Гринкевич Николай Николаевич

Строки, имена, судьбы...

Алма-Ата «Өнер» 1988

Приглашение к путешествию

Путешествовать можно не только в пространстве, но и во времени. Для этого не обязательно быть фантастом, владеть волшебной лампой Аладина. Надо лишь захотеть и суметь прорваться сквозь годы в тот отрезок человеческой истории, который по тем или иным причинам до сих пор хранит от нас какие-то загадки или тайны. И быть в этом путешествии не торопливым туристом, а терпеливым и неутомимым исследователем.

Просто ли это? Думаю, что нет. Ощутить дыхание давно ушедших лет, почувствовать их пульс — дано далеко не каждому.

Канувшие в вечность эпохи никогда не покидали Землю, застывая в облике городов, произведениях литературы и искусства, откладываясь в памяти людской. Они вокруг нас и в нас самих. Однако прошлое оставляет за собой и такие следы, которые со временем блекнут, путаются, могут вообще исчезнуть, стать для других поколений трудноразрешимыми загадками.

Автор этой книги — заведующий литературной частью Казахского государственного ордена Ленина академического театра оперы и балета имени Абая, член Союза журналистов СССР, бывший оперный артист Николай Николаевич Гринкевич принадлежит к тем редким и счастливым путешественникам во времени, которые всю жизнь собирают и хранят осколки давно отшумевших событий и человеческих судеб. Хранят, не таясь, не замыкаясь от людей, не только ради удовлетворения собственных духовных интересов, но ради того, чтобы, соединив их воедино, рассказать своим современникам о новых, неведомых, часто потерянных памятью гранях прекрасного. В этом отношении он напоминает мне реставратора, восстанавливающего из маленьких, разрозненных керамических кусочков старинную мозаику, найденные на дне морском или при раскопках древнего кургана греческую амфору, византийский кувшин, скифскую вазу.

Мы познакомились более двадцати лет назад, когда Казахское телевидение готовило один из самых первых своих телерепортажей по ПТС. Его вели из квартиры Гринкевичей.

Зрители попали в домашний музей, обладатель которого увлеченно рассказывал о хранящихся у него уникальных книгах и произведениях живописи, о подлинных автографах и фотографиях, о литье из чугуна и бронзы, об орденах и медалях. Времени, отведенного для этой встречи, нам, конечно, не хватило. Мы попросили Николая Николаевича вернуться к своей коллекции в следующих передачах, и он согласился, неоднократно выступал перед телезрителями и радиослушателями, писал о своих поисках, находках и открытиях для читателей «Вечерней Алма-Аты», «Огней Алатау» и «Ленинской смены».

Я уже упоминал, что Гринкевич собирает коллекцию не только ради собственного удовольствия. Вот несколько примеров. Завершив в Республиканском академическом русском театре драмы имени М. Ю. Лермонтова работу над премьерой спектакля «Заговор императрицы», народный артист СССР Евгений Диордиев написал в книге отзывов коллекционера: «Уважаемый Николай Николаевич! Позвольте выразить Вам искреннюю благодарность за помощь мне в постановке юбилейного спектакля. Ваша замечательная коллекция и знание эпохи помогли мне достоверно отобразить ряд эпизодов, форму одежды, ордена, знаки отличия, ритуал, этикет и многое другое. Ваше бескорыстие в большом деле чрезвычайно покоряет нас — режиссеров, артистов и всех работников театра. Желаю Вам больших успехов в развитии и приумножении Вашей коллекции».

Во время съемок художественного телефильма «Курмангазы» заслуженный артист республики режиссер Тураш Ибраев рассказывал мне:

— Представьте себе самочувствие актеров, когда они пользуются на сцене не бутафорией из папье-маше, а подлинными вещами. Два важнейших интерьера были полностью оформлены экспонатами из коллекции Гринкевича. Стены казачьей хаты, в которой Курмангазы скрывается от погони, увешаны подлинными иконами, старинными резными деревянными блюдами, рушниками, лубочными картинками. Многие вещи имеют свою биографию. Оказывается, шпага в кабинете Перовского принадлежала деду Гринкевича, им же еще в прошлом веке были привезены из Молдавии турецкие ятаганы.

И еще одна запись в книге отзывов: «Горячо благодарю Вас за помощь, оказанную в подготовке спектакля „Шестое июля“. В Вашей коллекции много материалов, которые могут интересовать театральных художников и оказать им неоценимую помощь в работе над историческими спектаклями. Большое спасибо Вам за Ваш огромный труд… Художник Владимир Семизоров».

Консультирование музыковедов и журналистов, персональная выставка, посвященная столетию со дня рождения великого русского певца Федора Ивановича Шаляпина, и вот, наконец, как итог многолетней кропотливой работы — книга, которую Н. Н. Гринкевич назвал «Строки, имена, судьбы».

Это — книга-исследование. Она во многом биографична. Истоки ее — в юности автора, когда начиналось его увлечение археологией, живописью, музыкой, литературой и историей, когда начиналась его коллекция. Одна из ее глав переносит нас в старую Софию, где Николай Николаевич родился, долгие годы жил, учился, закончил лицей, актерскую студию при Софийской Народной опере.

…Трудно себе представить, сколько людей в мире увлекаются в детском возрасте коллекционированием, но лишь для немногих это увлечение со временем становится постоянной потребностью, страстью, источником творческого вдохновения на всю жизнь, материалом для размышлений над прошлым, настоящим и будущим.

Со страниц книги говорит с нами время далекое и близкое, ставшее нашей историей. Георгиевские кресты, камергерский ключ, забытые фотографии и старые письма, автографы и рисунки, ноты, книги и журналы становятся поводом для увлекательных повествований.

Каждому исследованию, каждому открытию всегда предшествует удивление. Человек, не способный радостно удивиться при виде, скажем, потускневшего колокольчика с надписью «Дар Валдая», едва ли отправится в путешествие в глубь пашей истории на лихой тройке, под звон бубенцов, чтобы ответить на вопрос о том, кто же в действительности является подлинным автором стихотворения «Однозвучно гремит колокольчик»…

Каждый раз находка, порой совсем случайная, рождает поиск, открытие, а они задают новые загадки, и уже нет покоя коллекционеру-исследователю, пока не найдет он ответа, не свяжет разорванные нити, не восстановит разбитое временем зеркало, чтобы отразилось в нем то, что ищет он в своей коллекции, в старых энциклопедических словарях и справочниках.

Для Н. Н. Гринкевича «Дар Валдая», купленный им когда-то давно на шумном томском базаре, прозвенел отнюдь не однозвучно, ниточка от него потянулась сначала к птице-тройке, воспетой многими поэтами и композиторами России, потом к ямщику, замерзшему в морозной степи.

…Вернувшись из дальних странствий во Времени, я размышляю над тем, что увидел, узнал, думаю о книге «Строки, имена, судьбы». Она увлекает, будит воображение, заражает своей страстностью, ведет нас тропою поиска, дарит ни с чем не сравнимую радость открытия. Нельзя не заметить еще одной ее особенности о чем бы ни писал Н. Н. Гринкевич, о ком бы ни рассказывал, куда бы ни увлекал наше внимание, мы все время как бы слышим музыку. И не только потому, что во многих очерках речь идет о композиторах — П. И. Чайковском, И. О. Дунаевском, Л. Хамиди, Н. Гурилеве, о певцах Ф. Шаляпине, П. Райчеве, Л. Курганове, М. Баттнстини, Л. Кашаубаеве, К. Байсеитове, о песнях — «Однозвучно гремит колокольчик», «Акылбай", "Есть на Волге утес". Музыка звучит в самой ритмике авторского языка, в напевности и образности его речи.

И еще — в каждой строчке вы чувствуете любовь автора к тому, о чем он пишет. Эта любовь передается и нам. Книга "Строки, имена, судьбы" — это книга о вечном — о Родине, о добре, о красоте, поэтому она найдет отклик в сердцах читателей, не оставит их равнодушными.

И. Саввин

По книжным лавкам старой Софии

Счастливый день

Случилось это много лет тому назад, знойным июльским днем, которыми так богато щедрое болгарское лето.

Я даже помню день — это была пятница. Среди всех дней недели, словно близнецы, похожих один на другой, пятница занимала в моей жизни особое — почетное и привилегированное место и положение. От нее я ждал не обычных радостей и наград за свое мучительное недельное долготерпение. И надо сказать, она редко обманывала мои надежды. А если иногда и разочаровывала, то обязательно вознаграждала меня в следующий свой приход.

В этот день по традиции я обходил все букинистические лавки, скромно приютившиеся на шумных улицах Софии. Я часами бродил по базару, разыскивая среди пестрых скоморошьих балаганов, среди ларьков с фруктами и овощами, со сверкающими шеренгами расписных горшков, с отрезами веселого ситца допотопные тележки книжных старьевщиков.

Перед этим всю педелю я фантазировал! Мечтал о том, как в полутемном, душном закутке, роясь в словно обсыпанной мукой пыльной груде старых бумаг, я найду никем не замеченную библиографическую редкость, чудом уцелевшую уникальную книгу и — как предел мечтаний — обязательно с автографом автора.

И вот, наконец, я торжествовал над всеми прошедшими днями. Согласно всем календарям наступала очередная пятница. Ни свет ни заря она срывала меня с постели и, наполнив до краев неуемной энергией, выталкивала из дому.

Так было и в тот раз. Наспех одевшись, я отправился по давно знакомому, привычному маршруту.

Остановка первая — книжная лавка "патриарха" софийских букинистов — Лисичкина.

Лавка огромная, но книг в ней так много, что они давят, сжимают вас со всех сторон. Они везде. Они стоят на провисших, грубо сколоченных полках, ими забиты все углы. Они лежат на прилавках, у входа, на улице, занимают все верхнее помещение. Книги… книги… книги… Массивные, как каменные плиты, фолианты с затейливыми узорами на обложках, с золотыми обрезами, закапанные воском, бог весть из каких монастырей попавшие сюда древние псалтыри и служебники, крошечные, похожие на разноцветных колибри карманные словарики, путеводители чуть ли не по всем городам и странам мира, издания прославленных болгарских и русских книжников Данова и Чипева, Бакалова и Паскалева, Смирдина и Сытина, Маркса и Вольфа, знакомые с детства потрепанные подшивки "Нивы" и "Живописного обозрения", связки "Огонька" и "Нового мира".

В стороне от прилавка, на раскладном стуле сидит сам хозяин — девяностолетний Лисичкин, старейший букинист и знаток книги.

Так и кажется, что ом, как старое, высохшее дерево, порос мохом, припудрен пылью годов, как стоящие на его полках книги. Глядя на него, не верится, что этот древний гном на своих скрюченных подагрой ногах каждое воскресенье проходит многие километры, поднимаясь по горным тропам к сверкающим на солнце снежным вершинам Витоши. За прилавком — оба сына Лисичкина. Они удивительно похожи на молодых фавнов. Не удивлюсь, если узнаю, что в обеденный перерыв, цокая мохнатыми копытцами, они весело уносятся к прохладным лесным ручьям, в зеленую, таинственную сень. Оба продолжают начатое отцом дело. Любят и знают его. Оба — мастера втридорога навязать начинающему собирателю совершенно не нужную ему книгу. С новыми покупателями сдержанны, утонченно вежливы, полны чувства собственного достоинства. Со старыми — на короткую ногу.

С Лисичкиным и его сыновьями я нахожусь в самых приятных отношениях. Мне открыт доступ к полкам, я могу часами рыться в сокровищнице книг. Если среди недели вдруг появится нужная мне книга, она непременно будет отложена до моего прихода. Продать мне книгу и даже чуть-чуть уступить в цене — не жалко: Лисичкины знают — она идет в хорошие, верные руки.

В раскрытые двери врывается уличный шум и говор. В лавке же, точно в пещере волшебника, время замедляет свой бег. Здесь властвуют книги.

Сняты с полок десятки томов, просмотрены все последние поступления.

Ничего! Ни одной книги, при виде которой учащенно и радостно забилось бы сердце, перехватило бы в груди дыхание.

Старый Лисичкин нервно ерзает на стуле, раздраженно брюзжит:

— Эх, вы, молодежь! Совсем потеряли уважение к книге! Книга — это та же женщина. Вот выйди на улицу, посмотри — сколько кругом женщин — и красивых, и похожих на старого крокодила, вроде меня. И попробуй найди среди них любимую, ту, что тебе дороже всех! За книгой, как за женщиной, надо охотиться, бегать, искать, ухаживать, страдать, нежно любить…

По расшатанной скрипучей лестнице Лисичкин поднимается в верхнее помещение магазина. Я же с пустыми руками покидаю его лавку, невольно вспоминая прошлую пятницу, когда, сияющий и счастливый, как именинник, я нёс от него все двенадцать томов "Истории государства Российского" Карамзина, изданных в 1834 году иждивением книгопродавца Смирдина и отпечатанных в Санкт-Петербурге, в типографии вдовы Плюшар с сыном. Вот это была пятница! Не чета сегодняшней.

Маршрут продолжается. В строго определенном порядке обхожу все лавки букинистов, как гончая по следу, ношусь от одного старьевщика к другому.

Ужасная пятница! Неудача, как злой рок, преследует меня. Последняя надежда — забежать к ничем не знаменитому Павлу Ивановичу.

Павел Иванович степенно торгует каждый день на базаре самодельными кульками, старыми газетами и журналами, потрепанными учебниками, по которым постигало бездну премудрости не одно поколение школьников. Интересных книг у Павла Ивановича никогда не было. Все букинисты над ним посмеивались, за полную безграмотность называли его "профессором" и в шутку посылали к нему чем-либо не поправившихся им покупателей.

Павел Иванович — конечная остановка моего сегодняшнего маршрута. Кто знает, а вдруг счастье улыбнется мне из связки старых газет… Бывают же в жизни чудеса!

Без особого азарта перебираю бумажный хлам "великого коммерсанта". Как обычно — ничего примечательного.

И вдруг… что это? Между газетами лежит малюсенькая серенькая книжечка — "Новая художественная библиотека. М. Ю. Лермонтов — "Ашик-Кериб" — болгарский перевод, издание 1916 года… Как она сюда попала? Машинально переворачиваю первую страницу и… О, чудесное мгновенье! Забыты все неудачи прошедшего дня. Вот это находка! Судите сами — над фамилией Лермонтова во весь лист помещен портрет его не менее великого современника Николая Васильевича Гоголя!

Не верю глазам! Копеечная книжечка превращается в библиографическую редкость. Небрежность корректора, незнание либо рассеянность редактора сделали ее уникальной.

Помню, долгое время я охотился за книжками пловдивского книгоиздательства "Отец Паисий", надеясь встретить обратный вариант — портрет Лермонтова с подписью "Гоголь". Так и не встретил. Видимо, такие книжные курьезы бывают не часто…

У древних стен

Эти две крохотные площади, каким-то чудом затерявшиеся в кипучем торговом центре Софии, жили по-добрососедски, обособленной, размеренно неторопливой жизнью. От бурных страстей и суеты внешнего мира их надежно оберегали, словно крепостной стеной, тесные ряды домов, с незапамятных времен тщетно скрывавших под многослойной косметикой морщины своих старых, одряхлевших лиц.

Лубок

В облике площадей, в самой их атмосфере ощущалось нечто неуловимо привлекательное. Это были владения букинистов и антикваров. Переступив их заветные границы и испытав однажды трепетное волнение поиска и ни с чем не сравнимую радость находок и открытий, многие неожиданно для себя становились вдруг убежденными и неисправимыми романтиками, отдавались во власть светлых чар сказочного царства книг и древностей.

Почти все пространство первой площади занимал местами довольно глубокий и неровный провал — печальный итог неоднократно начинавшихся и ни разу не доведенных до конца археологических раскопок. Из него вырастала и поднималась ввысь крутоплечая кирпичная кладка, увенчанная покатым черепичным куполом, тяжелая, громоздкая башня — ротонда одного из древнейших памятников зодчества Болгарии — храма святого Георгия Софийского, на протяжении столетий бывшего и баней Ульпии Сер дики, и турецкой мечетью Гюл-Джамия.

Лубок

Рядом на соседних улицах стояли чтимые многими поколениями софийцев скрытые от взоров многоэтажными фасадами новостроек старинные церковки Петки Самарджийской, Параскевы Старой, Николы Большого — с затейливо резными, вызолоченными иконостасами, с ярким и сочным многоцветием красок прославленных самоковских и тревненских мастеров, с заливчатыми колокольными перезвонами.

Лубок

Георгиевский же храм стоял в молчаливом одиночестве, заброшенный, опустевший, всеми забытый. Он безропотно нёс бремя веков, жил своим уходящим в бесконечность прошлым, храня память о железной поступи, римских легионов, о долгих беседах, гулко раздававшихся под сводами калдариума[1] о войнах и битвах, о кровавых опустошительных нашествиях иноплеменников. На развалинах его стен рос кустарник, из расщелин тянулись к солнцу молодые побеги деревьев, под стрехами заботливо выводили свое потомство ласточки, а в черные пустые глазницы окон, нарушая безмолвную тишину, залетали в ненастье голуби и стаи воробьев.

Лубок

В предвоенные и в первые послевоенные годы почти каждый день на площади останавливались для короткого привала бродячие городские книгоноши, не имевшие, не говоря, уже о собственных лотках или тележках, даже своего постоянного места на улице. В тени старых вязов, на приземистой каменной ограде они раскладывали свой товар, безошибочно рассчитанный на вкусы широкого читателя. Это были увлекательные приключенческие романы Густава Эмара, Луи Буссенара, Генри Хаггарда, Эмилио Сальгари, капитана Марриэта, головоломные детективы Эдгара Уоллеса, нескончаемые копеечные серии берроузовского "Тарзана", либо сентиментальная беллетристика в духе "Старой девы" Марлит, "Улле карлика" Вики Баум, "Ты — любовь" Оливии Уэдсли, "Маленького лорда Фаунтлероя" Френсис Бернет.

Книгоноши зарабатывали очень незначительные проценты с общей выручки, получая на комиссию книги непосредственно от издателей, иной раз совсем еще свежие, пахнущие типографской краской. Вникать в премудрости и тонкости букинистического дела им не было никакой необходимости. Они просто обходили стороной эту малопонятную и слишком сложную для них область книжной торговли.

И все-таки мне однажды посчастливилось — удивительно и неповторимо. У словоохотливого книгоноши Василия Дронова, обладавшего редчайшей способностью останавливать и заговаривать прохожих, я приобрел неведомо каким путем попавшую к нему целую стопку русских народных лубков, изданных во второй половине прошлого века в Москве книгопродавцами Сытиным, Губановым, Шараповым, Манухиным, Пресновым, братьями Куприяновыми.

Все лубки были в красочных обложках, с интригующими броскими заголовками — "Достоверные приключения капитана Хватова, или прекрасная Сита — дочь Багавапурского магараджи", "Битва русских с кабардинцами, пли прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа Андрея Победоносцева", "История о храбром рыцаре Францыле Венцнане и о прекрасной королеве Ренцывене", "Пан Радич, или страшные ночи за Днепром", "Месть гетмана, или таинственный монах", "Страшная красавица, или три ночи у гроба", "Разбойник — тигровая лапа". На титульных листах почти всех книг стояла, видимо, редакторская виза — "переводит Ст. Тинтеров". Чем не открытие — значит, наши лубки переводились на болгарский язык, печатались болгарскими издательствами.

Двум лубкам — шестнадцатому изданию Сытина и восемнадцатому изданию Губанова — повести крепостного писателя Матвея Комарова "О приключении английского милорда Георга и бранденбургской маркграфини Фредерики Луизы, с присовокуплением к оной истории бывшего турецкого визиря Марцимириса и сардинской королевы Терезии" я не задумываясь отдал пальму первенства.

Подумайте — не говорит ли вам о чем-нибудь это неимоверно помпезное, длинное заглавие?

Вспомним несколько строк из поэмы Некрасова "Кому на Руси жить хорошо". Из поэмы, в которую, по свидетельству Глеба Успенского, поэт вложил все свои "сведения о русском пароде", собиравшиеся им "по словечку в течение двадцати лет" [2].

Эх! Эх! Придет ли времечко,

Когда (приди, желанное!..)

Дадут понять крестьянину,

Что розь портрет портретику,

Что книга книге розь?

Когда мужик не Блюхера

И не милорда глупого —

Белинского и Гоголя

С базара понесет?

Так, с легкой руки Некрасова, повесть о злоключениях английского милорда вошла в историю русской литературы с репутацией весьма нелестной.

Глупость "Милорда", действительно, очевидна с первых же строчек книги: "В прошедшие времена, когда еще европейские народы не все приняли христианский закон, но некоторые находились в баснословном языческом идолослужении, случилось в Англии с одним милордом следующее странное приключение". Далее следуют три части повести. К первой, основной части, главным, узловым событием которой является таинственная встреча милорда с маркграфиней Фредерикой Луизой Бранденбургской, "присовокупляются" вторая — "История Марцимириса и Сардинской королевы Терезии" и третья — "История Фердинальда о трех итальянских дамах Гевии, Маремисе и Филии". Суть повествования заключается в том, что, дав слово маркграфине, милорд обязуется хранить верность ей в течение долгих шести лет. Только по истечении этого испытательного срока он сможет, наконец, стать ее законным супругом.

С трудом поддаются описанию все неимоверные приключения и перипетии, выпавшие на долю разнесчастного милорда, все козни злых духов, все искушения, которые он с завидной стойкостью вынужден преодолевать на каждом шагу.

Досталось "Милорду" и от Белинского. "О, великий Георг! Ощущаешь ли ты, с каким грустным, тоскливым и вместе отрадным чувством беру я в руки тебя, книга почтенная, хотя и безмысленная! — писал он в рецензии на повесть Комарова, идентифицируя себя с рядовым читателем самого обывательского толка. — … Помню тот день незабвенный, когда, достав тебя, уединился я далеко, кажется, в огороде между грядками бобов и гороха, под открытым небом, в лесу пышных подсолнечников… Быстро переворачивал твои толстые и жесткие страницы, всей душой удивляясь дивным приключениям, такой широкой кистью, так могуче и красно изложенным… Передо мной носился образ твоей прекрасной, о Георг, маркграфини, которая наполнила меня таким нежным, трепетным чувством удивления к своей дивной красоте и женственному достоинству, что, мне кажется, не посмел бы дотронуться до рукава ее богатого платья!.. И как любили тебя женщины, как навязывались они сами на тебя, о стократно счастливый милорд аглинский! И Елизабета, твоя обрученная, и маркграфиня, твоя возлюбленная, и королевна арапская, и королевна гишпанская — сколько их, и все королевны!.. А ты, несчастный, визирь турецкий, злополучный Марцимирис, помнишь ли ты, как сострадал я тебе, когда лукавый черт отбивал у тебя твою прекрасную жену, королевну сардинскую, Терезию… О, как я рад был, когда, наконец, наградилась ваша примерная верность, образцовые любовники, каких кет более в наш ветреный и, как уверяет какой-то журналист, в наш положительный, индюстриальный, антипоэтический век, в который поэтому уже невозможны ни "Милорды аглинские, ни "Аббадоны"… Книжица украшена портретом аглинского милорда Георга: Какая-то рожа в парике и костюме времен Петра Великого. Сверх того, к ней приложены четыре картинки: это уж даже не рожи, а бог знает что такое. Вот, например, на первой изображен под чем-то похожим на дерево какой-то болван с поднятыми кверху руками и растопыренными пальцами; подле него нарисована деревянная лошадка, а у ног две фигуры, столько же похожие на собак, сколько и на лягушек, а под картиной подписано: "Милорд от страшной грозы кроется под дерево и простер руки, просит о утолении бури". Сличите эти картинки всех изданий — вы ни в одной черточке не увидите разницы: они оттискиваются на тех же досках, которые были вырезаны для первого издания. Вот что называется бессмертием!" [3].

Что же нам известно об авторе повести о приключениях милорда? Несмотря на скудость сведений, все же достаточно подробно рассказала о нем первая "Советская литературная энциклопедия", выходившая в 1931 году под редакцией А. В. Луначарского. Она же воспроизвела титул первого издания повести и портрет милорда, столь красочно описанный Белинским.

"Матвей Комаров, "Житель города Москвы" — лубочный писатель XVIII века. Биографических сведений о нем не сохранилось. На основании его газетных объявлений, предисловий и посвящений к его книгам можно предположить, что он был крепостным и служил домоуправителем. Главные произведения Комарова: "Обстоятельное и верное описание жизни славного мошенника и вора Ваньки-Каина и французского мошенника Картуша" (1779 год), "Повесть о приключениях Английского милорда Георга и о Бранденбургской маркграфине Фредерике Луизе" (1782 год). Для Комарова как лубочного писателя характерны его романы "Ванька-Каин" — обработка анонимных биографий Ваньки-Каина[4], "Милорд Георг" — тоже обработка рукописной повести XVII века под названием "История о милорде Гереоне" и "Невидимка".

Романы Комарова выдержали бесконечное количество изданий, особенно "Милорд Георг", который дожил без всяких изменений (лишь с некоторой модернизацией стиля) до XX столетия; последнее издание "Милорда" в 1918 году было конфисковано.

Комаров вполне сознательно ориентировался на "низкого" читателя… "Ныне любезные наши граждане, — говорит он в предуведомлении к "Ваньке-Каину", — не только благородные, но средней и низкой степени люди, а особливо купечество весьма охотно в чтении всякого рода книг упражняется". Потребителями Комарова были купечество, мещанство, дворовые, грамотные крестьяне.

…Вместе с лубочной, или вернее с долубочной литературой… романы Комарова противополагались придворной литературе, обслуживавшей узкую прослойку культурного дворянства. Позднее Комаров был прочно загнан в лубок, уже не имевший возможности конкурировать с высокой литературой, и его имя забывается историками литературы.

Очень внимательно к Комарову в девяностые годы относился Лев Николаевич Толстой, изучал причины его успеха, считал его самым распространенным в России писателем и называл свои романы "Георгами".

Бесспорно признавая сегодня примитивизм, невысокий идейно-художественный уровень большинства книжных лубков (главным образом это и вызывало законную тревогу лучших русских умов), мы, однако, не можем отрицать того, что на определенном отрезке времени именно они были единственной печатной книгой, по которой постигало грамоту русское крестьянство. Лубки стали как бы промежуточной, переходной ступенью от монополии устного народного творчества, от псалтыря и часослова к повестям Пушкина и Гоголя, к рассказам Лескова, Толстого и Короленко, к басням Крылова, к научно-популярным, просветительским сериям чертковского книгоиздательства "Посредник".

Благодаря неутомимой деятельности многотысячной армии "книжных миссионеров" — офеней, лубок попадал в самые глухие, заброшенные уголки. И здесь он делал свое все-таки небесполезное дело — пробуждал дремлющую фантазию, окрылял мечту, уводил в диковинные города и страны, открывал такой неправдоподобный, наивно вымышленный и поэтому еще более привлекательный для его читателей мир "возвышенных" чувств и слов, рыцарских подвигов II неизменно торжествующего благородства.

В воспоминаниях крупнейшего русского издателя Ивана Дмитриевича Сытина "Страницы пережитого" мы читаем: "Приключения, опасности, торжество над врагами и подвиги пленяют воображение. Проходят целые столетия, а художественное обаяние этих образов не теряет своей силы.

Такой же притягательной силой обладали многие другие народно-лубочные произведения более поздней эпохи: "Повесть о милорде английском Георге", "Францыл Венециан" и другие.

Для народа был уже доступен и Толстой, и Пушкин, а "глупый милорд", как назвал его Некрасов, так прижился в русской деревне, что еще долго не хотел уходить из нее" [И. Д. Сытин. Жизнь для книги. М., Государственное издательство политической литературы, 1962.].

Письма, адресованные нам

В конце узкого, темного пассажа, соединявшего площадь с огибавшей ее оживленной магистралью, стояли три небольших шкафчика, с чисто символическими запорами. Здесь вел букинистическую торговлю инвалид первой мировой войны, именуемый всеми книголюбами — бай [Бай — почтительно-дружеское обращение к старшим; дядя.] Иваном. Как каждый уважающий себя букинист, он имел свои причуды. Так, например, он придавал особое значение библиотечным печатям, ярлыкам, экслибрисам, дарственным посвящениям и просто подписям бывших владельцев книг. Все эти атрибуты, с его точки зрения, повышали коллекционную ценность, а, следовательно, и стоимость самой книги, придавали ей определенную уникальность.

В принципе с этим можно было согласиться, тем более, что поиск подобных экземпляров превращался в очень увлекательное и азартное занятие.

Не обошло это увлечение и меня. В результате на мои книжные полки встали: "Сенсации и замечания Госпожи Курдюковой за границею дан л’этранже" Мятлева с великолепным цветным экслибрисом художницы Елизаветы Бем; изданный в Петербурге в типографии Эдуарда Праца в 1852 году седьмой том "Истории государства Российского" Карамзина с ярлыком "из библиотеки Григория Петровича Данилевского"; "Литературно-критические характеристики" Протопопова с печатью известного классика болгарской литературы Тодора Влайкова; сборник стихотворений Аполлона Майкова с печатью крупнейшего русского библиофила, обладателя одного из лучших книжных собраний в России — Рудольфа Минцлова. Одна из наиболее достопримечательных книг этого раздела — напечатанная в Москве в 1783 году "Иждивением Н. Новикова и Компании" "Ахукамукхамы талым набы, или книга богословии магометовой во увеселение меланхоликов" с ярлыком "Из библиотеки для чтения А. Смирдина".

Как известно, все огромное предприятие петербургского книгопродавца Василия Алексеевича Плавильщикова — магазин, типография и библиотека (одна из первых в России коммерческих библиотек) — в 1825 году перешло к продолжателю его дела, выдающемуся издателю и библиографу Александру Филипповичу Смирдину, в котором Белинский увидел "книгопродавца с благородным самолюбием, для которого не столько было важно нажиться через книги, сколько слить свое имя с русской литературой, внести его в ее летописи"[5].

В 1831 году Смирдин, ликвидировав магазин Плавильщикова, переезжает в новое помещение на Невском проспекте, в котором размещаются весьма солидная по тем временам библиотека и книжная лавка, завоевавшая вскоре известность как модный литературный салон. По этому поводу "Северная пчела" писала: "На Невском проспекте, в прекрасном новом здании, принадлежащем лютеранской церкви Св. Петра, в нижнем жилье находится книжная торговля г. Смир-дина. Русские книги в богатых переплетах стоят горделиво за стеклом в шкафах красного дерева, и вежливые приказчики, руководствуя покупающих своими библиографическими сведениями, удовлетворяют потребность каждого с необыкновенной скоростью. В верхнем жилье над магазином устраивается библиотека для чтения, первая в России по богатству и полноте… Сердце утешается при мысли что, наконец, и русская наша литература вошла в честь и из подвалов переселилась в чертоги. Это как-то воодушевляет писателя"[6].

Библиотека Смирдина отпускала книги для чтения на дому. На ярлыке, наклеенном под номером 890 на "Ахукамукхама талым набы", указаны условия подписки: "За год — 10 рублей серебром, за полгода — б рублей серебром, за три месяца — 4 рубля серебром, за месяц — 2 рубля серебром. За чтение книг с журналами — 20 рублей серебром. Новые книги держать не более двух недель".

Коллекционная практика изобилует множеством самых невероятных историй, случайностей, неожиданностей, удивительных совпадений.

Вот пример этому. В конце "Ахукамукхамы", переведенной с французского языка революционным просветителем, единомышленником Радищева, "вольнодумцем" Федором Васильевичем Каржавиным и разрешенной к изданию "коллежским советником, красноречия профессором и ценсором" печатаемых в университетской типографии книг, первым реформатором русского правописания Антоном Алексеевичем Барсовым, стоит подпись одного из ее последних владельцев: "30 августа 1917 г. прочитал сию сказку протоиерей Евфимий Малов. Казань".

Экслибрис работы Елизаветы Бем

Книгу эту вместе с номерами газеты "Наши дни" за 1905 год я действительно получил из Казани. И как же я был ошеломлен, когда через несколько лет, разбирая пачку старых открыток, присланных мне из Петропавловска-Камчатского, я вдруг увидел среди них рождественское поздравление с традиционным благовествующим ангелом, посланное в начале века в Казань на Первую Академическую улицу протоиерею Малову. А еще через какое-то время я получил из Риги пасхальную открытку, адресованную в те же годы, видимо, протоиереевской дочери — Марии Ефимовне Маловой.

Библиотечный ярлык

Так скрещиваются иной раз самым неисповедимым образом пути коллекционных находок.

Больше всего хлопот причинила мне увенчанная шестнадцатизубцовой графской короной геральдическая печать Николая Александровича Кушелева-Безбородко, поставленная им в середине прошлого века на титул "Краткой истории России с начала и до наших дней" аббата Перэна. Книга увидела свет в Париже в 1804 году. Долгое время мне никак не удавалось узнать хоть что-нибудь о Кушелеве-Безбородко. Я знал лишь, что в 1911 году по инициативе Императорской Академии Художеств издательством товарищества Голике-Вильборг был выпущен альбом, посвященный его картинной галерее.

Разуверившись в собственных силах, я, наконец, решил обратиться в Эрмитаж. Вскоре на мое письмо пришел любезный ответ от заведующей отделом истории западноевропейского искусства Государственного Эрмитажа К. Ф. Асаевич. Вот что она мне писала: "…отвечаем Вам на Ваш запрос относительно галереи Н. Л. Кушелева-Безбородко и о нем самом. Посылаем Вам выдержки из вступительной статьи М. М. Далькевича к альбому "Императорская Академия Художеств. Галерея графа II. А. Кушелева-Безбородко", в которых Вы найдете ответы на интересующие Вас вопросы.

В дополнение к этим выдержкам можем сообщить, что значительная часть собрания картин галереи после Великой Октябрьской революции поступила в 1922 году в Эрмитаже, другая часть находится в Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина (Москва)". Дальше следуют выдержки: "Подобно большинству наших частных собраний, галерея Кушелева-Безбородко возникла в царствование императрицы Екатерины II. Сам князь Александр Андреевич Безбородко, основатель галереи, в письмах к Воронцову в 1795 г. так излагает историю своих приобретений: "Испытав в жизни моей всякого рода мотовства, вдруг очутился охотником к картинам. Я получил картины из коллекции Орлеанского герцога, три из кабинета Шуазелева и несколько других…

…Словом, с моим жарким старанием, с помощью приятелей и с пособием в 100 тысяч, издержанных мною, менее трех лет составил я хорошую коллекцию, которая числом и качеством превзошла Строгановскую… есть у меня Сальватор Роза, какого и в Эрмитаже нет…"

Но как ни "жаден" собиратель галереи на итальянские картины — именно эта часть собрания и является наиболее слабой и тех "весьма добрых картин итальянских", о которых упоминается в письме, нет в дошедшем до нас собрании…

Отсутствие картин, упомянутых в письме, объясняется еще и тем, что галерея претерпела много превратностей и изменений. После смерти основателя ее… умершего бездетным, галерею поделили между собой его племянницы графиня Кушелева и княгиня Лобанова-Ростовская. Впоследствии часть, принадлежавшая гр. Кушелевой, в свою очередь распалась на две части, перешедшие к сыновьям её Александру и Григорию. Первый из них, граф Александр Григорьевич, не только пополнил свое собрание покупкой почти всей галереи кн. Лобановой-Ростовской, но… приобрел целую массу новых художественных произведений… Дом его на Гагаринской набережной представлял собой целый музей… По смерти гр. Александра Григорьевича это богатое собрание опять распалось и пошло в раздел между сыновьями Григорием и Николаем. Часть первого после его смерти была распродана с аукциона в Париже в 1869 г. К счастью, иная судьба постигла ту часть коллекции, которая принадлежала его брату.

Граф Николай Александрович Кушелев-Безбородко родился в Петербурге 28 ноября 1834 г. По окончании Пажеского корпуса он поступил в Кавалергардский полк, но, скоро оставив службу, отправился в заграничное путешествие и… тратил значительные… средства на приобретение художественных произведений, собирая, главным образом, картины новейших, современных ему западноевропейских художников.

Он умер в Ницце 11 апреля 1862 г., но в духовном завещании обеспечил свою галерею от последующих раздроблений… определив участь ее словами: "Картины и статуи передаю я в Академию Художест в для составления публичной галереи, открытой постоянно для художников и публики, допускаемых без стеснения в форме одежды".

Что же касается дарственных посвящений и надписей на книгах, то все эти "автографы", за редким исключением, не поддаются расшифровке. Как правило, они так и остаются неразгаданными. Конечно, жаль. Но взамен этого истинное наслаждение приносит игра собственного воображения, собственного творческого вымысла, рождающая подчас самые неожиданные варианты предположении и догадок.

Вот три примера, три задачи со многими неизвестными, три вопроса, которым суждено остаться без конкретных ответов. И, может быть, именно в этом заключается своеобразная прелесть следующих трех автографов.

Пример первый. Некто Дмитрий Жеков преподносит кому-то 14 августа 1893 года купленную им в Киеве, в книжном магазине Франца Иогансона (об этом говорит печать фирмы) "Иллиаду" Гомера в переводе Гнедича. Свой подарок он сопровождает посвящением: "В память вечной пылкости ума, в память желательных моментов".

Что скрыто в этих словах? Если воспоминания — то о чём? Если признание — то в чем? Если желание — то чего?

Нам никогда не разгадать их смысл. Он был понятен только автору восторженных строк и тому, а вернее — той, которой они посвящались. Маленькая интимная тайна двух людей. Она ушла вместе с ними.

Пример второй. На первой странице "Истории Суворова" Николая Полевого размашисто и коряво выведено: "Сия книга принадлежит сл. Осипу Никифорову Суворову". Что мы можем предположительно сказать о хозяине книги? Дальнее ли родство связывало его с великим полководцем, или он был просто его случайным однофамильцем? Что значит — сокращенное и, наверное, очень важное для нас "сл."?

И, наконец, пример третий. Загадка неизвестного, начертавшего на титуле пьесы Леонида Андреева "Царь Голод" слова сурового приговора: "Придет Царь Голод и снесет к черту буржуазный мир, построенный на слезах детей, рабстве человека и безумных тратах кровопийцев-капиталистов. Петербург, 1914 год". Росчерк фамилии — не понятен…

Как-то, привычным жестом вскинув беспалую ладонь правой руки к полям выгоревшей фетровой шляпы и многозначительно хмыкнув в молодцеватые завитки унтер-офицерских! усов, бай Иван вручил мне два номера литературно-художественного журнала "Жар-птица". Этот журнал издавался в Германии в двадцатые годы, в кратковременный период необыкновенно интенсивной культурной жизни "русского" Берлина, в котором в то время жили и работали Эренбург, Андрей Белый, Алексей Толстой, Шкловский, Айхенвальд, Марина Цветаева, Ремизов, Пильняк.

В связи с этим небезынтересны несколько строк из воспоминаний Вадима Андреева "Возвращение в жизнь", тем более, что дальше рассказ пойдет об автопортрете и письмах его отца.

"Берлин оказался наводненным русскими интеллигентами — философы, писатели, музыканты, художники… Лечившийся за границей Горький жил в Саарове и редактировал выходивший в Берлине толстый журнал "Беседа". Приезжавшие сюда советские поэты Маяковский, Пастернак, Есении не только выступали перед местной аудиторией, но и издавали свои книги в Берлине… Необыкновенно богат был и русский театральный сезон. В течение одной зимы 1922–1923 годов в Берлине гастролировали Художественный театр в его лучшем составе, со Станиславским, Качаловым, Книппер, Москвиным, Вишневским; Таиров с Коонен и Церетели; студия Вахтангова с Михаилом Чеховым; Александрийский, поставивший пьесу отца "Профессор Сторицын"; процветала "Летучая мышь" Валиева; Качалов и Германова на литературных утренниках читали стихи Блока и Рабиндраната Тагора; Массалитинов создал театральную студию…" [Вадим Андреев. История одного путешествия. Повести. М., "Советский писатель", 1974.].

Журнал "Жар-птица" подробно освещал все наиболее значительные литературные и театральные события дня, публиковал стихи, рассказы, воспоминания, очерки, рецензии.

Мы быстро сошлись в цене. Я был рад покупке, тем более, что в одном из номеров была помещена последняя, напечатанная 29 марта 1919 года статья Леонида Андреева по поводу выставки Николая Рериха в Гельсингфорсе (Хельсинки), ранее нигде не опубликованные страницы его дневника и письма к известному в начале девятисотых годов московскому врачу, театралу, художнику и писателю автору монографии о Левитане и очерков по истории русского искусства — Сергею Голоушеву, обычно писавшему под псевдонимом Сергей Глаголь.

Об этих письмах у нас и будет речь. Это — шесть озорных, шутливых посланий, связанных единой сюжетной нитью.

Нарисовав свой портрет, Андреев всеми силами старается убедить Голоушева в необходимости как можно скорее поместить созданный им "шедевр" не куда-нибудь, а только в Третьяковскую галерею. В этой просьбе его поддерживают вымышленные персонажи — все бестолково путающий "отец Иеремия Шмидт" и скрывающая свое имя "прекрасная незнакомка". Вот, собственно говоря, вся нехитрая фабула писем.

Итак, перед нами письма Леонида Андреева к Сергею Голоушеву (с не большими сокращениями):

"Это номер четвертый, милый Сергей!

