то, как жили солдаты в старой армии, как не похожа вся наша жизнь при народной власти на жизнь при феодалах. За родину и раньше сражались мы, не щадя жизни, а она была для нас злой мачехой. Холодным сердцем ханской родины обернулась она в те годы к простому народу. Размещались мы, солдаты, в недостроенных глинобитных казармах, оставшихся в наследство от маньчжуров. Ни окон, ни дверей, ни потолка, ни пола. С верхних жердей свисали клочья бумаги. Зимой в оконные и дверные проемы наметало целые сугробы снегу. Было так холодно, что даже вши вымерзали начисто. Жалованье нам было положено грошовое. Кормили нас заплесневелым хурутом, ослиным мясом и тощей козлятиной. У доброго хозяина от такого мяса и собака морду воротит. Бараньи ножки считались у нас лакомством. Да и то редко они нам доставались. А как? Возьмешь, бывало, увольнительную и за работу. Таскали богатеям с базара туши мяса, кололи дрова, дворы чистили. Заработаешь гроши — на них и купишь бараньи ножки. Был у нас такой офицер — Мурунга. Я вам о нем еще расскажу. Когда мы его попросили кормить нас получше, он сказал: "Вы, паршивые собаки, нужны на один день битвы, а кормить вас надо тысячу дней. Нет у нас столько еды, чтобы унять ваш аппетит".

Сахар нам удавалось попробовать только раз в году — в новогодний месяц, да и то у хозяев, которым мы делали самую грязную работу. Только после революции я узнал вкус белого хлеба. А вы, я гляжу, белый хлеб каждый день едите. Да еще с сахаром и с маслом! Хорошо вам живется. Отвоеванная вашими отцами родина лелеет вас, как любимых детей.

Раньше так говорили: нойоны не любят тех, кто говорит правду, собаки лают на того, кто едет на быке. Вы не нойоны и, думаю, не рассердитесь на седого старика, если я скажу вам правдивые слова.

Ширчин помолчал, оглядывая бойцов, выжидательно смотревших на него.

— Много есть у нашего народа мудрых и метких поговорок. Может, вы слыхали такую: голодному и рог тощего оленя кажется вкусным, а сытому и курдюк белого барана кажется горьким. Заглянул я на вашу кухню, в столовую и увидел, сколько вы белого хлеба в объедки бросаете. И говорят, это у вас всегда так.

— Так это же наша норма: хотим — едим, не хотим — давиться не будем, — возразил какой-то солдат, судя по всему, горожанин, который ни солнца, ни ветра на себе не испытал.

— Такой нормы, чтобы хлеб в помойку выбрасывать, не может быть, — нахмурился Ширчин. — Вам дают белый хлеб не для баловства, а для того, чтобы вы его ели на здоровье, а вы его бросаете в лохань. Вы разве не знаете, что хлеб мы ввозим из Советского Союза? А знаете ли вы, сколько труда стоит советскому колхознику урожай вырастить и убрать? А ваши отцы и матери? Они же ночей недосыпают, на морозе мерзнут, чтобы молодняк вырастить и скот от бурана уберечь. Этот скот идет в обмен на хлеб, а вы его бросаете! Думали ли вы, сколько труда людского стоит за каждым куском хлеба? Если бы подумали, то не бросали бы хлеб в лохань. Нет более тяжкого греха, как людским трудом швыряться. Вы не хуже меня знаете: идет война. В этой войне советские люди и нас с вами защищают. Так вот я по-стариковски и думаю: мы можем помочь советскому народу и Красной Армии не только тем, чем мы богаты, но и тем, что будем бережливы в том, что получаем из Советского Союза. Кое-кто из вас считает так: раз ему по норме положено, значит, он может съесть свой хлеб, а нет — бросать в лохань. Никто не имеет права швыряться трудом своих отцов и матерей. Нет такого права!

— Правду говорит Ширчин-гуай!

