Черницкий Александр Михайлович

Маринина Елена Владимировна

Загадка Алатырь-камня

Загадка Алатырь-камня

Александр Михайлович Черницкий Елена Владимировна Маринина

Эта новаторская книга, словно прожектор, ярко освещает возникновение и возвышение на территории будущей России величайшего этноса раннего средневековья – гуннов. Одновременно книга повествует о многих эпизодах практически неизвестной жизни легендарного Аттилы – гениального вождя и полководца гуннов.

Венчает роман восхитительная история мордовской принцессы Ильдико – загадочной любви Аттилы, ставшей после смерти грозного гуннского предводителя супругой знатного анта Межамира, одного из предков восточных славян, то есть русских.

Елена Маринина, Александр Черницкий Загадка Алатырь-камня. Исторический роман-исследование

© Елена Маринина, Александр Черницкий

От издателя

Эта новаторская книга, словно прожектор, ярко освещает возникновение и возвышение на территории будущей России величайшего этноса раннего средневековья – гуннов. Двинувшиеся в IV веке новой эры из Поволжья на Запад гунны спровоцировали Великое переселение народов, сделали своей данницей Восточную Римскую империю, привели к краху Западную Римскую империю, покорили Ново-Персидское царство и треть бескрайнего Индостана.

Одновременно книга повествует о многих эпизодах практически неизвестной жизни легендарного Аттилы – гениального вождя и полководца гуннов, который не единожды совершал грандиозные путешествия по бескрайней Гуннии: не только по своим владениям на Западе, но также по Причерноморью, Великой степи, Предуралью и далее на Восток вплоть до берегов Байкала.

Венчает роман восхитительная история мордовской принцессы Ильдико – загадочной любви Аттилы, ставшей после смерти грозного гуннского предводителя супругой знатного анта Межамира, одного из предков восточных славян, т. е. русских. Да-да, речь о той самой Ильдико, чей образ в качестве знатной бургундки был сходу и беззастенчиво присвоен германо-скандинавским эпосом о Нибелунгах!

…Обычно историческая литература концентрируется на столицах, где вершатся судьбы мира. Но на этих страницах используется уникальный микроуровневый подход: история Отечества отражается в поколениях далеких предков из глубинки. Вместе с авторами необычной саги нам предстоит, неизменно отталкиваясь от современности, найти «клей нации» – умозрительное начало, превращающее пестрый строй генеалогических древес в народ.

В добрый путь, читатель: распутаем вместе нити времени и… попытаемся проложить путь в будущее.

Предисловие, или Попытка рецензии

Книгу нужно просто взять и прочитать, благо «заходит» она в читателя сама: скользя, журча и переливаясь. А уж контент ее столь плотен и жгуч, что хватило бы на многотомник. Ну разве что обилие неведомых собственных имен героев заставляет спотыкаться, однако здесь мы встречаем тот случай, когда из истории слов не выкинешь. Да, именно столь непривычно – с нашей, разумеется, точки зрения! – матери Поволжья нарекали своих детей во II–V веках новой эры.

Или взять латинский язык – вот уж прямо скажем, жаль недосказанности. Приведем единственный лишь пример. В тексте встречаем лупанарий, или лупанар. Откуда, что это? В Др. Риме называли лупанаром… публичный дом, ни много ни мало. Этимология восходит к lupa, то бишь «волчица», у латинян – проститутка. Разве неинтересно? А ведь латинских словечек в романе множество – не сосчитать!

Впору сказать коротко и о жанре, описание коего рождается у рецензента сразу, – еще при беглом нашем знакомстве с рукописью. Во-первых, перед вами ни в коем случае не научная литература с ее неудобочитаемым языком: это именно роман, то бишь по большей части беллетристика. Во-вторых, в нарушение известного правила «беллетристика противостоит публицистике», в книге «Загадка Алатырь-камня» имеем редкую смесь того и другого, фикшн и нон-фикшн. Таким образом, обозримо проглядывают контуры передовой современной литературы.