Четвертый, как псу под хвост — но я не сержусь, нет.

Я написал пастелью свой автопортрет. Мне он кажется замечательным, я ставлю его выше Серовского. Сделаем теперь скидку: 20 процентов на мое самомнение вообще, 12 на авторский экстаз, 23 процента на мое непонимание. Итого — 60 процентов. Остается 40. Если вычесть из сказанного: "замечательный и выше Серовского", остается все оке достаточно, чтобы признать портрет за произведение выдающегося автора — скажем просто: за шедевр.

Теперь вообрази пожар. Мой деревянный дом горит, и все мое имущество гибнет, и портрет, замечательный, со всею скидкой — также погиб.

При жизни моей мой автопортрет для всякого профана есть сущее… Мазня дилетанта. Наглость самоучки. Плоды досуга идиота. Всякому стыдно, когда смотрит, и говорит: "д-да, недурно и, знаете, даже похоже!" Но вообрази, что я умер и прошло 25 лет; мой портрет тогда — откровение. Главное, сам писал и, стало быть, выразил. Что? Все зигзаги души, все извивы беспокойной мысли и трепет фибр.

Воображай дальше. Взволнованный этим моим письмом, ты поспешно бежить к Грабарю и кричишь ему: что вы делаете? Вы с ума сошли? Безумцы! Андреев написал свой автопортрет, а вы не берете его в Третьяковскую. Безумцы! Ведь даром, и мало того: Андреев согласен платить три рубля в месяц за содержание портрета (можешь идти до четырех с полтиной). "Идиоты! — кричишь ты дальше, если тебя еще не выгнали: "что вы ответите суду истории? О, как мне вас жаль!"

Автопортрет Л. Н. Андреева

Вообрази теперь, что перепуганный со сна Грабарь — зовет горничную и кричит: скорее черо и пернила, я пишу Андрееву, скорее, пока не погибло в огне все его имущество! И вот ты спас от гибели шедевр.

Проникнись, Сергей, пропитайся, читай письмо десять-двадцать раз, если сразу не захватит, а я буду ждать у окна и смотреть на дороги, откуда приходит почтальон.

27 февраля 1915 г."

"Номер пятый — как псу под хвост Вообрази, что я покончил с собой. Как объяснить? Как понять? (Записки я нарочно не оставлю, в чем моги выдать обязательство). Куда, броситься? К сочинениям? Но там все нарочно. Естественно — к портретам. Но каким? То я в поддевке, то усы кверху, то нежно гляжу на супругу и обнимаю многочисленных детей — вообще фотография.

Тогда бросаются к Репинскому. Идиллия, а не портрет. Вся надежда на Серовский — но и он обманывает законное любопытство почитателей. Элегия — да! Песня без слов, да. Но где здесь смерть, которая "уже сторожила несчастного писателя"?

Взгляни же на мой замечательный портрет — и ты сразу поймешь, почему этот человек покончил самоубийством. У него не было другой дороги, с такой физиономией в коричневых тонах только и остается, что кончить с собой. Ясно? Все стало понятно!

В Третьяковской толпа. Кого-то ищут. Кого? Грабаря? О, что такое Грабарь, разве сам бы он догадался. Ищут тебя. Ты в недоумении, ты еще не понял, зачем тебя ищут, ты прячешься на чердаке — и наконец, ты на крыше! Ты уже готов к гибели… но что это? Толпа преклоняет колена, к тебе воздевают руки и умоляют слезть. И в одной из протянутых рук — не кол из загорожи, не возжи, не метла из швейцарской, а огромный лавровый венок! Все рыдают. Ты на крыше плачешь так, что из желоба течет, и нервные дамы распускают зонтики.

А ночью приходит благодарить тебя моя тень. И говорит басом: не трясись, Сергей! Не корчись, Сергей! Привыкай ко мне. Я каждую ночь буду приходить и благодарить тебя. Перестань же трястись, Сергей. Завтра я опять приду в этот же полуночный час. Прощай и помни обо мне.

Неужели я тебя еще не убедил?

4 марта 1915 г."

"Это номер восьмой — как псу под хвост.

Речь в этот раз идет о моем замечательном автопортрете, о котором я уже имел случай сказать несколько слов.

Сергей Сергеевич! Я не стал бы утруждать Вас и заслуживать упреки в некоторой навязчивости, если бы вся семья моя, стоя передо мной на коленках, не умолила меня отказаться от естественного чувства самолюбия и гордости и еще раз попытаться пробить брешь в Вашем деревянном сердце. "Если ты не напишешь, — сказала мне мать, рыдая полным голосом, — то я напишу ему! Плюнь на него, козла, — продолжала мать, — что он молчит и не предпринимает шагов: ты перед своим талантом обязан, на тебя смотрит вся Россия".

Дело теперь в солнечных лучах. С наступлением весеннего времени и удлинением дня солнце начало ежедневно светить прямо на автопортрет, отчего краски выгорают и все сводится на нет. Если Третьяковская галерея не поторопится, то будет поздно: скоро на месте замечательного автопортрета останется одна бумага с несколькими невразумительными чертами. Поистине жутко смотреть, как уже теперь изменилось выражение лица, из энергичного и мрачно бодрого став кислым и даже как будто сонным!

А дни удлиняются, и вскоре поя сап с я мухи, которые, несомненно, его засидят! Пока их немного, мы мажем еще их отгонять и даже не дать им приближаться, но термометр показывает повышение температуры и зародыши мух очень быстро развиваются из своих личинок. Прямо скажу: лучше бы он сгорел во время пожара, нежели, выцветя, быть окончательно засиженным, на глазах семьи.

Сергей Сергеевич! Представьте себе эту картину: шедевр высокого искусства, замечательный памятник живописи и литературы — погибает под каким-то мушиным, пометом, потому что гадят мухи, бессознательно!

Умолкаю.

Готовый к услугам Вашим

Леонид Андреев. 6 апреля 1915 г."

"Милостивый Государь Сергей Сергеевич, г-н Голоушев!

Л. И. Андреев. Открытое письмо. Всемирный почтовый союз. Россия

Как человек, весьма преклонного возраста и к тому же священнослужитель, я бы побрезговал обращаться к такому общеизвестному афеисту и натуральному отрицателю всех основ, подобному Вам. Но, известясь о чине Вашем по табелю о рангах, нахожу в том смягчающее обстоятельство и уповаю, что подобно всем прочим статским советникам, к концу жизни Вашей наступит у Вас просветление, чему бывали примеры. Но после этой нотабены перейду к существу моего прошения, обязанного некоторой деликатной и даже необыкновенной случайности, имевшей место в позапрошлую пятницу, чему есть запись в моих мемуарах. Так, придя ко мне, просила моего опытного совета мамаша литератора и сочинителя Леонида Андреева, чтобы я вник в положение и осушил слезы многочисленной семьи, не считая домашних животных. Сколь мог я уразуметь, будто бы сын их, литератор, по болезни сделал чей-то автопортрет, замечательный по сходству и даже не уступающий Серовскому, но тут появились слухи в огромном будто бы количестве, подобно саранче, затмевающей солнце, и все это расстроило умственные способности ихнего сына, уже в изрядной степени разрушенные. И сколько я мог понять, просят они Вас от лица семьи, как доктора по внутренним и женским болезням, взять ихнего сына на Ваше врачебное попечительство, а этого автопортрета не брать и оставить для мух что ли или вообще для хозяйства и приплода. И насколько я могу упомнить, умоляют они Вас не держать ихнего сына в комнатах, а только в галерее или колидорчике; но если что напутал или они напутали, то по христианскому братолюбию уповаю на прощение. И еще просила их мамаша об одной милости, о которой даже затрудняюсь передать, как-то: будто Вы имеете такую власть и настроение, что даже можете повесить ихнего сына в этом колидорчике, чего они очень опасаются. За сим имею честь, Милостивый Государь, остаться Вашим молитвенником и не оставьте Вашим покровительством.

7 апреля 1915 г.

Священник О. Иеремия Шмидт".

"Анонимное письмо.

М. Г., Сергей Сергеевич! Как молодая женщина того типа, который Вам симпатичен, и при Вашем гуманном отношении к искусству, я не могу долее скрываться и должна открыть свою душу. Конечно, моя откровенность может показаться Вам странной, но я давно не придаю значения светским обычаям и правилам, тем более, что два года тому назад меня эмансипировал один знакомый зубной врач, оказавшийся негодяем. Не осудите же меня, дорогой Сергей Глаголь, и Вашим чутким сердцем поймите мое волнение, мою восторженность, за которую знакомые зовут меня Шарлотой Корде и истеричкой, так как жизнь полна клеветы, и это письмо к Вам, о котором знает только одна моя подруга, такая же восторженная девушка, как и я, уже подло истолковывается моими и Вашими врагами. Не обращайте на них внимания, и если к Вам будет звонить по телефону некто Петр Петрович, то просто скажите, что Вас нет дома.

Я бы о них не стала говорить, если бы вся эта семья не была так несчастна из-за автопортрета, с которым не знает, куда деваться при полном равнодушии музеев, тем более, что мухи и солнце уже отражаются на достоинствах кисти. Перед таким знатоком, как Вы, в вопросах святого искусства я не смею высказать мое скромное мнение, но мне и моей подруге автопортрет кажется замечательным, не уступающим известному портрету Серова… Серж, Вы должны его спасти от пожара и от мух! Я вчера была у них, и это ужасно, что делается: они не спят и почти не кушают и все только отгоняют мух и гадкую моль. Вы должны их спасти!

Сережа! Пупсик! Если ты ценишь любовь и ласки молоденькой и хорошенькой женщины, то немедленно пошлешь за автопортретом Грабаря для этой гадкой Третьяковской галереи… иначе я рассержусь на тебя, противный Сережка!.. Одно только твое слово, и я отдамся тебе, когда и где ты хочешь, хотя мне удобнее лично в Хамовниках, где я часто бываю, и ты узнаешь, что такое страсть испанки под знойным солнцем юга, и тогда ты узнаешь мое настоящее имя, которое тебя поразит. Пока пиши мне также анонимно до востребования на литеры X. 3. и только одно слово: да, и где ты хочешь, чтобы я отдалась, а также, пожалуйста, назначь точный час, чтобы я не ошиблась. Сережа, пупсик, я страстно жду твоего ответа!

Л. Н. Андреев. Шарж В. В. Каррика (Журнал "Леший", 1906)

Твоя доброжелательница X. 3.

Пост скриптум. Пожалуйста, не печатай этого письма в газетах и дай клятву молчать, а если позвонит Петр Петрович и вообще будет угрожать, то сообщи о нем полиции, он полиции боится, ничтожный трус!

П. П. С. И не верьте ему, если будет грозиться, что изобьет Вас на парадном, он не осмелится этого, и лучше пройдите через черный ход".

"Милый и достойный друг. Ты говоришь: прислать фотографию с автопортрета. Но разве это возможно. Разве сухая и холодная, равнодушная фотография сможет передать его скрытый смысл, его тайную красоту. Только музыкой, разве, я мог бы дать представление о разнообразии и удивительной дисгармоничности черт автопортрета. Сделай такой опыт: ночью, когда все спят, открой тихонько крышку рояля, зажмурься и изо всей силы бей обеими руками по клавишам; и когда за стеной начнуть кричать, и дворник будет ломиться в дверь, и сойдет внезапно с ума дремавший кот — ты получишь некоторое представление о действии моего портрета на ум и чувство толпы.

29 апреля 1915 г.

Крепко целую тебя. А как, брат, жаль Вандербильда: ведь он ехал покупать мой автопортрет — так и не удалось.

Твой Л."

Вот мы и ознакомились с опубликованными более полувека тому назад письмами Леонида Андреева.

Добавлю, что автопортрет действительно был написан и после смерти писателя, последовавшей 12 сентября 1919 года в деревне Нейвала, хранился в одном из музеев Финляндии.

В 1959 году вышли в свет воспоминания Корнея Чуковского. Прочитав главу о Леониде Андрееве, я вспомнил о его письмах к Сергею Голоушеву и, подумав, что они могут заинтересовать Чуковского, перепечатал их и послал Корнею Ивановичу.

Вскоре в Алма-Ату пришел ответ. "…Спасибо Вам за доброе отношение к моей книжке, — писал Чуковский, — книжка, по-моему, имеет больше недостатков, чем достоинств, клочковатая, неровная. Это только эмбрион книжки. Если доживу до второго издания, внесу в нее много нового — о Короленко, о Кропоткине и дам иллюстрации. Тогда она заиграет по-другому. За письма Леонида Андреева горячо благодарю. Я уже читал их, не помню где. Юмор в них вымученный. Они не отражают подлинного Андреева, но очень возможно, что я ошибаюсь. Если я буду в конце ноября в Москве, буду счастлив повидаться с Вами. Врачи шлют меня в санаторий. Еще раз спасибо! Преданный Вам Корней Чуковский"[7].

Одна фраза в этом письме — "они не отражают подлинного Андреева" — показалась мне странной. Она как бы перечеркивала прежние строки Чуковского, написанные им же в его воспоминаниях — "было очень много Андреевых, и каждый был настоящим".

Суждения современников о таланте и творчестве Леонида Андреева противоречивы. Скиталец называл его фантазию необузданной и дикой, талант — мрачным и трагическим.

Письмо К. И. Чуковского

Андрей Белый видел в его характере черты донкихотства: "Он был Дон Кихотом в прекраснейшем смысле".

"Виртуоз околесицы, мастер неправдоподобия, — желчно восклицал литературный критик Юлий Айхенвальд, — он только сочиняет, только вымышляет, и это у него выходит так явно, что сколько он ни старается, правда от него бежит"[8].

"Он был удивительно интересный собеседник, — неторопливо и обстоятельно ведет свое повествование Горький, — неистощимый, остроумный. Хотя его мысль и обнаруживала всегда упрямое стремление заглядывать в наиболее темные углы души, но — легкая, капризно своеобычная, она свободно отливалась в формы юмора и гротеска. В товарищеской беседе он умел пользоваться юмором гибко и красиво, но в рассказах терял — к сожалению — эту способность…"[9].

Правда, в 1909 году журнал "Сатирикон" выпустил небольшой том именно юмористических рассказов Леонида Андреева. Однако это издание событием не стало и новых лавров в венок славы писателя не вплело.

Андреев терял юмор в рассказах, но покорял им собеседников и рассыпал его сверкающими блестками в своих письмах.

Неправда ли — странное, на первый взгляд, распределение "форм юмора и гротеска"! Чем объяснить подобную неравномерность?

Если предположить, что для Андреева личная переписка была не просто средством общения и контактов, но являлась прежде всего неотъемлемой, органической частью его творчества, была одним из его жанров, то тогда все становится понятным.

В письмах, в конечном итоге также рассчитанных на широкого читателя, он компенсировал отсутствие юмора в своих рассказах и пьесах.

Во всяком случае, с их страниц встает перед нами совершенно иной Андреев, словно сбросивший с себя трагические, черные маски своих героев, с их скепсисом и болезненным мистицизмом, с их мучительным отчаянием и призрачными кошмарами. Так и кажется, что, выбравшись наконец из им же созданных лабиринтов помраченного разума и душевной тоски, он улыбнулся солнцу и свету. Эта улыбка сквозит в каждой строчке его балагурно-веселых эпистол к Сергею Голоушеву…

Подвижник книги

Большую часть второй площади занимали ряды бойких, звонкоголосых софийских цветочниц. Издали они напоминали живописный островок. Торговля здесь шла с утра и до позднего вечера. Она начиналась ранней весной с появлением первых подснежников и заканчивалась чуть ли не с наступлением первых заморозков.

На цветочный базар выходили полукругом отчаянно пропыленные магазинчики антикваров. Почти круглый год прилавки им заменяла улица. Для любителей старины прямо на тротуарах устраивались выставки антиквариата.

Но главной достопримечательностью площади были не цветочные ряды и не антикварные развалы, а букинистическая лавка Макавеева и, конечно же, сам Макавеев — букинист по призванию.

Он как сейчас стоит передо мной — этот трогательно странный пришелец из книжного космоса, неповторимо колоритный, совсем не смешной и не жалкий, а наоборот — в чем-то даже трагический образ книжного рыцаря.

Внешний вид его был непригляден. Более того — убог. Обывательские проблемы сезонных и демисезонных мод для него не существовали. Ветхое, потертое, перезалатанное пальто с английскими булавками вместо пуговиц, неопределенного цвета, некое подобие головного убора — таков был его неизменный наряд. Ходил он тоже какой-то чудной, ныряющей, спиралевидной походкой — не шел, а ввинчивался на ходу всей фигурой в пространство.

С убежденностью аскета он легко пренебрегал самым элементарным комфортом. Мог зимой ночевать в истопленной лавке на связках газет для того, чтобы ранним морозным утром, открыв глаза, увидеть не первые лучи солнца, блеснувшие в заиндевелых окнах, а ряды книг. Они были его солнцем, его воздухом, его неизреченной радостью, единственным смыслом, оправдывающим его существование. Он их любил бескорыстно, нежно, самозабвенно.

Эта неугасимая любовь прошла через всю его бесприютную, надломленную многими невзгодами жизнь, сделала ее, наверное, даже счастливой.

Надо было видеть Макавеева за прилавком. Так торговать книгами, как он, не умел никто. Это был дар, ниспосланный ему свыше. Он продавал их, почти не торгуясь, восторженно, словно выпускал на волю стаи птиц — летите, в добрый час! Небо и земля — все вокруг ваше!

Его знание букинистического Дела было глубоким, серьезным. Особенно хорошо он разбирался в старых русских и болгарских изданиях, в литературных альманахах и сборниках.

Макавеева никак нельзя было назвать общительным. Наоборот, с годами он все более и более замыкался, внутренне съеживался, становился похожим на нахохлившуюся под осенним дождем озябшую птицу. Но если темой разговора становилась книга, он тотчас неузнаваемо преображался. Его колкие, цепкие глаза загорались вдруг юношеским задором, он начинал говорить громко, упруго, весомо, образно — как прирожденный оратор. Увлекал собеседников, захлестывал их волной темперамента, воодушевления, ошеломлял красноречием, интеллектом, неиссякаемым обилием знаний.

И вы невольно забывали о всех его странностях и нелепых причудах. Но кончался разговор, и на ваших глазах происходило обратное превращение — Макавеев как-то сразу сникал, глаза его меркли, и весь он словно терял свои очертания, бледнел, сливался с книжным фоном.

Такой же необычной, как ее хозяин, была и лавка Макавеева. Он арендовал огромный подвал старинного дома. Это были какие-то запутанные, прорубленные в сплошной массе книг катакомбы. На каждом шагу вас подстерегали книжные обвалы, книжные тупики и… книжные откровения.

Неслышной тенью появлялся Макавеев перед покупателями, приветствуя каждого стандартной фразой:

— Прошу, я рад вам! Чем могу служить?

С каким театральным пафосом произносились эти слова, сколько в них звучало гордого величия — и не безосновательно, ибо Макавеев прекрасно знал, что редкий покупатель уйдет от него с чувством неудовлетворенности и разочарования.

Дела у Макавеева шли неплохо. На площади в любое время дня вы могли встретить любителей старины, книголюбов, собирателей древних монет, икон, оружия, бронзы, орденов и медалей, сосредоточенно и терпеливо перебирающих выставленный в лавках товар.

Здесь всех объединяли общие коллекционные интересы, волнения и радости. И казалось, что никогда и ни у кого не поднимется рука на этот по-своему счастливый всем дружелюбно открытый мирок мечтателей и фантазеров, восторженных чудаков и увлеченных кладоискателей. А между тем, каждую ночь с неведомым доселе чувством страха и обреченности город вздрагивал от непривычного, леденящего сердце воя сирен. Каждую ночь в небо вонзались настороженные лучи прожекторов. Начались лютые воздушные налеты на Софию. Пришла война. В одну из бомбежек погибла жена Макавеева, а прибежав как-то после ночи безумного ужаса к себе на площадь, он увидел груды дымящихся развалин, тлеющие обломки, черные догорающие скелеты домов.

Но, преодолев растерянность и отчаяние, надо было жить наперекор всему, чтобы заменить осиротевшему сыну мать, чтобы снова начать все с первой книжки.

И вот в разрушенном, онемевшем от горя, голодном и пустом городе остается одни Букинист. Каждый день в положенные рабочие часы, прислушиваясь к обманчивой тишине, он раскладывает на безлюдной мостовом обгорелые, жалкие остатки своих книжных сокровищ. И как ни странно, по редкие прохожие, с удивлением глядя на угрюмого, согбенного человека и на сидящего рядом с ним худенького малыша, покупали, казалось бы, совершенно не нужные им книги.

До книг ли было тогда, когда никто не знал, увидит ли он рассвет грядущего дня.

Их покупали ради того, чтобы хоть как-нибудь ощутить пульс угасающей жизни, чтобы воскресить воспоминания о недавнем мирном прошлом, создать иллюзию благополучия, вернуть надежду. Их покупали, наверное, ради того, чтобы выжить, чтобы обрести силы и пройти сквозь огненные круги испытаний.

Кончилась война. Миновали беды. И на одной из улиц Софии — столицы молодой республики, словно мифический Феникс, восстала из пепла новая книжная лавка Макавеева. В ней было по-букинистически пыльно, тесно и очень уютно.

Великий печальник болгарской земли

…Давно нет книжной лавки Макавеева, в помине нет уже и старой площади. Но книги, полученные из его рук тридцать с лишним лет тому назад, и по сей день одни из лучших в моей библиотеке.

Среди них — первый перевод на болгарский язык ершовского "Конька-Горбунка" Асе на Белковского и вышедшее в Париже в 1701 году "Историческое путешествие по Европе" Клода Жордана, "содержащее в себе всё, что есть самого достопримечательного в Московии". Это — запрещенные в России издания чертковского "Свободного слова", издания Ладыжникова и Гуго Штейница, лондонское издание "Пролога" Чернышевского, выпущенные в 1861 году в Берлине Николаем Гербелем стихотворения Пушкина, не вошедшие по цензурным соображениям в петербургское шеститомное собрание его сочинений, изданные в 1890 году на: рижским социально-революционным литературным фондом путевые заметки Джорджа Кениана "Сибирь и ссылка".

Множество, множество книг. Каждая из них могла бы стать темой для самостоятельного очерка. Я расскажу только о двух…

Этому "Евангелию поучительному на все недели года", переведенному со славянского и греческого на болгарский язык врачанским епископом Софронием, удалось избежать мытарств и странствий по городам и весям. До поступления в лавку Макавеева книга бережно хранилась, по всей вероятности, в чьей-то частной либо в церковной библиотеке. Хорошо сохранился обтянутый тисненной кожей деревянный переплет с двумя медными застежками, сделанный, как указывает надпись от 25 января 1863 года, "книгоповезателем" Ангелко Абаци. Окаймленные изящной орнаментальной виньеткой листы не потеряли своего первоначального молочно-серого цвета.

На первой странице "Евангелия" — гравюра с изображением парящего в облаках, закованного в латы ангела-хранителя с грозным мечом в руке и длинный заголовок. Из него мы узнаем, что прежний перевод Софрония, сделанный им очень "неразумительно", исправлен и переписан "на чисто болгарский язык" свиштовским учителем Теодором Теодоровым и напечатан "на душевную и телесную пользу православным христианам" Иованном Стояновым в книгопечатне Медакова в городе Новый-Сад в 1856 году.

Портрет Софрония Врачанского

Примечательно, что тираж этого издания был, видимо, регламентирован заранее проведенной подпиской. На последних страницах "Евангелия" напечатаны подробные списки всех "родолюбцев", изъявивших желание получить то или иное количество экземпляров и поддержать этим просветительное начинание, приобретавшее в условиях тягчайшего турецкого политического и духовного гнета огромный патриотический резонанс. Подписка обеспечила "Евангелию" тираж в тысячу с лишним экземпляров.

В списках указаны имена людей самого разного общественного положения, сплоченных единым душевным порывом — любовью к порабощенной отчизне, стремлением к свободе, к утверждению национального самосознания. Среди них — митрополиты и епископы, игумены монастырей, монахи и священники, иконописцы-зографы, почтенные граждане, учителя и учительницы, воспитанники школ, представители торговли и ремесел. В списках мы встречаем имя одного из видных деятелей болгарского национального Возрождения — крупного европейского ученого, издававшего свои труды преимущественно в Париже, автора известного в Болгарии школьного "Рыбного букваря" Петра X. Верона.

Курьезны "визитные карточки" некоторых подписчиков, например: "Родолюбивый и высокоученый в болгарском и в греческом языках учитель Александр Христов из Самокова — доброжелатель и любитель болгарского просвещения, в прилежании чудесно воспитывающий учеников своих, дабы те закончили школу учеными, а не неучами".

В чем же редкость этого "Евангелия", названного народом по имени его переводчика и составителя — "Софронием"?

Во-первых — ценность книги определяет ее тираж, как мы уже знаем, немногим превышавший тысячу экземпляров.

"Евангелие" было издано за двадцать один год до начала русско-турецкой освободительной войны 1877–1878 годов. Нельзя забывать о том, что эти два десятилетия принесли болгарскому народу непомерно тяжкие и гибельные бедствия — беспощадное подавление Апрельского восстания, содрогнувшая весь мир изуверская расправа башибузуков ["Сорви-голова" (турецк.). Отряды турецкой иррегулярной пехоты. В период турецкого ига были известны в Болгарии жестокостью, мародерством" насилием над мирным населением.] с жителями горных родопских сел Батак и Перуштица и т. д. Пылали залитые кровью города и села, рушились церкви и древние монастыри — светочи письменности и просвещения. Вогне пожаров гибли книги, гибли считанные тома "Софрония". Сколько их уцелело и дошло до наших дней — трудно сказать. Вряд ли много!

Однако ценность имеющегося у меня "Евангелия" заключается еще и в том, что оно является вторым изданием первой новоболгарской печатной книги, вышедшей в Рымнике в 1806 году. Она называлась "Кириакодромион: сиречь Неделник". В нее входили ранее составленные Софронием поучения и его перевод сочинения греческого проповедника Никифора Теотоки, впервые изданного в Москве в 1766 году.

Приступая к работе над "Кириакодромионом", Софроний уже имел за плечами солидный опыт переписки рукописных и старопечатных книг, составления церковно-богослужебных книг на основании разных источников, написания собственных к ним толкований, а также самостоятельный труд "Житие и страдания грешного Софрония" — замечательный литературный памятник, вошедший в историю мировой литературы.

Печатание "Неделника" началось 25 апреля 1806 года и закончилось через семь месяцев.

В своем обращении к болгарским патриотам с просьбой оказать ему носильную помощь в его "душеполезной деятельности" Софроний говорил: "До сих пор такой книги на болгарском простом языке в мире не было. Такие книги на простом языке имеют греки, и сербы, и валахи, и русские, и другие народы; только наши бедные болгары не имеют этого дара и потому темны в своем незнании.

Постараемся же выпустить ее в свет, и пусть это станет началом, надеюсь, что после нас еще много таких простых книг будет написано" [Проф. М. Арнаудов. Софроний Врачански. 1739–1813. Второе издание. София, 1947.].

"Софроние" сразу же завоевала популярность и любовь. Народ с гордостью взял в руки свою первую книгу, напечатанную не на церковнославянском, а на живом, современном ему болгарском языке. Это было началом новой болгарской письменности, новых языковых традиций, нового книгопечатанья.

Примечательно, что "Неделник" — единственная печатная книга самого Софрония. Все же остальные его труды — "Житие", "Исповедание православной веры" и "Гражданское позорище" так и остались в рукописях.

Первый перевод "Неделника" не был свободен от недостатков. В его тексте все же встречались, и довольно часто, церковнославянские элементы, от которых, наверное, даже самому Софронию было не так легко и просто освободиться. Только этим можно объяснить почин свиштовского учителя Теодора Теодорова, взявшего на себя редактирование и переписку соф ро — киевского перевода для второго издания "Неделника".

Титульный лист "Софрония"

Последние десять лет жизни Софрония прошли в Румынии. Только здесь он смог избавиться от издевательств и непрестанных гонений со стороны турецкой администрации.

С каждым годом укреплялся его авторитет как выдающегося общественного, политического, церковного и литературного деятеля национального возрождения. В период, предшествующий русско-турецкой войне 1806–1812 годов, Софроний становится представителем "Болгарского благотворительного комитета", занимавшегося оказанием моральной и материальной помощи болгарским переселенцам в Молдавию, Валахию и Новороссию и вербовкой болгарских добровольцев для формирования "Земского болгарского войска". Он встречается в Бухаресте с главнокомандующим русской Молдавской армией — с генералом И. И. Михельсоном, князем А. А. Прозоровским, князем П. Н. Багратионом, графом Н. М. Каменским, генералом от инфантерии М. И. Голенищевым-Кутузовым. Багратион даже посылает Софронию четыреста дукатов, сумму по тем временам немалую, надо полагать, для намечавшегося издания его нового перевода на болгарский язык книги "Театрон политикой, сиречь — Гражданское позорище".

В 1810 году в связи с начавшимся наступлением русской армии в Бухаресте печатается воззвание Софрония, в котором говорилось: "Отечески молюсь за вас, любезные чада мои — болгарские христиане, живущие на болгарской земле, здравствуйте, радуйтесь, ибо вот уже приходит радость общая для всей Болгарии, вот уже приближается спасение и избавление наше… Близок тот светлый день, который вы ждали четыреста лет. Но, о, род храбрый болгары и верные христиане, будьте стойкими, крепитесь, мужайтесь, с радостью дождитесь и усердно примите братьев наших христиан, идущих божею волей избавить вас… потрудитесь заготовить сахар, хлеб, ячмень, сено по возможностям вашим и встретьте их по обычаю христианскому"[10].

Но увы, не суждено было сбыться надеждам Софрония на близкое освобождение Болгарии от турецкого ига.

12 июля 1812 года "Великая армия" Наполеона, переправившись через Неман, вторглась в пределы России. Военные действия на турецком фронте были прекращены.

А через год не стало и усердного печальника о судьбах болгар — Софрония, епископа Врачанского.

О всенародной любви к нему, о его заслугах перед Отечеством говорится в посвященной ему панегирической оде, написанной в 1813 году учителем из города Трявиа Димитром Попским. Ода напоминает по своей форме русские вирши второй половины XVII века и любопытна еще и тем, что является первым поэтическим опытом на новоболгарском языке.

Вы можете прочесть ее в оригинале:

"Бог милость свою нам, владыко, являет.

Он тебя избрал, отче, нам постирь и учитель, о душах наших пекущагося и добрый рачитель!

Своим учением Ты на путь спасения наставляеши и под несносним игом дремлющих одобряеши.

…Имя твое загрьмело и будет грьмети в веки веков; Болгария

Тебе венец плете — а небеси уже готов.

При животе твоем да вьзкрьстнит разиареный наш лев, кой быстрим стремлением да изревет страшен рев!..

Всек услышай, к того гласа да бежит,

Десницу свою на врага да вооружить…

Всек вооруженною рукою и волею за вера да умре,—

Слава от людей, от Бога венец да преме!"

Бессмертие в песне

Тема следующего рассказа — писатель и поэт Александр Навроцкий, его книга "Картины минувшего" и напечатанное в ней стихотворение "Утес Стеньки Разина".

Словарь Брокгауза и Ефрона посвятил А. Навроцкому в 1897 году ровно двадцать две строчки. Столько же строк уделила ему и краткая советская литературная энциклопедия. Это значит, что творчество его знали раньше, что теоретически оно не забыто и сегодня. Да, только теоретически. Хотя — о каком же забвении можно говорить, если одно из лучших стихотворений этого автора, сто с лишним лет тому назад положенное на музыку, и сегодня звучит в широком, могучем, как весеннее волжское половодье, напеве.

Биографических сведений о Навроцком мало. Собирались они мною буквально по крупицам. Это неминуемо придаст повествованию схожесть с энциклопедической справкой, сделает его предельно лаконичным.

Александр Александрович Навроцкий родился в Петербурге 1 марта 1839 года. Учился он во Втором кадетском корпусе, а затем в Военно-юридической академии. Закончив ее, сложил по военно-судебному ведомству, занимая должность члена военноокружного суда.

В 1869 году в издательстве Маврикия Осиповича Вольфа выходит первый роман Навроцкого "Семейство Тарских".

В дальнейшем все опубликованное им подписывается псевдонимами Аиров, Норовский, Роцкий и чаще всего — Н. А. Вроцкий.

Составить хронограф его изданий и уточнить их наименования помогли каталоги старых российских библиотек.

В 1870 и в 1871 годах в журнале истории, политики и литературы "Вестник Европы" печатаются драматические хроники Навроцкого — "Царевна Софья", вышедшая вскоре отдельной книжкой в Вильно, и "Степан Разин", посвященная историку Николаю Ивановичу Костомарову.

Тот факт, что редакция одного из самых солидных и авторитетных русских "толстых" журналов, зарекомендовавшего себя сотрудничеством с такими писателями, как Тургенев, Гончаров, Островский, Данилевский, Боборыкин, Эртель, Алексей Толстой, Полонский, сочла возможным напечатать на своих страницах произведения начинающего литератора, достаточно убедительно говорит о серьезном отношении к его творчеству.

За свои драматические хроники Навроцкий был удостоен премии Бунины, учрежденной в 1871 году греческим консулом в Одессе Иваном Юрьевичем Вучиною в размере пяти-ста рублей. Историко-филологический факультет Новороссийского университета ежегодно присуждал ее за лучшие русские драматические произведения, представленные в рукописях.

С 1879 по 1883 год Навроцкий издает в Петербурге умеренно консервативный ежемесячный журнал "Русская речь", в котором печатаются его статьи, стихи и исторические драмы — "Последняя Русь", "Крещение Литвы", "Иезуиты в Москве" и драматическая хроника "Боярское правление". В 1881 году читатели знакомятся с новым сборником его стихов и драматических отрывков "Картины минувшего".

А. А. Навроцкий

После выхода Навроцкого в отставку в чине генерал-лейтенанта его литературная деятельность становится еще более продуктивной.

За сравнительно короткий срок, с 1894 по 1909 год, петебургские издательства выпустили в свет сборники его очерков и рассказов "Волны жизни" и "Светочи русской земли", трехтомник драматических произведений, трагедию в стихах "Государь — царь Иван III Васильевич", интереснейший сборник волжских былин и сказаний "По Волге" и драматическую быль в стихах "Коромыслова башня".

Этот список, свидетельствующий о профессиональной работоспособности и плодовитости Навроцкого, конечно, не может быть единственным критерием его талантливости. Но свое слово в русской поэзии Навроцкий все же сказал. Его лучшие произведения дожили до наших дней: это драматическая хроника "Степан Разин" и стихотворение "Утес Стеньки Разина", в 1864 году положенное на музыку талантливой пианисткой, участницей русского и польского революционного движения — Анной Григорьевной Рашевской, безвременно скончавшейся от туберкулеза в Швейцарии. И хроника и стихотворение отличались свободомыслием, масштабностью, стилистическими достоинствами.

Однако, в свое время они были подвергнуты критике. Так, например, в "Истории моего современника" Короленко пишет: "Надо заметить, что этот волго-разбойнический романтизм был тогда распространен не только среди радикальной молодежи. Правда, в наших кружках на вечеринках с большим одушевлением пели и тогда волжскую песню: "Есть на Волге утес", в которой говорилось о том, как Стенька Разин провел ночь на волжском утесе, думая свою "великую думу" о народной свободе, а на утро решил идти на Москву… Степан погиб, но свои думы заповедал утесу, а утес-великан все, что думал Степан, готов передать неведомому новому герою. Да, мы охотно пели и охотно слушали эту "удалецкую" песню, но… характерно, что написал ее некто Навроцкий, товарищ прокурора, делавший карьеру обвинительными речами в политических процессах, один из редакторов неважного журнальчика "Русская речь", где и была впервые напечатана эта песня".

В 1881 году, после выхода из печати сборника "Картины минувшего" (к этому сборнику мы еще вернемся) в "Отечественных записках" промелькнула анонимная рецензия. "Господин Навроцкий, — читаем мы, — не хочет знать никаких волнующих нас вопросов и тревог и предпочитает заниматься картинами минувшего. Это его дело, конечно, наш же долг именно только предупредить читателя, что г-н Навроцкий — человек не от мира сего. Не только "картины", даже люди у нашего поэта не от мира сего. Так, например, обращаясь к образам, он говорит:

Вы близки мне все; ведь в пылу вдохновения

Я с вами страдал, и любил и скорбел.

Склоняясь перед вашим величьем смирения,

Рыдая над грудой замученных тел.

Это пресловутое величие смирения слишком хорошо знакомо читателям, но в данном случае любопытно то обстоятельство, что г-н Навроцкий в пылу вдохновенья воспел Степана Разина и даже дважды — в стихотворении и в драме. Если не ошибаемся, чем другим, а "величием смирения" Разин не отличался.

В книге — черта, не лишенная выразительности, — приложен снимок с утеса Стеньки Разина, а в особом примечании объясняется, что такой утес действительно существует, и предание о нем тоже существует, г-н Навроцкий тут ничем не виноват, он передал в поэтической форме это предание, но не думайте, пожалуйста, не думайте, что он хочет поэтизировать Стеньку".

А вот мнение Иеронима Ясинского, писателя-демократа, автора литературных воспоминаний, напечатанных в журнале "Исторический вестник" в 1898 году. По его свидетельству, стихотворение Навроцкого "распевалось в 70-х и 80-х годах разночинной молодежью и имело значение русской марсельезы".

Автограф А. Навроцкого

"Русская марсельеза" — всего лишь два слова, по ими сказано все! Опоэтизированное волжское предание о Степане Разине Навроцкого и боевой "Марш марсельцев" Руже де Лиля, как побратимы, встали рядом. Причем, даже не в переносном, а в буквальном смысле слова. Раскроем изданный в Москве в 1906 году, составленный Л. Горбуновой иллюстрированный сборник "Песни борьбы". На его первой странице — "Марсельеза" в переводе Ладыженского, а дальше, среди стихов Рылеева, Бестужева, Некрасова, Огарева, Минского, Брюсова, переводов Шелли, Гейне, Беранже, Петефи, Мицкевича, Лонгфелло — "Утес Стеньки Разина" Навроцкого.

В воспоминаниях организатора Морозовской стачки Петра Анисимовича Моисеенко — ценнейшем памятнике русской рабочей мемуаристики говорится: "В тюрьме, начиная с 1880 года, я много читал. В одном из номеров "Вестника Европы" попалась мне драматическая хроника "Стенька Разин" Навроцкого. Прочитав первый раз, я был вне себя. Меня поразило то, как же нагло обманывают народ, выставляя Разима преданным анафеме разбойником за то, что он был мстителем за поруганную честь народную, за то, что боролся за вольную волюшку, звал народ сбросить вековые цепи рабства и желал только освободить народ из-под ига боярского.

Приходилось удивляться силе воли этого человека. Кто мог вытерпеть такие пытки? — Никто, один только Степан Тимофеевич Разин.

Верно сказал Разин, что волю-мать искоренить нельзя: гонимая, забитая повсюду, она в душах поруганных таилась и все ждала и дождалась кровавого расчета за былое.

Я бредил этим произведением не только в предварилке, но и в ссылке и на воле. Даже сейчас, в эти минуты, когда пишу эти строки, при воспоминании об этом произведении, я чувствую в себе прилив энергии, молодости и сил…"

На этом мы закончим полемику вокруг двух произведений Навроцкого, всколыхнувших умы и сердца его современников, оставивших след в русской литературе конца XIX века, и с чистой совестью снимем с книжной полки купленный у Макавеева сборник стихов и драматических отрывков "Картины минувшего".

Не скрою, глядя на эту внешне невзрачную книжку, я всегда испытываю чувство большого морального удовлетворения. Я рад, что именно этот экземпляр, в своем роде единственный и неповторимый, вернулся на Родину. Он странствовал долго. На его первой странице ясным, четким почерком Навроцкого написано: "Достопочтенному председателю Болгарского народного собрания Федору Ивановичу Тодорову в память посещения им града святого Петра в июле 1895 года от автора". Эта уже сама по себе интересная дарственная надпись является ключом к другим трем автографам Навроцкого.

Зная о том, что подаренная им Тодорову книга навсегда уходит из России, Навроцкий вписал на ее страницах запрещенные цензурой строки.

К чему же могла придраться царская цензура? Что нашла она предосудительного и преступного в поэзии Навроцкого?

В стихотворении "Смерть Петра Великого" изъято восемь строк.

…Близок последний час Петра. Смерть не страшит его. Его тревожат тяжкие думы о судьбах России. Кто станет преемником всех его великих дел и трудов?

"Кто ж? Жена?

Подругой верною она

Была мне долго; но не ей,

Следует вписанная рукой Навроцкого одна строчка:

Рабе — наложнице моей,

Меня на царстве заменить!

Когда дерзнула изменить

Ты даже мне…" И вспомнил он,

Как, до безумия взбешен

И скор в решении своем,

Повез ее в санях, вдвоем,

На место лобное и там,

Страшася волю дать словам,

Взглянув, как зверь в глаза жены

При свете трепетном луны,

Но, сотворив невольно крест,

Ей молча указал на шест,

Где выделялась на конце

С улыбкой мертвых на лице,

И виновата и права

Отрубленная голова

Красавца Монса. — "О, когда

не побоялась ты Петра!