— Ну, вот и договорились, — улыбнулся старик, и взгляд его потеплел. — И бумага не продырявится, пока не проткнешь, и умница не спохватится, пока не напомнишь, говаривали в старину. Вот и я решил вам напомнить: уважайте чужой труд, вы бойцы народной армии. Учитесь ценить человека и труд его. Нужно брать пример с советских людей. Вы должны брать пример с бойцов Красной Армии — защитников счастья народов. Учитесь ратному делу. Умейте владеть оружием, что вам вручил народ. В мое время мы такого оружия и не знали. Выдавали нам старые берданки, да и то не каждому. С ними мы и шли в бой против черномундирников. Каждый патрон у нас был на счету. Иной раз приходилось по три-четыре патрона на солдата. Бывало, поделимся патронами друг с другом, поклонимся на север, где родимая сторона, и в бой. На весь полк одно орудие было, да и то захваченное у неприятеля. Но дрались мы отчаянно и побеждали врага. Не хотелось нам, чтобы на нас снова тяжкое чужеземное иго навалилось. Мы верили: рано или поздно народ завоюет свободу.

Однажды наш полководец Хатан-батор Максарджаб отрядил две сотни цириков, отдал нам единственную пушку и под командой офицера Мурунги — он был из чахаров — послал нас против сильного отряда черных. Пушку нам придали для устрашения вражеского войска. Пушка эта была не простая. Богдо-хан присвоил ей звание "джанд-жин бу" — "пушка-полководец". И вот почему. Однажды наш пушкарь выстрелил так удачно, что угодил прямо в дуло вражеского орудия. Орудие взорвалось и уложило человек тридцать орудийной прислуги. Вот и назвали пушку полководцем, а артиллеристу дали звание батора.

Мурунга, про которого я вам уже говорил, был злой, несправедливый человек. Иначе как паршивыми собаками он нас не называл, себя приказал величать "господином-батюшкой". Глядя на своего начальника, все чахарские командиры тоже стали нас звать паршивыми собаками. Обидно стало нам, халхасским солдатам, сиротами мы почувствовали себя в чужом краю без Хатан-батора. И пошел среди нас ропот. Что ж это такое? Разве халхасский Джавдзанджамба набрал в свои войска собак, а не людей, за что нас паршивыми собаками обзывают?

Троекратно атаковали мы отряд черномундирников. Много вражеских солдат забрали в плен, добычу взяли немалую, только по шатрам начальников она вся разошлась, к их рукам прилипла. Черные ограбили китайцев, добра у них было немало, но отнятая у них добыча досталась "господину-батюшке" и его слугам.

Подошли мы к чахарскому монастырю Лабай. Мурунга отделил халхасских цириков от своих, взял с собой лишь артиллеристов с "пушкой-полководцем", забрал всех пленных и со всем обозом вроде на разведку пошел, а нам строго приказал стоять у монастыря и ждать его приказа. Той же ночью прискакал к нам один артиллерист из наших и рассказал, что Мурунга изменил и идет на соединение с черномундирниками. Пустились мы вдогонку, настигли изменника на рассвете, окружили его лагерь. "Господин-батюшка" выскочил из шатра с саблей в руках, кинулся было на нас, заорал: "Предатели, бунтовщики!" Осерчали мы, кто-то успел хватить его по руке саблей, взяли тут его со всеми изменниками. Нашли письма к Мурунге и его заместителю от шведского резидента Ларсена, на месте расправились с Мурунгой и со всей его бандой.

У "господина-батюшки" в обозе нашли уйму награбленного серебра, одежды и всякой рухляди. А мы как раз оборвались вконец. И порешили мы серебро в казну сдать, а одежду меж собой поделить. Мне по жребию достались штаны на волчьем меху и подбитый барашком шелковый жилет.

А в скором времени был заключен мир. Отозвали нас в Урду. Идем и дрожим, расстреляют нас за "господина-батюшку"! Прошел слух: за убийство ханского полководца на нас подали жалобу его родичи. Но дело замяли, письма, что мы у него нашли, против него говорили. Мы привели с собой трех командиров — сообщников Мурунги. В Урге их допросили, и они тоже показали, что поддались на уговоры Ларсена и шли на соединение с черномундирниками. Хорошо хоть, что мы этих трех офицеров сгоряча-то не порешили. Иначе пришлось бы нам тогда туго. Ведь жалобу-то подавал не кто-нибудь, а нойоны да чиновники. Требовали строго наказать нас за самоуправство.