«Журналист оперирует фактами, писатель – вымыслом, – делится опытом Михаил Идов, главный редактор российской версии журнала GQ. – Но, с другой стороны, надо признать, что свою школу журналистики я прошел в New York Magazine, где проработал пять лет. Именно этому журналу принадлежит термин “новая журналистика”, появившаяся в конце 1960-х – начале 1970-х. Авторы вроде Тома Вульфа использовали литературный инструментарий для написания статей – диалоги, метафоры, описания природы. Я пользуюсь тем же приемом, только в обратную сторону: пытаюсь использовать журналистский инструментарий для создания художественного произведения…»

Не хотим с порога расхваливать труд г-жи Марининой и г-на Черницкого, но факт: ничего подобного в отечественной исторической литературе прежде нам не встречалось. На читателя обрушивается целый набор открытий, связанных с рождением и исчезновением этноса, который оставил глубочайший след в истории человечества.

«Мускулам народившихся в финно-угорских лесах полукровок суждено было перекроить политическую карту Европы, изменить ход истории, исказить до неузнаваемости генетику европейских народов», – отмечают авторы.

Заодно взятый вами в руки том, читатель, развеивает целый ряд устоявшийся в историографии заблуждений о том же этносе – вплоть до обвинений в каннибализме! – который якобы взялся ниоткуда и ушел неведомо куда.

Речь идет о гуннах. Об их появлении на свет во II веке на территории современной России, о захвате ими в IV–V веках едва ли не всей Европы да вдобавок Персии с огромной частью Индии и о полной ассимиляции гуннов к VIII веку, – вот о чем с «фирменной» лихостью беллетристов-публицистов рассказывают Маринина и Черницкий.

Есть за что пожурить отдельные фрагменты предлагаемой вам, читатель, исторической реконструкции, которую можно было бы назвать «Откуда есмь пошла Еунния», но в целом она выполнена блестяще. Историческая правда и демифологизация истории – вот чем руководствовались соавторы в качестве основополагающих принципов своего труда.

Неслучайно г-жа Маринина и г-н Черницкий опирались в работе над данным историко-публицистическим текстом на умозаключения ведущих авторитетов, начиная с Эрнеста Ренана и Льва Гумилева. Даже в крошечном, проходном в данном случае эпизоде о возникновении Киева муза не позволила соавторам поддаться обаянию мифа о возведении города неким речным перевозчиком Кием. И что особенно ценно именно для романа: личная жизнь героев не забыта и отнюдь не буксует на месте.

Книга построена на контрасте точного факта и беллетристической манеры изложения. Аналогичный подход применялся прежде в исторической романистике (Дюма, Пикуль и др.), однако погоня за фабульностью неизбежно приводила к нарушению пропорции: слово (вымысел) торжествовало над фактом.

Казалось бы, наука не допускает даже гораздо более умеренного использование слова, признавая одни факты. Однако вновь вспомним: ученые мужи непреклонно отрицали историческую достоверность Гомеровых творений ровно до момента, когда Генрих Шлиман доказал обратное с неопровержимыми фактами – аж с целой Троей XIII века до новой эры – буквально в руках!

Но Елена Маринина и Александр Черницкий не ищут древних руин, их задача куда как колоссальнее. Лапидарно: если душа народная упорно не разгадывается в наши дни, ее суть поможет объяснить взгляд в… души далеких предков. Замысел тонок и сложен, но не пуст, ибо на его стороне – сокрытые в тумане тысячелетий детали происхождения народа российского; сами причины сей тайны великой понятны: отсутствие у пращуров письменности, а затем и неоднократное переписывание истории.

«Миф – это история тех времен, когда не умели писать», – утверждал Ренан. Добавим, что гомеровские герои разговаривают языком, которым на самом деле никто и никогда не пользовался. Тем не менее этим языком зафиксирована древнейшая история, пускай и с искажениями!

Выходит, правы соавторы данного труда, когда современной речью реконструируют мысли жителей былых времен? Первая скрипка-то не у самого по себе слова, но у его содержания. Ведь даже один и тот же человек одну и ту же идею высказывает нередко по-разному: слова другие, а содержание прежнее! Благодаря этому Маринина с Черницким получают своего рода бонус: давно почившие в бозе их герои выпуклы, оживлены.