То без меня, уверен я,

Ты не управишься одна

Ни с государством, ни с собой,

И не царицей, а рабой.

Семь запрещенных цензурой строк вписаны Навроцким:

Ты бросишься в конце концов

В объятья дюжих молодцов

Из иноземцев иль княжат,

Или откормленных солдат,

Которым вожделенья страсть

Отдаст империю во власть

На расхищенье и позор!

Нет, не тебе отдам!..

В следующем стихотворении "Две жертвы", рассказывающем о гибели шлиссельбургского узника Ионна VI Антоновича, Навроцким вписаны три строчки и восстановлена последняя, значительно смягченная цензурой:

Так жил бедняк; так жил он долго, долго.

То есть, не жил, а изнывал, томился,

Скорбел, страдал, не ведая за что…

И, наконец, в один морозный день,

Когда Мирович вздумал попытаться

Освободить его с ничтожной горстью

Своих солдат и выставить безумца

Противником, кому ж? — Екатерине!

Тогда решилась, наконец, судьба

Страдальца неповинного; тогда,

Во имя честолюбия и власти

По праву силы, царству на земле,

Послушными приказу палачами

Он, как баран, зарезан был в тюрьме.

В цензурном варианте последняя строчка звучала так: "Он кончил жизнь, зарезанный в тюрьме".

Итак, выяснилось, что цензура была шокирована дерзостной, кощунственной попыткой Навроцкого "очернить доброе имя" царственной особы — некогда безвестной служанки пастора Даута, мариенбургской "пленницы" Шереметьева и Меньшикова, бывшей Марты Скавронской, занявшей после смерти Петра русский престол, а также словом "баран" применительно к номинальному российскому императору Иоанну VI — сыну мекленбургской принцессы Анны Леопольдовны и герцога Брауншвейг-Люнебургского Антона-Ульриха.

В отношении трагической судьбы шлиссельбургского узника Навроцкий сохранил полную историческую достоверность. В инструкции, данной по восшествии на престол Екатерины II Никитой Паниным, которому был доверен строжайший надзор за узником, очень недвусмысленно предписывалось: "Ежели паче чаяния случится, чтоб кто пришел с командою или один, хотя б то был и комендант или иной какой офицер, без именного за собственноручным Ее И. В. подписанием повеления или без письменного от меня приказа и захотел арестанта у вас взять, то оного никому не отдавать и почитать все то за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что опастись не можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать"[11].

Но достоверность достоверностью, а цензурный устав — цензурным уставом. Оба стихотворения Навроцкого попали сразу под несколько его статей, запрещающих печатанье произведений, подрывающих уважение к верховной самодержавной власти, оспаривающих порядок престолонаследия, оскорбляющих добрые нравы, благопристойность и честь какого-либо лица непристойными выражениями или обнародованием того, что относится к его нравственности и т. д.

Освободиться от цензурных тенет можно было только двумя способами — либо согласиться на изменение вычеркнутых цензором строк, либо полностью от них отказаться. Навроцкий предпочел второй вариант.

Нарушение автором цензурного режима вписыванием запрещенных строк в уже изданную книгу — случай редкий, может быть, даже беспрецедентный. Это, естественно, придает особую литературную и историческую ценность сборнику "Картины минувшего".

Стихотворению "Утес Стеньки Разина", видимо, удалось избежать осложнения с цензурой. Во всяком случае, ни в одном из его четырнадцати куплетов мы не встречаем проставленных цензурой точек.

"По поводу стихотворения "Утес Степана Разина" считаю нужным разъяснить, — пишет Навроцкий в примечании к сборнику, — что предание это не выдумано мною, как предполагают многие, но воспроизведено со слов одного рыбака-крестьянина, хозяина ватаги, ловившей рыбу на Волге, недалеко от села Богородского Казанской губернии, почти против впадения реки Камы.

В 1864 году, предприняв летом поездку по Волге, я высадился на пристани, за полверсты от этого села с целью осмотреть находящиеся невдалеке от него, в дачах села Рождественского две пещеры, называемые ледяная и водяная.

Возвратившись с осмотра, я, в ожидании парохода, который должен был придти поздно вечером, пошел гулять по берегу Волги и встретил небольшую ватагу рыбаков, окончивших лов и варивших уху. Хозяин ватаги, почтенный крестьянин лет семидесяти, высокий, сутуловатый и весь седой, пригласил меня отведать ухи. После ужина ватага тут же легла отдыхать около сторожки, а мы со стариком уселись на завалинке и повели беседу. Старик оказался знатоком Волги и, узнав, что я путешествую с целью познакомиться с нею, указал мне многие легендарные места, в том числе и на утес или бугор Стеньки Разина, рассказав связанное с ним предание, которое я и воспроизвел в своем стихотворении. На мой вопрос: — "что же это такое "одно", которое долго, долго не сбудется?" старик ответил: "Так; когда ни богатых, ни бедных не будет, а все будут сыты". На мою же просьбу развить мне яснее эту мысль старик, улыбнувшись, ответил: "Не ведаю; сходи на утес и приляг ухом, может, и узнаешь; только не всякому это дано: чистому нужно быть, совсем чистому; таких и нет теперь". "А ты был там?" — спросил я. "Нет, — ответил он, — я человек мирской, грешный, куды мне!". Больше я ничего от него не добился.

Самый утес, или бугор Стеньки Разина находится в Саратовской губернии, недалеко от деревни Банной…"

Такова история стихотворения Александра Навроцкого — несправедливо забытого поэта, воспевшего одного из легендарных русских героев.

Вспомним это стихотворение и помянем добрым словом его автора.

Есть на Волге утес, диким мохом оброс

Он с боков, от подножья до края,

И стоит сотни лет, только мохом одет,

Ни нужды, не заботы не зная.

На вершине его не растет ничего,

Там лишь ветер свободный гуляет,

Да могучий орел свой притон там завел

И на нем свои жертвы терзает.

Из людей лишь один на утесе том был,

Лишь один до вершины добрался,

И утес человека того не забыл,

И с тех пор его именем звался.

И хотя каждый год по церквам на Руси

Человека того проклинают,

Но приволжский народ о нем песни поет

И с почетом его вспоминает.

Раз, ночною порой возвращаясь домой,

Он один на утес тот взобрался

И в полуночной мгле, на высокой скале,

Там всю ночь до зари оставался.

Много дум в голове родилось у него,

Много дум он в ту ночь передумал.

И под говор волны, средь ночной тишины,

Он великое дело задумал.

И задумчив, угрюм от надуманных дум,

Он наутро с утеса спустился

И задумал пойти по другому пути,

И идти на Москву он решился.

Но свершить не успел он того, что хотел,

И не то ему пало на долю,

И расправой крутой да кровавой рекой

Не помог он народному горю.

Не владыкою он был в Москву приведен,

Не почетным пожаловал гостем,

И не ратным вождем, на коне и с мечом,

А в постыдном бою с мужиком-палачом

Он сложил свои буйные кости.

Но прошла старина, и что в те времена

Лишь мятежною вспышкой казалось,

То теперь решено, но не все, — а одно

И надолго вопросом осталось.

И Степан будто знал, никому не сказал,

Никому своих дум не поведал,

Лишь утесу тому, где он был, одному

Он те думы хранить заповедал.

И поныне стоит тот утес и хранит

Он заветные думы Степана

И лишь с Волгой одной вспоминает порой

Удалое житье Атамана.

Но зато, если есть на Руси хоть один,

Кто с корыстью житейской не знался,

Кто неправдой не жил, бедняка не давил,

Кто свободу, как мать дорогую, любил

И во имя ее подвизался,

Пусть тот смело идет, на утес тот взойдет

И к нему чутким ухом приляжет,

И утес-великан все, что думал Степан,

Все тому смельчаку перескажет.[12]

Это песня звучала на этапах и в тюрьмах, на маевках и в концертных залах, ее пели революционная молодежь и политические ссыльные, прославленные артисты и хоровые коллективы. Ее пел, поет и будет петь наш народ.

…Вот и закончилось путешествие по книжным лавкам старой Софии.

Я прошел маршрутами моей счастливой "книжной" молодости. Я низко кланяюсь всем моим друзьям букинистам. Они научили меня любить книгу, и их наука пошла мне впрок на всю жизнь.

Любимцы муз

Жизнь и песня

Мне часто вспоминается тенистый сквер с неугомонной птичъей суматохой в густой листве деревьев, покрытая золотистыми плитками площадь и возвышающееся на ней похожее на античный храм здание Болгарского Народного театра.

Я любил его увенчанную строгими капителями белую колоннаду, горельефы мифических героев, окаменевших в могучих объятиях огромного фронтона, и вдохновенных мельпомен, легко и властно направляющих к солнечным вершинам Олимпа львиные упряжки колесниц.

Каждый вечер в синих сумерках над литыми скульптурами кружились стаи крикливых галок, и тогда казалось, что запряженные в колесницы звери оживают, поднимают свои бронзовые головы и грозным рычанием отгоняют назойливых птиц.

Этот театр бесконечно дорог мне. С ним связана самая прекрасная пора моей жизни — пора творческой молодости.

Мне дорого все, что напоминает о годах учения в студии театра, о первых шагах на его сцене, о моих учителях и наставниках, о плеяде замечательных певцов.

В те, теперь уже далекие пятидесятые годы, залечив раны войны и оккупации, обновленный, помолодевший, полный жизненной энергии Софийский оперный вступал в период своего блистательного взлета. В расцвете дарования находились такие корифеи театра, как Михаил Попов и Христо Брымбаров, Илия Иосифов, Георгий Белев и Михаил Люцканов, Илка Попова, Надя Тодорова и Райна Михайлова, победоносно завоевывали вершины славы Дмитрий Узунов и Никола Николов, набирали силу подающие надежды Юлия Винер и Николай Гяуров.

Среди певцов старшего поколения самой колоритной фигурой был ветеран болгарского оперного искусства — Петр Райчев, или Петр Стоянович Райчев. Он любил, когда к его имени прибавлялось практически не существующее в болгарском обиходе отчество, так как считал себя в какой-то степени и русским певцом.

В студии Райчев вел класс вокала, вводил молодых певцов в поставленные им спектакли.

Студийные занятия мне удавалось совмещать с обязанностями заведующего отделом культуры издававшейся в Софии газеты "За Советскую Родину" — печатного органа проживавших в Болгарии советских граждан. У меня сохранилось интервью, которое я брал у Райчева лет тридцать тому назад, в канун его шестидесятипятилетнего юбилея.

"…Я не преувеличу, если скажу, что моя жизнь напоминает увлекательный роман. Она насыщена калейдоскопической сменой событий, встреч, впечатлений.

Мой отец был отчаянным русофилом. Когда я просил его рассказать что-нибудь о России, то он обычно отвечал мне единственным русским словом, которое знал:

— Большой!

И этим было сказано все!

Моя певческая карьера началась в. Москве. В 1908 году я был принят в Московскую консерваторию в класс профессора Умберто Мазетти. С первого же дня меня отечески стал опекать добрейший из добрых и заботливейший из заботливых Михаил Михайлович Ипполитов-Иванов.

По окончании консерватории я был направлен дирекцией Большого театра на специализацию в Италию. Мне была определена месячная стипендия в размере двухсот рублей. Это были деньги немалые.

Неаполь встретил меня всем своим великолепием. Дымился Везувий. Солнечные лучи купались в волнах залива. Вдали, в серебряной дымке виднелись неясные очертания Капри.

Я остановился в пансионе "Бекер", рядом с набережной, на улице Кара-чало и не мешкая отправился к знаменитому педагогу и не менее знаменитому в прошлом тенору Фернанде де Лучия.

Я спел ему первую арию Каварадосси. Маэстро внимательно слушал меня, покручивая седые леонкавалловские усы. От его приговора зависело многое.

— Вот что, сынок, — сказал он мне, — не я тебе нужен, тебе нужна сцена и только сцена!

Через несколько дней, благодаря хлопотам де Лучия, я был принят в труппу неаполитанского театра "Сан Карло" и… зачем скромничать, дело прошлое — с огромным успехом дебютировал в "Риголетто".

Это было начало, а потом — потом выступления в Лондоне, с труппой "Ла Скала". Как сейчас вижу до отказа переполненный зал "Ковент Гардена". Я пою Альмавиву. Мон партнеры: Розина — Зельма Курц, Фигаро — Страукари, за дирижерским пультом, — прославленный Леопольд Муньоне.

После Лондона — гастроли в Палермо, Венеции, Генуе.

Прошли два года. Все это время в мыслях моих была Россия. Я помнил о своем обещании вернуться. Меня вдруг охватила непреодолимая тоска по ставшему мне родным северу.

Прощай, Италия! Свисток паровоза, и снова песня колес. Мне слышалось в ней всего лишь одно заветное слово — Москва! Москва! Москва!

Шел июнь 1914 года…

И вот — я солист Большого театра. Отца уже не было в живых. Уж кто-кто, а он-то понял бы, кем стал сын!

И снова — направляющая десница судьбы. Неожиданно заболевает Собинов. В Мариинке под угрозой срыва премьера "Ромео и Джульетты". Я не вхожу, а, очертя голову, влетаю в чужой спектакль. Ни о каких репетициях и речи быть не может.

Это было похоже на сон, причем на страшный сон. В памяти не осталось ничего цельного, так — какие-то отдельные эпизоды: что-то бесконечно долго говорящий мне, видимо, успокаивающий и напутствующий меня Альберт Коутс, чьи-то навязчиво сверкающие в первом ряду драгоценности, звуки божественного голоса несравненной и незабвенной "La belle Marie" — Марии Николаевны Кузнецовой-Бенуа.

Здание Болгарского народного театра

После того, как мы с ней спели наш дуэт, она наклонилась к моему уху и прошептала:

— Ничего, голубчик, все прекрасно, запомните — певцу тяжелы только первые тридцать пять лет на сцене…

В это время кто-то размеренно зааплодировал в царской ложе, и весь зал вдруг взорвался аплодисментами.

С этого достопамятного вечера начались мои пути-дороги по всей необъятной России. Наверное, не было ни одного большого русского города, в котором бы я не выступал. Я проехал великую страну от Риги до Владивостока и от Ташкента до Томска.

Да, я пел! Перед затаившим дыхание зрительным залом я сжигал свое сердце в огнях рампы. У меня никогда не было времени для светской жизни, я всегда был в работе, меня никогда не покидало чувство моральной ответственности перед искусством, перед публикой. И я об этом не жалею… Наверное, поэтому и сегодня, на пороге своего семидесятилетия, я полон творческих сил и энергии…"

В 1920 году Райчев уезжает из России.

Изумительной красоты голос болгарского певца звучал во всех оперных театрах Европы. Притчей во языцех был репертуар Райчева, в который по самым скромным подсчетам входило более ста первых теноровых партий. Его мастерство и слава не уступали мастерству и славе Федора Шаляпина и Антонины Неждановой, Георгия Бакланова и Валерии Барсовой, Маттиа Баттистини, Тито Руфо и Джакомо Лаури-Вольпи, де Лука и Тоти Даль-Монте, Лили Понс, Гали Курчи, Лоти Леман и Евы Бандровской-Турской.

Я слышал Райчева уже на закате его сценического служения. Хорошо помню выездной спектакль Народной оперы "Севильский цирюльник". Он был показан на сцене дома офицеров вскоре после входа в Софию частей Третьего Украинского фронта. В этом спектакле партию графа Альмавивы Райчев, по старой памяти, исполнил на русском языке.

"Лебединой песней" певца была роль Шуйского в опере "Борис Годунов", поставленной в 1950 году в Софии режиссером Большого театра Союза ССР Евгением Николаевичем Соковниным, художником Василием Андреевичем Лужецким и дирижером Асеном Найденовым.

О, какой это был Шуйский! Сколько в нем было ума, коварства, лицемерия, вкрадчивой лести, затаенной ненависти к Борису, жажды власти.

Какой бесподобно многоцветной была палитра его голосовых и актерских красок, как виртуозно он ими пользовался.

Во втором действии Райчев достигал поразительного эффекта. Когда, преданно глядя в глаза Борису, он пел: "Не казнь страшна, страшна твоя немилость. В Угличе, в соборе пред всем народом, пять с лишком дней я труп младенца посещал. Вокруг него тринадцать тел лежало, обезображенных, в крови, в лохмотьях грязных; и по ним уж тление заметно пробегало.

Но детский лик царевича был светел, чист и ясен. Глубокая, страшная зияла рана, а на устах его непорочных улыбка чудная играла. Казалось, в своей он колыбельке спокойно спит, сложивши ручки и правой крепко сжав игрушку детскую…" — всем сидящим в зале становилось не по себе. Многих охватывал неподдельный ужас. В свои права вступала жизненная правда. На какие-то мгновения забывались все условности лицедейства, терялось ощущение театральности, исчезали сцена, рампа, стены зала. Звучали только зловещие, чудовищные слова Шуйского. Их обрывал исступленный крик Бориса — "Довольно!". Это был крик души всего зрительного зала.

По сути дела, Райчев психологически настраивал, подготавливал всех Борисов (а в этой партии блистали такие великолепные певцы и актеры, как Христо Брымбаров и Михаил Попов) к следующей неимоверно трудной сцене — сцене с курантами.

Несмотря на свой более чем солидный возраст, Райчев обладал драгоценнейшими качествами: бурной, как горный поток, жизнерадостностью, искрящейся, как шампанское, чисто южной эмоциональностью и темпераментом, неистощимым запасом юмора. Он мог растормошить любого, самого безнадежно унылого собеседника блеском своих рассказов. Привлекательные черты доброй старой богемы, изящество и галантность героя-любовника сочетались в нем с высоким интеллектом, европейским воспитанием, с весьма лукавым умом, с универсальным житейским и театральным опытом.

В те годы Петр Стоянович работал над своей книгой воспоминаний. Она надолго лишила его душевного покоя. Он жил и бредил ею.

При каждой нашей встрече происходило примерно следующее:

— Как хорошо, что я тебя вижу, — останавливал меня Райчев, — вот послушай, что я родил этой ночью, надеюсь, ты понимаешь, что в моем возрасте сделать это совсем не легко!

Райчев откидывал со лба серебряные пряди буйной "поэтической" шевелюры, настраивал голос в резонаторы и начинал декламировать:

— Россия! Я люблю ее как свою вторую родину, с материнской щедростью давшую мне веру в светлое будущее.

Россия! В этом слове улыбается мне бескрайнее синее небо, в нем слышатся раскаты великих и бурных столетий.

Необычайное волнение охватило меня, когда я впервые вступил на русскую землю. Мне показалось, что сейчас передо мной раскроются золотые двери и за ними начнется мой путь к счастью. Я увидел белокаменную Москву в ее зимнем одеянии. Какая красота, какая сверкающая белизна, какое русское великолепие открылись вдруг моему взору! Со всех сторон меня окружала зимняя сказка. В куполах церквей отражалось небо, акварельно голубое и чистое. Москва напомнила мне невесту в нарядном подвенечном платье, видение, сошедшее с картины великого мастера…

Титульный лист книги П. Райчева "Жизнь и песня" с автографом автора

Помню, как-то после репетиции в театре мы зашли с Райчевым в один из софийских ресторанчиков выпить по бокалу безгрешного, дышащего солнечным привольем долин, чистейшего виноградного вина.

— Ты себе не представляешь, как мне трудно писать эту книгу, — усевшись за столик, начал Райчев ставший для меня уже привычным разговор. — Каждую строчку я буквально с кровью вырываю у памяти. Ведь все мои дневники, все путевые заметки, афиши, сотни фотографий — все это превратилось в дым и пепел во время воздушных налетов на Софию.

П. Райчев в роли Хозе в опере Ж. Бизе "Кармен"

Я закончил главу о Горьком. У меня такое ощущение, как будто мы расстались с ним вчера. Я нисколько не удивлюсь, если сейчас раскроется дверь и он войдет сюда, сутулясь, опираясь на палку, подойдет к нашему столику, откашляется, разгладит усы и глуховато скажет: "Buon giorno carissimo amico! Здравствуйте, дорогой друг, здравствуйте, милый братушка!" Даже страшно!

Перед Горьким я благоговел, преклонялся перед его гением. Я всегда сравнивал его книги с солнцем, озаряющим своими лучами весь мир.

Мы познакомились в Неаполе. Я пел в театре "Сан Карло". В антракте ко мне постучался директор и взволнованно сообщил:

— Поздравляю! Сегодня "Богему" слушает великий русский писатель Максим Горький. Кажется, вы ему понравились!

П. Райчев — Ленский в звуковом фильме "Евгений Онегин" (Берлин, 1928 г.)

После спектакля мне передали записку от Горького. "Дорогой братушка, — писал он, — сердечно жму Вашу руку, благодарю Вас за Ваше искусство, рад Вашему успеху. Не могу лично Вас поздравить, так как боюсь опоздать на последний пароходик, идущий на Капри. Жду Вас к себе. Ваш Горький".

Эта записка тоже сгорела вместе со всем моим архивом.

На следующее утро он позвонил мне по телефону, предупредительно выяснил, какое вино мне больше нравится — "Лакрима Кристи" или "Марсала", а в обед я уже был у него дома.

Оказалось, что Горький хорошо был знаком с болгарской литературой. Он восхищался романом Ивана Вазова, "Под игом", стихами Ботева и Славейкова.

Горького обрадовал успех его пьесы "На дне" в Болгарии. Я рассказал ему о том, что песню "Солнце всходит и заходит" и стихотворение "Буревестник" вся болгарская молодежь знает наизусть.

В России наши встречи возобновились. Мы встречались на спектаклях Московского Художественного театра, часто заходили в небольшой итальянский ресторанчик "Сорренто", где поглощали в огромном количестве неаполитанские макароны — спагетти. Горький любил слушать, как я разговариваю на неаполитанском диалекте с хозяином ресторана. Часто ездили большими компаниями в Куоккалу к Репину и к Корнею Чуковскому. Какое это было дивное время!

Ходили мы в товарищах и с Маяковским. Да еще как ходили-то!

Помню нашу трагикомическую поездку с ним и с Бурлюком в Орел. Маяковский вышел на эстраду в ярко-желтой рубахе, в дурашливо сдвинутом набекрень цилиндре, Бурлюк — в сюртуке и в какой-то дамской кофте, с размалеванной физиономией и с лорнетом в руке. Так занималась заря русского футуризма.

Концерт закончился скандалом. Нас просто освистали и вытурили со сцены, не заплатив даже гонорара. Только после долгих и слезных просьб мне выдали пять рублей, на которые мы с грехом пополам добрались до Москвы.

В поезде Маяковский прогремел:

— В Орел мы вернемся ровно через полгода!

— Зачем? — робко спросил я.

— Чтобы закончить прерванный-концерт!

Мы часто виделись с ним в знаменитом петроградском артистическом кабачке "Бродячая собака". Здесь я впервые услышал в его исполнении отрывок из поэмы "Облако в штанах". Он неподражаемо читал свои стихи. Сам процесс чтения доставлял ему удовольствие.

В 1922 году мы встретились с Маяковским в Берлине. А через три года я случайно увидел его в Париже на бульваре "Шан-з-Элизе". Мы кинулись в объятия друг к другу. Весь вечер Маяковский рассказывал о своей поездке в Америку.

И, наконец, в 1929 году мы повстречались в последний раз в Праге. Он ехал в Париж, я — в Италию. Я заметил в нем большую перемену. Это был уже не прежний громогласный, кипящий энергией, неутомимый Маяковский. В его глазах я прочел усталость и грусть…

Сейчас я готовлюсь писать главу о Маттиа Баттистини. И опять — ничего, ровным счетом ничего вещественного, все сплошные воспоминания.

Когда Баттистини впервые вышел на сцену, я был девятилетним голоштанным, босоногим сорванцом. Я целыми днями гонял по берегу Черного моря, и, клянусь, среди мальчишек не было равного мне в искусстве забрасывать чуть ли не до самого горизонта скользящие по морской глади плоские, как лепешки, камешки.

А потом, через того лет, я пел с Баттистини, с этим сказочным, не знавшим себе равных певцом из Риэти, Это что-нибудь да значит! И когда мы вместе выступали в "Травиате", то по возрасту я действительно годился ему в сыновья. Баттистини всегда шутил: "Мы с тобой, — говорил он, — оба такие приметно носатые, что ни у кого никогда не возникнет сомнения в том, что ты — мой сын, а я — твой законный родитель".

В средние века подвизался такой мыслитель — Фома Аквинский. Он авторитетно заявлял — не уметь петь — так же стыдно, как не уметь читать. Я хоть и не мыслитель, но добавил бы — и так же стыдно, как не уметь говорить!

Так вот, мне всегда казалось, что для Баттистини петь было легче и естественнее, чем говорить.

Как ни старались старые граммофонные фирмы — "Патэ", "Колумбия", "Голос его хозяина", "Сирена Электро", "Пишущий амур", — их пластинки даже отдаленно не напоминают вокальное совершенство великого итальянца.

В последний раз я встретил Баттистини в Берлине, кажется, в двадцать восьмом году. Мы объездили почти все крупнейшие города Германии. Спели сорок спектаклей и концертов. Подписывая контракты с дирекциями театров, Баттистини обычно соглашался петь по возможности не более четырех спектаклей подряд. Поверь, это был титанический труд. Ведь в его репертуар входили такие оперы, как" Африканка", "Джоконда", "Фаворитка", "Гамлет", "Отелло", "Макбет", "Вильгельм Телль", "Линда ди Шамуни".

Я никогда не замечал в Баттистини даже намеков на какие-то там трагические надломы, на сложные противоречия или мучительные сомнения. Нет, в нем по-эпикурейски всегда все было открыто, светло и ясно. Он отнюдь не был страстотерпцем искусства. Оно приносило ему только радость. Многие его жизненные ситуации скорее можно было бы назвать комичными, нежели печальными.

Ах, если бы ты знал, какой это был занятный и необыкновенно милый старик, со всеми своими вечными чудачествами и безобидными капризами. Помню — в Мюнхене, после концерта Баттистини, один из музыкальных критиков выразил в своей статье удивление по поводу того, что он в свои семьдесят два года поет, как юноша. О mamma mia! Надо было видеть, в какую ярость пришел великий маэстро, прочтя эту, якобы компрометирующую его, заметку. Его возмущению и гневу не было границ. Он тут же, переполошив постояльцев фешенебельного отеля "Регина", помчался в редакцию требовать немедленного опровержения. Из уважения к маститому артисту редакция в следующем же номере газеты исправила допущенный ею ляпсус — Баттистини не семьдесят два, а всего лишь семьдесят один год!

Во время концертов Баттистини за кулисами всегда стоял с чашкой чая или крепкого кофе его слуга Альфредо. От него зависело — будет петь Баттистини на бис либо нет. Если многоопытный в делах вокала Альфредо чувствовал, что его "синьор комендаторе" утомлен, он не делал ему условного магического знака рукой, и тот, невзирая на ураган аплодисментов, кланялся и послушно уходил со сцены.

На вопрос — почему он не предпримет турне по Америке, Баттистини неизменно отвечал:

— Что вы, что вы! Разве вы не знаете, что мой Альфредо страдает морской болезнью! У меня никогда не было ни малейшего желания подвергать его мучениям.

В этих словах таилась маленькая хитрость. Весь секрет был в том, что не столько Альфредо, сколько сам Баттистини не выносил морских путешествий. По его словам, ему легче было подняться на вершину самой высокой горы, спуститься в огнедышащее чрево земли, чем вступить на шаткую, уходящую из-под ног палубу корабля…

Когда книга "Жизнь и песня" наконец вышла в свет, мне кажется, трудно было найти человека счастливее ее автора. Тираж был невелик — "всего три тысячи экземпляров. По этому поводу Райчев шутя говорил, что он помолодел ровно на такое же количество дней. Успех книги его вдохновил, и он начал думать о втором томе воспоминаний, посвященных Шаляпину.

Фотография Александра Курганова, опубликованная в одном из зарубежных изданий с цитатой: "Париж. Открытие преемника Карузо — Александра Курганова, русского тенора, объявленного французскими критиками как нового великого певца"

В квартире Райчева на почетном месте висела фотография великого русского певца с надписью — "Петру Стояновичу Райчеву на память о нашем Фаусте в Будапеште 1927 год". В нескольких местах написанные чернилами строки немного расплылись. Военное лихолетье оставило и на шаляпинской фотографии свои отметины.

В последний раз я видел Райчева в 1955 году.

Мы прощались долго. На новую встречу надеяться было трудно.

— Как было бы хорошо, если бы тебе удалось перевести на русский язык мою книгу. Ведь добрая ее половина посвящена России. Прощай! Не забывай болгарского и немного русского певца Петра Райчева и запомни мои слова — я люблю Россию. Она моя вторая родина. Россия и Италия — два рая для певцов. Но нам на севере теплее, чем на юге… Эх, если бы скинуть хотя бы десяток лет. Я все собираюсь отправиться в Сочи, может быть, в Москву. Как хотелось бы встретить хоть кого-нибудь из моих старых театральных ровесников! Ведь нас уже осталось так мало…

С ровесником Райчева встретился я. Однажды, уже в Алма-Ате, в разгон воре с заслуженным деятелем искусств Казахской ССР Александром Матвеевичем Кургановым я упомянул о Петре Райчеве. Надо было видеть, как встрепенулся старик!

— Что? Вы знакомы с Райчевым? Я не ошибся? Неужели Петруша, этот вечно озорной мальчишка, жив и здоров? Как, он еще поет?! Ведь мы с ним старые друзья, мы пели в Киеве, встречались: в Париже, в Каире. Как это было давно! Мы были молоды, талантливы, кажется, недурно пели, нам аплодировали лучшие театры… Цветы, поклонницы… Уверю вас — мы были не пасынками, а любимцами муз…

Когда я познакомился с Александром Матвеевичем, он уже не пел. Но мне однажды довелось в патриархально-радушном и гостеприимном доме профессора Иосифа Лазаревича Стычинского прослушать его магнитофонные записи.

Курганов и Стычннский состояли в давнишнем приятельстве. Теперь уже мало кто знает о том, что в годы юности "первой любовью" Стычинского была музыка. Он не стал однолюбом, но святую верность ей сохранил до конца своих дней. Заведование кафедрой психологии Казахского педагогического института занимало у него массу времени. Но бывали дни, когда вдруг, ощутив непреодолимую, органическую потребность воплотить, записать родившиеся в нем звуки, мелодии, он забывал о научных трудах, о письменном столе и садился за рояль. Ученый становился композитором. Так создавались фортепианные фантазии, вальсы, романсы на слова любимых поэтов — Лермонтова, Веры Инбер, Эди Огнецвета.

Первым исполнителем многих романсов Стычинского на семейных музыкальных вечерах был Курганов. Голос певца тут же записывался на магнитофонную ленту. Эти очень несовершенные, любительские записи все же позволили судить о том, каким первоклассным певцом был в свое время Курганов. Да, ему не зря аплодировали Москва и Петербург, Нью-Йорк, Филадельфия и Париж, Неаполь и Флоренция.

В тембре голоса, в самой манере исполнения у него было много общего с Райчевым. И это понятно — ведь оба они были воспитанниками одной и той же школы итальянского бель канто. Райчев, как мы уже знаем, был питомцем Умберто Мазетти, Курганов — Анджело Мазини.

Певцы-ровесники они и из жизни ушли почти одновременно. Петр Стоянович Райчев — в 1960 году, Александр Матвеевич Курганов — четырьмя годами позже.

Незадолго до смерти, тяжело больной, но все еще по инерции неунывающий и бодрый духом, на вопрос навестившего его журналиста — была ли у него заветная мечта в жизни, и если была — то какая? — Райчев ответил:

— Заработать много-много денег и построить у себя на родине, в Варне, на самом берегу Черного моря, свой собственный театр, в котором бесплатно обучались бы пению молодые певцы и певицы, в котором, по примеру Зальцбургского, каждое лето проходили бы фестивали с участием лучших артистов мира…

На этом можно было бы закончить наш рассказ, если бы не подарок, который сделал мне на прощание Райчев. Он подарил мне две свои фотографии — кадры из звуковых фильмов тридцатых годов — "Евгений Онегин" и "Кармен" и фотографию Матти а Баттистини в роли Демона.

— Мне принесли ее слишком поздно, — сказал Райчев, — книга была уже в печати. Бери, уверен, тебе она пригодится.

И фотография, и автограф на ней великого итальянского певца — прелюбопытны! Но это уже сюжет для нового очерка.

Один, как прежде, во вселенной…

Маттиа Баттистини — певец, полвека владевший людскими сердцами и не знавший себе равных. Его называли "королем баритонов", "солнцем мирового театра", "величайшим мастером вокала", "пророком, возвестившим "евангелие" бель канто".

Баттистини дебютировал в 1878 году в доницеттиевской "Фаворитке", в партии короля Кастилии — Альфонса. Через пятьдесят лет, безнадежно больной, решив навсегда проститься со сценой, он захотел выступить в последний раз в том же спектакле. Увы, за месяц до юбилея его не стало. После смерти певца газеты писали — "Он пел до тех пор, пока мог дышать", "Если бы не неумолимые законы природы, Баттистини пел бы вечно", "Его искусство бессмертно как бессмертна красота", "Неподражаемое очарование старой школы итальянского бель канто исчезло. Место осталось свободным, кажется, на долгое время, а может быть, и навсегда".

М. Баттистини. Немецкая почтовая открытка

Баттистини был одним из самых популярных итальянских певцов в России. Экзальтация поклонников и в особенности поклонниц его таланта иной раз доходила до курьеза. Так, например, в московском театре Зимина однажды ему пришлось бисировать решительно все ансамбли и все арии в опере "Риголетто". Спектакль закончился глубокой ночью. Случай небывалый.

В капелле, расположенной рядом с виллой Баттистини — Коллебаккаро, и по сей день хранится ковер, вышитый петербургскими театралками. Все рукодельницы, принимавшие участие в создании этого действительно необычного подарка, старались превзойти друг друга в мастерстве, в затейливости узора, в яркости красок… В конечном итоге родилось оригинальное произведение искусства.

В своем вокальном мастерстве Баттистини, казалось, перешел грань совершенства. Его божественный, непобежденный годами голос всегда звучал свежо и свободно.

Однажды, уступая настойчивым просьбам друзей открыть им тайну своей неувядаемой молодости, Батистини смеясь ответил:

— Все это гораздо проще, чем вы думаете. Дело в том, что двадцать шесть зим я провел в России, а, как вы знаете, холод прекрасно консервирует все что угодно. Московские и петербургские морозы сохранили мне мой голос и мою молодость. Это чистейшая правда!

Русский репертуар Баттистини был невелик. В него входило всего лишь несколько спектаклей — "Руслан и Людмила", "Пиковая дама", "Евгений Онегин" и "Демон".

Биограф певца — Франческо Пальмеджани пишет: "Знаменитый Антон Рубинштейн не колеблясь признал, что большая доля популярности его оперы "Демон" принадлежит, главным образом, великолепному исполнению Баттистини… Композитор непременно захотел познакомиться с Баттистини и, когда его представили, поблагодарил певца, сказал, что считает его "идеальным исполнителем" партии "Демона"[13].

Сейчас трудно проверить объективность этих утверждений. Но вот что рассказывает сам Баттистини: "Я по-своему играл Демона, — сделав из него прекрасного ангела, вместо того чтобы изображать коварное чудовище. И это новшество вызвало восторг русской публики"[14].

Искренность этих строк не вызывает ни малейшего сомнения, хотя, сколько помнится, никто из русских исполнителей Демона ни до, ни после Баттистини не изображал на сцене "коварного чудовища".

Курьезен текст дружеской надписи на ленте к венку, преподнесенному артисту певицей Линой Кавальери — "Маттиа Баттистини — и Демону и Ангелу".

Надо сказать правду — на подаренной мне Райчевым фотографии Баттистини в равной степени не похож ни на того, ни на другого. Фотография уникальна. На ней рукой итальянского певца написано: "А Madame De Standoff Hommage devoue M. Battis-tini S. Petersbnrg 1900" ("Госпоже Станчевой с почтением преданный М. Баттистини С. Петербург 1900").

Если принять за эталон шаляпинский грим и костюм Демона, то весь облик Баттистини в этой партии кажется несколько странным. Невольную улыбку вызывают его холеные усы и бородка, тщательно завитый, локон к локону, парик, огромные, откровенно бутафорские крылья, на которых он, "вольный сын эфира", "летал над грешною землей".

Но, с другой стороны, ведь каждый актер имеет право на собственное видение сценического образа. В этом-то и проявляется его творческая индивидуальность. А коли так, то в "портретной галерее" лучших исполнителей партии Демона Баттистини уверенно занял почетное место.

Рядом с надписью Баттистини — цитата из "Демона" на французском языке: "II s’en allait le visage assombri". Lermontoff" ("Он удалился с лицом омраченным". Лермонтов).

Я много раз внимательно перечел "Демона", тщетно стараясь найти строку, переведенную Баттистини на французский язык:

"Он хочет в страхе удалиться —

Его крыло не шевелится!"

Нет…

"Не смея приподнять чела,

На грудь склонился головою,

Томим неведомой тоскою…"

М. Баттистини в роли Демона в одноименной опере А. Рубинштейна

Нет, не то…

"И веяло могильным хладом

от неподвижного лица".

Нет, снова не то… Роль переводчика певцу явно не удалась. Уж слишком вольно обошелся он с русским текстом.

Наконец, я нашел возможным остановиться на одной строчке, найдя в ней приблизительное смысловое сходство с переводом. Это — конец второй части поэмы:

"И ангел строгими очами

На искусителя взглянул

И, радостно взмахнув крылами,

В сияньи неба потонул.

И проклял Демон побежденный

Мечты безумные свои.

И вновь остался он, надменный,

Один, как прежде, во Вселенной

Без упованья и любви".

"И вновь остался он, надменный" — вот, пожалуй, единственный вариант отождествления подлинника с переводом.

Что же касается строки — "Один, как прежде, во Вселенной", — то она, думается, как нельзя лучше подходит к самому Баттистини.

Да, после него пришли поколения певцов ярких, талантливых, но ни в одном театре мира еще не прозвучал голос, хотя бы отдаленно напоминающий баритон великого итальянца — голос единственный, неповторимо прекрасный.

Программа выступления артистов Итальянской группы в Мариинском театре в пользу петергофского детского приюта

Едет Егорий на белом коне

Знакомьтесь — полковник Бурмин! Юнкер Грушницкий!

Впрочем, представлять их, видимо, нет никакой необходимости. Имена их хорошо знакомы. Неправда ли?

Помнится, оба этих литературных героя были награждены высоким, единственным в России военным орденом. Каким же?

Раскроем снова пушкинскую повесть "Метель" и роман Лермонтова "Герой нашего времени".

"Между тем война со славою была кончена. Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу…

В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в *** губернии и не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но в уездах и деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сих местах офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в его соседстве.

Мы уже сказывали, что, несмотря на ее холодность, Мария Гавриловна все по-прежнему окружена была искателями. Но все должны были отступить, когда явился в ее замке раненый гусарский полковник Бурмин, с Георгием в петлице (выделено мною — Н. Г.) и с интересной бледностью, как говорили тамошние барышни".

"Я остановился, запыхавшись, на краю горы, и прислонясь к углу домика, стал рассматривать живописную окрестность, как вдруг слышу за собой знакомый голос:

— Печорин! Давно ли здесь?

Оборачиваюсь: Грушницкий! Мы обнялись. Я познакомился с ним в действующем отряде. Он был ранен пулей в ногу и поехал на воды, с неделю прежде меня.

Грушницкий — юнкер. Он только год в службе; носит, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель. У него георгиевский солдатский крестик (выделено мною — Н. Г.).

…Георгиевский зал — зал русской славы Большого Кремлевского Дворца. Его украшают знаки ордена святого Георгия, витые колонны, увенчанные аллегорическими статуями побед, помещенные в высоких нишах мраморные доски. На них написаны золотыми буквами имена георгиевских кавалеров, названия прославленных воинских частей русской армии.

Под номером 164 значится — "Кирасирский Военного Ордена полк. Учрежден под названием Драгунского Гренадерского Роппа полка в 1709 году. Наименован Кирасирским Военного Ордена полком в 1774 году. Серебряные трубы за взятие города Берлина 28-го сентября 1760 года. Георгиевские трубы за отличие в Отечественную войну 1812 года".

Иконка 17 века. Медное литье, эмаль

Имена… имена… имена…

Суворов, Кутузов, Ушаков, Нахимов.

Словно на торжественной перекличке, выстроились нескончаемые ряды георгиевских кавалеров. Каждое имя — беспримерная храбрость, ратный подвиг, великая любовь к родине. Перед нами оживают картины далеких боев — с развевающимися знаменами, с барабанным боем, со стальной щетиной штыков, с лавинами мчащихся всадников.

…Несмотря на блестящие победы русской армии и флота в эпоху царствования Петра Великого, учреждение специального военного ордена не было предусмотрено ни самим императором, ни вступившими позже на российский престол правителями. Существовавшими уже орденами Андрея Первозванного, Александра Невского и Анны награждались как военные, так и лица, состоявшие на гражданской службе. Военный национальный орден "из особливой императорской милости к служащим в войсках в отличие и награждение их за оказанную во многих случаях ревность и службу, а равно для поощрения их в военном искусстве"[15] был наконец учрежден Екатериной II по проекту, разработанному генерал-фельдмаршалом, вице-президентом военной коллегии Захаром Григорьевичем Чернышовым.