Вот как при автономном правительстве цирикам жилось. Сравните-ка свою жизнь, и вы будете ценить ее еще больше. Многое уже для вас стало привычным при народной власти, так что вы порой и не понимаете ее настоящей цены, — заключил свой рассказ Ширчин, под громкие аплодисменты сошел с трибуны и сел за стол рядом с командиром.

Взволнованные его рассказом бойцы начали задавать вопросы. Ширчин рассказал им о Сухэ-Баторе, о его отваге и подвигах в борьбе с несправедливостью, о его громадном личном обаянии. Незаметно для всех дружеская беседа Ширчина с солдатами затянулась почтп до самого обеда.

— Ну а теперь приглашаю вас с нами отобедать, — пригласил Ширчина командир эскадрона.

Бойцы провожали гостя гурьбой. Командир эскадрона сказал:

— Жаль, не можете до вечера остаться, посмотрели бы нашу самодеятельность. Сегодня у нас как раз концерт. Среди бойцов такие артисты есть, что хоть сейчас в театр.

Ширчин поблагодарил за приглашение и с улыбкой сказал:

— Вы, наверное, и не знаете, что по старым законам аратам строго-настрого запрещалось выступать на сцене. "Актеру" грозила сотня ударов бандзой, а должностное лицо, допустившее такое "безобразие", лишалось на год жалованья.

— Как хорошо, что недоброе время ушло навсегда! — воскликнул молодой боец. Я так люблю театр, готов там дневать и ночевать. Моя заветная мечта — стать артистом.

— Ты и так уж почти настоящий артист. Разве без тебя в нашем клубе хоть одно представление обойдется? — отозвался другой.

Новые друзья сердечно распрощались с Ширчином. Он сел в машину рядом с полковником.

— Ваша беседа, Ширчин-гуай, была полезна и для меня. Я учился в годы народной революции. О старом времени знаю только по книгам. Но то, что я услышал от вас, в книжках не прочтешь! Я очень признателен вам за эту беседу, — сказал полковник на прощание.

* * *

Совещание продолжалось уже целую неделю. За это время делегаты, съехавшиеся со всех концов страны, перезнакомились, сдружились между собой. Совещание помогло им обменяться опытом. По заслугам получили бюрократы и разгильдяи, не проявившие желания и умения образцово наладить работу низового административного аппарата и кооперации.

Всем руководителям учреждений, подвергшимся критике, было предложено отчитаться перед совещанием и сообщить, что они намереваются делать для устранения недостатков.

4 декабря 1941 года, утром, на восьмой день работы совещания, председатель Малого хурала Бумацэнде сообщил о решении правительства наградить участников совещания, знатных скотоводов, орденами, медалями и значками "Знатный скотовод республики".

Один за другим поднимались делегаты на сцену и получали на рук председателя Малого хурала заслуженную награду.

Старый Джамц был награжден орденом Труда, значком "Знатный скотовод республики" и мелкокалиберным ружьем. Ширчин тоже получил орден Труда, значок и отрез шелка на дэл. Скотоводке Алиме, кроме ордена Труда и значка, была вручена швейная машина. А старик Ван получил орден Полярной Звезды и ручные часы.

На заключительном заседании было зачитано сообщение Советского правительства о зверском обращении гитлеровцев с советскими военнопленными.

Неслыханные надругательства фашистов над военнопленными вызвали гнев и возмущенно аратов. Один за другим поднимались они на трибуну, клеймили позором фашистских извергов, потерявших человеческий облик, и выражали свою солидарность с героическим советским народом. Ширчин тоже выступил:

— Говорят, американский сенатор Трумэн заявил вскоре после подлого нападения гитлеровских полчищ на Советский Союз: "Если мы увидим, что выигрывает Германия, то мы будем помогать России, а если будет выигрывать Россия, то мы будем помогать Германии, таким образом, пусть они обессиливают друг друга", Мы не сенаторы, жаждущие крови народов. Это они наживаются на слезах и горе матерей. А мы простые скотоводы, люди труда. Во имя мира и счастья народов золотой земли, не задумываясь, пойдем на любые жертвы и лишения. Не покладая рук будем работать, чтобы помочь своим трудом правому делу и приблизить радостный день великой победы страны социализма над гитлеровскими полчищами двуногих зверей. Да восторжествуют справедливость, мир и счастье на золотой земле!