На каком же парашюте опускаться нам в исторические бездны? Авторы этой книги перебирают столетие за столетием, целя в прошлое сквозь многие поколения. Так пластическая реконструкция Герасимова позволяет создать портрет по уцелевшим в гробнице костям; так ныряльщик спускается за жемчугом по якорной цепи на самое дно морское.

Безусловно, Маринина с Черницким не первые, кто принял вызов Бердяева: «Русская национальная мысль чувствует потребность и долг разгадать загадку России, понять идею России, определить ее задачу и место в мире». Но, быть может, соавторы лучше многих своих предшественников прониклись констатацией Ключевского: «В Европе нет народа менее избалованного и притязательного, приученного меньше ждать от природы и судьбы и более выносливого».

Особо отметим соразмерность, взвешенность суждений: будучи патриотами, авторы не впадают в патриотит, который болезненно не соприкасается с наукой. И не запамятуем тонкого интереса, вызываемого этимологическими штудиями Марининой и Черницкого.

В частности, название мордовского райцентра Атяшево с блеском возведено к ставке шаньюев, соседний городок Ардатов произошел от «орды», и гуннский сюжет вдруг ярко вплетается в отечественную историю. Отдельная тема – этимология современного города Алатыря, которую соавторы возвели к древнеславянскому наречию антов. Между тем письменности ни у мокшан, ни у эрзян не было вплоть до второй половины XVIII века, когда перечисленные названия уже более или менее устоялись.

Или вот вам еще вопрос вопросов, читатель. «Когда же и почему на северо-востоке современных Мордовии и соседнего юге Чувашии, исстари населенным мордвой, поменялся этнический состав населения? – вопрошают страницы этой книги. – Сейчас там живут преимущественно русские, и кажется, будто так было всегда. Позвольте, но где же мокшане с эрзянами, с незапамятных времен населявшие эти края, куда всосал их водоворот истории?»

А эзотерика? В древности решения тут и там принимаются с учетом высших, потусторонних сил. Их мнения вожди узнают посредством шаманов, бесстрашно отправляющихся в параллельные миры: нижний, средний и верхний. С одной стороны, наверняка безупречную историческую фактуру авторам удалось бы вывязать и безо всяких камланий. Но, с другой стороны, текст повествует о временах, когда вера в богов, призраков, оборотней и прочих сверхъестественных «кукловодов истории» являлась категорическим императивом всех цивилизаций. Вопрос: в какой степени магия помогает постичь дух времени и лучше понять поведение живших тогда людей?

Ну, а как вам нравится ремарка о том, что на заре «святой Руси» будущему закабалению народа способствовало ощущение крестьянством коллективной вины за преступление земледельца Каина? И еще наблюдение вашего покорного слуги: Маринина с Черницким привлекают авторитетные мнения для подкрепления своих позиций, однако почти не цитируют оппонентов. В этом отказе хватать маститых за грудки (чем обожают заниматься сокрушители устоев обыкновенно из числа аспирантов) чудятся скромные да чуткие простые души – нечастые гостьи на ученой ниве.

А чего стоят «мостики» – исторические параллели, – то и дело перебрасываемые соавторами из древности в современность? Взять, к примеру, пассажи о сексуальной неудовлетворенности абсолютного большинства женщин (порядка 80 %) всех времен и народов. Отсюда проистекает хроническое непонимание между полами: перед нами виртуозно «зашитое» в роман наставление по интимной грамоте, как говорится, «два в одном».

И вот что еще архиважно: соавторы избегают пересказывать сюжеты, и без того подробно известные историографии. Маринина и Черницкий предпочитают держаться переднего края, где все зыбко, предположительно, неуютно. Потрясают воображение, например, грезы Аттилы о слиянии Хартленда с Римлендом, не потерявшие актуальности и в наши просвещенные дни. Впрочем, тссс, больше о собственно томе ни слова, дабы не предвосхищать читательского удовольствия.

Засим напомним: эти листы нужно просто прочитать. И, ненавязчиво получая наслаждение от соприкосновения с Ее Величеством Историей, «под завязку» набраться новых знаний, которые останутся с вами на всю жизнь. Повторим вслед за историографом Вячеславом Румянцевым: «Историческая память народа – это как раз и есть та самая главная законсервированная партизанская база, благодаря которой сохранится и народ, и страна».