26 ноября 1769 года состоялось торжественное учреждение нового ордена. В орденском статуте указывалось, что право на награждение орденом приобретают все, кто в сухопутных и морских войсках "добропорядочно и действительно штаб- и обер-офицерами службу отправляют, а из генералитета те, кон, в войске действительно служа, противу неприятеля отменную храбрость или военное отличное искусство показали".

Первоначально Екатерина хотела дать новому ордену свое имя. Но таковой уже существовал, и им награждались придворные дамы. Поэтому благоразумие взяло верх, и императрица, досадуя в душе, отказалась от этой нелепой затеи.

"Патроном" военного ордена был избран святой великомученик и победоносец Георгий — герой одной из самых романтичных легенд древнего христианского Востока.

Самое раннее "Сказание о жизни и подвигах святого великомученика Георгия" относится к пятому веку нашей эры. На него ссылается в своем… "Похвальном слове" автор "Великого канона" Андрей Критский, оно использовано известным собирателем и пересказчиком древних житий святых греческим патрицием и магистром Симеоном Метафрастом.

Георгий — личность историческая. Он принадлежал к римскому патрицианскому роду, осевшему в малоазиатской провинции Каппадокии. Родился в Бейруте. Вступив на военное поприще, молодой воин быстро проявил выдающиеся способности, за которые был удостоен императором Диоклетианом высокого звания военного трибуна[16].

По окончании Египетской войны, во время которой он командовал особым отрядом, Георгий был приглашен на проходивший в Никомидии военный совет, где должен был обсуждаться эдикт императоров Восточной и Западной римских империй о преследовании христиан. На этом совете, неожиданно для всех, Георгий в блестяще произнесенной речи обличил Диоклетиана в несправедливости и в неразумной жестокости и, сложив с себя все воинские звания, отказался от службы в армии и во всеуслышание объявил себя христианином.

Никакие увещевания и угрозы императора, ценившего военный талант своего бывшего сподвижника, не помогли. Георгий был непреклонен. Ом не отступился от своего решения, не отрекся от принятой им новой веры и после восьмидневных пыток был обезглавлен. Это свершилось 23 апреля 303 года.

Славу "Победоносца" Георгию принесло сказание о его поединке со змием, сложившееся первоначально на греческом востоке и перешедшее затем на запад.

Итальянская медаль 157 Пехотного полка Лигурийской бригады с изображением Георгия Победоносца

Так называемое Беритское, или Ливийское, чудо впервые было описано в XIII веке генуэзским епископом Бираго в "Золотой легенде" ("Legenda aurea, sive historia Lombardica"). Согласно этой легенде Георгий, будучи уже военным трибуном и находясь в ливийской провинции, заехал однажды в Силену. Он застал город в ужасе и в смятении. Из каждого дома доносились стенания и плач. Жителей постигло страшное, неслыханное горе — поселившийся в пригородном озере дракон требовал все новых и новых жертв. Каждый день ему должны были приводить на съедение юношу или девушку. Наконец, пришла очередь погибнуть дочери местного владетеля — Маргарите. Простившись с родителями, она ожидала своей участи на пустынном берегу, и когда из вспененной воды показался крылатый змей, готовый проглотить свою несчастную жертву, вдруг на белом коне, в сверкающих воинских доспехах появился Георгий и копьем поразил прожорливое чудовище.

По другой версии, дочь владетеля звали не Маргаритой, а Аей, и Георгий не насмерть поразил дракона, а привел его усмиренным в город.

Вторая, не менее романтическая легенда о "самонаписавшемся" образе Георгия родилась на древнем Афоне. В ней рассказывается о том, как трое братьев болгар, приняв постриг, ушли от мира и поселились в пещерах на одной из афонских гор. Здесь, в тиши кипарисовых и лавровых рощ, они поставили часовню.

Арон, Моисей и Иоанн, так звали в монашестве отшельников, тщетно вели спор о том, кого же им избрать в покровители нового уединенного скита. Наконец, положившись на чудо, братья решили поступить следующим образом: они оставили на ночь в часовне чистую, гладко выструганную доску. Каково же было их изумление, когда утром они увидели на ней "самонаписавшийся" озаренный сиянием образ молодого воина, держащего в руках копье и меч. Он был назван ими Георгием-Зографом, то есть живописцем.

Но это еще не все. Вскоре выяснилось, что в ту же ночь с монастырской иконы, хранившейся на родине Георгия, само по себе таинственно исчезло изображение святого.

Почитание Георгия, вера в него как в защитника воинов особенно утвердилась на Западе во времена крестовых походов. Ричард I Львиное сердце, участвовавший в третьем крестовом походе, все свои победы объяснял покровительством Георгия Победоносца.

По статуту Генриха VIII, 23 апреля 1522 года Георгий был избран покровителем старейшего английского кавалерского ордена Подвязки. Оксфордский собор постановил праздновать в Англии его день 23 апреля.

Почти во всех странах Европы — в Венеции, Германии, Бургундии, Голландии стали появляться общества, учрежденные в память Святого Георгия. Все новопосвященные члены подобных обществ должны были заслужить и оправдать подвигами, совершенными в "подражание доблести великомученика", оказанные им высокую честь и доверие.

В XIII веке было основано тайное общество "Георгиевских рыцарей" для продолжения войны с "неверными".

В 1422 году оно примкнуло к обществу "Георгиевского щита", возникшему из союза швабских прелатов, графов и рыцарей и впоследствии преобразовавшемуся в "Швабский союз".

В 1500 году в Голландии также был учрежден тайный союз "Георгиевское рыцарство", по всей вероятности, имевший целью освобождение Нидерландов.

В XV веке для борьбы с пиратами, хозяйничавшими на Средиземном море, папой Александром VI был создан рыцарский орден "Святого Георгия Римского".

В моем собрании хранится несколько старинных серебряных и медных георгталеров, впервые появившихся в XVI веке в Германии и затем быстро распространившихся по всей Западной Европе. Это — амулеты, талисманы, носившиеся главным образом воинами и моряками, верившими в их чудодейственную спасительную силу. На лицевой стороне георгталеров чеканилось изображение Георгия, поражающего копьем дракона, и надпись — "S. Georgius equitum patronus" — "Святой Георгий покровитель всадников (воинов)".

Древняя легенда о победе Георгия над змием оставила свой след и в западноевропейском изобразительном искусстве. Вспомним гордость Эрмитажа — картину Рафаэля Санти "Бой святого Георгия с драконом". Она была заказана художнику в 1504 году герцогом Гвидобальдо Урбийским (после пожалования ему ордена Подвязки) в подарок королю Англии Генриху VII.

Георгталеры

В "Путеводителе по картинной галерее императорского Эрмитажа", написанном Александром Бенуа и изданном в Петербурге, мы находим своеобразное по стилю и оригинальное по толкованию описание этой картины: "К концу первого Умбрийского периода принадлежит и третий перл Рафаэля в Эрмитаже — "Бой св. Георгия с драконом", написанный между сентябрем 1504 года и февралем 1505 года — иначе говоря, в первые месяцы пребывания Рафаэля во Флоренции и в то время, когда юная впечатлительность художника была еще лишь внешним образом задета великолепием города Верроккио и Донателло. Эти впечатления выразились в изображении лошади — родственной по стилю коням Кастаньо, Учелло и Боттичелли, и в более сочном пейзаже, который напоминает фоны Пиеро ди Козимо. Но, впрочем, Рафаэль еще прежний нежный и робкий юноша, не забывший впечатлений детских сказок, не преображенный искусством Винчи и Микель Анджело. Вся картина дышит ребячеством: и удирающий смешной дракон, и "веселая" лошадь, и сам Святой, имеющий вид сказочного принца, и царская дочь, так спокойно молящаяся за успех защитника, и пригорки, и лесочки. Но сделана эта картина уже зрелым мастером. Превосходный рисунок соответствует ясным краскам. Несмотря на свой миниатюрный размер, картина производит ликующее, праздничное впечатление".

Герб г. Москвы

В Россию культ святого Георгия проник из Византии в конце десятого века. Сын Владимира Киевского — Ярослав Мудрый в 988 году при крещении был назван Георгием и все свои ратные успехи, а их было немало, связывал с именем своего заступника, стараясь при этом увековечить его память. Так, в 1030 году после победы над чудью и утверждения своей власти на берегу Чудского озера он закладывает город Юрьев в честь Георгия Победоносца. А в 1036 году, разбив наголову печенегов под самыми стенами Киева, основывает в городе Георгиевский монастырь.

Со времен Ярослава Мудрого изображение Георгия, ставшее уже традиционным, встречается на княжеских печатях и шлемах, на знаменах и монетах. В 1497 году оно было перенесено на русский герб Иоанном III. Но всадник на гербе именовался еще не Георгием, а "ездецом" и прообразом его был сам Великий князь Московский — "Царь на коне победил змия".

В княжение Дмитрия Донского Георгий провозглашается покровителем Москвы. Фигура всадника чеканится на монетах Ивана Грозного.

В XVI веке легенда о Георгии и змие вошла в "Великие Четии-Минен", составленные митрополитом Макарием. Они явились первой русской энциклопедией, в которую автор, по его словам, "собрал все книгы рускыя земли", то есть почти все произведения духовно-учительской и церковно-повествовательной литературы древней Руси.

При царе Федоре Иоанновиче серебряные монеты с Георгием Победоносцем давались воинам за ратные подвиги для ношения на шапке или рукаве.

И только учрежденная Петром I геральдическая комиссия постановила наконец считать всадника, изображенного на государственном гербе, Георгием Победоносцем. Высочайшим указом Верховного тайного совета от 10 июля 1728 года был определен рисунок герба — "Герб государственный по старому двуглавый черный орел… В середине того орла Георгий на коне белом, побеждающий змия, епанча и копье желтые, венец желтый же, змий черный, поле кругом белое…"

Герб Москвы был утвержден в 1856 году. Его описание гласило: "В червленом щите св. великомученик и победоносец Георгий в серебряном вооружении и лазуревой приволоке (мантии) на серебряном, покрытом багряною тканью с золотою бахромою коне, поражающий золотого, с зелеными крыльями, дракона золотым, с осьмиконечным крестом наверху, копьем".

Но еще задолго до своего официального "узаконения" Георгий исподволь вошел в быт простого русского народа. В древней Руси он почитался как "пленных свободитель и нищих защититель", как заступник от воров и разбойников. Отправляющийся в дальний путь обычно произносил "егорьевский заговор":

Едет Егорий храбрый на белом коне,

Златым венцом украшается,

Булатным копьем подпирается,

С татем ночным встречается,

Речью с ним препирается:

—    Куда, тать ночной, идешь?

—    Иду я людей убивать,

Купцов проезжих добывать.

А Егорий удал

Ему дороги не дал,

Православных обороняет,

В пути-дороге сохраняет![17]

Сотканная и сшитая девушкой по особому покрою "Егорьева рубаха" по поверью хранила в бою воина, защитника Отечества.

На Руси день святого Георгия праздновался дважды — весенний Юрьев день 23 апреля и осенний — 26 ноября старого стиля. Последний праздник имел немаловажное юридическое значение, так как только после осеннего Егория, завершавшего все полевые работы, разрешался переход крестьян от одного землевладельца к другому.

Указ Бориса Годунова о прикреплении крестьян к земле отменил существовавшую ранее привилегию. С тех пор и пошла гулять по Руси поговорка — "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!".

Настоящее имя Георгия Победоносца — Георгос, что в переводе с греческого означает — земледелец. Это мирное, земное амплуа воина-пахаря особенно было по душе русскому крестьянству. В его представлении Георгий был своим, мужицким заступником, "конским богом" и "богом весны", радетелем плодородия и изобилия, пособником на охоте и защитником полей и всех плодов земных и охранителем пасущихся стад и покровителем пчеловодства, змеиным и волчьим пастырем, небесным "ключником", отпиравшим и дававшим "силу солнцу и волю звездам".

В народном представлении образ апокрифического Георгия Победоносца постепенно терял свой иноземный характер, ассимилировался на русской почве, "обрусевал", приобретал черты древнего русского богатыря.

Так в недрах народной фантазии родился высоко поэтический, сказочно прекрасный и обаятельный образ устроителя земли русской, о котором калики перехожие — слагатели и хранители "Стиха о Егории Храбром" пели:

По локоть руки у него в красном золоте,

По колени ноги в чистом серебре,

Голова у Егория вся жемчужная,

На всем Егории часты звезды,

Во лбу-то солнце, в тылу-то месяц,

По косицам звезды перехожие.[18]

Но вернемся, однако, к утвержденному Екатериной II военному ордену святого Великомученика и Победоносца Георгия.

Знаки отличия военного ордена св. Великомученика и Победоносца Георгия — Георгиевские кресты I, //, III и IV степеней

Торжество русского оружия после смерти Петра — победа над войском Станислава Лещинского и взятие осадой Данцига, взятие турецкой крепости Очаков и разгром турок при Хотине, победа над шведами, вторжение в Восточную Пруссию, уничтожение прусской армии при Кунерсдорфе, захват Берлина, наконец, вторая победа над турками — все это достаточно красноречиво говорило о боеспособности русской армии, о высоком воинском духе, воспитанном в офицерах и солдатах Петром I.

К знакам нового ордена относились: золотой, покрытый белой финифтью крест с изображением в центре его святого Георгия, поражающего копьем дракона; четырехугольная ромбовидная золотая звезда с вензелем святого Георгия в центре и с коротким орденским девизом — "За службу и храбрость"; шелковая муаровая лента с тремя черными и двумя желтыми полосами, символически, означавшими цвет пороха и цвет огня.

При учреждении ордена были определены его четыре степени. Он подразделялся на Большой крест первой и второй степени и Малый крест третьей и четвертой степени. Звезда принадлежала первым двум степеням.

Орден носили в следующем порядке:

Первая степень — крест на ленте шириной в десять сантиметров под мундиром, через правое плечо. Концы ленты и сам крест выпущены наружу. Звезда прикреплена на левой стороне груди.

Офицерская лядунка 13-го драгунского Военного ордена полка

Вторая степень — крест на шее на ленте шириной в пять сантиметров. Звезда — так же, как при первой степени.

Третья степень — крест на шее на ленте.

Четвертая степень — крест в петлице на ленте.

Орденом награждались офицеры за выдающиеся военные подвиги. "Но, как не всегда всякому верному сыну отечества такие открываются случаи, где его ревность и храбрость блистать может, то рассудили мы за благо, — говорится в статуте, — не исключать из сего милостивого установления и тех, кои в полевой службе 25 лет от обер-офицера, а в морской 18 кампаний офицерами служили"[19].

Количество кавалеров ордена, согласно статуту, не ограничивалось — "ибо в него положено принимать столько, сколько достойными себя окажут".

Первым кавалером нового ордена был подполковник Первого гренадерского полка Ф. И. Фабрициан, получивший 8 декабря 1769 года крест третьей степени за взятие Галаца. Все четыре степени ордена имели; только фельдмаршалы — М. И. Голенищев-Кутузов, М. Б. Барклай-де-Толли, И. Ф. Паскевич-Эриванский и И. И. Дибич-Забалканский, Генералиссимус же русской армии А. В. Суворов имел только три первых степени. Это объяснялось тем, что ярый поклонник прусской военной системы Павел I, упорно игнорировавший русский военный орден, за время своего царствования ни разу никого им не наградил.

Военный орден св. Великомученика и Победоносца Георгия — IV степени

В числе кавалеров ордена первой степени были: генерал-аншеф П. А. Румянцев-Задунайский — за Кагул, генерал-аншеф А. Г. Орлов-Чесменский — за Чесму, генерал-аншеф П. И. Панин — за Бендеры, генерал-фельдмаршал Г. А. Потемкин-Таврический — за Очаков.

Сухопутной и морской военным коллегиям вменялось в обязанность по окончании каждой кампании представлять на высочайшее рассмотрение роспись, то есть письменный перечень с подробным описанием "поведения и дела" всех отличившихся в боях и согласно статуту достойных быть представленными к "Георгию". На обе эти коллегии возлагалось также рассмотрение прав на получение ордена третьей и четвертой степени.

22 сентября 1782 года при издании дополнительных правил к орденскому статуту была утверждена Георгиевская дума. С этого дня только ей предоставлялось право окончательного утверждения либо отклонения предложений высшего начальства о награждении того или иного лица.

Георгиевский крест повелевалось никогда не снимать, ибо "заслугами, оный приобретается". Его лишались — "в несчастливом случае, если кто из кавалеров в такие впадает погрешности, которые чести офицерской противны, или если противу неприятеля торопливым окажется, либо и самым робким".

Манифестом от 13 февраля 1807 года Александр I утвердил "Знак отличия военного ордена святого Георгия" — "Георгиевский крест", для награждения солдат и унтер-офицеров. В 1856 году были утверждены его четыре степени — два золотых и два серебряных нумерованных креста.

В 1878 году была учреждена носившаяся на георгиевской ленте медаль "За храбрость" четырех степеней, переименованная затем в "Георгиевскую".

Гренадерка лейб-гвардии Павловского полка

В изданной в Петербурге в 1898 году "Книжке рядового пехоты", одобренной Главным штабом как учебник для молодых солдат, подробно перечислялись все разновидности подвигов, за которые нижние чины награждались "Георгием". Его жаловали в случаях: "Если кто отличится особенною личною храбростью против неприятеля. Если собственноручно взять в бою неприятельское знамя или его штандарт. Если собственноручно отнять наше знамя или штандарт, который взял неприятель.

История 37-го драгунского военного ордена генерал-фельдмаршала графа Миниха полка Том, I, 1709–1809 гг. Составил ротмистр А. Григорович. Петербург. Товарищество Р. Голике и А. Вильбор. 1907

Если в сражении взять в плен неприятельского генерала или штаб-офицера. Если во время боя спасти жизнь своего офицера, отразить удар, ему угрожавший, или освободить его из рук неприятеля. Если при взятии неприятельской батереи или укрепления примером своей храбрости и неустрашимости ободрить своих товарищей или если при штурме первому взойти на вал укрепления. Если за убылью из строя всех своих офицеров принять команду и, сохранив в ней порядок, прогнать неприятеля, который ворвался в укрепление или нападает на нас…"

Георгиевские кресты присуждались не только в индивидуальном порядке. Они давались и отличившейся в боях целой воинской части. В подобных случаях назначалось определенное количество крестов на роту и сами солдаты выбирали из своей среды наиболее достойных.

Войсковые части награждались также "Георгиевскими отличиями" — георгиевскими знаменами и штандартами, Серебряными трубами и рожками, георгиевскими лентами на знамена и на фуражки, петлицами на воротник мундиров нижних чинов, звездами на каски и лядунки (сумки для патронов, носившиеся на перевязи через левое плечо).

В 1869 году к военному ордену было причислено и "золотое оружие" — шпаги, сабли, палаши и шашки с надписью "За храбрость" и с прикрепленными к эфесу георгиевским темляком и миниатюрным георгиевским крестиком.

3 декабря 1774 года 3-й Кирасирский полк в воздаяние блестящей службы и боевых заслуг, засвидетельствованных отзывами Румянцева и Суворова, был пожалован единственной в ряду военных отличий наградой — наименованием в честь вновь утвержденного ордена святого Великомученика и Победоносца Георгия — "Кирасирским Военного Ордена полком".

В 1891 году он был переименован в "37-й драгунский Военного ордена генерал-фельдмаршала графа Миниха полк".

За всю историю военного ордена им были удостоены несколько русских женщин, проявивших особую храбрость и мужество. Впервые георгиевским крестом была награждена известная Сарапульская кавалерист-девица, ординарец главнокомандующего русской армии в Отечественную войну 1812 года М. И. Кутузова, штаб-ротмистр Литовского Уланского полка Надежда Андреевна Дурова.

Это ей были посвящены стихи:

Хребту коня свой стан вверяя,

Свой пол меж ратников скрывая,

Ты держишь с ними трудный путь.

Кипит отвагой девы грудь…

И на коне наездник новый,

В руке сжав сабли рукоять,

Беллоны вид приняв суровый,

Летит на вражескую рать…[20]

Через сто лет подвиг Дуровой повторила ее землячка — Антонина Пальшина. Под именем Антона Пальшина она сражалась на фронтах Первой мировой войны, перенесла несколько тяжелых ранений, поражала всех отчаянной храбростью. За взятие "языка", за бои в Карпатах и за успешную атаку под ее командой младший унтер-офицер Пальшина была награждена Георгиевскими крестами. После победы Октября Пальшина продолжала воевать в рядах Красной Армии.

В воспоминаниях П. С. Николаева — адъютанта Кавказского наместника генерал-фельдмаршала А. И. Барятинского, опубликованных в "Историческом вестнике" за 1885 год, сообщены любопытные сведения еще о двух женщинах — георгиевских кавалерах. "Я знал в Наурской станице, — пишет Николаев, — двух баб-старух, которые получили георгиевские кресты за то, что отразили нападение горцев, случившееся в отсутствие мужского населения в станице, и отразили его, предводительствуя только бабами, которые отстреливались и бросались в шашки не хуже мужчин".

Несмотря на свою внешнюю скромность, георгиевский крест был мечтой каждого офицера и солдата, бесценной реликвией, венчавшей его ратные подвиги и храбрость, его заслуги перед родиной и пародом. Вот несколько строк из "Севастопольских рассказов" Льва Толстого: "От воспоминаний штабс-капитан Михайлов невольно перешел к мечтам и надеждам. "Каково будет удивление и радость Наташи, — думал он, шагая на своих стоптанных сапогах по узенькому переулку, — когда она вдруг прочтет в "Инвалиде" описание, как я первый влез на пушку и получил Георгия (выделено мною — Н. Г.)".

Крайне любопытные сведения мы находим в статье доктора исторических наук, профессора Газиза Абишева — "У истоков дружбы"[21]. Рассказывая об участии казахских джигитов в Отечественной войне 1812 года, он упоминает о Нарынбае Джанжигитове. В рядах Первого Тевтярского полка молодой воин прошел с боями всю Россию и Европу, участвовал во взятии Парижа, за беззаветную храбрость был награжден Георгиевскими крестами. В связи с этим автор статьи уместно приводит цитату из записок забытого ныне писателя, основателя журнала "Русский вестник" Сергея Николаевича Глинки — "Не только сыны России, но и народы, отличные языком, нравами, верой и образом жизни, народы кочующие, и те наравне с природными россиянами готовы были умереть за землю русскую".

Юбилейное издание. Издатель Е. Богданович

Я знал двух совершенно уникальных с точки зрения привычных возрастных и временных норм георгиевских кавалеров. Это были два последних участника русско-турецкой освободительной войны 1877–1878 годов. С первым из них — столетним болгарским ополченцем Крыстю Поповым я не раз встречался в Софии. Со вторым — Константином Викентьевичем Хруцким, жившем в Новороссийске, я регулярно переписывался в течение многих лет. В моем архиве хранятся его письма, поздравительные открытки, фотографии, интереснейшие воспоминания.

…В августе 1902 года Болгария праздновала двадцатипятилетие своего освобождения от турецкого ига. В дни юбилейных торжеств на вершинах Шипки, там, где четверть века тому назад скалы обагрились кровью русских и болгарских воинов, снова встретились былые соратники.

Как в минувшие дни, выстроились со своим знаменосцем седые ветераны. У всех на глазах слезы. Минута молчания в память о погибших однополчанах. Нет забвенья! Их подвиг бессмертен! Пройдут десятки лет, и новые поколения с гордостью скажут — мы потомки славных защитников Шипки!

Шли годы. Один за другим отправлялись в бессрочный отпуск легендарные герои. Это особенно замечалось на традиционных военных парадах в Софии. С каждым годом все меньше и меньше ветеранов принимало в них участие. Все труднее и труднее было идти им в ногу, сохранять безукоризненную линию строя и былую выправку, поспевать за своими внуками и правнуками, чеканившими шаг перед памятником братьям-освободителям.

И наконец пришел день, когда на парад вышел всего лишь один ополченец. Это был георгиевский кавалер, кавалер двенадцати болгарских и сербских орденов, награжденный по представлению маршала Толбухина медалью "За боевые заслуги", — столетний Крыстю Попов — маленький, шустрый старичок, казалось, шутя и весело несущий на своих хрупких плечах тяжесть целого века.

4 июня 1954 года его не стало.

Ушел последний участник русско-турецкой войны.

Последний ли? А вдруг, думалось мне, наперекор всем нашим очень условным представлениям о пределах человеческой жизни, каким-то чудом жив, ну хотя бы еще один — самый последний ветеран этой войны.

Возможно ли это? Сколько же ему должно быть лет? Полных сто, с хвостиком, да еще с каким хвостиком!

И вдруг я почувствовал, что время стало для меня понятием очень относительным и давно прошедшие события могут с головокружительной быстротой приблизиться к нам, стать ощутимо реальными, стать чуть ли не сегодняшним днем нашей жизни. Мне показалось, что освободительная эпопея завершилась совсем недавно. Иначе не могло и быть. Ведь я узнал ошеломившую, потрясшую меня новость — в городе Новороссийске живет преображенец, свидетель победоносного вступления русских войск в январе 1878 года в освобожденную Софию, дважды георгиевский кавалер Константин Викентьевич Хруцкий.

Вне себя от радости я написал востороженное, наверное, очень сумбурное письмо, старательно вывел на конверте "Новороссийск. Ветерану русско-турецкой войны К. В. Хрупкому" и в тот же день отправил его заказной авиапочтой.

Начались томительные дни ожиданий и сомнений — дойдет ли мое письмо, ответит ли на него Хруцкий, если ответит, то что именно, а может быть, он настолько обременен годами, что ему вообще не до меня и моих посланий.

И вот, наконец, 9 мая 1957 года я получил ответ. С каким радостным волнением вскрывал я конверт, с какой осторожностью, словно имея дело с древним, хрупким пергаментом, разглаживал ладонью исписанный ровным, четким, совсем не старческим почерком страницы письма.

Обложка еженедельного художественно-uллюстрарованного журнала "Солнце России". 1915 г. рисунок художника Рема

Вот его содержание: "Добрый день, уважаемый Николай Николаевич! Да, мне пошел уже сто третий год. Конечно, такой возраст с юностью не сравнить. Юность прекрасна, она весна человеческой жизни. Но свои радости имеет и здоровая, деятельная старость, когда, даже имея за плечами свыше ста лет, не чувствуешь еще дряхлости, когда не согнулся стан, сохранились зрение и слух, цепко держится память, не теряется трудоспособность.

Крыстю Попов

Много, много бесед о дружбе и братстве наших народов — русского и болгарского, провел я за последнее время на заводах, в школах, в колхозах, в воинских частях. И всегда на этих встречах с советскими людьми — взрослыми и молодежью — проявляется исключительно глубокий интерес к Болгарии, к ее свободолюбивому народу.

Очень рад нашему с Вами заочному знакомству. Готов поддерживать с Вами постоянную взаимную связь.

В ответ на Вашу просьбу посылаю фотографии и небольшой материал из своих личных воспоминаний.

Извините, что я несколько задержался с ответом. Единственная причина — мой солидный возраст!

С почтением к Вам Константин Хруцкий".

Воспоминания Константина Викентьевича представляют несомненный интерес. Это — бесхитростный рассказ старого русского солдата, свято хранящего в памяти дела давно минувших дней.

"Наш Преображенский лейб-гвардейский полк находился в составе русской армии, которая выступила на освобождение болгарского народа от векового турецкого ига.

Вспоминается, с какой сердечной радостью встречали болгарские люди русских воинов. Болгары доставляли нашим частям продовольствие, фураж, строили дороги для русской артиллерии, женщины приходили стирать солдатское белье, приносили подарки, цветы. С помощью местного населения мы вылавливали турецких шпионов, которые рыскали в тылу.

В то время мы насмотрелись на жестокости врага. В освобожденных селениях приходилось видеть человеческие головы, пригвожденные к стенам домов. Так турецкие захватчики расправлялись с болгарскими патриотами. Эти зверства поднимали у нас, русских солдат, дух ненависти, и мы, не считаясь с лишениями, шли в бой. Жертвы были принесены во имя победы и окуплены ею".

Так началась наша, представьте себе, долголетняя переписка. Постепенно я узнавал подробности биографии Константина Викентьевича и передо мной, с каждым полученным от него письмом, все ярче раскрывалась панорама нелегкой жизни этого удивительного человека.

Хруцкий родился 6 января 1855 года в селе Верхнево, бывшей Виленской губернии, в семье путевого сторожа на железной дороге. С детских лет он батрачил у богатых односельчан. Вскоре, завязав в узелок нехитрые пожитки, мальчик убегает из родительского дома, чтобы любой ценой поступить в школу. В 1870 году его берет в свою хоровую капеллу известный в то время по всей России музыкальный деятель Дмитрий Александрович Агренев-Славянский, а через пять лет Хруцкий призывается на действительную военную службу в Петербург, в лейб-гвардии Преображенский полк.

С этим полком, сражаясь за свободу болгарского народа, молодой солдат проходит всю русско-турецкую войну. После увольнения с военной службы в 1881 году и окончания учительской семинарии Хруцкий работает долгое время учителем в школах Виленской и Гродненской губерний.

В 1917 году бывший преображенец принимает участие в революционных событиях, а затем в становлении Советской власти. Попал в руки белогвардейцев, был арестован, подвергался пыткам — наказанию шомполами, находился в Омской тюрьме.

Пережитые потрясения не прошли даром. Врачебная комиссия в 1923 году признает Хруцкого инвалидом первой группы и настоятельно рекомендует выехать на побережье Черного моря.

В Новороссийске Константин Викентьевич поступает электромотористом на завод "Пролетарий". И только эвакуация предприятия в 1941 году прервала трудовую деятельность без малого девяностолетнего ветерана освободительной войны.

Последний ветеран русско-турецкой войны К. В. Хруцкий

В Новороссийске Хруцкий пережил все ужасы гитлеровской оккупации. "Фашисты разрушили мой дом, сожгли сад…", но нашлись силы выдержать и это.

Снова судьба привела Хруцкого на священную для него болгарскую землю в сентябре 1955 года.

"Второй раз я посетил Болгарию вместе со своим внуком В. Воронцовым, бывшим офицером Советской Армии, сражавшимся за освобождение Болгарии от фашистского рабства. Мы приехали по приглашению правительства Болгарской Народной Республики на празднование одиннадцатой годовщины освобождения республики от гитлеровских оккупантов. Присутствовали на военном параде, посетили Тырново, Плевну, Казанлык, Шипку.

Нас глубоко радовало высокое уважение болгарского народа к советскому. Всюду нас окружали толпы людей, преподносили букеты цветов, подарки. Мне подарили сшитую по моему росту форму ополченца.

С неописуемым волнением я поднимался на Шипку, где когда-то происходила решающая битва за освобождение Болгарии от турецких захватчиков.

Здесь на меня нахлынули воспоминания о далеком прошлом — о ратном подвиге русских воинов, который навсегда вошел в историю как ярчайший пример самопожертвования наших людей во имя освобождения братского славянского народа. На память о посещении Шипки я взял там камешек, который по приезду на родину передал в Новороссийский музей.

Трогательной была наша встреча с юными гражданами Болгарии. Пионеры пригласили меня в свой дворец в Софии. Я им рассказал о далеких днях борьбы за освобождение их родины, о жизни счастливой советской детворы.

Правительство Народной Респуб лики Болгарии отметило меня, как участника освободительной войны 1877-78 годов, высшей наградой — орденом Георгия Димитрова".

Меня всегда поражали кипучая, неутомимая деятельность Хруцкого, его несломленная годами, поистине молодая жизнеспособность и энергия, высокое чувство общественного долга.

В подтверждение этого хочу привести несколько выдержек из писем Константина Викентьевича и Веры Никитичны Хруцких:

"Новостей у меня особенных нет. Имел очень большую нагрузку с проведением бесед в пионерлагерях, в доме офицеров, в центральной пожарной охране, в детприемнике, в театре имени Горького, где было много молодежи…"

"В прошлом году общество глухонемых избрало меня делегатом на VII Всероссийский съезд, который состоялся в Ленинграде. Кроме того, недавно опять был в Краснодаре на заводе имени Седина. Это очень большой завод, до пяти тысяч человек, я провел беседу. Замечательный был вечер. Мне подарили репродукции картин про русско-турецкую войну".

"Когда мне исполнилось сто пять лет, я получил двадцать восемь писем и восемнадцать телеграмм из-за рубежа, а местных шестьдесят…"

"Недавно побывали у меня перед отъездом на родину китайские товарищи, закончившие практику на новороссийских цементных заводах. А на днях сам был гостем на океанском пароходе "Иван Ползунов". Это судно возвращалось из Порт-Саида и готовилось в новый далекий рейс в Англию. На палубе мой рассказ о Болгарии с увлечением слушала вся команда".

"Живем по-прежнему. Несмотря на то, что Константину Викентьевичу исполнилось сто девять лет, он чувствует себя хорошо. К нам приезжал посол Болгарии Герасимов поздравить Константина Викентьевича с восемьдесят пятой годовщиной освобождения Болгарии от турецкого ига… пригласил нас на Первое мая в Москву. К празднику мы получили более двух тысяч поздравлений".

В большинстве случаев письма Хруцких были однотипными — "живем по-прежнему, новостей нет". И затем, как правило, следовал подробный перечень конференций, съездов, встреч, выступлений, собраний, поездок. Для них это было обычным и естественным.

6 января 1969 года Хруцкому исполнилось сто четырнадцать лет, а в феврале центральные газеты сообщили о кончине последнего ветерана русско-турецкой войны. Пришел предел и его фантастически долгому сопротивлению старости со всеми ее хворями и немощами.

В моей папке с письмами и фотографиями Хруцкого хранится последний документ, завершивший его сказочно долгий жизненный путь. Это номер газеты "Известия" от 18 февраля. На второй полосе небольшая заметка "Памяти героя Шипки": "В городе Новороссийске в возрасте 114 лет скончался герой боев на Шипке в период русско-турецкой войны 1877-78 гг. Константин Викентьевич Хрупкий. Имя этого человека известно всей Болгарии. Его хорошо знали и на родине ветерана. Константин Викентьевич Хруцкий как бы символизировал нерушимость дружбы народов СССР и Болгарии.

В связи с кончиной героя Шипки болгарские газеты опубликовали письмо ЦК БКП, Президиума Народного собрания и Совета Министров НРБ ЦК КПСС, Президиуму Верховного Совета и Совету Министров СССР.

Опубликовано соболезнование Первого секретаря ЦК БКП, Председателя Совета Министров Тодора Живкова вдове Хруцкого".

Я был близко знаком со многими георгиевскими кавалерами. Но особенно запомнилась мне одна встреча.

…Как сейчас помню — в первых числах апреля 1962 года, утром, раздался неожиданно ранний звонок. Открыв дверь, я увидел на пороге незнакомого мне человека. Внешность его была чрезвычайно колоритной. Судите сами — среднего роста, сухопарый, подтянутый. На голове лихо заломленная кубанка, под пиджаком черная гимнастерка, перехваченная узким кавказским поясом с серебряным набором, в широченных галифе и начищенных до невозможного блеска сапогах.

Весело сверкнув глазами, он по-военному отчеканил: "Разрешите представиться, командир партизанского отряда "Красных Горных Орлов" Воробьев Иван Васильевич! Будем знакомы!" — и протянул для пожатия жилистую, крепкую руку.

Через какие-нибудь десять минут мы разговаривали, как давнишние знакомые.

— Я к вам с покорной просьбой, не откажите, уважьте старика!

— Ну, это вы зря, стариком вас никак не назовешь!

— Как будет угодно, только нынче мне, брат, семьдесят пять годов стукнет. Правда, пока грех жаловаться — в седло с разбега сажусь! Старая гвардия не сдается. Прочно закалила нас жизнь. Много пришлось моему поколению пережить — и первая германская, и гражданская, и Великая Отечественная. Вот-вот, прямо на днях, должна выйти книга о становлении Советской власти в Казахстане, есть в ней и мои страницы. Как мог написал, ну, понятно, кое-что подправили, отредактировали. Все, что помню, рассказал в назидание потомкам.

Командир партизанского отряда Красных Горных Орлов И. В. Воробьев

Я в Восточном Казахстане прописался в восемнадцатом году. Представляете — кругом кулаки, мироеды, а мы, недавние фронтовики, взяли да и объявили в селе Кондратьевском Советскую власть, собрали сход. Беднота и маломощные середняки были как один на нашей стороне. Сильно поддержали нас и вдовы-солдатки, а их в ту пору было, ох, как много! Избрали мы революционный комитет. Стали помогать неимущим, наделили бедноту сенокосными участками.

Но недолго мы радовались свободе. В июне пришли в наши края белогвардейцы. По деревням, селам и аулам прокатилась волна кровавых репрессий. Многим пришлось уйти в подполье. Первый съезд подпольных большевистских партизанских организаций Восточного Казахстана собрался в ауле Карабулак. Здесь на смертный бой с колчаковщиной поднимали питерские рабочие-большевики русских и казахов, сплачивали нас в единую непобедимую силу.

Сколько лет прошло, а до сих пор помню имена отважных организаторов партизанского движения в казахских аулах — батраков Ахмета Ережепова и Сыздыка Бахтиярова, учителя Серика Сегизбаева. Сегизбаев собрал целую воинскую часть. В 1919 году она влилась в организованный мной крупный партизанский отряд "Красные Горные Орлы". Вскоре мы соединились с действовавшим в верховьях Иртыша отрядом Тимофеева. Так, в станице Больше-Нарымской сформировался Первый Алтайский полк Красных Горных Орлов. Основная масса казахских партизан вошла в кавалерийский дивизион. Многие из них проявили чудеса храбрости. Прославились мужеством Искандер Казыкин и Темеш Майжиров. Сражались мы славно. Вот обо всем этом я и написал. Написал, что в совместной борьбе крепли и закалялись великое интернациональное братство и дружба народов!

Да, так зачем я пришел-то к вам? А вот зачем — видел я недавно вашу коллекцию орденов по телевидению. Читал о ней в газетах. Знаю, есть у вас полный георгиевский бант, все четыре креста. Прошу, одолжите на несколько дней четвертую степень. Ей богу, верну! Неужели не поверите солдатскому слову? Меня должны сфотографировать в честь моего юбилея. Мечтаю приколоть Егорня, а где его взять, как не у вас! Ведь он у меня был! Получил я его в самом начале войны. Потом долго хранил, берег пуще золота. Но время распорядилось по-своему…

Решил я тряхнуть стариной, по старой памяти еще разочек с гордостью почувствовать себя георгиевским кавалером. Ну, так как, — поверите на слово?

Слов нет, как тронули меня до глубины души просьба Воробьева, его искренность, непосредственность. Разве мыслимо было обмануть его надежду, пренебречь его лучшими чувствами? Не задумываясь, я снял со стенда "Знак отличия военного ордена святого Великомученика и Победоносца Георгия" и вручил его моему гостю. Радости его не было границ.

Через несколько дней Воробьев снова навестил меня. Он в буквальном смысле слова сиял от счастья.

— Наконец, вышла наша книга. Вам первому дарю ее. Вот смотрите: Академии наук Казахской ССР, "Из истории Октябрьской революции и гражданской войны в Казахстане". Тираж всего одна тысяча сто экземпляров. Почитай уже редкость! Нет, не зря мы прожили свою жизнь, не зря! А за крест еще раз вам низкий поклон! Не забывайте старого солдата. Тут я вам маленько написал, но дружбе, значит…

Раскрыв книгу, я прочел: "На память уважаемому товарищу Н. Н. Гринкевичу от бывшего командира партизанского отряда "Красных Горных Орлов" Воробьева И. В. 1962 г. 22 апреля". Строчки дарственной надписи сильно скашивались в правую сторону, буквы были крупные, прямолинейные, словно они не писались, а со всего размаха вырубались шашкой.

Оживляя в памяти имена героев разных войн и эпох, мы не можем не вспомнить с гордостью о том, что георгиевскими кавалерами были также и герой гражданской войны, легендарный комдив Василий Иванович Чапаев, прославленные маршалы Советского Союза Семен Михайлович Буденный и Георгий Константинович Жуков. Буденный имел полный Георгиевский бант — четыре креста и четыре медали.

Георгиевский крест с гордостью носили овеянные славой победители при Бородино, Мало-Ярославце и Тарутине, легендарные защитники Севастополя, покорители Плевны и снежных Балкан, доблестные моряки "Варяга" и "Корейца", герои Порт-Артура и Цусимы, участники Брусиловского прорыва. И недаром в суровые годы Великой Отечественной войны на груди советских солдат как символ преемственности былых побед отечественного оружия — орден Славы засиял на старой черно-желтой георгиевской ленте.

Три загадки Фамусова

На пути в Арзрум, спеша в действующую армию Паскевича, миновав армянскую деревню, вблизи крепости Гергеры Пушкин встретил тяжело поднимавшуюся по крутой дороге запряженную волами арбу.

— Откуда вы? — спросил он сопровождавших ее грузин.

— Из Тегерана…

— Что вы везете?

— Грибоеда…

Трагические события произошли 30 января 1829 года. В этот роковой день разъяренная толпа фанатиков, ворвавшись в здание русского посольства в Тегеране, с изуверской жестокостью расправилась с членами дипломатической миссии. В неравной схватке, под обломками горящей крыши погиб глава миссии — министр-резидент Александр Сергеевич Грибоедов.