Делегаты горячо аплодировали Ширчину. Из зала неслись возгласы в честь великого, героического советского народа, отстаивающего свободу, мир и счастье человечества в титаническом единоборстве с черными силами мировой реакции.

ИЗДАТЕЛЬСТВО "ПРОГРЕСС"

РЕДАКЦИЯ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ГОТОВИТ К ИЗДАНИЮ В 1972 ГОДУ:

Джагаров, Георгий. Птицы против ветра

Избранная лирика.

Перевод с болгарского.

Георгий Джагаров — талантливый представитель послевоенного поколения поэтов Болгарин. В ранней юности он принимал участие в борьбе против монархии и фашизма и был брошен в тюрьму.

Товарищам по борьбе поэт посвятил свою первую книгу стихов "Мои песни". С новыми сторонами поэзии Г. Джагарова познакомил читателей вышедший затем сборник "Лирика". Мысли лирического героя особенно близки и понятны всем, когда автор говорит о судьбе родного края, о долго и любви. Большим чувством согреты циклы стихов "Птицы против ветра" и "Часы любви".

ПАПП, ФЕРЕНЦ. В ДЫМУ И В ОГНЕ.

Роман и рассказы. Перевод с венгерского.

Ференц Папп — популярный румынский прозаик, пишущий на венгерском языке.

Действие романа "В дыму и в огне" происходит в 1941–1945 гг. в Румынии. Основная проблема — формирование человеческой личности в грозное военное время. Автор рассказывает о судьбе двух людей — старшины трудового лагеря и рабочего-коммуниста. Старшина во имя спасения своей жизни после мучительных колебаний становится на путь предательства и сотрудничества с немцами. Коммунист Такач, саботирующий строительство аэродрома для гитлеровцев, бежит из лагеря. С приходом советских войск старшина отсиживается в подполье, пока его сверстники сражаются с фашизмом. По-разному складывается жизнь героев и после войны.

Рассказы Ф. Паппа отличаются постановкой острых проблем современности и напряженностью развития сюжета.

ШИКУЛА, ВИНЦЕНТ. НЕ АПЛОДИРУЙТЕ НА КОНЦЕРТАХ.

Рассказы. Перевод со словацкого.

Это повествование о судьбах целого поколения Словакии, преодолевших трудные дороги войны, нищеты и безработицы, чтобы войти в новый день новой Словакии.

Зрелые по мысли, точные по психологическому рисунку, своеобразные по умению найти в обычном необычное произведения В. Шикулы поставили молодого писателя во главе современного литературного процесса, продолжающего традиции классической словацкой литературы.

В сборник включены рассказы и повести из книг: "С Розаркой", "Не на каждом пригорке трактиры стоят", "Воздух" и другие. Некоторые из них не раз были удостоены первых премий на отечественных и международных конкурсах.

ЛОПЕС, МАНУЭЛ. ЯРОСТНЫЙ ЛИВЕНЬ.

Роман. Перевод с португальского.

…Юный креол Мане Кии не хочет мириться с полуголодным существованием на родине и решает уехать за океан, где богатый родственник Жокиньо сулит ему блестящие перспективы. Но за свое покровительство Жокиньо хочет "купить у юноши душу", точно Мефистофель. С полдороги Мане Кин возвращается, презрев богатство на чужбине, ибо "кто покидает родину, утрачивает душу".

Через восприятие героя писатель показывает нам жизнь простых людей своей родины, то значительное, что возвышает чистого сердцем деревенского парня над людьми, способными отступиться от отчизны во имя богатства.