В заключение отметим, что твердость рук авторов оставалось неизменной от 1-й главы к заключению (эпилогу). И в этом факте также отражено могущество данного прекрасного, на наш взгляд, произведения. Да, оно не лишено недостатков, часть из которых мы уже обозначили, но совершенство, как известно, свойственно во Вселенной одному токмо Неизреченному.

Возможно, читатель сочтет данное вступление излишне комплиментарным, поэтому признаем: да-с, многие умозаключения и выводы Елены Марининой и Александра Черницкого недостаточно аргументированы, зачастую интуитивны, порой идеалистичны либо избыточно резки, а местами и вовсе будят протест в читательском уме или сердце. Но…

Не забудем мотто преизящнейшего британского эссеиста Хэзлитта – «Перестав быть спорной, мысль перестает быть интересной». Сочинять и тем более издавать бесспорный, то бишь бесполезный труд – дело пустое, он априори никому не потребен.

Читать книгу «Загадка Алатырь-камня» как раз-таки интересно.

Захватывающе.

В.В. Ильин, доктор философских наук, профессор МГУ имени М.В. Ломоносова

Глава 1. Любовь в кибитке

В непроглядной тьме крытой шкурами повозки юные сильные руки ласкали тела.

– Еще, еще, еще, – молила она на языке, какого не знали другие народы. – Ради священной Йер-су, быстрее, быстрее…

– Глубже, глубже, глубже, – отзывался он на языке народа, который исчезнет в тумане столетий. – Ради великого Тенгри, чаще, чаще, чаще…

Девушка вжимала его в себя, обхватив сверху повыше бедер, а он отвечал тем же, – обхватив выше бедер снизу и вжимая ее в себя.

Поскрипывая, повозка раскачивалась на лесной тропе в такт движениям любви. Точно так скрипели тысячи повозок спереди и сзади. Топот десятков тысяч запряженных лошадей и закованных в броню всадников сливался в неуемный гул вместе с ударами двупалых верблюжьих ступней и цоканьем живого мяса – коз да баранов, которых орда гнала себе на пропитание. В этот непередаваемый шум то и дело врывались крики грудных детей, требовавших молока. Впрочем, в темноте повозок младенцы быстро стихали, отыскивая пахучие соски матерей.

Качался под крепкими молодыми телами сложенный шатер, и не было под небесами лучшей перины. Когда бедра девушки по имени Гарма пошли в пляс, юноша Оян закрыл ее рот своими губами, чтобы крики счастья не достигли ушей возницы.

– Ты, теперь ты, ты, ты, – тяжко дышала девушка, обняв шею возлюбленного. – Ну же, ну-ну, скорее…

Их горячие языки свились в петлю, и все кончилось, и тела отпали друг от друга.

– Мы как раз успели, – задыхаясь, прошептал он. – Видишь рассвет, моя любимая?

Сквозь крошечные неплотности между шкурами в повозку робко вползали лучи нового дня.

– Да, любимый мой, пора одеваться.

Откинув полог шатра, который служил одеялом и укрытием одновременно, молодые люди натянули нехитрую летнюю одежонку своего народа – кожаные штаны и такие же куртки мехом внутрь. Повернувшись спинами друг к другу, возлюбленные приняли позы крепко спящих. И тут же издали долетели голоса, которые, будто волнами, катились от головы грандиозной орды к ее хвосту.

– Привал, привал, привал, – орали что было мочи конные охранники, оборачиваясь. – Великий шаньюй объявил привал… Привал, привал, привал…

– Вал, вал, вал! – поддакивало лесное эхо. – Вал-вал-вал…

Солнце все упорнее просачивалось в повозки. Поскольку рассвет наступать с такой скоростью никак не мог, влюбленным стало ясно, что голова орды выбралась из глухого леса на открытое место.

Повозка остановилась. От этого проснулся и тут же запищал третий пассажир – грудная девочка, младшая сестричка Гармы.

– Посмотрю, что там, – шепнул юноша Гарме. – И спрошу у твоей мамы таким голосом, будто только что проснулся.