Так нелепо и страшно оборвалась недолгая жизнь писателя, которого Пушкин назвал "одним из самых умных людей в России".

Литературное наследство Грибоедова невелико и неравноценно. Оно охватывает не более тридцати уже мало кому известных стихотворений и пьес. Но, опять-таки по словам Пушкина, — "Грибоедов сделал свое дело. Он написал "Горе от ума". Он создал комедию, вобравшую в себя всю его духовную жизнь, все его лучшие помыслы и устремления, весь его талант, все его поэтическое богатство. Комедию, которая "произвела неописанное действие и вдруг поставила его наряду с первыми нашими поэтами".

Портрет работы неизвестного художника

Титульный лист первого тома журнала "Библиотека для чтения"

Весть о рождении новой, современной сатиры распространилась с поразительной быстротой по всей России. Сам Грибоедов писал в одном из писем к своему другу Степану Бегичеву — "Грому, шуму, восхищению, любопытству конца нет".

Комедия вызвала безмерный восторг лучшей части русского общества и вместе с тем — негодование чиновничества и праздного барства, злобствования узнавшей себя в ней словно в зеркале всей "грибоедовской Москвы". Узрев в произведении Грибоедова пасквиль и оскорбление русскому дворянству, московские Фамусовы, объединившись вокруг журнала "Вестник Европы", горой встали на защиту незыблемых основ патриархального уклада жизни.

Им ответил в своей статье, напечатанной в "Полярной Звезде", поэт-декабрист Александр Бестужев-Марлинский: "Рукописная комедия г. Грибоедова: Горе от ума — феномен, какого не видали мы от времен Недоросля. Толпа характеров, обрисованных смело и резко; живая картина московских нравов, душа в чувствованиях, ум и остроумие в речах, невиданная доселе беглость и природа разговорного русского языка в стихах, все это завлекает, поражает, приковывает внимание. Человек с сердцем не прочтет ее не смеявшись, не тронувшись до слез. Люди, привычные даже забавляться по французской систематике или оскорбленные зеркальностью сцен, говорят, что в ней нет завязки, что автор не по правилам нравится, но пусть они говорят, что им угодно: предрассудки рассеются, и будущее оценит достойно сию комедию и поставит ее в число первых творений народных"[22].

Однако цензурой были запрещены как издание комедии, так и ее сценическое воплощение.

Попытка уже известного в то время актера Петра Каратыгина поставить отдельные сцены из "Горе от ума" силами воспитанников театрального училища успехом не увенчалась. Постановка чуть ли не накануне премьеры была запрещена петербургским генерал-губернатором Милорадовичем.

Что же касается печати, то только благодаря хлопотам и настойчивости Булгарина в альманахе "Русская Талия" за 1825 год удалось опубликовать отрывки из комедии — четыре последних явления первого действия и весь третий акт. Это все, что смог при жизни увидеть Грибоедов. Печальный, горестный удел…

Впервые "Горе от ума" было напечатано в конце 1833 года в Москве в типографии Августа Семена.

Это долгожданное для всей России событие совпало с другим, не менее знаменательным и радостным — с выходом в свет первого русского "толстого" журнала "Библиотеки для чтения" Александра Смирдина.

В первом томе журнала, в разделе "Литературная летопись" мы, наконец, видим и первую рецензию на издание грибоедовской комедии: "Горе от ума" вышло из печати!.. Здесь не место разбирать это прекрасное творение: сверх того, разбирая его, пришлось бы разбирать не сочинение умного и несчастного Грибоедова, но пристрастие девяти десятых частей России к этому сочинению, и отвращение, обнаруживаемое одною десятою частию. "Горе от ума" имеет повсюду столь же пламенных обожателей, как врагов…

Комедия Грибоедова без сомнения не чужда недостатков по части искусства, но общее восхищение, с каким Россия её приняла, загладило её грехи и сделала ее красоты народною собственностью. Теперь о красотах ее должно говорить так, как Англичанин и Испанец говорят о красотах Шекспира и Кальдерона; о недостатках, с тем же уважением, с каким они рассуждают о погрешностях, примечаемых в творениях этих двух писателей. Кто безусловно покосит "Горе от ума", тот оскорбляет вкус всего народа и суд, произнесенный всею Россиею. Это народная книга: нет Русского, который бы не знал наизусть по крайней мере десяти стихов из этой Комедии.

…"Горе от ума" занимает в нашей Словесности, по своему роду и духу, именно то место, которым "Свадьба Фигаро", известная Комедия Бомарше, овладела во французской. Подобно "Свадьбе Фигаро", эта Комедия политическая: Бомарше и Грибоедов, с одинаковыми дарованиями и равною колкостью сатиры, вывели на сцену политические понятия и привычки обществ, в которых они жили, меряя гордым взглядом народную нравственность своих отечеств".

Мажорность этой рецензии была понятна. Однако она оказалась несколько преждевременной, более того — даже вредной. Дело в том, что тысячи читателей, уже хорошо знакомых с текстом комедии по множеству ходивших по всей России списков, почти не узнали ее в этом издании — настолько она была урезана и искажена цензурой. Назвав же ее справедливо и смело, но в данной ситуации, может быть, несколько опрометчиво — "политической", рецензия тем самым еще более насторожила и без того недоброжелательную, враждебную к Грибоедову цензуру.

Только спустя тридцать с лишним лет после смерти Грибоедова — в 1862 году — "Горе от ума" вышло без цензурных ограничений и изменений. Это было петербургское новое, дополненное издание Н. Тибдеиа, подписанное к печати цензором В. Бекетовым.

Внешне издание было неприметно скромным — тоненькая, в 26 страниц, с трудно читаемым шрифтом книжечка в бледно-желтом переплете. Она продавалась на Невском в Гостином дворе, в книжном магазине Битепажа и Калугина.

Перед последним отъездом в Персию Грибоедов вручил Булгарину один из экземпляров рукописи "Горе от ума", на котором сделал собственноручную надпись: "Горе мое поручаю Булгарину. Верный друг Грибоедов. 5 июня 1828". Эта рукопись, написанная переписчиком, с небольшим количеством правок, является самым поздним из всех известных нам текстов комедии, авторизованных, то есть вычитанных, отредактированных самим Грибоедовым.

Через четыре года после выхода тибленовского "Горе от ума" товариществом "Общественная польза" было выпущено в Петербурге в 1866 году полное издание комедии по тексту "Булгаринского списка", с факсимиле грибоедовского автографа и с тридцатью двумя великолепными рисунками академика Павла Соколова.

Оба эти издания представляют в наше время большую библиографическую редкость.

Бессмертная комедия Грибоедова известна каждому из нас со школьной скамьи.

Познакомившись с ней, Пушкин писал полтора века тому назад: "О стихах я не говорю: половина должны войти в пословицу". И тут пророческий дар не изменил поэту. В самом деле — как часто, порой даже забывая об авторе, говорим мы сегодня словами героев "Горя от ума": "Счастливые часов не наблюдают", "Блажен, кто верует, тепло ему на свете", "И дым отечества нам сладок и приятен", "Служить бы рад, прислуживаться тошно", "Свежо предание, а верится с трудом", "Дистанция огромного размера" и т. д.

На первый взгляд язык комедии не заставляет нас заниматься расшифровкой смысла отдельных слов. Но давайте снова перелистаем "Горе от ума". Может быть, на сей раз мы не пройдем, со свойственной нам поспешностью, мимо одного места, не попытавшись, наконец, раскрыть его истинную суть. Это — действие второе, явление первое — Фамусов и слуга.

Начнем со слов Фамусова:

…В четверг я зван на погребенье.

Ох, род людской! пришло в забвенье,

Что всякий сам туда же должен лезть,

В тот ларчик, где ни стать, ни сесть!

Но память по себе намерен кто оставить

Житьем похвальным — вот пример:

Покойник был почтенный камергер,

С ключом, и сыну ключ умел доставить;

Богат — и на богатой был женат;

Переженил детей, внучат;

Скончался — все о нем с прискорбием вспоминают;

Максим Петрович! Мир ему,

Что за тузы в Москве живут и умирают!..

Обратим внимание на выделенные нами строчки.

Что такое камергер? О каком ключе упоминает Фамусов? И наконец, кто такой Максим Петрович? Начнем с камергера.

Придворные чины появились еще в допетровской Руси. Так называемые дворовые люди составляли "княжь двор" великих и удельных князей. В состав двора входили — бояре, окольничие, дворецкие, дворяне думные, стольники, чашники, стряпчие, сытники, ключники, конюшие, кравчие, казначеи, спальники, постельничие, ловчие, сокольничие. В грамоте Бориса Годунова от 1601 года указываются еще — стремянные, ловчего пути охотники и конные псари, сокольничья пути кречетники, ястребники, трубники.

Камергерский ключ

В 1722 году Петр I издал закон о порядке государственной службы — "Табель о рангах", в основу которого вошли положения, заимствованные из расписания чинов королевств прусского, французского, шведского и датского. При вступлении в силу "Табели о рангах" все древние русские чины не были упразднены, но награждение ими прекратилось, и их старые названия были заменены иностранными.

При Екатерине II главным лицом при дворе стал обер-камергер. Ему подчинялись придворные кавалеры — камергеры и камер-юнкеры, в обязанность которых входило дежурство при дворе, сопровождение императрицы при выездах, прислуживание за столом.

Новую реформу в придворном ведомстве произвел Павел I, непомерно расширив при этом прежние штаты.

В глазах рябит при чтении павловского указа о введении в придворный штат: обер-гофмейстеров и обер-гофмейстерин, обер-гофмаршалов, обер-егермейстеров, обер-церемониймейстеров, обер-шенков — ведавших винами и погребами, обер-шталмейстеров — в обязанности которых входил присмотр за всеми царскими конюшнями и экипажами.

Чин обер-камергера в новом штате остался.

Александр I внес существенные изменения в положение камергеров. Указом от 3 апреля 1809 года им предписывалось в двухмесячный срок избрать себе род службы в том или ином ведомстве и проходить эту службу на общем основании.

Таким образом утвержденная Екатериной II придворная должность камергеров при Александре I превратилась всего лишь в почетное звание.

Теперь перейдем к ключу. О каком ключе упоминает Фамусов? За ответом нам придется снова обратиться к далеким временам московских царей и придворных чинов допетровской Руси. Мы уже говорили о стряпчих. Наименование этой должности происходило от слова "стряпать", то есть работать, делать. Стряпчие находились неотлучно при государе, для услужения. Они ходили за ним "со стряпней", то есть с его шапкой, с полотенцем, в походах везли царский панцирь и меч, во время зимних поездок назначались в "ухабничие" для поддержания возка на ухабах.

Стряпчий "с ключом" был помощником постельничего и заведовал постельною казною, от которой и носил ключ. После утверждения Екатериной II придворного звания камергеров ключ как символ доступа в царские покои перешел к ним по наследству от стряпчих.

Такой не имевший практического употребления ключ носился с бантом из голубой ленты, на пуговице при заднем кармане мундира.

Вот, собственно говоря, очень простое объяснение слов — "С ключом, и сыну ключ умел доставить", то есть и сыну помог получить звание камергера.

И, наконец, последние две строчки:

Максим Петрович! Мир ему,

Что за тузы в Москве живут и умирают!..

Кто такой Максим Петрович? Вымышленное ли это имя или прообразом его послужил кто-то из современников Грибоедова?

Известный историк Михаил Иванович Пыляев — автор книг "Старый Петербург", "Забытое прошлое окрестностей Петербурга", "Старая Москва", "Замечательные чудаки и оригиналы" в очерке "Моды и модники старого времени"[23] рассказывает о московском богаче, " чудаке-с порт-смене" А. В. Новосильцеве: "Выше упомянутый Новосильцев, живя в Москве, поражал москвичей своим пышным выездом. Он выезжал на великолепном коне, покрытом вышитым золотом чепраком, вся сбруя была составлена из богатых золотых и серебряных отличного чекана цепочек. Во время таких пышных своих уличных поездок в сопровождении богато одетой свиты он курил трубку. Последнее обстоятельство поражало всех и заставляло простонародье снимать перед ним шапки. В те времена куренье на улицах было строго запрещено.

Именно Новосильцева подразумевает Грибоедов в своем "Горе от ума", про него говорит Фамусов, называя его Максимом Петровичем".

…Ушли в прошлое чопорные камергеры, придворные балы и высочайшие смотры, живописные парады и тезоименитства царствующих особ. Ушла эпоха, скрывавшая за золотым шитьем и помпезным блеском голодные деревни, одиночные камеры Петропавловской крепости, бесконечно тоскливую и страшную Владимирку…

Имеющийся у меня камергерский ключ каким-то образом сохранился. Я считаю его одним из самых интересных экспонатов в моей коллекции. Какова была его судьба? Кто был его владельцем? Какой путь прошел он до наших дней? Ответить на это трудно.

Русский литератор второй половины XVIII века Яков Борисович Княжнин писал в одном из своих сочинений: "Читается трояким образом: 1-е, читать и не понимать; 2-е, читать и понимать; 3-е, читать и понимать даже то, что не написано". Спорить с Княжниным не приходится. Как часто, в ущерб себе, мы становимся на первый путь — то есть читаем и, увы, далеко не всегда все понимаем. Только лишь потому, что, как препятствия на ровной дороге, обходим строчки и слова, требующие остановки, на которую порой у нас нет ни времени, ни желания. Забываем о том, что одно единственное слово может иной раз открыть любознательному и пытливому читателю скрытые от него до поры до времени клады знаний. Расшифровка трех загадок Фамусова — пример этому.

Шаляпинские строки

Многогранность шаляпинского гения — явление поистине беспримерное в истории русского и мирового искусства. Неповторимый певец и актер, режиссер, своеобразный по стилю и языку литератор — автор книг "Страницы из моей жизни" и "Маска и душа". Наконец, скульптор и художник, оставивший нам десятки классически строгих рисунков, пейзажей, автопортретов, автошаржей и карикатур.

Но, оказывается, и этот перечень не исчерпывает всех творческих проявлений столь всеобъемлющей шаляпинской натуры.

Шаляпин — поэт! Вот еще одна, для многих, быть может, не известная и новая грань его непостижимого таланта.

Трудно сказать, сколько стихотворений принадлежит перу Шаляпина, сколько сочинено им в минуты вдохновения стихотворных экспромтов, шуток. Многие из них хранились в памяти его современников и, никем не записанные, никому не завещанные, ушли вместе с ними — навсегда и безвозвратно. Иные же разбросаны на страницах старой российской периодики и по сей день терпеливо ждут своего собирателя и исследователя.

Одно из шаляпинских стихотворений, возможно, лучшее, вошло в литературный сборник "Друкарь".

Этот сборник примечателен во многих отношениях. Поводом к его изданию послужила годовщина торжественного открытия в Москве осенью 1909 года памятника первопечатнику Ивану Федорову — "Друкарю книгь предтымъ невиданныхь", человеку светлой и горестной судьбы.

Форзац литературного сборника "Друкирь"

Ф. Шаляпин. Открытое письмо. Всемирный почтовый союз. Россия

Автор проекта памятника — академик Петербургской Академии художеств скульптор Сергей Михайлович Волнухин. Памятник был воздвигнут Императорским археологическим обществом на средства, собранные по всенародной подписке.

Открытие памятника ознаменовалось внушительной по своим масштабам манифестацией московских печатников, всегда открыто и твердо стоявших в первых рядах русского революционного пролетариата.

Сборник "Друкарь" был подготовлен к печати под редакцией писателя Николая Телешова — организатора известных "Московских сред", объединивших на рубеже двух столетий наиболее видных русских писателей и оказавших благотворное влияние на развитие отечественной литературы и русского издательского дела.

"…время от времени стал приезжать на "Среды" Федор Иванович Шаляпин, не только уже признанный, но и прославленный артист, певший в то время в Большом театре, — вспоминает в своих "Записках писателя" Телешов. — Иногда он принимал участие в общей беседе, нередко любил пошутить, рассказать анекдот, иногда очень сильно прочитывал какой-нибудь драматический отрывок, выявляя и здесь высокое артистическое мастерство, и опять возвращался к шутке и балагурству. А то садился иногда за рояль и, сам себе аккомпанируя, начинал петь"[24].

Одна из таких товарищеских "Сред", на которую собрались только что приехавший в Москву в связи с организацией нового сборника "Знание" Горький, Бунин, Леонид Андреев, Скиталец, Чириков, Телешов и Шаляпин, была увековечена фотографом Фишером. Эта фотография в огромном количестве разошлась не только по всей России, но и по всему миру. Она была опубликована почти во всех русских и зарубежных журналах.

Надо полагать, что Шаляпин не раз выступал перед посетителями "Сред" с чтением своих стихов. Этим можно объяснить настойчивое желание Телешова привлечь его к участию в сборнике "Друкарь".

В связи с этим 2 апреля 1909 года Телешов посылает Шаляпину письмо следующего содержания:

"Дорогой Федор Иванович!

Обращаюсь к Вам с горячей просьбой поддержать хорошее дело. В течение предстоящих месяцев у Вас, может быть, найдется свободный час, чтобы написать для сборника страниц пять-десять-двадцать. Может быть, Вы расскажете о Вашей жизни (Вы иногда так интересно, остро и мило-шутливо рассказывали нам о некоторых эпизодах); может быть, расскажете о разных приключениях, об удачах и неудачах, о первом выходе, о знакомстве с Горьким, о встречах с интересными людьми, о своей интимной работе над ролями, о судьбе своей, о заграничных впечатлениях и т. д.

Это не интервью; это будет рукопись самого Шаляпина, что и дорого. А о чем именно напишете — дело Ваше. Не отказывайтесь от этой недолгой работы. Она нужна для людей, перед которыми все мы — которые пишут и о которых пишут — в некотором долгу. Сборник предположено издать к осени в пользу "свинцовой армии", на устройство инвалидного дома для рабочих и тружеников печатного дела, наборщиков и других уставших или пострадавших.

Бумага, печатание и все иные расходы обеспечены со стороны типографов. Нужно только сделать интересную книгу.

Если бы почему-либо сборник не удалось издать (что, в сущности, невероятно), то я ручаюсь Вам, что рукопись никуда, кроме моего портфеля, не попадет и я верну ее Вам в полной неприкосновенности. Но я получил уже несколько согласий (от Горького в том число, Чирикова и др.), не сомневаюсь в успехе.

К рассказам будут приложены портреты и факсимиле, поэтому прошу дать то и другое.

Если же вы не найдете возможным написать эти несколько страниц, то дайте мне несколько стихотворений Ваших. Я вспоминаю, что они печатались в журналах и их было бы возможно перепечатать.

Очень прошу поддержать Вашим участием хорошее дело. Писать можно обо всем, о чем хотите. Никакого отношения к целям сборника в статье не надо. Было бы интересно публике, а это несомненно.

Рукопись желательно получить по возможности скоро или к 1 июля по адресу: Москва, Чистые пруды, 217, Н. Д. Телешову.

Будьте добры ответить. Надеюсь, что согласны. Очень надеюсь на это и очень об этом прошу.

Желаю всего доброго.

Жму Вашу руку.

Ваш Н. Телешов".

В первых числах ноября, обеспокоенный долгим молчанием Шаляпина, Телешов напоминает ему о своей просьбе:

"…Дорогой Федор Иванович. Извини ради бога, что пристаю "с ножом к горлу"… Сделай одолжение и мне и тем, кто всю жизнь возится со свинцовыми буквами, набирая из них наше и о нас…"

Наконец, на Чистые пруды пришел долгожданный ответ. Вот письмо Шаляпина:

"Дорогой Николай Дмитриевич!

"При сем" — как пишут писаря — прилагаю мое охальное сочинение. Ежели найдете возможным что-нибудь изменить — прошу и буду благодарен, ибо считаю себя пиитом столь ничтожным.

Вы увидите, как я изменил конец стиха, — не знаю, удачно ли. В субботу я еду в Питер; может, зайду попрощаться, а если не сумею, то прошу извинить и почувствовать на расстоянии мое дружеское пожатие руки.

Любящий Вас Ф. Шаляпин.

Мне не нравится слово "глыбы".

Может, найдете слово лучше, прошу, пожалуйста, замените.

Пожар, пожар! Горит восток!

На небе солнце кровью блещет,

У ног моих пучина плещет,

И сердце бьется и трепещет,

И жизнь меня зовет вперед.

В лицо мне ветер свежий бьет.

И тьмы уж нет; и утра луч

Разрезал глыбы темных туч.

Ф. Шаляпин".[25]

Надо отдать должное увлеченности и редакторской активности Телешова. Работа над сборником была завершена им в рекордно короткие сроки. Этому в значительной степени способствовала та готовность, с которой откликнулись на его призыв Бунин, Вересаев, Златовратский, Зайцев, Крашенинников, Чириков, Серафимович, Белоусов, Федоров, Семенов, Скиталец.

Особый вес сборнику должны были придать опубликованные на его страницах размышления Льва Толстого "О жизни и смерти" и четыре чеховских письма.

"Друкарь" вышел в свет в начале 1910 года и сразу же завоевал симпатии и внимание широкого русского читателя.

В нем привлекало все — и то, что он был напечатан в типографии известного всей России товарищества И. Д. Сытина, и то, что он являлся изданием вспомогательной кассы типографов. Привлекали имена и портреты писателей, многие из которых публиковались впервые, факсимиле их автографов на форзаце сборника, вклейка с фотографией памятника "Николы чюдотворца Гостуньского диякону Ивану Федорову".

И конечно же, добрые чувства в сердце русской передовой общественности в первую очередь пробуждали благотворительные цели "Дру-каря". Каждый, кто приобретал сборник, знал, что весь сбор от его реализации поступит на устройство в Москве Инвалидного дома имени Ивана Федорова для тружеников печатного дела.

Стихотворение Шаляпина "Заря" было напечатано в сборнике без редакторских правок. К нему была приложена репродукция с известного серовского портрета.

По своему характеру стихотворение несколько программно, но в каждой его строке ощущается могучее дыхание шаляпинского таланта, страстность, порыв, явная революционная патетичность. Каждая его; строка рождает образ, живописно зримый и яркий. Название стихотворения символично. Можно только пожалеть о том, что оно не было положено на музыку кем-либо из современных Шаляпину композиторов и не вошло таким образом в его репертуар.

Шаляпин создал эпоху в искусстве как певец и актер. Правда, в его письме из Кливленда к дочери Ирине от 2 января 1922 года есть фраза: "Ведь я в душе поэт". Однако его занятия поэзией были все же чисто эпизодическими и не выходили за рамки любительского увлечения, сопутствовавшего великому певцу в минуты его досуга.

И тем не менее, каждое его слово, каждая его строчка, напечатанные на страницах старых журналов и литературных сборников, это — драгоценные крупинки, переплавляющиеся в золотой слиток шаляпинского наследия.

Туапсинские встречи

В краю легенд

Близится полночь. Давно опустела терраса небольшого загородного кафе, расположившегося почти у самой вершины горы. Вокруг единственной горящей лампы, опаляя прозрачные крылышки, вьется и кружится невесомый золотисто-изумрудный кордебалет мошкары, бабочек, мотыльков. Над нами все неистовей разгораются россыпи необыкновенно лучистых, ярких, как угли, звезд, кажется, стоит только поднять руку, чтобы почувствовать тепло небесного костра. Внизу, словно на дне необъятной пропасти, переливается нарядными разноцветными огнями ночной Сухуми.

Там, где кончается гигантский ослепительный цветник огней, начинается море. Оно бодрствует, дышит, вздымается, вступает в извечное единоборство с землей, надвигается и новь откатывается, оставляя на берегу гремящую чешую гальки, зеленую кайму водорослей.

— Я прочту тебе стихи нашего народного поэта Шинкубы, — прерывает молчание Тото Аджапуа.

Когда на мир я посмотрел впервые,

Открылись мне хребты высоких гор.

Когда на мир я посмотрел впервые,

Увидел я морской волны простор.

И песни колыбельные мне пели

Морские волны, чтобы я заснул,

И у моей абхазской колыбели

Несли родные, горы караул…

Красивые стихи, правда? Я как-то спросила у своего отца: отец, скажи мне, почему паши предки жили в пцахах, неужели они не могли придумать ничего более комфортабельного? Ты, конечно, не знаешь, что такое пцахи? Это — всего лишь покрытые папоротником хижины.

И мой отец, кстати, он — давнишний участник ансамбля долгожителей, стопятилетний Тараш Аджапуа, ответил мне: сынок, как бы ни злился ветер, как бы ни старался он погасить пламя священного домашнего очага, заблудившийся в горах путник все равно видел его сквозь плетеные стенки пцахи. В осеннюю распутицу, в зимнюю непогоду отблески огня согревали его, указывали ему путь к теплу, к мирному приюту…

Кто такой Тото Аджапуа? Еще сегодня вечером это имя мне ничего не говорило. Сейчас же я смею уверить каждого, что мой собеседник — личность даровитейшая и интереснейшая. Его популярность и известность в Абхазии не случайны. Он — поэт, композитор, солист Абхазской хоровой капеллы, ее создатель, ее душа! Можно только диву даваться и втайне завидовать его многогранности, жизнеспособности, таланту гостеприимства, радушия и сердечности.

Мы познакомились всего лишь несколько часов тому назад, после концерта капеллы в одном из залов Ново-Афонской пещеры.

…Когда стали таять четкие контуры кипарисов, а сверкавшее целый день до боли в глазах море успокоилось и вокруг остро и пряно запахло магнолиями, я, наконец, сел в вагончик электропоезда, и он повез меня с группой заезжих туристов под гулкими и прохладными сводами тоннеля на встречу с величайшим! чудом природы.

Как передать чувства, охватывающие каждого вступившего под своды пещер! Любые слова, любые самые поэтические сравнения меркнут перед красотой подземных залов с хаотическим нагромождением уходящих в сумрачную высь гигантских каменных глыб, с неподвижной гладью таинственных бездонных озер, с огромными свисающими из мрака белоснежными гроздьями сталактитов, с кружевными взлетающими колоннадами, с застывшими водопадами и вспененными каменными волнами. То здесь, то там вспыхивают скрытые подсветки, и тогда кажется, что стражи пещер — оцепеневшие химеры — медленно распрямляют согбенные громады спин, движутся, живут своей непостижимой подземной жизнью. Где-то совсем рядом размеренно падают тяжелые капли воды. Они отсчитали уже миллионы лет.

В глубине последней залы, напоминающей внутренность готического, собора, отбрасывая на ее стены исполинские колышащиеся тени, в огненном зареве стояла готовая к выступлению капелла.

Зрители заняли места на специальной площадке. Все разговоры стихли.

На краю скалы, как изваяние, замер в белой черкеске Тото Аджапуа.

Голос неповторимой красоты вдруг наполнил пещеру, согрел ее человеческим теплом. Древний мужественно-скромный напев, звучавший сотни лет тому назад у ложа раненых воинов, словно пойманная птица, бился о каменные уступы, искал выхода к вольным просторам земли.

Тото Аджапуа пел:

Тот, поверьте, не мужчина,

Кто не может, стиснув зубы,

Скрыть страданья своего.

Не мужчина тот, кто может стоном

Выдать боль раненья.

Только женам вздох приносит облегченье.

Проверяет наше мужество раненье…

Концерт потряс, взволновал. Я не смог удержаться, чтобы не подойти к Тото Аджапуа и не поздравить его с успехом.

Выслушав меня, он с чисто кавказской экспансивностью воскликнул:

— Нет, нет, мы не можем так расстаться! С этой минуты вы гость абхазской капеллы! Не обижайте меня! Что? Вам надо быть сегодня вечером в Туапсе? Какие пустяки, ничего не знаю, ничего не хочу слышать! Едем в Сухуми!

…Мы по-прежнему все еще сидим на террасе. Мы уже знаем почти все друг о друге и в порыве взаимной симпатии давно перешли на "ты".

Ночь проходит в нескончаемой беседе, в пении абхазских песен, в чтении стихов абхазских поэтов. Я вслушиваюсь в интонации незнакомой мне речи, и мне кажется, что пони-; маю каждое слово. А потом тихотихо, под сурдинку, в четверть голоса мы напеваем уже вдвоем, и Того старательно выводит за мной печальную мелодию Абая:

Айттым салем, Каламкас.

Саган курбан мал мен бас…

Когда внизу начал бледнеть и гаснуть цветник огней, а звезды вдруг; стали далекими и холодными, Тото с бокалом в руке торжественно встал.

— Сейчас, на прощанье, я расскажу тебе одну нашу старинную, мудрую легенду — пусть она будет и последним тостом в честь нашей встречи.

Случилось это в очень древние времена. Однажды на досуге бог подумал — зачем мне столько земли, что мне с ней делать? Раздам-ка я ее людям, а себе оставлю самый прекрасный, самый благодатный кусочек суши и моря.

Сказано — сделано! Собрал бог людей и всех по заслугам наделил землей — кому больше, кому меньше. Сидит бог, отдыхает. Вдруг видит — бежит к нему человек, такой радостный, веселый, бежит, а сам песни поет!

— Слушай, где ты пропадал? Почему ты не пришел раньше? — рассердился бог. — Я всю землю роздал, тебе ничего не оставил…

Прибежавший отдышался, поклонился и отвечает:

— Ладно, нет — так нет, ничего мне и не надо! Понимаешь, какое дело — ко мне гости пришли, ну не мог же я их бросить, не накормив, не напоив. Вот и опоздал…

Задумался бог, потом улыбнулся и сказал:

— Подойди ко мне, за твое гостеприимство, за твое радушие я отдам тебе самую благословенную, самую плодородную и солнечную землю в мире, ту, которую я хотел оставить себе. Бери, дорогой, Абхазию!

Так поднимем бокалы и выпьем за красоту нашей земли, которая и людей делает красивыми, за законы гостеприимства, завещанные нам дедами и прадедами, за дружбу, за братство, за нашу встречу на древней земле абхазов! За нашу Апсну!..

Мы спускаемся с горы. Фары машины то и дело выхватывают из черноты ослепленных их светом ночных птиц. Потом мы долго едем в серых предутренних сумерках по улицам спящего города.

— Спасибо, что не побрезговал моим хлебом-солью, — сказал мне на прощанье Тото Аджапуа. — Прими скромный подарок от капеллы. Это — наши афиши, а это — пластинка с записями наших песен. Станет грустно, вспомни о ней, и древние напевы Апсны согреют тебя, как солнце нашей горной страны. Поверь мне — жизнь прекрасна, как песня! Как песни, прекрасны и встречи людей! Удачи тебе. Пусть радостными будут твои дни в Туапсе, пусть всегда сопутствуют тебе люди с добрым сердцем и с широкой душой! В добрый путь!

Немного топонимики

…Вся комната заставлена полками и столами. На них — глиняные кувшины, черепки и осколки, образцы пород, женские украшения, оружие, кремневые наконечники копий и стрел. Тысячи пронумерованных и тщательно изученных предметов, найденных при раскопках поселений древнего человека, в сложенных из гигантских каменных плит погребальных дольменах, тысячелетиями загадочно возвышающихся по всему черноморскому побережью Кавказа.

Хранитель и знаток всех этих сокровищ — молодой археолог и краевед, научный сотрудник Туапсинского музея Мадин Тэту. Во всей его фигуре, осанке, в гордом чеканном профиле лица есть что-то от древних адыгейских воинов — благородных и великодушных рыцарей гор.

— Достопримечательность Туапсе — мыс Кадош, — с увлечением рассказывает Тэшу. — В пятом веке до нашей эры на вершине скалы, об отвесную громаду которой разбиваются волны Понта Евксинского, находилось языческое капище владычицы морей Кадес. Ей приносились кровавые жертвы.

Туапсе в буквальном переводе — две реки. Ту — два, псе — вода. Речь идет действительно о двух реках — Пшенахи и Челиспи. Но звучит это слово гораздо поэтичнее — душа двух рек. В этом названии живут отголоски языческих верований древнейших жителей этих мест — адыгейцев. Они поклонялись богу грома и войны, духам вод и стихий.

По нашему обычаю я обязательно должен подарить вам как гостю что-нибудь на память. Нет, пожалуйста, не отказывайтесь. Вот, возьмите — это фотографии дольменов. Наши кавказские дольмены имеют своих собратьев во Франции, в Дании, в Голландии, Испании, Португалии, Бельгии, в Германии, в Италии, даже в Африке и в Индии. Они и по сей день скрывают в себе еще очень и очень много таинственного и неразгаданного.

…Канула в Лету грозная повелительница морских волн богиня Кадес. Ее дыхание моряки давно называют просто норд-остом или борою. Этот ветер гонит с бешеной силой к берегу гигантские мутные валы, обрушивает их на причал, перебрасывает через двухэтажное здание морского вокзала. Зимой сковывает улицы города гололедом, покрывает гирляндами хрустальных льдинок оголенные ветви деревьев.

А в благодатную летнюю пору Туапсе являет собой картину живописную, радующую глаз синевой моря и неба, застывшими в трепещущем мареве силуэтами танкеров, над которыми с раннего утра уже звучит деловая симфония портовых гудков, обрамленными вязью виноградных лоз улочками и — садами, садами с пчелиным гудом, с бархатистыми георгинами, с белыми и розовыми шарами гортензий, с тенистой листвой каштанов, чинар и катальп.

"Неистребимый купринский дух

На второй день моего пребывания в Туапсе начали сбываться пожелания Тото Аджапуа.

— Знаете, — с гордостью сказали мне местные старожилы, — а ведь в нашем городе уже много лет живет родственница Куприна!

Увы, на этом вся информация закончилась. Остальное — фамилию родственницы, ее имя, отчество и домашний адрес — предстояло каким-то образом выяснить.

В редакции "Туапсинской правды" мне помочь ничем не смогли: да, кажется, есть такая, пытались разыскать, увы, безуспешно…

Но свет не без добрых людей, и через несколько дней я уже точно знал, что племянницу Куприна зовут Софья Станиславовна Оржеховская, что ей далеко за семьдесят, но выглядит она моложе своих лет и что, наконец, живет она в самом центре города на улице Карла Маркса.

Познакомились мы с ней в этот же день при самых неожиданных и романтических обстоятельствах.

Поздно вечером я отдыхал на бульваре. Напротив меня сидела на скамейке пожилая дама с собачкой. С моря вдруг повеяло прохладой. Дама решила надеть плащ, и я поспешил ей помочь.

— Батюшки мой, какой великолепный жест! — воскликнула дама. — Прямо как в кино. Я уже давно отвыкла от подобных знаков внимания. Вы приезжий? Откуда? Вам у нас нравится? Город чудесный, правда? Я очень люблю это место, особенно вечером, здесь так многолюдно…

Через минуту мы разговаривали как старые добрые знакомые.

— Ну, вот что, давайте-ка знакомиться по-настоящему. Меня зовут Софья Станиславовна Оржеховская.

— Как Оржеховская?

— Да вот так, очень просто, сама! не знаю, как это получилось, менять фамилию мне уже поздно!

…На следующий день мы встретились снова. Встреч было много — с обязательными чаепитиями, с просмотром семейных альбомов. С долгими задушевными беседами.

Софья Станиславовна покорила меня своим обаянием, простотой, общительностью, доброжелательством, сердечностью, жизнерадостностью, юмором, желанием все вспомнить и все показать, своим на редкость ярким, сочным, поистине купринским языком.

Каждый раз я уносил с собой все новые и новые записи. Постепенно отдельные воспоминания Оржеховской о Куприне, отдельные эпизоды начали приобретать форму стройного, законченного рассказа.

— В моей памяти дядя Саша остался светлым, радостным видением детства. Удивительный был человек — очень живой, подвижный, веселый, добрый. Как сейчас вижу его глаза — серо-зеленые с желтоватыми крапинками, всегда озорные, ласковые, и вместе с тем — внимательные, пристальные, все видящие и подмечающие.

Коротко о моих родителях: моя мать Зинаида Ивановна — младшая сестра Куприна. Они были очень дружны. Отец — Станислав Генрихович Нат — крупный ученый, лесовод, исследователь наших северных лесов, автор известных в свое время трудов "Лес и воды Печорского края", "Охота в Печорском крае". Это был человек, безумно влюбленный в родную природу, страстный охотник, знавший наизусть каждую тропку в лесных чащах Северной Двины, Вычегды, Печоры.

А. И. Куприн. Фотография для советского паспорта

Куприн очень любил нашу семью, часто летом гостил у нас в Зарайском и Куршенском лесничествах. Его приезды всегда были радостными, суматошными. Он сразу же собирал вокруг себя шумную ораву детворы, заводил игры, ходил с нами в лес. Обычно мы брали с собой котелки, деревянные ложки и на привале буквально объедались знаменитой мурцовкой.

Что такое мурцовка? О, это — величайшее кулинарное изобретение дяди Саши. Деликатес! Значит, так: в миску наливался квас, добавлялось постное масло и туда крошился хлеб с мелко нарезанным луком. Вот и вся нехитрая штука. Но за всю свою жизнь я, право, ничего вкуснее не ела.

Софья Станиславовна смеется заразительно, заливчато, со слезой. В глазах появляются наследственные желтые веселые крапинки. Лицо становится молодым-молодым.

— Нет, ей богу, ничего вкуснее этого не было! Каждое лето Куприн собирал для нас питомник диких зверей. Брался за это дело с азартом, с увлечением. Во дворе в клетках жили пойманные им барсуки, лисята, зайцы, ежи, белки, орлы, ястребы. Всю эту живность он по примеру Дурова пытался дрессировать нам на забаву. Обычно кончалось это тем, что в один прекрасный день все клетки раскрывались и четвероногая и пернатая компания разбегалась и разлеталась во все стороны.

Однажды дядя Саша и мои братья Лев и Борис нашли в лесу сброшенную змеей кожу. Ее колоссальные размеры всех поразили. Куприн сразу же решил — это удав! И вот начались поиски "опасной" змеи. Каждый день охотники уходили в лес. Собирались они, словно в далекие, неизведанные дикие страны — совсем как в старых приключенческих романах. Брали ружья, топоры, веревки, огромное количество продовольствия. В трех-четырех верстах от дома располагались лагерем. Дымились костры, на треногах варился обильный обед, далеко вокруг раздавался лай гончих.

А. И. Куприн в своем саду (Журнал "Солнце России", 1916)

Как-то увязалась с ними и я. На привале выяснилось, что впопыхах забыли взять соль. Меня отправили домой, и я, конечно, заблудилась в лесу. Началась паника. Дядя Саша собрал всех окрестных мальчишек. Меня искали с факелами всю ночь. Нашли утром, под кустом, зареванную и до смерти перепуганную.

Меня Куприн очень любил. Через много лет, уже из Парижа, он писал мне: "Моя милая племянница Соня, в сущности из всего моего многочисленного потомства ты моя единственная дочь по духу и характеру".

К письмам Куприна мы еще вернемся. Насколько мне известно, те, которые мы с вами прочтем, полностью нигде еще не публиковались.

Да, чуть не забыла — несмотря на все старания, змею так и не нашли. Но кожу ее берегли как трофей и всем с гордостью показывали.

В 1912 году мы жили в Житомире. Помню, как к нам приехали дядя Саша с женой Елизаветой Морицевной и с совсем маленькой дочкой Ксенкой.

Вот каким он был в то время…

Софья Станиславовна протягивает мне старую фотографию. На ней — Куприн в русской рубашке, в скромном узком пиджаке. Борода редкая, усы опущены.

— Мать Куприна — Любовь Алексеевна — была татаркой. В его лице, да и в характере в самом деле было нечто унаследованное от Гирея. Он иногда любил щегольнуть своим сходством с татарским ханом. Правда, на этой фотографии вид у него далеко не воинственный.

Карикатура на Куприна (Журнал "Петербургский листок", 1908)

Увы, большинство фотографий и писем Куприна пропали во время одного из бесчисленных моих переездов с места на место. Утрата невосполнимая. К сожалению, вместе с ними пропал и рецепт пользовавшегося большим спросом "Пластыря Ната". Сейчас, наверно, уже никто не помнит это чудодейственное лекарство, созданное моим дедом — известным врачом. Он был полуголландец, полуиспанец. Пластырь как рукой снимал любые абсцессы.

Но вернемся к Куприным. Приехав в Житомир, они сначала остановились у нас, а затем сняли квартиру. Окна дядиного кабинета выходили в тенистый сад. Поэтому в нем всегда стояла зеленая, прохладная тень. Обстановка была небогатой — письменный стол, кресло, диван, столик для газет и много, много книг.

Дядя Саша был заядлым огородником и садоводом. Считал, что это его второе призвание. В саду у него был розариум и небольшой парничок. Почему-то вдруг решил разводить артишоки. Бывало, ходит между грядками и мурлычет песенку. В ней всего одна строчка: "Артишоки, артишоки не растут у меня в кармане".

С моей тогдашней точки зрения, а было мне в то время всего лишь десять лет, Куприн вел какой-то странный, прямо загадочный образ жизни. Так, например, каждое утро он шел покупать газеты — дело, казалось бы, минутное, но нередко он пропадал на целые сутки. Получалось это так — не найдя газет в городе, он шел за ними на вокзал, по дороге обязательно встречал каких-нибудь, знакомых или вовсе даже не знакомых ему рыбаков и, не возвращаясь домой, отправлялся с ними на рыбалку. Если из дома внезапно исчезал и его любимый страшно хулиганистый и непоседливый, черный, как вакса, пудель Негодяй, то все уже знали — Куприн ушел на охоту.