Роман "Яростный ливень" поставил М. Лопеса в ряд с такими выдающимися писателями португальского языка в XX веке, как Ж. Амаду, Э. Вериссимо, Линс до Рего; автор разоблачил в нем легенду о "счастливой жизни" архипелага Зеленого Мыса — территории, вот уже пять столетий нещадно эксплуатируемой европейскими колонизаторами.

Примечания

1

Аргал — сухой помет, кизяк. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Хадак — шелковый плат, сложенный по длине втрое, обычно служит для подарков; его дарят в знак расположения, дружбы.

3

Гуай — почтительное обращение: "уважаемый".

4

Хотон — стойбище.

5

Очир — священный жезл.

6

РАМ — мистическая формула буддистов.

7

Риши (санскрит.) — святой отшельник, подвижник.

8

Мирандза — сверкающая, эпитет богини огня.

9

Суту Богдо — (букв.) "гениальный и святой" — эпитеты Чингисхана.

10

Сутай — (букв.) "гениальная" — эпитет жены Чингисхана.

11

Хуг — предохранительный передник, надеваемый барану-производптелю для предупреждения преждевременной случки.

12

Чжурчжэни — племя тунгусской группы, с начала XII века владевшее Маньчжурией.

13

Черные токмаки — тюркское племя, некогда обитавшее на территории нынешнего Казахстана.

14

Дайбунхан — титул владык Китая в монгольском эпосе.

15

Хурай — ритуальный возглас, буквально: "Приди!"

16

Арул — сушеное кислое молоко.

17

Хурут — сушеный творог, в виде лепешек.

18

Урум — молочная пенка.

19

Тайджи — потомственный дворянин.

20

Лан — старинная китайская денежная и весовая единица.

21

Джинс — знак сословной или должностной принадлежности.

22

Дзанги — начальник сомона, военно-административной и территориальной единицы.

23

Хошун — княжеский удел, старая военно-административная и территориальная единица.

24

Маймачен — здесь: торговая слобода в столице старой Монголии Урге.

25

Джин — мера веса, около 0,6 килограмма.

26

Дзун-хурэн — монастырь в Урге.

27

Аймак — княжеский удел, административно-территориальная единица.

28

Амбань — императорский маньчжурский наместник в Монголии.

29

Уртон — почтово-ямская станция. Уртоны были расположены один от другого на расстоянии 20–30 км. По названию станции расстояние это тоже называлось уртоном.

30

Бандза — бамбуковая палка. В качестве наказания провинившемуся назначали определенное количество ударов бандзой.

31

Дзалан — чиновничье звание.

32

Урянхай — монгольский род, славившийся грозными шаманами, насылавшими злых духов на своих врагов.

33

Бээс — княжеское звание.

34

Марамба — доктор, знаток индо-тибетской медицины.

35

Оточ-бурхан — бог-исцелитель.

36

Дзолик — буквально "выкуп". Фигурка из теста, а иногда и человек, которым больной откупается от духов. Исполняя ритуал моления за больного человека, фигурку сжигают, а человека выставляют прочь.

37

Гэлэн — духовная степень у лам.

38

Бодисатва — буддийское божество: по учению ламаизма — существо, достигшее высшей степени нравственного совершенства; его превосходит только Будда.

39

Тангуты — одно из тибетских племен.

40

Желтая религия — ламаизм, основателем которого в Монголии считался глава секты желтошапочников реформатор Дзонхава (1357–1410).

41

"Хрустальные четки" — монгольская летопись XVIII века.

42

Ганджир — позолоченная эмблема, венчающая крышу буддийского храма.

43

Хашан — изгородь, частокол.

44

Монголы используют рубец как мешочек под масло.

45

Дзут — гололедица, стихийное бедствие, сопровождающееся массовым падежом скота.

46

Богдо или богдо-гэгэн, — титул главы ламаистской церкви в Монголии.

47

Гандан — монастырь в Урге.

48

Хурд — цилиндр в виде вращающегося барабана, который наполнен печатными молитвами. Один поворот барабана означает прочтение всех молитв.

49

Сайд — министр.

50

Хутухта — титул высших лам, считающихся живыми перевоплощениями божества.