Оян подполз и сунул вихрастую голову в щель, за которой сидел возница. Действительно, впереди солнечные блики забавлялись игрой в ярко-зеленой долине.

– То-то лошади с верблюдами побалуются свежей травкой, да, мам-Багрита? – промолвил юноша, старательно зевая.

Возница обернулся, оказавшись морщинистой женщиной весьма преклонных лет – этак сорока пяти. Ее звали Багритой, она была матерью погодков Гармы и Ояна, а также еще доброго десятка ребят возрастом от двух до тридцати лет. Сейчас как раз настала пора покормить грудью пробудившегося младшего сыночка.

– Подними-ка Гарму и сбегайте посмотреть, что там хорошего нашел на этот раз шаньюй Юйчугянь, кроме очередного водопоя, – ощерилась Багрита беззубым ртом, и воскликнула, взмахнув кнутовищем: – Не привал, а стойбище, вот о чем мечтает мое сердце, да поможет сбыться сему великий Тенгри!

С этими словами Багрита поползла внутрь повозки кормить младшую дочурку.

Припустив что есть к мочи к голове орды, Гарма крикнула на ходу Ояну:

– Сейчас я бы и правда не прочь подольше поспать, Оянчик!

– А мне рядом с тобой толком не спится, – признался тот. – Небесным жаром обдает твое прекрасное тело, Бармица…

Они направлялись на территорию любви, но еще не подозревали об этом.

Когда деревья окончательно расступились, Гарме и Ояну зримо предстала причина, по которой правитель Юйчугянь остановил свой народ. Среди сочных трав мощными округлыми башнями торчали два белых каменного валуна громадной величины. По форме валуны напоминали устремившиеся к небесам пышные, упругие груди молодой женщины. Несомненно, на этих вершинах могли разместиться тысячи человек.

У ближайшего из белых каменных исполинов стоял сам седой шаньюй Юйчугянь со своей обычной свитой: несколько спешившихся воинов личной охраны, всенародный шаман Сэпгэ и его супруга, шаманиха Сарюн. Указывая плетью на черную нору в основании валуна, Юйчугянь говорил, привычно вдыхая смердящий запах главного шамана:

– Точно такие валуны мы видели в Забайкалье, на земле наших предков. Помнишь, Сэпгэ, Яблоновый хребет, скатывающийся с небес в сторону величайшего Байкал-моря?

– К сожалению, я был тогда слишком мал, – покачал головой главный шаман. – Скорее всего, в ту пору я еще не появился на этот свет, озаренный сиянием Тенгри! О нет, не помню, всемогущий!

– Я и сам был тогда подростком, но запомнил многое, – он вони изо рта своего главного предсказателя шаньюй невольно отшатнулся. – Мы называли эти валуны Буграми, и именно там, внутри забайкальских Бугров, тогдашний главный шаман получил для всего народа молчаливое указание следовать на запад. Так после нескольких лун тяжелейших блужданий по предгорьям мы взобрались на Алтай. Но Тенгри словно забавлялся нашим народом, ибо у подножия упиравшейся в небеса двуглавой горы Белухи мы вновь встретили отполированные ветрами и грозами белые Бугры. Тогда то были Бугры алтайские.

Шаманиха Сарюн сокрушенно покачала головой:

– Подобно мужу, я в те дальние времена еще не выбралась из чрева своей матери. Но прекрасно помню, что и предсказание алтайских Бугров оказалось прежним: двигаться на Запад!

Казалось, дыханием шаманихи можно уничтожить все живое на свете. Еще более отшатнувшись, Юйчугянь сказал:

– Ты права, Сарюн! Поэтому мы и отправились к Аралу. А что было дальше, ты и твой муж Сэпгэ уже должны помнить. Мы на долгие годы задержались в Приаралье, потому что встретили там часть нашего народа, с которой судьба разлучила нас на добрую сотню лет. Хорошее место: в нескольких переходах тянулся Великий Шелковый путь с его снующими туда-сюда мулами, ослами и верблюдами. Наши воины из засад теребили купцов и никогда не возвращались без доброй добычи…

– Но и китайцы не дремали, – позволил себе дополнить вождя главный шаман. – Они постоянно усиливали охрану торговых караванов, после чего стали нападать даже на наши шатры. В одной из таких схваток пал с мечом в руке мой отец, старый шаман Мижит.