На охоте Негодяй, восторженно лая, мчался далеко впереди и разгонял всех птиц, как бы предупреждая их о грозящей опасности. Возвращался Александр Иванович веселым, оживленным, часто не сделав ни одного выстрела, но зато с огромным запасом новых впечатлений.

— И на сей раз дело обошлось без кровопролития, — улыбаясь, сообщал он нам.

Однажды летом он неожиданно исчез. Прошло несколько дней. В доме начался переполох. Как сейчас помню — мы сидим на веранде: вдруг возле калитки словно из-под земли вырастают три зловещие, совершенно невообразимые фигуры, лица у всех черные, заросшие щетиной, все обвешаны патронташами, ножами, за плечами ружья.

Мне стало очень страшно. Не разбойники ли пришли убивать и грабить нас?

Двое незнакомцев — тощие, третий же — низенький, круглый, как шар.

— Зина! — весело кричит похожий на шар разбойник. — Не узнаешь? Да ведь это же я!

— Боже мой, Саша, откуда ты? На кого ты похож! Мы все так волнуемся!

Дядя Саша сказал, что дома будет ровно через полчаса и, не переодеваясь, отправился со своими спутниками в ресторан. Летняя площадка ресторана с обвитыми диким виноградом ажурными беседками и с эстрадой, на которой выступал румынский хор, была видна с террасы нашего дома.

Что же будет дальше?

Сначала охотники, усевшись за столик и, видимо, не успев вдоволь наговориться за неделю бродяжничества, долго беседовали, пили пиво. Затем Куприн поднялся на эстраду и начал дирижировать хором. Раздались громкие аплодисменты.

Вечером дядя Саша рассказал нам о своих приключениях. Как и следовало ожидать, виной всему оказались все те же злополучные газеты. Проходя в тот день по базару, он увидел двух незнакомых охотников. Разговорились. Они пригласили его с собой. Один из них даже сбегал за ружьем. Ночевали в лесу, на сеновалах, в избушке лесника, угодили в болото, по грудь в воде переходили речку…

Вот такой необыкновенно могучей, неутомимой была купринская натура. Всего себя он радостно распахивал жизни, людям. Обладал изумительным талантом любить все и всех.

Запомнился мне еще один эпизод. В доме тишина, все стараются не шуметь — Куприн работает. Я сижу на диване в дядином кабинете, не спускаю с него глаз. Он пишет, зачеркивает, ходит по комнате, глядит, задумавшись, в окно, уходит ненадолго в сад, возвращается, садится за стол, снова что-то пишет.

— Сонюшка, принеси-ка мне, голубушка, сельтерской водички.

Я очень хочу помочь ему. Из разговоров старших я знаю, что он сейчас пишет большой роман о несчастных женщинах. Я приношу холодную, запотевшую бутылку. На мою голову ложится большая, тяжелая, теплая, какая-то очень уютная ладонь. Мне хорошо…

В четырнадцатом году наша семья переехала в Киев. Я поступила в гимназию. Больше Куприна я не видела. Но связь с ним не прервалась.

Вдали от родины Куприну жилось тяжело. Да и вообще звучало это абсурдно — Куприн за рубежом. Он смертельно тосковал по России, томился, мучался. К Парижу так и не смог привыкнуть. Сейчас я вам дам одно из его писем.

"Нет, милая моя племянница Соня, если уж говорить о том Париже, который тебе рисуется и представляется, то я его ненавижу. Эти тысячи автомобилей — ревучих, вонючих, лезущих друг на друга, эти звенящие автобусы и трамваи, эти толпы, наполняющие, кал сардинки жестянку, вагоны подземной дороги, эти груды зловонного человеческого мяса, прущего в давке и тесноте по тротуарам, это мигающие электрические вывески, слепящие глаза до боли, это восковые манекены, отвратительно жеманящиеся в магазинных витринах… К чертовой матери — с…

Благодаря Зине и Нату я знал божественные просторы лесов. Я знаю радость моря. И уж такой… город, как Коломна, давил меня своей крошечной культурностью. И Житомир тоже.

Прежде всего Париж ужасен своим климатом. Каждую осень я думаю — ну уж этой зимы я не переживу. Вот и теперь — все мы чихаем, кашляем, глотаем пилюли, мажемся мазями, ставим друг другу термометры. Так каждую зиму.

При температуре —12 парижане падают и замерзают насмерть…

Утром ясная, жарковатая погода, в полдень проливной дождь, перед вечером лазурь, золото и пурпур в небе, а к ночи снег. Часто в чистое, веселое утро, после ночного ливня, с нашим родовым тонким обонянием, устремив нос на северо-запад, ощущаю могучее благоухание океана.

Париж прекрасен своими музеями — да. Но еще милее мне старинные тысячелетние улицы в древнем латинском квартале, такие узкие, что даже экипажам не разъехаться, и такие старые, что нижние этажы у них выпячены точно пузо.

О парижанках… Ах, Соня, какая жалость, что я попал сюда стариком. Какой я был дурак, что, обладая всеми возможностями, я не приехал сюда 35 лет…

Целую ручки Ваши. А. Александров".

— Окружающая Куприна иностранная речь была ему, видимо, в тягость. Слух, душа его жаждали родной языковой стихии, тосковали по певучему, родному русскому слову.

В этом отношении очень характерно другое письмо. Его юмор плохо скрывает душевную горечь и боль старого писателя. Читайте: "Милая кузина Зина. Вы спрашиваете, как мы говорим по-французски? Вот: Аксиния болтает совершенно с парижским шиком, выпускает слова с быстротою самого улучшенного пулемета, то есть слов восемьсот в минуту.

Мать говорит с мясниками, лавочниками, булочниками, угольщиками и прачками на так называемом негритянско-французском языке: ту а, му а, компренэ, аше… и как-то даже умудряется торговаться с ними.

Я — ничего не понимаю и тоже по-негритянски говорю в кабачке, тыкая то себя, то хозяина в грудь пальцем: тю, муа вен руж. И все-таки меня понимают. Но если жене или дочери понадобится редкое, изысканное слово, я нахожу его мгновенно, без словаря. Легко я читаю трудные французские книги.

Главный мой недостаток — это то, что я не умею думать по-французски и никогда не научусь. Я бы отдал сейчас все остающиеся мне жить часы, дни, годы и всю мою посмертную память, черт бы ее побрал, за наслаждение хоть несколько минут послушать прежний непринужденный разговор великой язычницы Марьи, жены лесника Егора на Троицком кордоне.

Да ведь и Вы, дорогая моя, с удовольствием слушали ее неожиданные меткие обороты и словечки. Правда, привычная институтская стыдливость иногда заставляла Вас съеживаться, подымать руки к небу, и стонать: "О Мари, о сет афрез Мари".

Я помню, однажды она закричала на неповоротливого Егора: "Ах ты, трутень безмедовый!". Вы вдумайтесь в это словечко, мгновенно придуманное и мгновенно притороченное. Ведь это сжатый до предела Метерлинк со своей "Жизнью пчел".

Я употребил Марьины эти словечки в подписи к одной иллюстрации. Храбрый издатель, сукин сын, взяли переиначил, не спросясь у меня: "Старый ты трутень". Я дал давно себе слово никогда больше не драться, но думаю завтра пойти набить ему морду. Не за своеволие, а за полное безвкусие в русском языке. Теперь видишь, Зинка-резинка, чего мне не хватает и отчего я сделался преждевременно прокисшим старцем.

Мои дома, Аллах-акбарь, здоровы. Но переживаем мы длительное, вонючее безденежье. Париж вовсе не интересный после войны, а эмигрантский и сказать нельзя, как гадок.

Скоро я опять обрасту мохом и пухом. Жду кое-что из Америки от синема. Всем шлю приветы. Целую. А."

— Письма Куприна были очень, разными, — рассказывает Софья Станиславовна, — некоторые с юмором, чаще же всего — откровенно грустные. Они отражали его душевное состояние. В них была его жизнь со всеми житейскими, будничными невзгодами, надеждами, и, конечно же, все они являли собой образцы эпистолярного искусства.

Вот еще одно письмо к моей матери.

"Милая кузина Зина! Наконец-то дошло хоть одно твое письмо. После, пожалуй, трехлетнего перерыва. В этот промежуток я писал тебе, по крайности, четыре раза и все в безвоздушное пространство… Я не могу предположить того, чтобы мои письма могли подлежать перлюстрации, шишка я совсем неприметная и никому не интересная, от политики совсем далек, жалкая мазилка, живописец, да еще старый, 60-ти с лишком лет, чуждый борьбы за место в искусстве. А жизнь наша далеко не сладкая, не веселая и не беспечная.

…А вот среди русских действительно есть недорезанные буржуи, бывшие банкиры, фабриканты, горнозаводчики и, особенно, бывшие нефтяники. Эти еще в 1914 году перевели свои награбленные у народа миллионы во французские, английские, американские и шведские банки и теперь по-прежнему живут вволю, и тучнея, и жирея. Да, для них есть рестораны, где рябчики и фазаны, и стерляди, и дикие козы. Где скромный завтрак стоит минимум по пятьсот франков с персоны. У нас же стряпает Лиза с расчетом, чтобы на всех троих хватило пятнадцать франков, и все это в кредит. А порою у нас за неплатеж стоимости газа и электричества закрывают и то, и другое. Нет, жизнь наша не барздно роскошная, в особенности в последние дни, когда наступила всемирная криз и безработица.

Поверите ли? Иные из наших знакомых — рассчитанные работники у Ситроена и Рено — уже несколько недель ночуют под сенскими мостами и ходят с ручкой. Как ни узко нам приходится, а все же помогаем по мере сил и возможности.

Но главное горе — пропажа русского языка. Бог знает как стали говорить. Помню, ты меня раз укорила, что в моих письмах будто появляются галлицизмы. Нет, это только баловался, дурачился, чтобы тебя посмешить. Язык мой по-прежнему безукоризнен. Научился я ему в Москве, а исправил и выковал в Зарайском уезде Рязанской губернии — местечко, где говорят всего чаще и моднее в России. Как-то теперь? А с французским у меня плохо. Одиннадцать лет назад мне легко по школьным начаткам было осваиваться с чужим языком, да и теперь у меня словарь богатый, но союзы, предлоги и вербы мне совсем не даются.

Говоря по-французски, я всегда сначала мысленно перевожу с русского, и оттого речь моя тяжела и малопонятна.

У жены есть библиотека, куда она бегает два раза в сутки. Ксения работает в синема. Но теперь с кризисом и в этом мире разруха.

Я старый, худой, седой и плешивею. Ничего не увлекает, не веселит, не интересует. Собаку и ту запрещают держать. Мы живем в подвальном этаже, у нас снаружи палисадник в квадратную сажень и в нем плющ. Пробовал посеять в нем цветы, но земля какая-то неродимая, мертвая, ничего не поделаешь. Работаю, как верблюд, без увлечения, без радости.

По ночам увлечен мыслью о смерти — и ничего, не страшно, только бы без страданий, а там — глубокий сон, без сновидений, лет так на тысяч двести с гаком, а так-то длины с бесконечность. Да, солидный десерт. Лиза и Ксения шлют поцелуи, я крепко обнимаю тебя. Прости за макабрное письмо, скоро напишу поживее. Твой А. Александров"[26].

Прочитав три купринских письма, я обратил внимание на то, что все они почему-то подписаны — А. Александров. Спрашиваю об этом Софью Станиславовну.

— Нет, это не случайность. Не забывайте о том, когда посылались письма. Ведь это были трудные, сложные, суровые годы. Куприн, боясь навлечь на нас неприятности, всячески старался законспирировать свою переписку с нами. Письма из Франции он подписывал фамилией героя автобиографического романа "Юнкера", мою мать и свою родную сестру называл кузиной, себя выдавал за старого художника. Конспирация наивная, прозрачная. Насколько она удавалась — трудно сказать.

В 1937 году Куприн вернулся в Россию. В одном из писем он писал матери: "Чем дальше я отхожу во времени от родины, тем болезненнее о ней скучаю и тем глубже люблю".

В Москве с ним встретился мой брат Лев Станиславович Нат. Я в то время жила в Батуми. Выехать не могла. Когда же через год я увиделась в Ленинграде с Елизаветой Морицевной, Куприна уже не было. Вместе с ней мы думали об устройстве музея на последней ленинградской квартире писателя. Начали готовить и систематизировать материал. И вдруг — война, страшная, жуткая. Тетя Лиза отказалась выехать из осажденного Ленинграда. Вскоре ее не стало.

Автограф К. А. Куприной

И вот теперь из когда-то большой и дружной семьи Куприных-Натов нас осталось только двое: дочь Куприна — Ксения и я — его племянница.

Ксения написала прекрасную книгу — "Куприн — мой отец". Очень объективная, правдивая книга, без вымышленных фактов, читается легко. На подаренном мне экземпляре — ее надпись: "Моей кузине Соне, у которой надо учиться жизнерадостности по-настоящему купринской".

С Ксенией мы дружили. Часто переписываемся. Как-то она написала мне: "Ведь ты так умеешь радоваться жизни. Неистребимый купринский дух"…[27]

Вот я и поведала вам все, что помню о Куприне. Как память о нашей встрече храните вот эту маленькую фотографию. Она необычна. Она особо знаменательна. Это — фотография Куприна для советского паспорта.

О себе рассказывать много не буду. В Туапсе я приехала впервые почти шестьдесят лет тому назад. Потом пришлось надолго уехать. Много в моей жизни убыло и светлых, и горестных дней. Несколько лет тому назад вернулась и окончательно обосновалась здесь — на берегу самого прекрасного моря. Круг моей жизни замкнулся в Туапсе. Это — город моей юности и, увы, одинокой старости. Но, нет-нет, боже упаси, не пытайтесь уловить в моих словах минорные нотки. Уж чему-чему, а меланхолии я не подвержена. У меня много дорогих моему сердцу друзей. Помните, у Экзюпери: "Единственная настоящая роскошь — это роскошь человеческого общения". Я еще полна энергии и оптимизма!

Софья Станиславовна смеется — заразительно, заливчато, со слезой. В ее глазах снова искрятся наследственные золотистые, веселые и озорные крапинки. Лицо становится молодым-молодым. Как же крепок в ней неистребимый купринский дух!

В последний раз я встретился с Оржеховской в канун ее девяностолетия. Что я могу сказать о нашем свидании? Оно было радостным и грустным. Софья Станиславовна героически преодолевает болезни, тяготы послеоперационного периода. Я умышленно не написал слово "старость". Поверьте мне — и по сей день старости в ней нет. Может быть, это звучит неубедительно, но это так. Она по-прежнему полна жизнелюбия, женского кокетства, обаяния. Она не забывает о прическе, о косметике. И это вовсе не выглядит комичным. Просто она старается быть в форме! Только иногда, во время разговора, глаза ее вдруг наполняются, а то и переполняются слезами. Но она тут же восклицает:

— О нет, и не думайте, я не плачу! Я смеюсь! Вы знаете, чем я теперь занимаюсь целыми днями? Только, пожалуй, не падайте в обморок — я пою, лежу и пою. Вспоминаю тексты, записываю их, вот смотрите, потом даю самостоятельные концерты! Ведь надо же чем-то себя отвлекать, а то ведь можно очуметь от одиночества!

Я хочу сделать вам презент. Уверена, вы его оцените, иначе я не решилась бы на это. Вон там, на полке, завернутые в газету книги. Возьмите и сохраните их. Право, это самое дорогое, что у меня сейчас есть. Будьте счастливы и хранимы небесами!

Софья Станиславовна смеется. В ее глазах снова искрятся наследственные золотистые, веселые и озорные крапинки…

Подаренные ею книги заняли в моей библиотеке почетное место. Это воспоминания первой жены Куприна — Марии Карловны Куприной-Иорданской "Годы молодости" с дарственной надписью: "Милая Сонечка, наше знакомство, начавшееся в Коломне в 1902 году весной, с Вашей мамой можно было бы и возобновить через пятьдесят девять лет. Если захотите навестить меня — буду рада Вас видеть. М. Куприна-Иорданская, 1 января 1961 года"; ставшая в свое время популярной небольшая книжечка "Рассказы о Куприне" с подписью автора — "Софочке-Софье Станиславовне Нат от всего сердца и на добрую память. Борис Кисилев. Октябрь, 1964 год" и первое издание книги Ксении Куприной "Куприн — мой отец" с уже известным нам автографом.

Память сердца

Это туапсинское лето подарило мне на прощание еще одну неожиданную и незабываемую встречу.

…Принять меня Татьяна Николаевна Кисельгоф согласилась не сразу. Немало хлопот стоило общим знакомым уговорить ее встретиться со мной.

Я знал, что до меня многие, в том числе и специально приезжавшие из Москвы журналисты, терпели неудачу. Поэтому к встрече с первой женой Михаила Булгакова я готовился с особым волнением.

…Обстановка комнаты скромна, неприхотлива.

На столе — раскрытая книга — начало романа "Мастер и Маргарита". Раскрывают эту книгу, конечно же, не в первый и не в последний раз. Ее перечитывают, многие ее страницы, наверное, знают наизусть. "О, память сердца! Ты сильней рассудка памяти печальной"[28].

Сердце и разум — два полюса человеческого "я". Два начала, так часто вступающих в мучительно сложные противоречия. Разум может анализировать, восставать, вычеркивать, запрещать, возводить барьеры логических формул и тут же бессильно отступать — память сердца ему не подвластна.

Нить разговора все время рвется. Чувствую, как рассыпается вся заранее продуманная последовательность моих вопросов.

Пауза. Снова пауза. Моя собеседница нервно сворачивает уголок газеты. На меня виновато смотрят очень грустные, удивительной красоты и удивительной бездонной голубизны глаза.

Стараюсь быть предельно тактичным и осторожным. Знаю — ей трудно говорить. Почему? Ответ скрыт за гранью дозволенных вопросов и домыслов, в заповедных тайниках старого, одинокого сердца.

И вдруг — улыбка, смущенная, светлая. Сердце победило разум…

— Я много раз давала себе слово не возвращаться к этим воспоминаниям… О Булгакове и так много написано, так что вряд ли я смогу рассказать вам что-нибудь новое, особо интересное.

Мы поженились совсем еще молодыми. Булгаков был тогда студентом медицинского факультета. Жили в Киеве. Университет он закончил, получив звание лекаря, с отличием. Работал земским врачом в Смоленской губернии. Надо сказать правду, он был замечательным врачом — способным, внимательным, чутким, гуманным. Но очень быстро стал охладевать к медицине. Его истинным призванием, конечно, была литература.

Когда в 1921 году мы переехали из Батуми в занесенную снегом, завьюженную, неуютную, холодную Москву и поселились в таком же неуютном холодном доме Рабкоммуны, он уже окончательно бросил частную врачебную практику. Начался период его писательского становления. Он с увлечением сотрудничал в берлинской сменовеховской газете "Накануне", печатался в ее еженедельном литературном приложении, которое редактировал Алексей Толстой. В свое время многие ошибочно и не без злого умысла утверждали, что он какое-то время якобы жил в Берлине, и чуть ли не пытались причислить его к эмигрантам. Это неверно. Булгаков никогда из России не выезжал. Его материалы, так же как и материалы Константина Федина, Корнея Чуковского, Валентина Катаева, Сергея Есенина, Анатолия Мариенгофа, Владимира Лидина, Вадима. Шершеневича, посылались в Берлин из Москвы, через контору "Накануне".

Портрет М. Булгакова работы Е. М. Сидоркина (первая публикация)

Печатал фельетоны в газете железнодорожников "Гудок", в "Крокодиле", в "Красном перце", иногда на последней полосе "Литературной газеты". Сейчас все эти мелкие, разбросанные по страницам старых газет и журналов материалы, к сожалению, не переиздаются и никому не известны.

Работал урывками, но с большим увлечением. Обычно — ночью. Помню — при мне писались "Записки молодого врача" и роман "Белая гвардия", который он затем переделал в пьесу "Дни Турбиных". Спектакль был поставлен на сцене Московского Художественного театра и шел с неимоверным успехом. Без преувеличения — это был самый любимый спектакль москвичей. В его основу положены события, свидетелями которых мы были, живя в Киеве.

Он был рожден для театра. Сцена и кулисы были его миром. Максим Горький назвал его "Мольер" — отличной пьесой. Вообще, он с большой симпатией относился к творчеству Булгакова.

Нет, ни ранних, ни поздних его фотографий у меня нет. Ну что ж, так получилось…

Каким он был? Прежде всего он был очень хорошим человеком. Очень гостеприимным, хлебосольным, обладал великолепным чувством юмора, чудесным даром рассказчика. По-моему, внешне, несмотря на свое редкое обаяние, он не был интересным, но зато внутренне…

Снова пауза.

— Прожили мы двенадцать лет. Это были трудные годы.

Да, вы правы — действительно, роман "Мастер и Маргарита" окружен ореолом некоей таинственности и загадочности. Тут я вам помочь ничем не могу. Он писался уже не при мне. Все хотят эту вещь понять, и никто, кажется, ее так и не понял.

Старшее поколение читателей пытается найти в ней какой-то скрытый подтекст, скрытый смысл. Молодежь привлекает ее невероятная фантасмагоричность. Мне же кажется, что все это гораздо проще — Булгаков хотел всех поразить своей совершенно безграничной фантазией, выдумкой. Он был мастер на это. И как видите — поразил!

В романе есть одна фраза. Помните, Воланд говорит Мастеру — "рукописи не горят". Мне думается, что в этих словах, сугубо личных и выстраданных — весь Булгаков с его душевной болью, с его бессонными ночами, с подвижнической, да-да, именно подвижнической верой в добро и справедливость.

Татьяна Николаевна закрывает лежащую на столе книгу, давая понять мне, что рассказ окончен.

— Книгу эту я никому не даю. Никому! Ну вот, кажется, и все. Не обижайтесь. Знаю, что вы ожидали от меня большего. Ничего, все-таки что-то вспомнилось…

И это "что-то" — память сердца, сокровенная, скрытая от чужого глаза, та, что сильней "рассудка памяти печальной".

Мне отдали сейчас частицу сердца. И за это я бесконечно благодарен…

История с продолжением

Как я попал в "нумидийцы…"

Вот уже несколько дней как я в Томске. Позади остался красавец Иркутск с его древними соборами, с покоренной дочерью Байкала — студеной, стремительной Ангарой, с омулевыми пирогами и расстегаями, с радушными и славными друзьями.

Сибирь шестидесятых годов встретила меня хлебосольно и гостеприимно. Из Иркутска я вез старинные керосиновые настольные лампы, ноты, ордена, деревянные блюда, снятые со старых домов жетоны страховых обществ.

Все это я сгрузил в небольшом номере томской гостиницы, от чего он сразу же стал походить на филиал краеведческого музея. Не прошло и недели, как все остававшееся свободное пространство заполнили новые местные находки — книги и журналы, пачки открыток, иконы, подсвечники, а на письменном столе, красноречивым напоминанием о всех трудностях обратного пути, домовито и степенно разместилась дружная артель баташевских самоваров.

Всевидящие и всезнающие дежурные по этажу отнеслись вначале к моим приобретениям с нескрываемым подозрением. Когда же я объяснил им, кто я и почему я собираю, то коллекционерский вирус, безжалостно завладев здоровыми организмами сибирячек, привел их в такой азарт, что они чуть ли не каждый час стали осведомляться — нет ли чего новенького, с видом знатоков радовались вместе со мной каждой новой вещи, искренне сочувствовали мне в неудачные дни.

В первое же воскресенье я отправился на городской "толчок". Пылкая фантазия коллекционера рисовала самые заманчивые и многообещающие картины. Увы, открывшийся взорам сказочный Сезам оказался самым обычным суматошным базаром, с охрипшими продавцами, с одуревшей от жары и сутолоки толпой покупателей и просто зевак.

Не спеша я стал обходить торговые ряды, подолгу останавливаясь возле каждого лотка.

Вдруг прямо надо мной раздался веселый, зычный, явно заигрывающий голос:

— Ты что же это, мил человек, порожняком-то отходишь?

Поднимаю глаза — по ту сторону прилавка, прямо против меня, лихо подбоченясь, стоит в синей выцветшей широкополой соломенной шляпе огромный, седоусый, похожий на таежного медведя дед — ни дать ни взять вылитый Шестопер из бударинской пьесы "Ермак".

Я ахнул от восторга и неожиданности. Так и пахнуло на меня лесным кедровым духом, былинной силищей, задором, удалью. Пахнуло на меня и водочкой. Стало быть, с утра дед был уже под хмельком.

Речь у деда оказалась балагурной, смешливой, на красных словцах, на шутках и прибаутках.

— А вот я, ядрены рыжики, знаю, какой тебе товар нужен! Откуда знаю? Да ведь это проще простого. Сказать тебе, кто ты? Ты… — Дед хитро прищурился, выдержал паузу и вдруг выпалил как из пушки: — Ты — нумидиец!

— Кто? Кто?

— Нумидиец! Вот ты кто! Ну что рот-то разинул? Правильно я тебя прописал?

— Нет — говорю, — какой же я нумидиец, я русский!

— Да что я тебе — дурочка с перевозу, что ли? — закатываясь смехом, громыхает на весь базар дед. — Вижу, что русский, а все-таки меня не проведешь, нюх у меня на вашего брата. Сразу я признал тебя. Чудной вы народ — нумидийцы, заполошные какие-то, как влюбленные!

Откуда-то вынырнули дедовы собутыльники. Дед оживленно стал объяснять им, что вот, мол, есть на свете такие люди — нумидийцы, покупают всякое барахло, самые, кажись, ненужные вещи. Одни монеты собирают, намедни москвичи приезжали, так я им целый кошель наших сибирских медяков насыпал, а другие так даже — старые бумажные деньги, я их, сам знаешь на что пустил бы, а выходит и это товар…

И тут только меня осенило — перепутал мой дед нумизматов с нумидийцами.

Еле сдерживая смех, начал было растолковывать ему, что к чему. Куда там, дед и слушать не хочет.

— Это, может, вас так по-научному зовут, только что-то не больно красиво получается, нумидиец куда лучше! Ты вот что скажи — иконы тебе нужны? Старинные, медные? Старуха моя Зосиму с Савватием повесила, а остальные я в корзинку поскладал да и снес на вышку… А вот без почина ты от меня все равно не уйдешь, смотрел-смотрел, да и проглядел хорошую вещь, а еще нумидиец! Гляди-ка!

И дед, что называется из-под самого моего носа, разворошив кучу лома, поднял на широкой, как лопата, ладони потускневший от времени колокольчик.

— Во, бери! Может, тройку свою когда заведешь! А ну, расступись, народ!

Дед тряхнул колокольчиком — и над базарным шумом и гомоном взвился и понесся чистый, громкоголосый радостный звон.

— Бери! Рупь — не торгуясь! Ведь на ём надпись даже имеется…

Медленно поворачиваю колокольчик, разбираю стершиеся буквы — мастер… Федос… Веденеев… То ли — 1815, то ли 1875 год. В верхней суженной чисти, между двуглавыми орлами цифра 3 — третий номер.

Вся бражная компания во главе с дедом смотрит на меня выжидающе, гипнотизирует осоловевшими затуманенными взглядами — неужели дурень возьмет?

После секундного колебания даю рубль и получаю в собственное владение троечный колокольчик, еще раз мужественно укрепив за собой репутацию неисправимого чудака.

Подходя к гостинице, я вспомнил слова моего нового знакомца: "Чудной вы народ, нумидийцы, заполошные какие-то, как влюбленные!". И невольно подумал — боже мой, какое поразительное совпадение — таежный сибирский дед и великий книголюб Анатоль Франс, назвавший коллекционеров счастливыми людьми, словно сговорившись, высказали, по сути дела, одну и ту же мысль. Ведь согласитесь с тем, что все влюбленные тоже необыкновенно счастливые люди.

На следующий день, без стука, снова под хмельком, дед ввалился ко мне в номер с тяжеленным свертком медных икон и с малюсеньким колокольчиком.

— А это — родной внучек того, что ты вчерась у меня купил. Бери и его, грех родню разлучать!

Так нежданно-негаданно было положено начало новой коллекции.

"Дар Валдая"

Сегодня в ней три десятка подшейных и дужных колокольчиков. У каждого из них своя история, своя неразгаданная судьба, наверно, своя память.

Кто знает — может быть, колокольчики с короткой надписью "Дар. Валдая" тревожно и тоскливо звенели на тройках, уносивших в далекую Сибирь жен сосланных декабристов.

А эти — с задорными прибаутками — "Езди веселись, купи не скупись", "Кого люблю, того и дарю" заливались ликующей песней, вторя радости возвращавшегося из псковской глуши в блистательную столицу опального Пушкина, или, крепко подвязанные по древнему русскому обычаю, скорбно молчали морозной ночью на пути в Святогорский монастырь, оплакивая смерть русского гения.

Одни из колокольчиков отлиты на заводах Веденеева, Чернигина, Трошина и Бадянова в селе Пурехе Нижегородской губернии. В том самом Пурехе, что стояло на Ярославском почтовом тракте и было даровано спасителю Москвы князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому. Другие — на заводе братьев Гомулиных в селе той же губернии — Павлово, с давних времен известном еще и своим замочным промыслом. Наконец, третьи — прославили на всю страну древнее владение Господина Великого Новгорода — село, а затем город Валдай.

"Дар Валдая" — так сердечно, просто и ласково назвал когда-то русский народ ямские колокольчики. Именно "дар", а не как-нибудь иначе. И действительно, не один десяток лет щедро одаривали ими всю Россию валдайские умельцы.

О поселении, расположившемся на берегу Валдайского озера, впервые упоминается в летописях 1495 года.

Не баловала жизнь радостями первых поселян. В один из своих походов на Новгород не моргнув глазом предал село огню и мечу грозный московский царь Иван Васильевич. В 1611 году его разорили шведы.

Погоревали, посетовали на свою долю валдайские мужики, почесали затылки и, была-не была, снова, на том же самом месте, упрямо стали ставить и обживать новые избы.

Колокольчики

В 1654 году по просьбе патриарха Никона село было отдано во владение Иверскому монастырю. Попали мужики, как говорилось встарь, "из кулька в рогожку". Стало еще горше и тяжелее. Как липку обдирал святейший и монастырь, и подвластные ему земли. "Кормовые запасы и пития" — соленая и вяленая рыба, капуста и огурцы, ржаная и пшеничная мука, овсяные крупы, квас и пиво, мед и яблоки в патоке, до которых особо охоч был чревоугодливый архипастырь, по его велению заготовлялись в буквальном смысле слова возами и бочками.

В напечатанном в 1801 году в московской университетской типографии "Географическом словаре Российского государства" село Валдай уже называется городом, жители которого "по способности местоположения его пропитание имеют свое от извоза, которое ремесло и ныне по прежней своей привычке изрядно исправляют, другие промышляют хлебопашеством, а прочие для приезжающих содержат постоялые дворы и харчевни. Женщины пекут баранки, кои по особому своему виду именуются валдайскими, сверх того занимаются домашним рукоделием, прядут леи, пеньку и шерсть, ткут холсты".

Но не бубликами и не домашними рукоделиями, а литьем колокольчиков увековечился в народной памяти Валдай.

Музы русской тройки

Да, было время, когда по всей раскинувшейся на полмира России день и ночь разливались троечные перезвоны.

Вспугивая тишину проселочных дорог, обгоняя полосатые версты, неслись они над ямскими трактами, над полями, над березовыми рощами, над печальным безлюдьем погостов, над сумраком лесов.

Ни одно праздничное гулянье не обходилось в старину без лихих раз-наряженных троек. Они "промчались" даже по страницам старых, уютно патриархальных хрестоматий, доставив немало хлопот нашим бабушкам и дедушкам, твердившим наизусть в гимназиях и в "реалках" следующие строки: "Прикатила-приехала мокрохвостая масленица с блинами, оладьями, пряниками, орехами. Стон стоит на улице — визг гармоники, дреньканье балалайки, песни, звон бубенчиков, щелканье орехов, громкие поздравления:

— С широкою, широкою масленицей!

А вот и тройка у крыльца. Птицы-кони! Гривы убраны лентами, на уздечках бубенчики, на крашеной с золотом дуге три валдайских колокольчика, хомуты лаковые, шлеи наборные, с висящими до земли бляхами. Возжи алы, плетеные, санки-казанки ярко расписанные.

Ямщик на облучке в шапке с павлиньими перьями, синий с иголочки на нем армяк, за красным кушаком заткнуты зеленые рукавички.

Вышли седоки, сели. Надел ямщик кнут на рукавичку, свистнул — "Эй вы, голуби!" Рванулись дружно кони, заголосили колокольчики, зарокотали бубенчики, блеснули молнией бляхи на шлеях, золотые цветы и разводы на дуге, вытянулись в струнку кони, и понеслась вихрем борзая тройка…"

Этот небольшой, но ярко и сочно выписанный хрестоматийный отрывок был записан мною много лет тому назад со слов моей тетки, окончившей в 1903 году с серебряной медалью минскую женскую гимназию. И по сей день я храню как семейную реликвию аттестат "дочери коллежского советника, девицы Гринкевич Степаниды", дающий ей право на звание домашней учительницы.

Образ русской тройки запечатлен также и на великолепной картине известного жанрового живописца прошлого века академика Николая Сверчкова и в посвященных ей стихах Льва Мея:

Обложка романса

Вся в инее морозном и в снегу,

На спуске под гору, в разгоне на бегу,

Постромки опустив и перегнув дугу,

Остановилась бешеная тройка

Под заскорузлыми вожжами ямщика…

Что у коней за стати!.. Что за стойка…

Ну!.. Знать, у ямщика бывалая рука,

Что клубом удила осеребрила пена…

И в сторону, крестясь, свернул свой возик сема

Оторопевший весь со страху мужичок,

И с лаем кинулся на переем Волчок,

Художник! Удержи ты тройку на мгновенье:

Позволь еще продлить восторг и наслажденье,

За тридевять земель закинуть грусть-печаль

И унестись с тобой в желанную мне даль…[29]

Среброзвонные бубенцы, песня ямщика, бег коней — все это звучит и во "Временах года" Чайковского, в пьесе "Ноябрь. На тройке", эпиграфом к которой композитором взяты некрасовские строки:

Не гляди же с тоской на дорогу

И за тройкой во след не спеши,

И тоскливую в сердце тревогу

Поскорей навсегда заглуши.

Шли годы, и птицу-тройку медленно, но властно вытесняла из русского быта мчащаяся по рельсам огнедышащая, диковинная и непривычная машина.

Известный собиратель русских народных песен Павел Богатырев в своих очерках "Московская старина"[30]вспоминает о тех грустных и роковых для тройки днях: "Русский человек любит тройку как что-то широкое, разгульное, удалое, что захватывает, как вихрем, жжет душу огнем молодечества. Есть что-то азартное в русской тройке, что-то опьяняющее, — кажется, оторвался бы от земли и унесся за облака… Вихрем неслись лихие тройки, разливалась широкая песня лихача-ямщика по луговому простору и, отдаваясь эхом в лесу, пропадала в нем… Сначала железная дорога пошла до Павловского Посада, или "Выхны", как зовут его попросту, потом подвинулась до Владимира, там до Коврова и, наконец, достигла Нижнего. Ямщичество по этому тракту пало окончательно, и Владимирка опустела. Молодые хозяйки постоялых дворов состарились, лихая песня ямщика сгинула, и "дар Валдая", "малиновый" звон колокольчиков смолк навсегда; растерялись рассыпчатые бубенцы под росписной дугой, и вместо всего этого гудит паровоз да звякают рельсы под тяжелыми вагонами…"

Подоспело время, и унеслись навсегда в безвозвратное прошлое тройки с красавцами коренниками, с дружными и чуткими пристяжными, оставив нам как память о себе полюбившиеся народному сердцу песни о колокольчиках, о бубенчиках, о романтике ухарской скачки, о непоседливой, словно перекати-поле, ямщицкой судьбе.

Этот рожденный союзом отечественной поэзии и отечественной музыки, неповторимо самобытный и оригинальный по своему характеру и духу фонд русской вокальной литературы необычайно обширен и многокрасочен. Его классическими образцами-стали романсы Алябьева и Яковлева на стихотворение Пушкина "Зимняя дорога".

Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна,

На печальные поляны

Льет печально свет она.

По дороге зимней, скучной

Тройка борзая бежит,

Колокольчик однозвучный

Утомительно гремит.

Что-то слышится родное

В долгих песнях ямщика:

То разгулье удалое,

То сердечная тоска…

Романс Булахова на слова Вяземского:

Обложка романса

Тройка мчится, тройка скачет,

Вьется пыль из-под копыт;

Колокольчик звонко плачет

И хохочет, и визжит.

По дороге голосисто

Раздается яркий звон,

То в дали отбрякнет чисто,

То застонет глухо он.

Положенные на музыку Направником, Виельгорским и Рупиным стихи Федора Глинки:

Вот мчится тройка удалая

Вдоль по дорожке столбовой,

И колокольчик — дар Валдая

Звенит уныло под дугой.

Обращение к тройке как к некоему символу свободы, воли, видимо, было не случайным. И конечно же, его нельзя упрощенно объяснять только лишь специфическими чертами русского характера и русского быта. Истоки и корни этого традиционного для старой русской поэзии и музыки увлечения надо искать гораздо глубже.

Обложка романса

В связи с этим нельзя не процитировать несколько замечательных строк из книги Васиной-Гроссман "Русский классический романс XIX века" (М., изд-во ЛИ СССР, 1956): "Убегающая вдаль дорога и тройка, летящая по ней, — для поэтов и музыкантов того времени это не просто одна из привычных картин русской природы, но и весьма многозначительный образ: не сама ли это Россия, страна, устремленная в будущее? И не являются ли все эти "песни о дорогах" выражением той художественной идеи, которую потом выразил Гоголь в своем патетическом дифирамбе России, несущейся вперед, подобно бойкой и необгонимой птице-тройке".

Очень популярным был широкодоступный, многотиражный "троечный" репертуар и значительно более поздних годов.

Вся Россия была сплошь наводнена нотными изданиями романсов: "Ну, быстрей летите, кони!" и "Сядем в тройку удалую" Бакалейникова, "Ямщик, не гони лошадей" Фельддмана, "Гей, ты, ямщик, твоя удаль великая" Чернявского, "Тройка почтовая" Гофмана, "Гони, ямщик, скорее вдаль" Семенова, "Колокольчики-бубенчики" Пригожего, "Заложу я тройку борзых" Лазарева, "Эй, вы, други, что заснули?" Рудольфа.

Все эти романсы, входившие в сборники "Песни веселья и грусти цыган", с шумным успехом исполнялись "королевами" и "королями" русской эстрады — Анастасией Вяльцевой, Надеждой Плевицкой, Варей Паниной, Настей Поляковой, Наталией Тамара, Ниной Тарасовой, Юрием Морфеси, Михаилом Вавичем, Петром Батуриным.

Но мы не ошибемся, если назовем в числе самых любимых романсов — впервые прозвучавший в середине прошлого века, близкий по характеру к лирической песне романс "Однозвучно гремит колокольчик". Он и сегодня подкупает мелодичностью, искренностью, душевной чистотой и скромной сдержанностью. Он пережил свою эпоху, пережил поколения исполнявших его певцов и восторженных слушателей. Пережил своих создателей — бывшего крепостного музыканта, композитора Александра Гурилева и…

Я понимаю, это неожиданно появившееся многоточие может вызвать естественное удивление читателей. И все-таки я вынужден его оставить, хотя с великой радостью сразу же написал бы имя и фамилию подлинного, забытого автора, вдохновившего своими чудесными стихами не только Гурилева, но и еще двух малоизвестных композиторов — Сидоровича и Сабинина.

Но не будем преждевременно обвинять себя в равнодушном безразличии к пока еще не известному нам поэту. Нго имя было забыто гораздо раньше.

Ошибка старой энциклопедии

В сборнике либретто пластинок, "Пишущий амур", выпущенном обществом "Граммофон" в Москве в 1912 году, и на самой пластинке — массивном угольно-черном диске с сидящим в центре его розовощеким младенцем с распущенными стрекозьими крылышками — "Однозвучно гремит колокольчик" в исполнении певицы Никитиной обозначен как цыганский романс.

Подобное вовсе не злоумышленное игнорирование автора текста было явлением весьма распространенным. Многие "гитарные" романсы Гурилева и современных ему композиторов на слова современных поэтов, попав в репертуар цыганских хоров и певцов-любителей, незаметно пройдя период "фольклоризации", в конечном итоге становились просто "народными", просто "цыганскими". Обычно в этих случаях некоторым изменениям подвергались и сами стихи. Так случилось и с романсом "Однозвучно гремит колокольчик".

В этом мы можем легко убедиться, сравнив подлинный авторский текст с его вольной, "цыганской" интерпретацией. По ходу рассказа мы познакомимся еще и с третьим вариантом стихотворения.

Итак, оригинал:

Однозвучно гремит колокольчик,

И дорога пылится слегка;

И уныло по ровному полю

Разливается песнь ямщика.

Столько грусти в той песне унылой,

Столько чувства в напеве родном,

Что в груди моей хладной, остылой

Разгорелося сердце огнем.