51

Очирвани-бурхан — буддийское божество.

52

Цаган Сара — белый месяц, новолуние, первый весенний месяц, с него по старому монгольскому календарю начинался год.

53

Тарбаган — северный сурок.

54

Мамын Дэлэн — прозвище; буквально — "дьявольское вымя".

55

Банди — послушник.

56

Час Лошади — полуденный час. Сутки у монголов делились на двенадцать часов, и каждый час носил название животного.

57

"Цзинь, Пин, Мэй" — известный китайский бытовой роман.

58

Хувилган — перевоплощенец.

59

Шабинары — крепостные духовных феодалов.

60

Жезлом богдо касался головы паломника, пришедшего за благословением.

61

Сойвон — глава свиты.

62

Шаби — ученик, последователь.

63

Ширэт-лама — старший лама.

64

Гачин — ученое звание тибетских лам-богословов.

65

Так называлось маньчжурское ведомство, управлявшее Монголией.

66

Шандзотба — управляющий казной хутухты и его данниками.

67

Гачин-хамба — наставник-богослов.

68

Далай-лама — духовный иерарх и светский правитель Тибета.

69

Панчен-лама — второй после Далай-ламы духовный иерарх Тибета.

70

Стихи, отмеченные звездочкой, даны в переводе И. Оныщук.

71

Из стихов поэта Бо Цзюй и, перевод Л. Эйдлина.

72

Из новеллы Пу Син-лина "Чары Бо Юй-юя".

73

Xэ (или Хэшиг) — собственное ими; галда (или жонон-галда) — воинское звание.

74

Цао Цао — известный китайский полководец, славившийся хитростью и коварством.

75

Савдаг — дух, хозяин земли.

76

Манджушри — буддийское божество. Ламы проповедовали, что маньчжурский император является воплощением Манджушри.

77

Тайпины — участники крестьянской войны в Китае 1851–1864 годов.

78

Джадамба — религиозно-философское сочинение.

79

Год Синей собаки — 1896 год.

80

Кан — в Китае и Корее широкая низкая лежанка с находящейся внизу топкой.

81

Гордон — английский генерал, в 1863–1864 годах руководил жестоким подавлением народного восстания тайпинов в Китае.

82

Ян Сю-цин, Линь Фэн-сян, Ли Сю-чэн — руководители тайпинского движения.

83

Год Черной коровы —1853 год.

84

Тайпины создали свое "Небесное государство великого благоденствия" ("Тайпин тянь-го") с центром в Нанкине.

85

Год Черной собаки — 1862 год.

86

Год Синей мыши — 1864 год.

87

Срединное государство — Китай.

88

Древнее государство Чжоу — древнее китайское государство. Известно Западное Чжоу (XII–VIII вв. до н. э.) и Восточное Чжоу (VIII–III вв. до и. э.).

89

"Боксеры" — участники народного антиимпериалистического восстания В Китае в 1899–1901 годах (от китайского "И-хэ-туань" — "Кулак во имя справедливости и согласия").

90

Золотое послание — послание богдо-гэгэна к верующим.

91

Батор — богатырь, герой.

92

Махакала — одно из буддийских божеств.

93

Хоншим бодисатва Очирдара — божество, перевоплощением которого считался богдо-гэгэн.

94

Халха — Внешняя Мопголия.

95

Год Белой мыши — 1900 год.

96

Шушума — презрительное прозвище китайцев.

97

Умзады — регенты монастырских хоров.

98

Лувсанхайдаб — собственное имя. Чойжин — титул, буквально — "Гений — хранитель веры".

99

Ондорай — от русского Андрей.

100

Буузы, манту — пампушки и хлебцы, приготовленные на пару.

101

Хучиты и сувиды — племена в Южной Монголии.

102

Торой-банди — герой исторической легенды.

103

Ишданзанвандшил — монгольский писатель XIX века.

104

Надом — национальный праздник, народное гулянье.

105

Эрлик номон-хан — владыка ада.

106

По старинному обычаю монголы покойников не закапывали, а оставляли их в степи.