– Верно, Сэпгэ! – с горечью в голосе подтвердил Юйчугянь. – Заменив Мижита тобой, первым делом я разослал в разные стороны разведчиков, и одна из этих групп наткнулась на Бугры – выветренные и умытые дождями до белизны. Мы отвезли туда своего молодого шамана – Сэпгэ. Помнишь, как ты попросил оставить тебя на приаральских Буграх одного на несколько дней и ночей? Ты не ел, не пил и чуть не умер от измождения. А когда ты приполз наконец в лагерь разведчиков, то сообщил о неизменном решении богов: следовать на запад, обходя стороной безжизненную пустыню. Не теряя времени, мы свернули шатры и с того дня находимся в пути уже многие луны, преодолели за это время тысячи ли, и степи сменились лесами…

– А у нас с каждым днем продолжается падеж скота от бескормицы, – подхватила Сарюн, не сдержавшись. – Сердце кровью обливается, о великий Юйчугянь! После каждой остановки я вижу бездыханных ягнят, козлят, и даже лошади порой падают, обессилев…

Одобрительно кивнув шаманихе, шаньюй продолжил, и в голосе его зазвенел металл:

– Вот почему приказываю вам, верные мои Сэпгэ и Сарюн, выяснить у здешних Бугров, куда нам дальше держать путь. Долог ли он окажется? Как называется место, где нам следует остановиться, чтобы разбить стойбище для длительной передышки?

– Будет сделано, достославный шаньюй! – с энтузиазмом отозвался Сэпгэ. – Лес плох для прокорма наших животных, но в нем растут прекрасные растения силы. Мы с Сарюн собирали их и настаивали. Давай-ка, Сарюн, принеси обе глиняные чаши…

Сарюн кинулась к своей повозке, которая всегда сопровождала повозку великого Юйчугяня. Скоро оба, шаман и его жена, отковыряли с крышек запечатывающую смолу и сделали по доброму глотку. Сэпгэ пил настойку крошечных поганок, которых можно зажать в кулаке сразу пару дюжин. Сарюн же как следует отхлебнула сомы – настоя мухомора. Затем началось камлание.

Чета шаманов сорвала с себя всю одежду и принялась подпитываться энергией Матери-Земли. Тем временем облака над окружающими лесами сбивались в грозные тучи.

Глава 2. Совещание с Богами

Обнаженный Сэпгэ лег на спину, а ноги согнул так, чтобы подошвы соприкасались между собой. Руки шаман распростер в стороны, предплечья вертикально поднял, а пальцы согнул перпендикулярно ладоням, после чего ощутил благословенное тепло в глубине живота: сила Земли устремилась в чакрам Хара, расположенный на два-три сантиметра ниже пупка.

Обнаженная шаманиха улеглась неподалеку и принялась кататься по траве, отчего земная энергия поступала прямо в матку, – главный энергетический центр женщины. Именно по причине легкости пополнения энергетических запасов женщины численно преобладают среди магов, знахарей, колдунов, медиумов, экстрасенсов и контактеров.

Многие поколения шаманов во время нахождения в трансе наблюдали, что Земля окутана снаружи светящимся энергетическим коконом подобно тому, как аура окружает всякое живое существо. Это привело шаманов к выводу: необходимо искать пути подпитки энергией Земли, чтобы улучшать точность своих прогнозов. В конце концов были в деталях разработаны способы подзарядки человека от колоссального земного резервуара.

Скоро Сэпгэ и Сарюн действительно увидели свечение, поднимающееся над травой к темнеющим небесам, словно отблески далекого ночного костра. Так Земля щедро делилась своей энергией с теми, кто хотели видеть невидимое, слышать неслышимое и знать непознанное.

– Что ж, теперь можно действовать, – пробормотал Сэпгэ. – Ползи за мной, Сарюн!

С этими словами он юркнул в нору у основания одного из Бугров. Впрочем, голос шамана под воздействием «напитка силы» изменился так, что и великий вождь не разобрал ни слова.