И припомнил я ночи другие,

И родные поля и леса,

И на очи, давно уж сухие,

Набежала, как искра, слеза.

Однозвучно гремит колокольчик,

Издали отдаваясь слегка…

И умолк мой ямщик, а дорога

Предо мной далека, далека…[31]

В "цыганской" редакции изменения произошли, главным образом, во втором и четвертом куплетах:

Сколько чувства в той песне унылой,

Сколько чувства в напеве родном,

То в груди моей страстною силой

Разгорелося сердце огнем.

Однозвучно гремит колокольчик,

И вдали отливая слегка,

И замолк мой ямщик… а дорога

Предо мной далека, далека…

И дорога горька, далека…

Так кто же автор стихотворения? Кому сказать сердечное спасибо? Чье имя вписать красной строкой в историю русской поэзии? Романс Гурилева "Однозвучно гремит колокольчик" впервые был выпущен в 1853 году одним из основоположников русского нотного издательства Федором Стелловским.

В начале века он был переиздан крупнейшими московскими музыкальными фирмами Александра Гутхейля (воспроизводившего многие старые печатные доски, приобретенные им у Стелловского) и Петра Юргенсона.

Советские издания романса с трудом поддаются учету.

Возьмем два самых близких к нам по времени. Это — сборник "Сто песен в обработке Александра Флярковского" 1975 года и сборник избранных романсов Гурилева для голоса с фортепьяно 1980 года. И в том и в другом сборнике указан автор текста. В первом это — Н. Макаров, во втором — И. Макаров.

В чем же дело? Почему вдруг такое разночтение инициалов? Что это — опечатка, случайность? Ведь оба сборника выпущены одним и тем же московским издательством "Музыка". Так какому же из них верить, а какому нет? А может быть, действительно существовали два поэта-однофамильца? Можно ли найти на все эти невольно возникшие вопросы веские, обоснованные ответы? Не берусь ответить утвердительно. Ясно лишь, что с каждым годом сделать это все трудней и трудней.

По словам Гейне, "под могильной плитой всякого человека схоронена целая всемирная история". Добавим — под могильной плитой поэта тем более.

Наша задача — если не найти истину, то хотя бы чуть-чуть приблизиться к ней, приобщить к поиску читателей, может быть, дать повод кому-то из них откликнуться и сообщить новые сведения о Макарове или о Макаровых.

Начнем поиск со старых энциклопедических словарей. Что могут рассказать нам о Макарове многотомный авторитетнейший Брокгауз и Ефрон, лаконичный Сойкин, пунктуальная, солидная Большая Энциклопедия товарищества "Просвещение"?

Раскрыты тома на букву "М".

Большая Энциклопедия перещеголяла все остальные. В ней указано" ни мало ни много, как тринадцать Макаровых — тайный кабинет-секретарь Петра I, два адмирала, музыкальный критик и композитор, художник-портретист и художник-архитектор, издатели "Московского Меркурия", "Шахматного журнала", "Журнала для милых".

Среди них — два Николая Макарова: Николай Павлович и Николай Петрович.

Николай Павлович — "виртуоз-гитарист. Приобрел особенную известность в 50-х годах XIX века не только в России, но и за границей. Так, например, он в 1856 году привел в восхищение брюссельскую публику своей феноменальной игрой на десятиструнной гитаре".

Николай Петрович — "лексикограф и беллетрист. Служил в военной службе и затем по откупам, темные стороны которых описал в обличительной повести "Задушевная исповедь", напечатанной в "Современнике" (1859) и возбудившей много толков. Остальные обличительные произведения его, не нашедшие места ни в одном журнале, вышли отдельно, под псевдонимом Гермогена Трехзвездочкина".

Кому же из этих двух Макаровых может принадлежать авторское право на стихотворение "Однозвучно гремит колокольчик"? Есть основания полагать, что автором его был Николай Петрович Макаров — лексикограф, литератор, он же и гитарист-виртуоз.

Непростительную оплошность, допущенную Большой Энциклопедией, исправил в своих воспоминаниях "Из давних эпизодов", опубликованных в февральской и апрельской книжках журнала "Исторический вестник" за 1910 год, Николай Энгельгардт. Глава "Последняя гитара" целиком посвящена его родному деду по линии матери — Анны Николаевны Энгельгардт — Николаю Петровичу Макарову.

Музыкант, лексикограф, литератор

Прежде чем начать рассказ о Макарове, я предлагаю прочесть небольшой отрывок из воспоминаний его внука.

"Страсть к преодолению трудностей и неимоверное терпение, усидчивость и трудолюбие позволили Николаю Петровичу Макарову достигнуть совершенства в игре на десятиструнной гитаре. Подлинно, искусство его было чудесно, хотя я слышал его уже тогда, когда он был глубоким стариком и сам говорил, что от него осталась едва одна треть. В руках деда столь бедный инструмент, как гитара, совершенно преображался и звучал чудесно. Обыкновенно, чтобы разыграться, начинал он романсом, написанным на собственные его слова:

Однозвучно "гремит колокольчик,

И дорога холмится слегка;

И далеко по темному полю

Разливается песнь ямщика.

Столько грусти в той песне унылой,

Столько чувства в напеве родном,

Что в груди моей мертвой, остылой

Разгорелося сердце огнем.

Мне припомнились ночи другие,

И родные поля и леса,

И на очи, давно уж пустые,

Набежала невольно слеза.

Однозвучно гремит колокольчик,

Издали откликаясь слегка,

Призамолк мой ямщик… а дорога

Предо мной далека, далека…

Этот красивый "дворянский" романс и ныне часто исполняется в концертах. Когда же дед исполнял его на гитаре, положительно звенел и плакал под его пальцами колокольчик бурной тройки. Затем следовали более сложные вещи и целый гитарный "концерт". Такого артиста на гитаре, каким был Николай Петрович Макаров, вероятно, не будет уже никогда".

Н. П. Макаров (Журнал "Исторический вестник", 1910)

Николай Петрович Макаров… Это была натура далеко не заурядная, очень цельная, волевая, собранная. Он обладал редким даром максимально использовать все свои способности, постоянно развивая и совершенствуя их.

Вот примеры этому. Поступив в школу пехотных подпрапорщиков в Варшаве, где в 20-е годы прошлого столетия стоял лейб-гвардии Литовский полк, в первую фузилерную роту которого он был зачислен, Макаров увлекся фехтованием и плаванием. Причем самым трудным видом фехтования — на штыках. "Оно требовало необыкновенной силы, — рассказывает в своих воспоминаниях Н. Энгельгардт, — особенно в правой руке и ногах, а сверх того — необыкновенной легкости для свершения изумительных прыжков при обороне от кавалеристов и при нападении на них. Хороший фехтовальщик выбивал из седла любого всадника".

Через год Макаров достигает такой головокружительной техники в этом сложнейшем виде военного искусства, что его назначают инструктором всей школы.

Такая же история получилась и с плаванием. Несмотря на свои весьма скромные физические данные, Макаров и в этом виде спорта добивается фантастических результатов. Верх его достижений — пятичасовое беспрерывное нахождение в воде.

Много это или мало? Можно ли считать Макарова одним из пионеров русского спорта? Этот неожиданный поворот в биографии музыканта, ученого и писателя заинтриговал меня своей новизной.

Звоню заведующему кафедрой плавания Казахского института физической культуры Бахи Ельгундиеву. Объясняю, что побудило меня обратиться к нему. На том конце провода удивленный голос:

— Сколько сколько часов? Я не ослышался?

— Нет, пять, ровно пять…

— В каком это было году?

— В 1830…

— Слушайте, для тех лет это — исключительный результат. Ваш Макаров, сам не зная об этом, был выдающимся, первоклассным спортсменом. Он намного опередил свое время. По своему спортивному духу он скорее близок нам, а не своим современникам. Обязательно расскажу о нем нашим студентам…

Что же являлось главным занятием этого разносторонне одаренного человека? Три основных дела сопутствовали Макарову на протяжении всей его долгой жизни — музыка, лексикография и литература.

Выйдя в отставку в 1838 году в чине майора, Макаров поселяется в своем тульском имении. Ему двадцать восемь лет. Казалось бы, начинать в этом возрасте серьезные занятия музыкой уже поздно. Правда, Макаров, как, впрочем, и многие люди его круга, хорошо играет на рояле и прилично на скрипке. И вдруг, по словам Н. Энгельгардта, "явилась в нем страсть к гитаре".

Он ставит перед собой совершенно иллюзорную, неосуществимую цель — в кратчайшие сроки овладеть гитарой, раскрыть всю несравненную красоту ее звучания, все непостижимое богатство ее ритмов, раскрыть ее душу, все таящиеся в ней страсти и чувства.

Это казалось бесплодным мечтанием. Но надо было знать Макарова, его стожильную работоспособность его упорство. Он играет дни и ночи, лишая себя сна и отдыха. Он становится фанатиком гитары. Он неразлучен с ней. Свершается чудо — инструмент и исполнитель, наконец, как бы начинают чувствовать и понимать друг друга, ощущать свое единство.

Через два года Макаров едет в Петербург, чтобы предстать на суд перед патриархом русской семиструнной гитары, прославленным арфистом, композитором и гитаристом екатерининских времен Андреем Осиповичем Сихрой. Макаров везет ему и ноты своего гитарного концерта "La bravura".

Взглянув на них, Сихра изумленно воскликнул:

— Это сыграть никогда никто не сможет! Есть предел всему. Это выше человеческих сил!

Макаров сел и сыграл. Он ошеломил всех. Его игру признали явлением феноменальным.

Среди слушателей — Александр. Сергеевич Даргомыжский. С этого вечера началась долгая дружба гитариста и композитора, двух земляков по Тульской губернии.

По совету Даргомыжского Макаров начинает брать уроки гармонии у капельмейстера оркестра Большого театра, воспитанника Пражской консерватории И. Иоганеса — дирижера первой постановки оперы Глинки "Жизнь за царя" ("Иван Сусанин") на московской сцене.

В 1851 году Макаров ненадолго уезжает за границу. Он едет главным образом для того, чтобы разыскать мастера, который смог бы сделать достойную его искусства гитару. Такого он находит в лице венца Шерцера.

Выполнить заказ известного русского музыканта — дело чести. И Шерцер создает гитару, необычную по силе звучания, глубине и певучести.

А через пять лет Макаров поражает Европу, выступив инициатором проведения международного конкурса гитаристов в Брюсселе.

В связи с этим "Санкт-Петербургские ведомости" писали: "Николай Петрович Макаров — страстный любитель музыки вообще, а гитары в особенности, желая поднять свой любимый, но упавший инструмент и вдохнуть в него новую жизнь и силу, вознамерился устроить музыкальный конкурс и назначил из своего кошелька следующие премии: две (в восемьсот и пятьсот франков) — для композиторов за лучшее сочинение для гитары и две также для гитарных мастеров за наилучше сделанные гитары".

Да, Макаров намного опередил свое время. Если мы можем считать его пионером русского спорта, то, наверное, с таким же успехом мы можем считать его и одним из зачинателей международных конкурсов — гитаристов во всяком случае.

В Брюсселе Макаров выступил как гитарист-виртуоз. По общему мнению, его техника и артистизм затмили славу "Бетховена гитары" — Мауро Джульяни, Карулли, Леньянн, Гуэрта.

В России Макаров дал единственный сольный концерт в Туле. Затем имя его появлялось несколько раз на афишах благотворительных концертов в Петербурге. И все.

Музицирование, увы, не принесло Макарову осуществления всех его надежд. Планы у него были, надо прямо сказать, утопически грандиозными. Долгие годы он лелеял мечту о создании наподобие средневекового рыцарского ордена — братства гитаристов, члены которого вдохновенной игрой на гитаре пробуждали бы в человеческих сердцах добрые чувства, действовали бы очищающе на нравы обывателей.

В конце своей жизни Макаров с прискорбием писал: "И кому, и чему принес я в жертву сорок лет моей жизни, из которых двадцать лет самого упорного, энергического изучения и труда? К чему пришел, чего добился я в конце концов? Шумных аплодисментов в моем концерте в Брюсселле, восторженных восхищений и похвал окружившей меня по окончании концерта кучки любителей… Затем появление нескольких хвалебных статей о моей гитаре в брюссельских газетах… Небольшой фейерверк, треск и… дым, тотчас же рассеявшийся бесследно. А что встретило меня по возвращении на родину? Насмешки, издевательства петербургских зубоскалов, журнальные свистки…"

По отзыву современника, "как человек Николай Петрович Макаров был в высшей степени добрый, горячий, увлекающийся и доверчивый до такой степени, что всякий его обманывал, он был наивен, как ребенок, и растрачивал свои средства на всевозможных эксплуататоров и проходимцев".

Увлечение гитарой, организация международного конкурса, заграничные поездки — все это ощутимо расстроило и без того небольшое состояние Макарова. Дела надо было спешно исправлять. Каким образом?

Надо сказать, что Макаров в совершенстве владел несколькими иностранными языками, в частности французским. Он говорил "на том французском языке, — вспоминает Энгельгардт, — которым в России говорило и думало поколение двадцатых и тридцатых годов XIX столетия, а во Франции говорили в XVII веке". Кроме этого, он всегда проявлял интерес к лексикографии и даже задолго до изобретения Шлейером "волапюка", а Заменгофом "эсперанто" — двух искусственных международных языков — с полным пониманием и знанием дела создал свой собственный язык, со словарем, азбукой и грамматикой.

На каторгу — подвозы больных и слабых. ("Живописная Россия", том XII. Издание товарищества М. О. Вольф. Петербург. Москва. 1895)

И вот Макаров со свойственной ему одержимостью затевает титанический труд. Он решительно прощается с Петербургом, с ложей в итальянской опере и снова скрывается от столичных соблазнов в сельской глуши Тульской губернии. Здесь он работает по пятнадцать часов в сутки, полчаса ежедневно уделяет, по старой памяти, любимой гитаре, посылает корреспонденции в политическую и литературную газету "Голос", статьи, касающиеся общественных учреждений, — в "Русский инвалид" и "Северную пчелу".

Проходит несколько лет, и в 1866 году Макаров заканчивает свой первый лексикографический труд — полный русско-французский словарь. Средств на его издание у него нет.

Словарь издает в кредит типография Неклюдова. В судьбе второго, французско-русского словаря горячее участие принимает министр народного просвещения Д. А. Толстой.

Результаты превзошли все ожидания. Оба словаря получают высокую оценку Императорской Академии наук. Издание следует за изданием.

Окрыленный успехом, Макаров выпускает "Международные словари" для средних учебных заведений по программе министерства и немецко-русские в соавторстве со своей дочерью А. Энгельгардт и В. Шреером.

Все составленные им словари в конце прошлого века и в начале нынешнего по праву считались единственными и лучшими. Они принесли Макарову славу крупнейшего русского лексикографа. Литературные же занятия не сыскали ему ни известности, ни имени, ни успеха. Хотя и сил на них было положено достаточно, и талантом он не был обделен, и написано им было не так уж и мало. Видимо, читателей отпугивал субъективизм беллетристических произведений Макарова, их назидательная, нравоучительная тенденциозность.

Впервые Макаров выступил в печати с повестью "Задушевная исповедь", в которой открыто ополчился против системы откупов, в частности против матерого откупщика, защитника винной монополии Д. А. Кокорева. Повесть была издана книгопродавцем и типографом Маврикием Вольфом.

В течение 1861 и 1862 годов Макаров, под псевдонимом Гермогена Трехзвездочкина, издает обличительные сатирические романы: "Победа над самодурами и страдальческий крест", "Две сестрички, или новое фарисейство", "Банк тщеславия" и "Бывальщина"; печатает в "Военном сборнике" прелюбопытный материал "Воспоминания военнопленного офицера".

В 80-е годы выходят еще три его беллетристических опуса: "Мои семидесятилетние воспоминания", "Три бичующие сатиры" и "Калейдоскоп". В эти же годы неугомонный Макаров организовывает и возглавляет литературное общество "Пушкинское собрание", просуществовавшее очень непродолжительное время.

Из всего написанного Макаровым на книжных полках его современников задержались лишь две книги — "Латинские, испанские и английские пословицы и поговорки" и составленная по французским источникам "Энциклопедия ума, или словарь избранных мыслей авторов всех народов и всех веков". Эта книга была подарена Макаровым Николаю Семеновичу Лескову — "В знак уважения и памяти от издателя 28 ноября 1878 года". Она хранилась в библиотеке писателя со штампом "редкость" и с его собственноручной пометой "экземпляр без вымарок цензора".

К списку литературных произведений Макарова, приняв на веру свидетельство Н. Энгельгардта и несмотря на некоторые настораживающие моменты в его воспоминаниях, мы можем добавить и стихотворение "Однозвучно гремит колокольчик".

Что же конкретно вызывает сомнения в мемуарах Н. Энгельгардта? Во-первых, рассказывая о дружбе своего деда с Даргомыжским, вскользь упоминая о музыкальных вечерах, проходивших на петербургской квартире Макарова, Энгельгардт ни единым словом не вспоминает о Гурилеве, о том, что дедовское стихотворение было положено им на музыку. Думается, что при досадно незначительных литературных успехах Макарова этот факт мог бы иметь немаловажное значение для писателя.

Энгельгардт ничего не говорит и о том, чью мелодию романса исполнял на гитаре Макаров — Гурилева? Сидоровича?

И, наконец, сочиняя концерты для гитары, Макарову, казалось бы, ничего не стоило самому написать музыку к собственным стихам, как это, скажем, сделал поэт Николай Огарев со своим стихотворением "Тройка мчится лихо…"

И вместе с тем, воспоминаниям Н. Энгельгардта очень хочется верить, ведь это воспоминания внука. Кроме того, можно с уверенностью сказать — допусти он ошибку, неточность, забывчивость, на это обязательно указал бы кто-нибудь из хорошо знавших Макарова современников. В 1910 году, то есть через двадцать лет после смерти Макарова, таковых было еще очень много.

Рассказывая о Николае Петровиче Макарове, я располагал достаточным количеством сведений. Мною были использованы воспоминания Н. Энгельгардта, обширный некролог, напечатанный во втором номере журнала "Исторический вестник" за 1891 год, энциклопедические справки.

Крепостной поэт

Что же касается сведений о втором претенденте на авторство стихотворения "Однозвучно гремит колокольчик". (спор ведь ведется только лишь вокруг него), то их обескураживающе мало.

Строки о нем, разбросанные в журнальных и книжных статьях, так малозначительны и неопределенны, что практически нам ничего не дают.

Жизнь Ивана Макарова, бесследно затерявшегося со своим светлым поэтическим даром, пока остается загадкой.

О таланте Ивана Макарова говорят два его известных нам стихотворения. Их авторства никто не оспаривает. Они также положены на музыку Гурилевым. Одно из них называется "Падучая звезда".

Смотрю я в глубь лазури ясной,

Бог весть, откуда и куда

Из звезд сияющих прекрасных

Одна скатилася звезда.

Я вспомнил давнее предание,

Что прошептать ей должно вслед

Души заветное желанье

Иль сердца пламенный привет.

И я послал с звездою ясной,

Сквозь океан воздушный струй,

В ночи тебе, мой друг прекрасный,

Любви горячий поцелуй.

Звезда скатилась и пропала

И, может быть, в ночной тиши

Тебе тихонько прошептала

Привет тоскующей души.

И, может быть, в ночном молчаньи,

Сквозь океан воздушный струй,

Тебе снесла мое признанье

И мой горячий поцелуй.

Удивительные стихи — чистые, ясные, юные. На имеющихся у меня нотах этого романса, изданных в Петербурге М. Бернардом в 1871 году, мы видим впервые инициал не только имени, но и отчества автора — И. П. Макаров. Теперь мы можем предположительно назвать его Иваном Петровичем.

Что же мы знаем об Иване Петровиче Макарове?

Автор вступительной статьи и примечаний к книге "Песни и романсы русских поэтов"[32] В. Гусев сообщает: "И. Макаров — малоизвестный поэт 1840-х — начала 1850-х годов. Даты его рождения и смерти не установлены. Он печатался в "Рауте". На стихи Макарова писал романсы А. Гурилев. Кроме опубликованного текста (имеется в виду стихотворение "Однозвучно гремит колокольчик" — Н. Г.), это — "Падучая звезда" ("Смотрю я в глубь лазури ясной") и "В морозную ночь я смотрела".

В. Гусевым допущена ошибка — последнее стихотворение начинается строкой — "В морозную ночь я смотрел"[33].

А. Шилов, написавший брошюру "Неизвестные авторы известных песен"[34], не прибавляет ничего нового к немногословной информации, с которой мы только что познакомились. "Автором стихотворения "Колокольчик", — пишет он, — считается некий И. Макаров — поэт, биография которого нам неизвестна. Некоторые исследователи полагают, что текст "Колокольчика" написал не И. Макаров, а его однофамилец Н. Макаров, выдающийся языковед и гитарист".

На однообразном фоне крепко прижившейся "малоизвестности" выгодно выделяется сообщение, опубликованное Светланой Магидсон в альманахе "Поэзия"[35] и затем повторенное ею на страницах журнала "Музыкальная жизнь"[36]. Автор увлеченно рассказывает о находке, сделанной пермским ученым А. Шварцем при разборе им бумаг Пермского государственного архива.

Без лирических домыслов и подробностей, не имеющих под собой документальной основы, суть повествования такова: ямщицкий сын Иван Макаров, потомственный крепостной Александра Всеволожского — брата близкого приятеля и сослуживца Пушкина по коллегии иностранных дел Никиты Всеволожского, родился в Сиве в 1821 году. Сначала был отдан в солдаты, затем приписан ямщиком к конвойной роте. В феврале 1852 года замерз в дороге, о чем было доложено в Пермскую конвойную роту. После него остались убогая одежда и "бумаги с сочинительством".

Эта версия, похожа и на быль, и немного на легенду, представляется нам если не вполне достоверной, то во всяком случае вполне правдоподобной. Она, наконец, проливает свет на исполненную драматизма судьбу крепостного поэта.

Эпоха крепостничества — эпоха, по словам Герцена, "диких фанатиков рабства", деспотического, бесконтрольного права для одних и полного бесправия для других. Черной тенью легла она на совесть российской государственности.

Особенно тяжкой, в моральном отношении, была участь крепостной интеллигенции: граф фельдмаршал Каменский за малейшую погрешность смертным боем избивает в антрактах актрис и актеров собственного крепостного театра. Аракчеев приказывает дворовым пороть своего крепостного архитектора — "профессора академии" Семенова, художник Озеров с женой и дочкой переходят из рук в руки за две тысячи рублей ассигнациями, талантливый портретист Поляков стоит на запятках барской кареты, великий мастер кисти Тропинин прислуживает за столом крепостника графа Геракла Моркова, белой горячкой кончает жизнь учившийся в Италии композитор графа Шереметьева Дегтяревский. История не сохраняет нам даже имени крепостного музыканта князя Волконского, написавшего на слова Хераскова одну из первых русских опер — "Милену".

Что же удивительного в том, что крепостного поэта Ивана Макарова отдают в солдаты, а затем приписывают ямщиком к конвойной роте…

Ямщичество при конвоях было не слаще самой каторги — голодные харчи, ночевки в темных, тесных, зловонно душных этапах, бесконечная дорога из края в край, отмеренная тяжелыми шагами колодников, несмолкаемый лязг цепей, крики конвойных, детский плач, причитания женщин и щемящая душу исконная "Милосердная" песня каторжан:

Милосердные наши батюшки,

Не забудьте нас, невольников,

Заключенных — Христа ради!

Пропитайте-ка, наши батюшки,

Пропитайте нас, бедных заключенных!

Сожалейтеся, наши батюшки,

Сожалейтеся, наши матушки,

Заключенных, Христа ради!

Мы сидим во неволюшке,

Во неволюшке: в тюрьмах каменных,

За решетками за железными,

За дверями за дубовыми,

За замками за висячими,

Распростились мы с отцом, с матерью,

Со всем родом своим, племенем.[37]

Сопровождая партии ссыльных от Перми до Иркутска, Иван Макаров совершал многотрудный тысячеверстный путь. Он длился неделями, месяцами.

Кто знает, может быть, стихотворение "певца народной тоски и горя" поэта-крестьянина Ивана Захаровича Сурикова, ставшее затем народной песней, в которой поется о том, как в степи глухой умирал ямщик, было навеяно смертью Ивана Макарова. В один из февральских дней, а скорее в одну из февральских ночей 1852 года, наверное, попав в буран и сбившись с пути, конвойный ямщик, крепостной поэт Иван Макаров сын Петров закоченел и отдал богу душу.

Конец спора или снова поиск?

Так вокруг стихотворения "Однозвучно гремит колокольчик" переплелись судьбы композитора Александра Гурилева и двух возможных авторов — Николая и Ивана Макаровых. Все они жили в одно и то же время, и оно своей роковой печатью отметило последние дни каждого из них. Александр Гурилев заканчивает свою жизнь тяжелым, неизлечимым психическим недугом. Николай Макаров, познав разочарования и обиды, не устает повторять: "Каждый день молю бога о скорой смерти, страшно надоела мне жизнь!", Иван Макаров замерзает, убаюканный вьюгой, возможно, так и не услышав романсов, написанных на его стихи…

Можно ли на этом поставить точку? Это было бы преждевременно. Ведь спор вокруг претендентов на авторство стихотворения "Колокольчик" окончательно еще не решен. А коли так, то поиск наш продолжается. Он сулит, возможно, новые встречи с двумя поэтами-однофамильцами.

Пока же, мне кажется, мы имеем некоторые основания сделать следующее предположение: автором стихотворения "Однозвучно гремит колокольчик" был Николай Макаров, неисправимый романтик, музыкант, лексикограф и писатель. Перу же Ивана Макарова принадлежат два известных нам стихотворения. Обратите внимание на любопытную деталь — оба они начинаются одним и тем же приемом, одним и тем же действием: "Смотрю я в глубь лазури ясной" и "В морозную ночь я смотрел"…

Всем этим трем стихотворениям Александр Гурилев дал новую и, как мы видим, долгую жизнь.

…Я люблю слушать звонкие песни-бывальщины моих колокольчиков. Их голоса уносят меня на степные просторы, ведут по бесконечным дорогам. В них мне чудятся и радость, и одинокая тоска, и неуемная удаль. В них и вешнее половодье, и пенье жаворонка, и беспросветное ненастье, и скрип полозьев, и голодный волчий вой, и стоны неистовых снежных вихрей.

И каждый раз я слышу, словно наяву, грозно-ласковый окрик: "А ну, залетные, соколики, трогай! Пошли, милые, пошли-и-и!"

И каждый раз виденьем проносится мимо меня тройка. В ее вожатом я узнаю своего далекого предка — вольного волжского ямщика. Ему, моему пращуру, посвящаю я этот свой рассказ.

Забытая фотография

В Москве, в двадцатые годы, два раза в месяц выходил "Вестник работников искусств". Он являлся органом Всерабиса — организации, впервые объединившей в 1919 году все ранее существовавшие мелкие, узкоцеховые союзы, такие как — союз актеров, союз работников сцены, театральных служащих, союз живописцев, скульпторов, оркестрантов и т. д.

Журнал был популярен. Он подробно информировал о новинках театра, эстрады, цирка, печатал материалы по вопросам музыки, кино. Интересными были его рубрики — "Объявления и извещения", "Юбилеи", "На местах", "За рубежом", "Письма в редакцию", "Выставки и музеи", "Книжная полка", "По гранкам печати".

Словом, "Вестник" добросовестно отображал всю необычайно насыщенную культурную жизнь молодой Советской республики.

Для того, чтобы представить себе размах деятельности хотя бы только одного Росфила, достаточно познакомиться с короткой заметкой, напечатанной в восьмом номере журнала за 1925 год.

В заметке сообщается о событиях концертного сезона — о начале гастрольного турне негритянской певицы Корети-Арле-Тиц, о предстоящих выступлениях лучших зарубежных и советских артистических сил: дирижеров — Клемперера, Фелико, Вейнгартнера, Клейбера, Монтэ, Сука, Голованова, Малько, Глазунова; пианистов — Петри, Морица, Розенталя, Орлова, Прокофьева; скрипачей — Сигети и Пшигоды; певцов — итальянского баритона Монтессанто, солистки Нью-Йоркского театра "Метрополитен" меццо-сопрано Браслау, известного тенора Дмитрия Смирнова. В этом же номере журнала упоминается также и о том, что находящийся в настоящее время во Франции Государственный академический ансамбль народной песни по возвращении на Родину выступит с концертами в Москве и в ряде городов страны.

Здесь же помещена большая фотография ансамбля на Всемирной выставке в Париже. Сейчас мало кто помнит эту фотографию, опубликованную более полувека тому назад.

Нам, казахстанцам, она может поведать о многом. События, связанные с ней, вошли ярким эпизодом в историю национального искусства, открыли новую страницу недолгой жизни певца-самородка Амре Кашаубаева.

Развивались эти события в следующей последовательности. В 1925 году в Париже открылась грандиозная Всемирная выставка декоративного искусства и художественной промышленности. В программу выставки входили этнографические концерты, в которых должны были принять участие представители советского многонационального искусства.

"Вестник работников искусств". Обложка работы П. Галаджева

В связи с этим в Семипалатинский отдел народного образования неожиданно пришла из Москвы за подписью Народного Комиссара Просвещения РСФСР Анатолия Васильевича Луначарского телеграмма следующего содержания: "Срочно прошу выяснить и сообщить, согласен ли певец казах Амре Кашаубаев, проживающий в городе Алаш, Восточная улица, квартал 78, в доме Кашаубаева, принять участие в этнографическом концерте на Всемирной выставке в Париже при условии оплаты дороги, содержания и гонорара за выступления. Срок занятости его с 15 июня по 15 июля"[38].

Вскоре пришел второй, более настойчивый запрос: "Прошу ускорить ответ на мою телеграмму о певце казахе Амре Кашаубаеве. Вопрос о наших концертах в Париже имеет государственное значение. Наркомпрос РСФСР Луначарский"[38].

Желание Луначарского включить в концертную программу Амре Кашаубаева говорит о том, что уже тогда слава казахского певца перешагнула далеко за пределы республики.

В состав советской этнографической группы, кроме Амре Кашаубаева, вошли узбекский певец Кари Якубов и узбекская танцовщица Тамара Ханум, азербайджанская певица Шевкет Мамедова, башкирский куранай Исенбаев — исполнитель мелодий на народном духовом инструменте — курай, исполнительница украинских народных песен О. Федоровская-Славинская, русские певцы А. Доливо-Саботницкий и О. Ковалева и квартет домр в составе Г. Любимова, С. Теша, Д. Александрова и Н. Кудрявцева.

Фотография этой живописной, одетой в национальные костюмы группы и напечатана в восьмом номере "Вестника работников искусств".

…Мы сидим с народным артистом Казахской ССР Канабеком Байсеитовым в одной из гримуборных оперного театра. Когда-то это была комната Куляш Байсеитовой. В углу стояло большое зеркало в резной раме. На стенах висели вышитые гобелены и портрет великой казахской актрисы и певицы в роли Сары. На старинном пианино с золотыми двуглавыми орлами были расставлены дорогие ее сердцу безделушки. Привычный скромный уют, настраивавший на работу, помогавший сосредоточиться, собраться с мыслями перед выходом на сцену.

Наш разговор — о фотографии.

— После получения телеграммы из Москвы Амре очень волновался, все получилось так неожиданно, — рассказывает Канабек Байсеитов. — Ведь это было его первое путешествие. И не куда-нибудь в Павлодар или Петропавловск, а во Францию, в Париж. Тут любой мог испугаться.

Хорошо помню концерт Амре и Кали Байжанова в Семипалатинском драматическом театре. Это было незадолго до его отъезда. Концерт прошел с успехом, народу было очень много. Оба певца соревновались в мастерстве, в красоте и силе голоса. Победа была единодушно присуждена Амре…

Я проработал с Амре шесть лет, сначала в драматическом, а потом в музыкальном театре. Это была счастливая пора — пора нашей молодости, становления нашего профессионального искусства. С нами вместе выступали Куляш Байсеитова, Курманбек Джандарбеков, Елюбай Умурзаков, Манарбек Ержанов, Иса Байзаков и даже прославленный силач Хаджиму-кан Мунайтпасов. Самым большим успехом пользовался всегда Амре. Природа дала ему все — необыкновенно красивый голос, музыкальность и увы… незаслуженно короткую жизнь.

Амре Кашаубаев на Всемирной выставке в Париже (фрагмент фотографии)

Да, найденная вами фотография представляет большую ценность. Мне никогда ее раньше не приходилось видеть. Я сразу узнал Амре. Вот он, сидит в первом ряду, крайний справа. Обратите внимание — на нем шапка с пышной меховой опушкой и халат. Так вот, эту шапку и халат мы сшили перед самым его отъездом в Париж — пусть, мол, чувствует в далеких, чужих краях тепло и любовь друзей…

Итак, советская этнографическая группа во Франции. Амре увидел Париж. Все вокруг поражало его своей новизной — и неумолкаемый разноголосый шум огромного города, и оживленное многолюдье бульваров и площадей, и потоки экипажей, и зеркально сверкающие "Рено" и "Ситроены", и гигантское зарево ночных огней.

Автограф народного артиста Казахской ССР Канабека Байсеитова

Как все это было не похоже на привычную, веками размеренную жизнь, на знакомые дымки кочевий, на безбрежность солнечных степей.

Советский павильон на Всемирной выставке торжественно открылся 4 июля. На открытии присутствовал только что прибывший во Францию на пост полпреда выдающийся советский дипломат Леонид Борисович Красин.

Отношения с Францией были в то время натянутыми. Тем значительнее и радостнее стали открытые демонстрации со стороны парижских пролетариев искренней дружбы к посланцам первого в мире государства рабочих и крестьян.

В заметке, напечатанной в "Вестнике работников искусств", мы читаем: "Несмотря на то, что концерты состоялись во второй половине июля, они имели все же огромный успех. Пресса откликнулась рядом хвалебных статей.

Концерты проходили в зале журнала "Комедия", так как театр на территории выставки отказался предоставить помещение. Только к концу пребывания артистов в Париже удалось получить одно утро в этом театре, после чего театральная администрация сама стала предлагать организовать ряд концертов. Публика часто устраивала овации при выходе их из концертного помещения на улицу".

Три главных события сезона — фестиваль Игоря Стравинского, клавесинные вечера Ванды Ландовской и выступления Амре Кашаубаева в составе советской этнографической группы — стали темой всех разговоров в музыкальных кругах, дали обильную "пищу" репортерам и рецензентам столичных газет.

Я часто думаю о том, что же помогло Амре в этой сложной обстановке справиться с волнением, преодолеть растерянность, может быть, даже чувство страха. Наверное, прежде всего его врожденный артистизм. Тот артистизм, который позволял ему и его современникам — Куляш Байсеи-товой и Курманбеку Джандарбекову творить на сцене чудеса, гипнотизировать зрительный зал.

…В красочном костюме, бережно неся в руке непривычный для сидящих в зале инструмент с тонким, непомерно длинным грифом, Амре выходит на мировую сцену.

Зрители, слышавшие лучших современных теноров, потрясены искусством певца из далекого Казахстана, очарованы звучанием его домбры. Амре не отпускают со сцены. К его ногам падают букеты цветов. Овации не смолкают. Париж покорен.

Это было нечто большее, чем концертные выступления в обычном понимании этого слова. Это было приобщение Европы к фольклорным сокровищам казахского народа, к культуре древней и самобытной, к тому искусству, которое Горький назовет богатым материалом для моцартов, бетховенов, Шопенов, Мусоргских и григов будущего.

Можно смело сказать, что благодаря выступлениям Амре Кашаубаева Казахстан стал для Европы двадцатых годов землей неисчерпаемых духовных богатств, родиной народных талантов.

Амре спел в Париже одиннадцать концертов. Они принесли ему беспримерный успех, мировую славу и вторую премию.

Через два года после парижского триумфа Амре Кашаубаев выступил с концертной программой на родине Гете во Франкфурте-на-Майне. И снова вчерашний пастух покорил своим искусством слушателей.

Вторая жизнь песни

Эту историю поведал мне один из старейших композиторов республики Латыф Абдулхаевич Хамиди.

Был погожий сентябрьский день — день золотого осеннего листопада. Мы встретились возле театра в "Ауэзовском" скверике и на минутку присели на лавочку рядом с мемориальным бюстом писателя.

— В том доме, что напротив нас, через дорогу, — начал свой рассказ Хамиди, — с 1938 года много лет жил Мухтар Омарханович Ауэзов. Это был человек могучего таланта, редкой эрудиции, разносторонних интересов, задушевный, простой, доброжелательный. Он любил музыку и сам был от природы очень музыкальным. Я часто, встречал у него Манарбека Ержанова и Жусупбека Елебекова. Наши прославленные певцы приходили к писателю, чтобы перенять у него манеру исполнения песен Абая.

Примечательно, что дед Ауэзова был близким другом Абая, а его рукописные стихи заменили будущему писателю в детстве первый букварь.

Отношение Ауэзова-драматурга к музыке было всегда глубоко профессиональным и творческим. В бытность свою заведующим литературной частью Казахского драматического театра, в 1933 году он стал инициатором создания первого театрального оркестра. В его составе было всего лишь десять человек, да и тех мы с трудом разыскали в Алма-Ате. Оркестр исполнял музыку, написанную по заказу Ауэзова композитором Дмитрием Дмитриевичем Мацуциным к спектаклю "Енлик — Кебек". С этим оркестром выступали Куляш и Канабек Байсеитовы, Амре Кашаубаев.

Я часто вспоминаю теперь уже далекие военные годы. На душе — тревожно, бытовые условия, казалось, совсем не располагали к продуктивному творчеству. Помню, партитуру "Абая" мы писали с Ахметом Куановичем Жубановым, склонившись над коптилкой и надев на себя все, что только можно было надеть.

У композитора Туликова (он жил тогда в Алма-Ате) в комнате стояли две буржуйки. Вы понимаете, какая немыслимая, сказочная роскошь — целых две! А у меня — ни одной, и я очень мерз. Одну печурку Туликов мне все-таки подарил. Я тоже поделился с ним по-братски — принес ему с полмешка мерзлой картошки. Мы оба были счастливы от этого дружеского обмена.

Но и в те сверхтрудные годы наша партия и правительство всегда помнили о людях искусства, старались согреть своей заботой, помочь чем только было возможно. В доме отдыха "Аксай" Жубанову и мне дали комнату, и мы, уединившись, как два Робинзона, полгода писали нашу первую оперу. Нашим частым гостем был автор либретто — Мухтар Омарханович Ауэзов. Он очень ревностно и внимательно следил за созданием новой оперы. Каждый его приход приносил нам радость. Дружеская беседа, доброе слово, остроумная шутка — все это заставляло нас забывать об усталости и с удвоенной энергией вновь настраивать себя на рабочий лад.

Народный артист Казахской ССР композитор Л. А. Хамиди

Ауэзов охотно шел нам во всем навстречу. Если, например, не хватало текста, он тут же его дописывал, и наоборот — если у нас оставались лишки, то он легко шел на сокращения. Он давал нам очень дельные советы, строго требовал от нас соблюдения точного ритма всех песен Абая, которые знал великолепно.

Я не раз имел возможность убедиться в музыкальности Мухтара Омар-хановича. Но пел ли он сам — этого я, несмотря на нашу дружбу с ним, долгое время не знал. И вот, наконец, мне посчастливилось услышать песню в его исполнении. Случилось это так: в 1947 году мы с Жубановым снова совместно работали над нашей второй оперой "Тулеген Тохтаров". Спешили закончить ее к тридцатилетию Октября. Ауэзов как автор либретто поддерживал с нами постоянную связь, по старой памяти часто нас навещал, интересовался нашими успехами. Однажды он приехал ко мне радостный, оживленный и говорит:

— Латыф, послушай-ка, у меня к тебе большая просьба. Я вспомнил песню "Акылбай". Сейчас я ее тебе спою, а ты, пожалуйста, запиши — ведь эту песню уже мало кто знает. Будет непростительно, если мы предадим ее забвению.

Вы не можете представить себе моей радости — неужели я, наконец, услышу, как поет Ауэзов!

Мухтар-ага запел! Его голос, казалось, проникал мне в самое сердце. Он был мягким, гибким, теплым, приятного баритонального тембра. Я быстро записал мелодию, а через некоторое время сделал ее обработку для голоса с фортепиано.

Я прекрасно понимал всю ответственность поставленной передо мной задачи. Принимаясь за обработку песни, я тем самым как бы воскрешал далекую страницу истории казахского поэтического творчества. Ведь ее автором был старшин сын Абая — подававший надежды талантливый поэт и композитор Акылбай. Он ушел в расцвете дарования, пережив своего великого отца всего лишь на сорок дней.

Эта песня — экспромт, с явным юмористическим оттенком, — была сочинена им, по-видимому, в пути из Аягуза на станцию Матай. Подстрочный перевод текста звучит примерно так:

После того, как сказали мне:

"Сочини-ка песню, Алике!

Станция Матай еще ведь вдалеке".

За десять минут, пока я играл на домбре,

Пришла эта песня на ум вдруг мне…

Носил я шубку дорогую, воротник из меха,

Провел я свою молодость, не ценя года.

Звали меня девушки — Акылжан — со смехом.

А теперь мне страшно слышать, как зовут меня — Акыл-ага!