107

Авалокитешвара — буддийское божество, перевоплощением которого считается Далай-лама.

108

Субурган — надгробная пирамидка.

109

Торгуты и дагуры — названия монгольских племен.

110

Захирагчи — управляющий хошуном.

111

Год Белой свиньи — 1911 год.

112

Тумурсана, Амурсана — герои национально-освободительной борьбы монголов против маньчжурского ига.

113

Год Железного пса — 1910 год.

114

Джанджин — командующий войсками аймака.

115

Великая стена — Великая Китайская стена.

116

Имеется в виду щиток на груди двуглавого орла с изображением Георгия-Победоносца.

117

Сейм — съезд князей.

118

Далай-ван — княжеское звание.

119

Тойн — монах из дворян.

120

Чойжин — гений-хранитель.

121

Час Змеи — с 9 до 11 часов.

122

Юрол — доброе пожелание, напутствие.

123

Отго — знак отличия чиновников, султан из павлиньих перьев на шапке.

124

Цирик — солдат монгольской армии.

125

Джагармижид-хан — былинный герой.

126

Тумэн — десять тысяч.

127

Орхимджи — широкое полотнище, которое ламы носят через плечо поверх дэла.

128

Гора Сумбэр, или Сумэру, — мифическая гора.

129

Чахары — южномонгольское племя.

130

Хангай — горно-лесная зона Монголии. Гоби — полупустынная область Монголии.

131

Эрдэнэ-пандит-хутухта — титул Ламын-гэгэна, одного из владетельных высших лам.

132

Намсарай — бог богатста.

133

Мунгу — мелкая монета.

134

Соёмбо — символ независимости Монголии.

135

Трехглазое отго — султан из павлиньих перьев с тремя "глазками", знак княжеской степени "ван".

136

Желтая Скала — место, где раньше происходили казни.

137

Речь идет о Сухэ-Баторе, будущем вожде Монгольской народной революции. Сухэ — его собственное имя. Батор (буквально — "богатырь, герой") — звание, присвоенное ему за героизм, проявленный в борьбе с китайской реакционной военщиной в период до революции 1921 года. — Прим. автора.

138

Монголо-тибетское летосчисление состоит из циклов по 60 лет. Эта эра начинается с 1027 года. Таким образом, XV шестидесятилетие приходилось на 1867–1926 гг.

139

Нофу — так уважительно называли бурятского ученого Цэвээн Жамцарано (1880–1941). который в период правления богдо-хана и затем в первые годы Народной Монголии занимался делом народного просвещения в Монголии.

140

141

Год Синей мыши — 1905 год.

142

Мэрэн — офицер, командующий войсками хошуна.

143

Баргуты — племя, входящее ныне в состав Внутренней Монголии.

144

Думбар — музыкальный инструмент.

145

Различные степени воинского отличия: манлай-батор — выдающийся герой: хатан-батор — могучий герой; ялгун-батор — победоносный герой: шударга-батор — справедливый герой.

146

Последний довод королей (лат.).

147

Зол — веревка, которой привязывают телят, жеребят и другой молодняк.

148

Эта каменная статуя была установлена в Улан-Баторе около здания министерства иностранных дел. Голову ее из пади Баян-даван привез в Улан-Батор в 1925 году академик Владимирцов; ныне она находится в Национальном музее. — Прим. автора.

149

Китайский посол был аккредитован при монгольском правительстве согласно тройственному соглашению между Китаем, Монголией и Россией 25 мая 1915 года.

150

Мистическая формула буддизма: "Да будет благословен рожденный из лотоса!"

151

Год Белой курицы — 1921 год.

152

Габджи — ламская ученая степень, доктор богословия.

153

Аршан — бальзам, нектар.

154

Присяга — здесь речь идет о документе, принятом членами революционного кружка в Урге; он явился для них программой и уставом.

155

Укрюк — длинный шест с петлей на конце, которым ловят коней в табуне.

156

1921 год.

157

Тумэр-Батор — Железный богатырь. — Так монголы называли командира отряда сибирских партизан П. Е. Щетинкина.