– Иду за тобой, – объявила Сарюн и, сверкая задом, скрылась вслед за мужем.

Шаньюй ничего не разобрал и в ее словах.

Из-за ближайшей сосны Оян и Гарма с распахнутыми от любопытства и ужаса ртами наблюдали за происходящим.

– Что они там делают? – шепотом спросила Гарма у Ояна.

– Уходят в другие миры, чтобы выяснить волю богов, – отозвался тот, лишь бы не молчать. – Продолжают камлание…

Шаньюй огляделся и за широкими плечами лучших своих воинов узрел Ояна с Гармой.

– А ну-ка уходите отсюда, не детское это дело! – рявкнул Юйчугянь в раздражении.

Возлюбленных как ветром сдуло. Никто в народе, который возглавлял шаньюй, не стремился так сильно к завершению бесконечного кочевья, как он сам. Вождь превосходно знал, чем занимаются ночами Гарма с Ояном и тысячи других подобных им пар. Но бороться с творящимся по ночам блудом путем запретов бесполезно: как говорится, была бы пара, а уж момент найдется.

Тем временем солнце поднималось все выше и жарило все сильнее – прямо сквозь облака. Шаньюй твердо помнил один из заветов отца своего: народ всегда должен быть при деле, ибо скука – злейший враг послушания. За Буграми ярко синел ручей, и вождь велел своим гвардейцам передать всей орде приказ приступить к водопою табунов и стад. Свободным от этого занятия было приказано собирать ягоды, которых было видимо-невидимо.

Забравшись подальше в лес, Оян и Гарма затеяли было минутку любви, но крайне неудачно, поскольку в густой тени деревьев девушка улеглась прямо на неприметный муравейник. К счастью, рядом плескалось озерцо, и влюбленные бросились в воду, отметя прочь свойственный их кочевому народу страх перед мытьем: погружение оказалось единственным средством унять боль и зуд от укусов растревоженных насекомых.

Стоя по грудь в воде, Гарма тонкими руками обвила шею Ояна, а тот приподнял девушку за бедра и усадил прямо на свое мужское могущество. От их мерных движений по поверхности побежала рябь, и на берегах проснулись утомленные ночной кормежкой лягушки.

– Ква, ква, ква, – заливался неприметный в траве солист, и ответом ему звучал дружных хор: – Кваааа, кваааа, кваааа…

– Ах, ах, ах, – рвалось из ротика прелестной Гармы. – О-о, о-о, о-о, как ты могуч, любимый мой…

– О-о, о-о, о-о, – отзывался плечистый красавец. – Ух, ух, ух, как же ты прекрасна, любая моя…

– Квааааа, – тянули свою партию земноводные. – Ква, ква, кваааа…

Взлетали к небесам брызги, и воспаряло счастье, прямо к чисто умытому новым днем, хотя и потемневшему Тенгри.

Откроем тайну: Оян и Гарма – кузен и кузина. Родными братьями были их отцы, которые геройски, как пристало хуннским воинам, пали в одной из жестоких стычек с китайцами. Спустя каких-нибудь пару лун смертельная стрела китайского арбалета пригвоздила мать Гармы к стойке шатра, едва молодая женщина выбежала наружу с обоюдоострым «всадническим» мечом покойного мужа.

Багрита приходилась родной матерью лишь Ояну, а ставшую сиротой племянницу Гарму удочерила в полном согласии с вековым обычаем кочевников. Прочих пятерых детей погибшего зятя удочерили сестры Багриты, потому что собственных сестер у отца Гармы не оказалось. Не было в ту далекую пору у восточных народов детских домов, нет их и сейчас.

Согласно другому вековечному обычаю, браки между двоюродными сестрами и братьями не были табуированы у кочевников, и шаманы с легким сердцем совершали над кузенами все положенные при женитьбе обряды. Да и в просвещенном XXI веке подобные браки законодательно разрешены в большинстве стран, которые именуются цивилизованными и развитыми.