Первыми исполнителями "Акыл-бая" были Каукен Кенжетаев и Ермек Серкебаев. Ермек даже записал песню на пластинку в Алма-Атинской студии грамзаписи.

Вскоре после этого я случайно столкнулся с Ауэзовым в отделе культтоваров старого двухэтажного универмага на улице Горького. На прилавке лежало несколько домбр. Каждую из них писатель со всех сторон внимательно осматривал, настраивал, пробовал струны, прислушивался к звучанию. Мухтар-ага придирчиво, как искушенный знаток, выбирал себе по вкусу домбру.

Мы разговорились, и я пообещал заказать ему хороший инструмент в нашей консерваторской экспериментальной музыкальной мастерской. Потом мы заехали ко мне домой, и я, наконец, вручил Мухтару Омархановичу пластинку с записью "Акылбая". Он искренне обрадовался, долго не выпускал ее из рук, а когда прочел надпись на ней, стал, смеясь, меня журить:

— Латеке, как же так? Здесь указаны все имена — и твое, и Ермека, а где же моя фамилия? Ничего не скажешь — хороши друзья, меня-то и забыли.

Это была шутка, по она меня (дело прошлое) очень огорчила. Я долго ждал случая, чтобы исправить свой промах.

И вот в преддверии второй декады казахского искусства и литературы в Москве я издал сборник "Тридцать пять обработок казахских народных песен". В него я включил и песню "Акылбай" с соответствующим комментарием, в котором указал, что она сообщена мне писателем, академиком Академии наук Казахской ССР, лауреатом Ленинской и Государственной премий — Мухтаром Ауэзовым.

Так песня "Акылбай" обрела свою вторую жизнь.

Алмаатинские находки

Из архива старого журналиста

В Николае Николаевиче Кнорринге уживались два века — прошлый и настоящий. Уживались в полном согласии, мудро, мирно, без тяжб и противоречий. И все-таки порой он казался скорее архаичным и трогательно старомодным. Старые годы оставили на нем свой неизгладимый отпечаток. Их приметы проявлялись решительно во всем — в его рыцарском благородстве, в безупречной добропорядочности и щепетильности, в неоскверненной чистоте его русской речи и даже в двух обручальных кольцах, уже не плотно облегавших безымянный палец его левой руки.

В начале девятисотых годов Кнорринг играл заметную роль в развитии русской педагогической мысли. Он редактировал журнал "Наука и школа", занимал должность председателя педагогического отделения историко-филологического общества при Харьковском университете.

Затем судьба надолго связала его научные интересы с крупнейшим в Европе хранилищем русских дореволюционных книжных и журнальных изданий — с парижской Тургеневской библиотекой. Более трех десятилетий Кнорринг заведовал ее книжным отделом. По окончании второй мировой войны он отдал много сил и энергии восстановлению бесценных фондов библиотеки, почти полностью вывезенных и уничтоженных немецкими оккупантами.

В Париже Кнорринг занимался литературно-критической деятельностью, опубликовал множество музыковедческих статей, несколько крупных работ на тему — события и герои русско-турецкой освободительной войны.

Портрет Н.Кнорринга. Художник Котляревский (Париж)

Открытка К. Бальмонта

В 1955 году, лишь только представилась первая возможность, Кнорринг вместе со своим внуком и правнуком вернулся на Родину, морально искупив этим, как он сам рассказывал, вину перед памятью дочери, талантливой, многообещающей поэтессы писавшей в одном из своих парижских стихотворений:

Россия! Печальное слово,

Потерянное навсегда

В скитаниях напрасно суровых,

В пустых и ненужных годах.

Туда никогда не поеду,

А жить без нее не могу…[39]

Последние годы жизни Кнорринга прошли в Алма-Ате. Я изредка навещал его. Он жил в общей квартире. Я хорошо помню его небольшую комнату с полукруглым, похожим на ласточкино гнездо балконом. В ней всегда было аккуратно и прибрано. На стенах — фотографии, картины, в углу — старинные иконы с засохшими веточками прошлогодней вербы, на письменном столе — бронзовые безделушки, рукописи, книги, на складном пюпитре — раскрытые ноты.

Если, подходя к балкону, я слышал доносившиеся сверху звуки скрипки, то это означало, что хозяин дома и что сегодняшний вечер я проведу в обществе интереснейшего собеседника, обладающего редкой способностью вести разговор уважительно, доброжелательно и задушевно.

Любовь к классической музыке и привычку посвящать часы досуга музицированию Кнорринг сохранил до конца своих дней.

"Я не профессионал, я музыкант-любитель, из тех старых "любителей", которые, страстно любя искусство, вносили его прежде всего в свой домашний быт, устраивая любительские концерты, собирая у себя на дому инструментальные ансамбли, — писал он в своих воспоминаниях в парижской газете "Русские новости". — В моей долгой жизни музыка всегда занимала очень большое место. Ома не только являлась источником наслаждения, но и фактором, определявшим даже мое положение в обществе. Когда я, в Харькове, уже будучи директором гимназии, остро почувствовал недостаток своей техники и отправился взять несколько уроков к профессору консерватории Горскому, то он, прослушав меня, сказал замечательную фразу: "Конечно, Паганини вы не будете, но будете полезным скрипачом". Сколько раз впоследствии я вспоминал эти слова, играя в любительских квартетах и ведя музыковедческую работу в прессе".

В Алма-Ате Кнорринг не прекращал своей обычной работы. Он часами просиживал в библиотеках, знакомился с казахской литературой и музыкой, с казахским народным творчеством.

В 1967 году в жизни старого литератора произошло радостное событие — алмаатинское издательство "Жазушы", выпустило посмертный сборник стихов его дочери Ирины Кнорринг с предисловием Александра Лазаревича Жовтиса.

Подготовкой к печати сборника, хлопотами и волнениями, связанными с его выходом в свет, закончились все земные дела Николая Николаевича.

Через несколько лет после кончины Кнорринга ко мне перешла часть его парижского архива — письма, рукописи, фотографии, рисунки.

Я достаю из папки почтовую открытку Бальмонта, рисунок Жана Кокто, письма Немировича-Данченко и Дунаевского. Давно нет авторов писем. Давно нет адресатов. Остались строки. Они позволяют соединить в последовательную цепь событий разрозненные звенья отдельных фактов и эпизодов. В каждой строке и сегодня живет биение пульса писавшей ее руки.

Открытка с пригородно-деревенским видом канала Бушолер адресована Бальмонтом Ирине Кнорринг из Шатолэйона 16 мая 1924 года.

"Каждый день я жду присылки оттисков "Русского языка" — и все не приходят, — пишет Бальмонт. — Как только получу, вышлю Вам оттиск. Вчера послал книгу "Где мой дом?". Поклонитесь Вашему отцу. Я жалею, что мы свиделись так бегло и я был тогда пасмурный. С истинной радостью прочел в свое время его хороший очерк обо мне и был бы рад, если бы удалось прочесть очерк о "Русском языке" и "Где мой дом?". Пишите ли Вы стихи?

Привет. К. Бальмонт"[40].

…Вот уже четыре года как русский поэт Константин Дмитриевич Бальмонт живет во Франции. Судя по всему, жизнь его складывается пока вполне благополучно. Более того — даже удачливо. В Праге издается сборник его очерков "Где мой дом?". Вот-вот должны поступить оттиски новой статьи "Русский язык. Воля как основа творчества". Он покровительствует молодым поэтам, старается быть в поле зрения литературных критиков и, как видно, не обделен их вниманием.

Он и внешне не изменился за эти годы — та же неврастеническая привычка по-петушиному закидывать голову, тот же спадающий на плечи огненный водопад кудрей, та же надменная бородка испанского гранда, те же невероятно высокие футляры крахмальных воротничков и безмерно широкополые шляпы. Даже видавшие виды парижане и те не сразу привыкли к облику российского трубадура, являвшего собой странный для них сплав загадочной славянской души, английской респектабельности и монпарнасской вычурности.

И все-таки в строго деловой тональности коротенького послания к Ирине Кнорринг звучит одна щемящяя, скорбная нотка. "И я был тогда пасмурный", — как бы оправдывая себя в чем-то, пишет Бальмонт. Эта брошенная им мимоходом фраза неслучайна, она может объяснить многое. Уже появляется ставшая вечной спутницей поэта трагическая пасмурность. Едким туманом она будет обволакивать всю его дальнейшую зарубежную жизнь, она будет омрачать его редкие радости и усугублять горечь его неудач. С годами она наберет силу, примет маниакальные формы тоски, отчаяния, безысходности, обреченности и в конечном итоге приведет к неизлечимому, роковому душевному недугу.

Ровно через полтора месяца после отправки письма Ирине Кнорринг Бальмонт заканчивает одно из своих лучших стихотворений "Заветная рифма". Оно озарено светлой грустью рожденной в его душе образами далекой Родины:

Не Пушкин, за ямбами певший хореи,

Легчайший стиха образец,

Не Фет, иссекавший в напевах камеи,

Усладу пронзенных сердец,

Не Тютчев, понявший созвучия шума,

Что Хаос родит по ночам,

Не Лермонтов — весь многозвездная дума,

Порыв, обращенный к мечтам,

Не тот многомудрый, в словах меткострельный,

Кем был Баратынский для нас,—

Меня научили науке свирельной,

Гранили мой светлый алмаз.

Хореи и ямбы с их звуком коротким

Я слышал в журчаньи ручьев,

И голубь своим воркованием кротким

Учил меня музыке слов…

Свершилось. Дорога моя беспредельна.

Певучие — песни мои.

Хваленье, что пели вы мне колыбельно,

В далекой деревне ручьи.

Быть может, дадутся другому удачи

Полней и светлей, чем моя.

Но мир облетел я. И как же иначе

Крылатым ответил бы я?

Я видел всю землю от края до края.

Но сердцу всех сказок милей,

Как в детстве, та рифма моя голубая

Широкошумящих полей.[41]

В конце стихотворения снова звучит та же скорбная нотка, уже услышанная нами в письме к Ирине Кнорринг:

Быть может, дадутся другому удачи.

В этих строчках нет даже и намека на прежнюю "ветроподобиость" бальмонтовской души. В них — действительность, безотрадная, бесперспективная…

Когда я бывал у Николая Николаевича Кнорринга, меня всегда как магнитом притягивал висевший у него рисунок французского поэта, писателя, драматурга, кинорежиссера и художника Жана Кокто. Дело прошлое, но я даже чуть-чуть завидовал ему.

Теперь этот рисунок находится у меня. Я им особенно дорожу, так как он связан с проведением в Париже цикла мероприятий, посвященных столетию со дня смерти Пушкина.

1937 год вошел в историю мировой культуры как год торжества русской поэзии, торжества пушкинского гения.

С особым размахом юбилей проходил в Москве. Среди москвичей крылатой стала фраза Николая Тихонова — "Такого настоящего праздника, как сегодня, не видел Пушкин!".

Перелистаем центральные газеты за февраль 1937 года. Все их материалы посвящены только Пушкину — "Проза Пушкина", "Сатира и юмор Пушкина", "Новые материалы о Пушкине", "Пушкин в истории русской общественной мысли", "Пушкин и Чернышевский", "Мировоззрение Пушкина", "Исторические взгляды Пушкина", "Пушкин и античность", "Язык пушкинской драмы". Пушкин… Пушкин… Пушкин… Вся страна, "всяк сущий в ней язык" с любовью называли это солнечное имя.

"Можно ли было на торжественном заседании в Большом театре, где собрались лучшие люди красной столицы, — читаем мы на первой полосе "Литературной газеты", — слушать без волнения гениальные строки пушкинского "Памятника", исполненные на языках многих советских народов — калмыцком, адыгейском, казахском, киргизском, украинском, каракалпакском и других?

Пригласительный билет в Дом советского писателя на концерт, посвященный 100-летию со дня смерти А. С. Пушкина

…Творчество Пушкина стало величайшим орудием воспитания в обществе, сбросившем гнет капитализма, не не знающем эксплуатации. Его произведения уже изданы на 52 языках народов СССР, ему посвящают пламенные песни лучшие поэты этих народов, у него все они учатся искусству простоты, соединенной с глубиной, мудростью, любовью к жизни в ее разнообразнейших проявлениях, он для всех является идеальным образцом народного поэта".

Юбилейные дни были отмечены множеством интереснейших событий.

Печать и радио подробно рассказывали о переименовании Детского села в город Пушкино, о торжественном заседании в Большом театре, о пушкинской сессии Академии наук СССР, о пленуме Союза советских писателей, о пушкинской выставке в залах Исторического музея, о присвоении имени поэта Ленинградскому академическому театру драмы и Московскому музею изобразительных искусств.

10 февраля солнечным морозным утром состоялся многотысячный митинг возле памятника Пушкину. На нем выступил и московский школьник, однофамилец одного из пушкинских героев — Дубровский.

Звонко раздавалось над площадью каждое его слово:

"Есть юность, которая никогда не старится! Есть жизнь, которая никогда не умирает! Есть слава, которая растет из года в год. Вместе с нами вторично расцветает твоя юность, Александр Сергеевич. Ты живешь вместе с нами, и вместе с нами растет твоя слава народного поэта!"

Афиши всех московских театров привлекали общее внимание названиями пушкинских спектаклей.

У касс кинотеатров, в которых шли новые ленфильмовские картины "Путешествие в Арзрум" и "Юность поэта", выстраивались длинные очереди. По окончании сеансов зрители оживленно комментировали игру ленинградского школьника Вали Литовского, его удивительное портретное сходство с юным Пушкиным.

В пушкинском разделе моей библиотеки среди множества юбилейных материалов хранится пригласительный билет на торжественный концерт, состоявшийся 11 февраля в Московском доме писателя. В нем приняли участие — солисты Большого театра Козловский, Батурин, Катульская, Тихомирова, артист театра Вахтангова Журавлев, инструментальный квартет имени Бетховена.

На лицевой стороне билета помещен рисунок Ивана Федоровича Рерберга — видного московского графика, тонкого мастера силуэтного искусства. В светлом прямоугольнике окна силуэт Пушкина. Он стоит, слегка склонив курчавую голову. В опущенной правой руке перо, в левой — листы рукописи. Ночь прошла без сна. На столе — угасшая свеча. За окном — раннее пасмурное утро, подернутое тучами небо, оголенные ветви деревьев. Рядом с рисунком строки стихов:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Этот пригласительный билет отмечен счастливой судьбой. На нем два автографа, две подписи — внучки поэта Анны Александровны и правнучки Екатерины Александровны Пушкиных. Обе они присутствовали на концерте, посвященном их великому предку.

Но мы слегка отвлеклись от рисунка Жана Кокто.

Празднование пушкинского юбилея во Франции проходило главным образом в Париже. О его начале возвестили премьеры "Золотого петушка" и "Бориса Годунова", поставленных парижскими театрами. Затем последовало торжественное заседание в Сорбонне, организованное писателями Андре Моруа, Полем Клоделем, Жоржем Дюамелем и Полем Валери.

В юбилейную программу вошли и две выставки. Они имели огромный успех. Первая из них, подготовленная Национальной библиотекой, открылась в зале Мортрей. На ней были представлены оригиналы произведений Пушкина из коллекции критика Эро, а также французские переводы и автографы поэта — письма к невесте, рукопись "Путешествия в Арзрум", принадлежавшие бывшему соратнику Дягилева, участнику русских балетных сезонов в Париже, выдающемуся хореографу и пушкинисту Сергею Лифарю.

Рисунок Ж. Кокто

16 марта в зале Плейель открылась самостоятельная выставка Лифаря. На ней экспонировались пушкинские автографы только из его обширнейшего собрания. Им же было выпущено к юбилею факсимильное издание писем Пушкина к Наталье Гончаровой.

Следует упомянуть, что Сергеем Лифарем уже в наши дни не раз безвозмездно передавались Ленинградскому институту русского языка пушкинские рукописи. В частности, он передал предисловие к отдельному изданию "Путешествия в Арзрум".

Всю свою "пушкиниану", духовная ценность которой поистине наподдается никаким исчислениям, Сергей Лифаръ намеревался безвозмездно передать родине, а конкретнее — Московскому музею личных коллекций. Непростительно затянувшееся на долгие годы открытие этого музея стало притчей во языцех. А тем временем в декабре 1986 года, в Лозанне, после тяжелых болезней Лифарь скончался. Скончался, так и не осуществив своей мечты.

Так вот, рисунок Жана Кокто — это эскиз обложки пригласительного билета на выставку Сергея Лифаря в зале Плейель. Он выполнен в типичной для художника манере легких, пластически выразительных линий.

По своему настроению рисунок Кокто трагичен. И в этом его необычность. Все кончено. Пушкина нет.

Анонс о выходе из печати книги С. Лифаря "Моя зарубежная пушкиниана"

Уже набрано и печатается в траурной окантовке печальное извещение: "Наталья Николаевна Пушкина, с душевным прискорбием извещая об кончине супруга ея, Двора Е. И. В. Камер-Юнкера Александра Сергеевича Пушкина, последовавшей в 29-й день сего Января, покорнейше просит пожаловать к отпеванию тела его в Исакиевский Собор, состоящий в Адмиралтействе, 1-го числа Февраля в 11 часов до полудня".

Лицо поэта спокойно. На подушке рассыпались пряди волос. Его ждет последний путь в Конюшенную церковь, а затем безостановочная, долгая санная дорога в Псковскую губернию, в Святогорский монастырь.

Мастерство и артистизм художника безукоризненны. Что же касается содержания рисунка, то (возможно чисто субъективно) оно вызывает во мне внутренний протест.

Почему? Видимо, потому, что меня да, наверное, и многих навсегда околдовали радостные, как песенный за пев, блоковские слова: "Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин".

Да, именно веселое, ликующее и живое, только — живое!

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит.

Жан Кокто нашел свое решение. Не знаю — может быть, с претензией на оригинальность. Пусть спорное, но свое!

Много раз приходилось мне слышать и читать о том, что в истории литературы рекорд плодовитости принадлежит автору "Трех мушкетеров" и "Графа Монте-Кристо" — Александру Дюма. Может быть, это и так. Но думается мне, что наша отечественная беллетристика нисколько бы не оплошала, выставив в претенденты на первое место ныне, увы, почти всеми забытого российского писателя Василия Ивановича Немировича-Данченко.

Им написано около трехсот увлекательнейших, в свое время "запойно" читавшихся книг. Это — романы и повести, рассказы и художественноэтнографические очерки, стихотворения и путевые дневники, драмы и мемуары, блестящие корреспонденции с театра военных действий, шутка сказать, трех войн — русско-турецкой, русско-японской и первой мировой.

Сам писатель скромно считал себя посредственным романистом, добросовестным и неутомимым журналистом и хорошим военным корреспондентом.

Нго очерки "Соловки" были тепло встречены Тургеневым. Старая критика сравнивала его с Гончаровым. Горький отмечал его наблюдательность и правдивость.

Свой долгий жизненный путь Василий Иванович закончил в Праге, много лет прожив в одном из ее живописных кварталов — Винограды.

Я не графолог и поэтому не берусь определять по почерку характер Немировича-Данченко. Скажу только, что такого своеобразного почерка, как у него, мне еще никогда не приходилось встречать. Это — какой-то очень занятный гибрид полуустава, скорописи и четкого гражданского правописания екатерининских времен.

Зато в письмах его характер, без всяких графологических ухищрений, раскрывается с приветливой откровенностью и искренностью. Письма лишний раз подтверждают отзывы современников о нем как о человеке обаятельном и общительном, открытом, прямом и доброжелательном.

Письмо от 14 января 1934 года, которое вы сейчас прочтете, это — ответ Кноррингу на его просьбу выслать для работы над книгой ряд документов, имеющих отношение к русско-турецкой освободительной войне.

"Глубокоуважаемый Николай Николаевич!

С величайшей готовностью исполнил бы немедленно Ваше желание, но близость 90-летнего жизни и 75-летнего литературной работы юбилеев (которых я вовсе не желал) сейчас отнимают у меня все время. Со всех сторон — требуют автобиографий, часто совсем нелепых сведений по вопросам, ни меня, ни читателей нисколько не интересующих. Разрешите мне разобраться в моем крохотном архиве, как только я покончу с этою юбилейною повинностью. Все, что у меня найдется, к Вашим услугам. Очень буду рад, если это Вам пригодится. Вы спрашивали у меня: где можно достать на русском языке мою книгу для детей — "Сам себе помогай". Ее давно уже нет, и за рубежом ее переиздать нет никакой возможности. На чешском языке она выходит уже третьим изданием. Судьба русского писателя: я во время моей "смертельной", как ее окрестили здешние доктора, болезни в клинике окончил роман "Она". Думаю, в чисто художественном отношении — лучшее, что у меня есть, и он сейчас вышел в чешском переводе, а русский оригинал покоится у меня в письменном столе. Вероятно, я его не увижу в русском издании. Потому что не думаю прожить еще долго. У меня новых, не вышедших отдельно рукописей, отчасти рассеянных по разным газетам, а большею частью не видавших света еще, лежит на добрых пятнадцать томов.

Письмо Вас. Ив. Немировича-Данченко

Письмо И. О. Дунаевского

Повторяю, я к Вашим услугам и на все Ваши вопросы с удовольствием отвечу. Читаю Вас постоянно и радуюсь нашему заочному знакомству.

Примите, дорогой собрат, мой искренний привет.

Крепко жму Вашу руку. Вас. Немирович-Данченко"[42].

Письма Немировича-Данченко к Кноррингу, переписка Ирины Кнорринг с Бальмонтом — все это укладывается, естественно, в рамки определенных взаимоотношений.

И вдруг — письмо Исаака Осиповича Дунаевского, отправленное из Москвы в Париж 1 сентября 1947 года.

Объясняется это очень просто — в 1915 году Дунаевский окончил Харьковскую гимназию, директором которой был в то время никто иной, как Николай Николаевич Кнорринг.

Я убежден в том, что письма, подобные тому, которое сейчас лежит передо мной, пишутся раз в жизни. Для того, чтобы написать так доверительно, как написал Дунаевский, нужен необыкновенно сильный эмоциональный всплеск души.

Со дня написания письма прошло более тридцати лет. Этот солидный срок дает нам сегодня право, не нарушая элементарных этических норм, познакомиться с его содержанием. Тем более, что для нас это не просто письмо, а скорее взволнованный автобиографический рассказ композитора о себе, о своих мыслях, чувствах, привязанностях, о своих взглядах на музыку.

"Дорогой Николай Николаевич!

Вы были правы: получение Вашего письма глубоко меня поразило и потрясло, — пишет Дунаевский. — Нет!

Конечно, я не забыл Вас и не мог забыть чудесных воспоминаний моей гимназической юности и наших музыкальных вечеров, путешествий к Вам на Карповку, Вашу милую, хорошую семью, Вас, дорогой Николай Николаевич, нашего директора и воспитателя, чью подпись я любил подделывать и мог бы подделать после короткой тренировки и сейчас. Это все мелочи, о которых я говорю, но они свидетельствуют о большом, — о глубоко живущих в сознании воспоминаниях, о радости их, о том, что они давно уже стали частью нашей жизни, помогая нам во многом в трудные поры нашего бытия. Таким остался я, таким остался и старший брат мой, Муня, с которым мы совсем недавно, как это часто и раньше делали, вспоминали наши школьные годы. Вспоминали наши обратные путешествия от вас на Грековскую улицу, когда, полные музыкальных впечатлений, наперебой распевали на ночных улицах Харькова любимые темы, невольно ускоряя и замедляя темп шага. Вся жизнь вихрем пронеслась в один миг при взгляде на Ваше письмо, ибо я сразу же узнал Ваш почерк.

Прежде всего, я рад тому, что Вы живы, что, несмотря на многое пережитое, Вы существуете. И, честно говоря, после нашей переписки в на чале двадцатых годов, никак не думал когда-либо услышать Ваш голос. Да и можно ли было надеяться на это после страшной войны, унесшей по разным причинам и обстоятельствам столько человеческих жизней. И вот я держу в руках Ваше письмо. Это — подлинная радость, ибо как хорошо сознавать, что близкие тебе люди живы. Мы потеряли много дорогих людей, чья гибель была как-то особенно ощутительна. Но есть такие дорогие люди, за сохранение которых мы особенно горячо благодарим судьбу. К этим последним я искренне и взволнованно причисляю Вас.

О себе пока скажу кратко, хотя об этом хотелось бы и поподробнее написать. Но сразу всего не охватишь.

Коль скоро Вы следите за моим музыкально-творческим путем, то не буду особенно распространяться о том, как "дошел я до жизни такой". Одним словом, стал заметным человеком, обласканным моей страной, наделенный титулами и званиями, награжденный несколькими орденами. Общественное положение занимаю высокое, много работаю, творю, одним словом, живу полнокровной советской жизнью, какой здесь живут многие люди моего круга, моей профессии. Непосредственно в войне не участвовал, так как наше государство тщательно оберегало кадры творческой интеллигенции. Я с 1938 года беспрерывно являюсь художественным руководителем одного из крупнейших ансамблей песни и пляски — Железнодорожного ансамбля.

Несмотря на то, что мое имя широко известно, я всегда поражался и поражаюсь отсутствию всяких попыток наладить связь со мной со стороны многих моих гимназических товарищей. В чем тут причина, не могу понять. То ли отсутствие потребности, то ли обстоятельства большой и напряженной деятельности, которую ведут здесь люди моего круга и уровня, то ли стеснительность и опасения, как бы поднявшийся в гори бывший товарищ не оказался гордецом, зазнайкой, не помнящий родства.

Вот, Николай Николаевич, то, что хотелось Вам сказать пока. Надеюсь, что наша переписка будет регулярной.

Вашу просьбу насчет присылки моих произведений постараюсь выполнить в недалеком будущем.

В ожидании Ваших писем крепко жму Вашу руку и желаю Вам много лет здоровья и бодрости.

Всего самого наилучшего.

Ваш И. Дунаевский.

Между прочим, забыл поделиться своей творческой радостью: 29 августа с блистательным успехом прошла здесь премьера моей новой оперетты "Вольный ветер". Могли ли бы Вы тридцать пять лет тому назад думать, глядя на меня, что маленький музыкант, поклонник Бетховена и Чайковского, Брамса и Бородина сможет стать мастером "легкого жанра"?

Впрочем, именно моя солидная музыкальная закваска помогла мне и помогает творить "легкую" музыку серьезными средствами".

Дунаевский был не единственным воспитанником Кнорринга, унаследовавшим от него беззаветную любовь к музыке.

Вскоре после приезда в Алма-Ату, придя на спектакль в Театр оперы и балета имени Абая, восьмидесятипятилетний Кноррииг увидел за дирижерским пультом шестидесятипятилетнего Валентина Ивановича Чернова. Бывший директор бывшей Харьковской гимназии тотчас же узнал своего бывшего питомца, которому он когда-то вручил на гимназическом вечере первую дирижерскую палочку. С того памятного дня и началась долгая музыкальная жизнь Чернова — одного из ведущих виолончелистов симфонического оркестра Сергея Кусевицкого, затем — оркестра Большого театра и, наконец, оперного дирижера и педагога.

Клад автографов

По странному стечению обстоятельств, следующая алмаатинская на ходка своими корнями также уходит в старый, дореволюционный Харьков. Более того, можно быть совершенно уверенным в том, что герои нашего рассказа — Николай Николаевич Кнорринг и Ефим Моисеевич Бабецкий, с которым вы сейчас познакомитесь, хорошо знали друг друга.

Даже меня, собирателя искушенного, эта находка потрясла.

Не иначе, как только "коллекционным чудом" можно назвать приобретение сразу пяти фотографий с автографами Чайковского, Шаляпина, итальянской актрисы Элеоноры Дузе, артиста петербургского Александрийского театра Владимира Давыдова и тенора Дмитрия Смирнова.

Все фотографии были получены мною от Натальи Владимировны Дымарской. Это — семейные реликвии, перешедшие к ней по наследству от деда — Ефима Моисеевича Бабецкого и бабки — заслуженной артистки Украинской ССР Софьи Тимофеевны Строевой-Сокольской.

Е. М. Бабецкий

Свою фотографию, сделанную в Харькове местным фотографом Аль фредом Федецким, Чайковский пода рил Ефиму Моисеевичу Бабецкому 17 марта 1893 года. Этот год был отмечен в жизни композитора триумфальными поездками в Брюссель, Париж, в Лондон, присуждением ему Кембриджским университетом звания доктора "honoris causa", завершением и первым исполнением Шестой симфонии — Патетической.

На отдельной, типа визитной карточки, довольно большой полоске плотного картона, приклеенной к фотографии, — дарственная надпись: "Ефиму Моисеевичу Бабецкому — бдительному стражу моего материального благополучия". Следуют подпись и дата.

С. Т. Строева-Сокольская

Стоит ли говорить о том, как бесценно дороги нам эти несколько слов, написанные рукой величайшего русского гения!

Но кто же он — этот "бдительный страж", какие взаимоотношения связывали композитора с Бабецким?

Имя Бабецкого встречается на страницах театральных воспоминаний. Кое-что рассказала мне о своем деде и Наталья Владимировна Дымарская.

В моем представлении Бабецкий вырисовывается как личность очень одаренная, яркая. Это был человек энергичный, деловой, предприимчивый, хорошо знавший театр, музыку, литературу, сумевший завоевать уважение и самые искренние симпатии. О последнем достаточно красноречиво говорят автографы на фотографиях — "Милейшему Е. М. Бабецкому на долгую память о сердечно расположенном к нему В. Давыдове", "Моему дорогому Ефиму Моисеевичу всегда сердечно к нему расположенный и благодарный Д. Смирнов". Диапазон деятельности Бабецкого был чрезвычайно широк. Он считался влиятельным и авторитетным рецензентом, редактировал газету "Южный край", занимался переводом иностранных пьес и водевилей.

В доме Бабецкого и Строевой-Сокольской — известной драматической актрисы, много лет покорявшей сердца провинциальных театралов игрой в пьесах Шекспира, Шиллера, Сарду, Островского, Горького, бывали все приезжавшие в Харьков театральномузыкальные знаменитости.

— По воспоминаниям бабушки и матери, — рассказывала мне Наталья Владимировна, — я знаю, что в обязанности моего деда входила защита авторских прав на юге России. Он выполнял функции доверенного лица Чайковского во всех его финансовых делах, связанных с исполнением его симфонических произведений, с постановкой его опер, с его личными выступлениями в качестве дирижера.

Теперь автограф Чайковского приобретает для нас полную ясность. Украина была хорошо знакома с творчеством композитора. Благодаря поистине неутомимой деятельности владельца одной из лучших нотоиздательских фирм в мире, единственного издателя Чайковского — Петра Ивановича Юргенсона, сочинения композитора распространялись по всей России. Они продавались в Киеве в нотных магазинах Юдзиковского, Клейбеля, Каципинского, Слюсаренского, в Харькове — у Герхардта, Даррена, Фролова.

На киевской сцене была поставлена опера "Опричник". После спектакля Чайковский писал в Петербург нотному издателю Бесселю: "Исполнение великолепное. Опера имела успех, по крайней мере, шумели ужасно, и овации были самые лестные, каких я никогда и не ожидал. Огромная толпа студентов провожала меня от театра до гостиницы. Я был вполне счастлив"[43].

11 марта 1893 года Чайковский прибыл курьерским поездом из Москвы в Харьков. К десяти часам утра на вокзале собралась нарядная, оживленная толпа встречающих — члены музыкального общества, преподаватели и учащиеся музыкального училища, студенческая молодежь, представители прессы, любители музыки.

Встреча превратилась в грандиозную демонстрацию единодушного преклонения перед гением композитора.

Чайковский остановился в номере "Европейской гостиницы". После трех репетиций с расширенным составом оркестра, которые сами по себе уже стали выдающимся событием, 14 марта в зале Дворянского собрания состоялся концерт.

Фотографический портрет П. И. Чайковского с автографом

Оркестр и хор оперного театра встретили появление дорогого гостя на украшенной цветами и тропическими растениями эстраде "Славой" из первого действия оперы "Мазепа". Чайковский стоял возле дирижерского пульта бледный, взволнованный. Когда, наконец, стихли аплодисменты, к нему обратился с приветственным словом член Харьковского музыкального общества Белитченко. Свое выступление он завершил словами: "Сейчас грянет оркестр и заструится широким и вольным потоком чистый родник пленительных звуков и переполнит нас трепетом высокохудожественного наслаждения, той чистой, сладостной радостью, тем восторгом, теми возвышенными чувствами, которые способно возбуждать в человеке лишь истинное искусство. Привет же и слава Вам, вдохновенному творцу этих звуков, наш неподражаемый, высокоталантливый художник, честь, гордость и украшение нашей страны!"[44].

Чайковскому были преподнесены серебряные венки от почитателей его таланта, от оперной труппы, от редакции издаваемой Бабецким газеты "Южный край".

В концерте прозвучали: фантазии для оркестра "Буря", Вторая симфония, романсы и арии из опер, Концерт для скрипки с оркестром в трех частях, торжественная увертюра "1812 год".

"Уже концерт давно окончился. Петр Ильич уже сошел со своей дирижерской кафедры, раскланивался с публикой, а где-то далеко продолжали бить колокола, — рассказывает в своих воспоминаниях скрипач и педагог Исаак Евсеевич Букипик, — публика тесно уже придвинулась к эстраде. У всех было радостное, возбужденное настроение. Молодежь из публики и учащиеся музыкального училища взбежали на эстраду, посадили Петра Ильича в кресло и на руках понесли его, сидящего в кресле, через весь зал, сопровождаемые приветствиями и аплодисментами. Члены музыкального общества во главе с И. И. Слатиным посадили Петра Ильича в фаэтон и отвезли его — во фраке, с белым галстуком — к фотографу Федецкому"[44].

Далее, описывая отъезд Чайковского из Харькова, Букиник датирует его 15 марта. Видимо, автор воспоминаний что-то путает — ведь на фотографии, подаренной Бабецкому Чайковским, написано — "17 марта 1893 года Харьков".

Это был его последний концерт в Харькове и последняя встреча с "бдительным стражем его материального благополучия" — Ефимом Моисеевичем Бабецким.

Фотографический портрет Ф. И. Шаляпина в роли Мефистофеля, с автографом

Через семь месяцев, 29 октября, хмурым петербургским днем в Александро-Невской лавре Россия прощалась с Чайковским…

Частым гостем Харькова был и Шаляпин. Мы не знаем, когда произошло его знакомство с Бабецким. Но из автографа явствует, что их дружба была многолетней и сердечной.

На фотографии певца в роли Мефистофеля написано: "Дорогому старинному другу Ефиму Моисеевичу Бабецкому от искренне расположенного Ф. Шаляпина на долгую память. Харьков. 22 апреля 1909 года, проездом".

Весной следующего года Шаляпин снова приехал в Харьков. Он спел здесь несколько концертов. Об одном из них, состоявшемся 22 мая, нам рассказывает фотография, напечатанная в журнале "Наше время". Шаляпин стоит на фоне зала, в пол-оборота к нам, на усыпанной цветами сцене, огромный, царственно величественный.

Перед ним партер, ряды амфитеатра, ложи, словно повисшие в воздухе балконы — все необъятное пространство грандиозного, вмещавшего более трех тысяч зрителей харьковского театра Муссури.

Неизвестному фотографу удалось передать глубину, объем, живое дыхание переполненного зрительного зала, атмосферу концерта.

Удивительная фотография!

Но её главное достоинство заключается в том, что она дает нам возможность еще раз увидеть того, кому были посвящены автографы, о которых только что шла речь. Если смотреть со сцены в зал, то во втором ряду, справа от центрального прохода сидят Ефим Моисеевич Бабецкий и Софья Тимофеевна Строева-Сокольская.

Теперь мы знаем, что старинные друзья Шаляпин и Бабецкий снова встретились 22 мая 1910 года. Кто знает, может быть, это была их последняя встреча. Через четыре года Бабецкий, возвращаясь из Ялты в Харьков, трагически погиб при железнодорожной катастрофе.

Примечания

1

Калдариум, или лаконикум — теплое отделение римской бани.

2

"Пчела", 1878 г.

3

В. Г. Белинский. Сочинения в 4-х томах. Том I. Петербург, 1911.

4

Ванька-Каин — Иван Осипов Каин, 1718—? знаменитый вор, разбойник и московский сыщик. Автор анонимной автобиографии.

5

В. Г. Белинский. Сто русских литераторов. Полн. собр. соч. под редакцией С. А. Венгерова, том 9. С.-Петербург, 1900–1917.]

6

"Новый книжный магазин г. Смирдина". "Северная пчела", 1831, № 286.

7

Первая публикация.

8

Ю. Айхенвальд. Силуэты русских писателей. Берлин. "Слово", 1923.

9

М. Горький. Собр. соч., том 18. Литературные портреты. М., Государственное издательство художественной литературы, 1963.

10

Проф. М. Арнаудов. Софроний Врачански. 1739–1813. Второе издание. София, 1947.

11

Энциклопедический словарь. Том XIIIА Издатели Ф. А. Брокгауз (Лейпциг), И. А. Ефрон (С.-Петербург). С.-Петербург, 1891.

12

Из волжских преданий. Картины минувшего. Стихотворения и драматические отрывки А. А. Навроцкого (Н. А. Вроцкого). С.-Петербург, 1881.

13

Франческо Пальмеджани. Маттиа Баттистини — король баритонов. Л., "Музыка", 1966.

14

Франческо Пальмеджани. Маттиа Баттистини — король баритонов. Л., "Музыка", 1966.

15

История 37-го драгунского Военного ордена генерал-фельдмаршала графа Миниха полка. Том I, 1709–1809. Составил ротмистр Л. Григорович. С.-Петербург, 1907.

16

Трибуны — высшая плебейская должность в Древнем Риме. Трибунами назывались также и военачальники.

17

Фоминицин. Св. Георгий в представлении славянских народов. Историческая хрестоматия. Составитель В. Покровский. Москва, издание книжного магазина М. Наумова, 1887.

18

Бороздин. Духовные стихи. История русской литературы под редакцией Е. Аничкова. Москва, издание т-ва И. Сытина, 1908.

19

История 37-го драгунского Военного ордена генерал-фельдмаршала графа Миниха полка. Том I, 1709–1809. Составил ротмистр А. Григорович, С.-Петербург, 1907.

20

А. Глебов. Девица-воин. "Маяк современного просвещения и образованности", Петербург, 1840.

21

"Казахстанская правда", 29 мая 1982 г.

22

Н. Пиксанов. А. С. Грибоедов. Биографический очерк. Поли. собр. соч. Том первый. Издание разряда изящной словесности Императорской Академии наук. Петербург, 1911.

23

М. И. Пыляев. Старое житье. Очерки и рассказы о бывших в отшедшее время обрядах, обычаях и порядках в устройстве домашней и общественной жизни. С.-Петербург, типография А. С. Суворина, 1892.

24

Н. Телешов. Избр. соч. Т. 3. Записки писателя. Воспоминания и рассказы о прошлом. М., "Государственное издательство художественной литературы", 1956.

25

Федор Иванович Шаляпин. Том первый. Литературное наследство. Письма. М., "Искусство", 1976.

26

Письма А. И. Куприна переписаны мною с машинописного варианта, хранящегося у Оржеховской. Сами же письма были ею переданы в одно из государственных собраний.

27

В 1981 году К. А. Куприна умерла.

28

К. Н. Батюшков. Мой гений. Опыты в стихах и прозе. С.-Петербург, 1817.

29

Л. А. Мей. Полн. собр. соч. Том I. С.-Петербург, издательство т-ва А. Ф. Маркса, 1911.

30

"Ушедшая Москва". Воспоминания современников о Москве второй половины XIX века. М., "Московский рабочий", 1964.

31

Русские народные песни. М., "Музыка", 1975.

32

Большая серия "Библиотека поэта". 2-е издание. М.-Л., "Советский писатель", 1965.

33

Общий полный каталог музыкального магазина П. Юргенсона. Москва, 1906. Каталог музыкальным сочинениям, изданным музыкальным магазином А. Гутхейль. Москва, 1910.

34

Всероссийское хоровое общество, 1961,

35

Альманах "Поэзия", 1974.

36

Светлана Магидсон. Песня ямщика, "Музыкальная жизнь", 1980, № 16.

37

С. В. Максимов. Сибирь и каторга. С.-Петербург, издание В. И. Губинского 1900.

38

Владимир Мессман. Возрождение песни. Алма-Ата. Казахское государственное издательство художественной литературы, 1958.

39

Ирина Кнорринг. Новые стихи. Алма-Ата, "Жазушы", 1967.

40

Первая публикация.

41

К. Д. Бальмонт. Стихотворения. "Библиотека поэта". Большая серия. 2-е издание. "Советский писатель". (Ленинградское отделение), 1969.

42

Первая публикация.

43

А. Альшванг. П. И. Чайковский. Изд. третье. М., "Музыка", 1970.

44

Воспоминания о П. И. Чайковском. Изд. третье. М., "Музыка", 1979.

Content

Гринкевич Николай Николаевич Строки, имена, судьбы...

Приглашение к путешествию

По книжным лавкам старой Софии

Любимцы муз

Едет Егорий на белом коне

Три загадки Фамусова

Шаляпинские строки

Туапсинские встречи

История с продолжением

Забытая фотография

Вторая жизнь песни

Алмаатинские находки

Примечания