158

Джамбалон — сподвижник барона Унгерна, бурят, белогвардейский офицер. Во время похода барона Унгерна на север остался его заместителем в Урге. — Прим. автора.

159

Это высказывание приводится в книге маршала Чойбалсана "Краткая история монгольской народной национальной революции". — Прим. автора.

160

Богдо-ула — священная гора, у подножия которой расположена столица Монголии.

161

Тарак — простокваша.

162

Матица — потолочная балка в избе.

163

1923 год.

164

Год Черной свиньи — с февраля 1923 по февраль 1924 г.

165

Бадарчи — странствующий лама.

166

1924 год.

167

Мишиг — от русского имени Михаил.

168

Сутра Золотого блеска — религиозное буддийское сочинение.

169

Порхиросы — папиросы (искаж.).

170

Баг — административно-территориальная единица.

171

Эсгий — по-монгольски "войлок", "войлочный".

172

Это имя, встречающееся в старинных хрониках, монголоведы писали как "Бодончар". В устных сказаниях оно звучит как "Бутанцар". — Прим. автора.

173

В юрту входят, приподнимая дверной полог справа, с востока. Левая сторона полога считалась входом для злых духов.

174

Сухэбаторская комната — красный утолок.

Content

Ринчен Бямбын Заря над степью

Предисловие

Часть первая Под маньчжурским игом

I Усыновление

II Жертвоприношение огню

III В долговой кабале

IV Борьба за пастбище

V Трусливая собака кусает молча

VI Милость нойона

VII Изгнание к духам

VIII Встреча с ученым — радость на всю жизнь

IX Нойон виляет языком, как собака — хвостом

X У соседей — общие заботы

XI Когда мясо на вес золота — богач становится дьяволом

XII «Божественный» амбань

XIII Подарок богдо

XIV Мамын Дэлэнобзаводится банди

XV Жезл хутухты столкнулся с джинсом амбаня

XVI Старый нойон Лха-бээс применил прием Цао Цао

XVII В столице угасающего государства

XVIII Высочайшее повеление

XIX В ухо быка что воду вольешь, что масло — он одинаково мотает головой

XX Болезнь государства — страдания для народа

XXI Две козьи головы не вмещаются в один котел

XXII Чем ночь темней, тем ярче звезды

XXIII Мачеха

XXIV В батраках

XXV Оспа

XXVI Возвращение домой

XXVII Надежды на год Белой свиньи

Часть вторая Хождение по мукам

I Одряхлевший дракон

II Ханская милость

III Верблюд-кастрат страшится даже черепа верблюда-самца

IV Ширчин идет в армию

V В военном городке

VI Улясутайский командующий капитулировал

VII Встреча друзей

VIII Поход на Улясутай

IX Возвращение

X Во главе стада идет верблюд с серебряными удилами

XI В хужир-буланской казарме

XII Двадцать недружных — что разрушенная крепость, двое дружных — что каменная крепость

XIII Козлу неведомы мучения козленка

XIV Освящение знамени

XV Кровавый дар

XVI В боях и походах

XVII Ширчин женится

XVIII Ultima ratio regum

XIX В степи

XX "Отеческая" власть генерала Сюя

XXI Под пятой оккупантов

XXII Надежды на год Белой курицы

Часть третья Отвоеванная родина

1 Вести с севера

II У старого друга

III Путь в будущее открыт

IV Неожиданная встреча

V Народная армия-освободительница вступает в столицу

VI Два правительства

VII Вечер в Зеленом дворце

VIII Степь проснулась

IX Кто сеет ветер, пожнет бурю

X Открытие хошунной школы

XI Новый праздник

XII Призраки прошлого

XIII Нежданная радость

XIV Праздник в хошунной школе

XV Счастливая семья

XVI Еще один удар по феодалам

XVII Под неказистой дохой может оказаться настоящий мужчина, под свалявшейся шерстью — хороший скакун

XVIII Непрошеный гость

XIX Священная пищаль Гэсэр-хана

XX Тень минувшего

XXI Думы стариковские

XXII Великое испытание

XXIII Знатные люди страны

Примечания