Тем временем астральные тела Сэпгэ и Сарюн скитались по шаманской Вселенной. Как известно, она состоит из трех ярусов. Средний – тот мир, к которому привыкли обычные люди. Верхний и нижний ярусы являются многослойными. Все три яруса надеты на ось – своеобразный колодец, через который в наш мир спускаются боги, а в нижний мир отходят умершие. Именно этим путем пользуются астральные тела шаманов во время своих путешествий между мирами.

Физические тела супругов лежали в глубине огромной пещеры где-то под Буграми и выглядели крепко спящими. Но если бы за ними подсмотрел посвященный в шаманские тайны человек, то увидел бы две тонкие светящиеся нити. Каждая соединяла «спящего» Сэпгэ и «спящую» Сарюн с их энергетическими сущностями, то есть астральными двойниками.

Средством передвижения между омерзительно-опасным царством мертвых и божественно-спасительным верхним миром-раем шаманской чете служила в Астрале светящаяся мареновым цветом неорганическая сущность – восьмиконечная розетка. Этот священный символ солнца действовал одновременно и как парашют, и как подъемник. В каждом из миров та же восьмилепестковая темно-красная звезда выполняла функции горизонтально летающего со скоростью света внедорожника и превосходно знающего «местность» проводника. В общем, «четыре в одном».

«Странно, на приаральских Буграх ездовая звезда имела лишь семь лепестков, – размышляла энергетическая сущность Сэпгэ. – Но мой отец Мижит рассказывал, что в чреве алтайских Бугров перемещался на шестиконечной звезде, а еще раньше, на Буграх Забайкалья у ездовой звезды были только пять концов, но она также пользовалась энергетическими Линиями Мира, чтобы мгновенно переноситься из одной точки в другую…»

Ну как объяснить непосвященным, что такое «Линии Мира»? Это нечто вроде рельсов или токопроводов, скорость движения по которым равна скорости распространения энергии, то есть триста тысяч километров в секунду. Для рядового человека Линии Мира являются, конечно, абстракцией, но для астральных тел – привычный транспорт.

«Не менее, чем через двести лет, – осознал хуннский шаман Сэпгэ в своем сновидении предписание Тенгри. – За этот срок новое гнездо станет большим…»

«Осядете в одном переходе отсюда близ слияния Алатыря и Суры, – осознала хуннская шаманиха Сарюн в своем сновидении предписание Тенгри. – Точное место вы узнаете по искреннему радушию, с которым будете там встречены».

«Вовремя мы наткнулись на эти Бугры, – подумал шаньюй, выслушав доклады шаманов, когда те наконец вернулись на бренную землю после астральных странствий. – Иначе прошли бы в каких-то двадцати пяти ли западнее деревни, в которую велят двигаться Боги!»

Здесь необходимо заметить, что перенятая кочевниками хунну у китайцев единица измерения длины ли равнялась 576 метрам.

– Передайте хунну, пускай побыстрее завершают все свои дела и занимают места в походной колонне, – бросил Юйчугянь личным гвардейцам. – Мясо с вертелов доедят на ходу, так даже больше влезет. Нам нужно принять немного восточнее. Там нас ждут.

Захлебываясь слюной от голода, отборные хунну бросились исполнять приказание своего вождя. «Мясо с вертелов, – стучало в висках. – Мясо с вертелов…»

Тысячи костров окружали орду, и ноздри небожителей щекотали ароматы готовящейся баранины – лучшей еды в мире.

Небо принялось грозно погромыхивать: гром обещал сильнейший ливень, испещренный ослепительными зигзагами молний.

Глава 3. Страшные люди

Следующим утром – после жуткой ночной грозы, – пыхтя и обливаясь потом, дозорные подбежали к дому Арсяна, который с незапамятных времен числился каназором Долины Ручьев, то есть правил всем родом. Если бы событие не было не столь значительным, доклада удостоился бы кто-то из азуров, – глав семей.

Но сегодня рыжий Латкай и такой же конопатый Мельцет увидели нечто настолько необычное, что сразу рванули к каназору. Старый Арсян по своему обыкновению уже сидел на завалинке своего сруба, согреваясь лаской июльского утра. После сильнейшего дождя от земли поднимался пар.

– Чиряз Арсян, чиряз Арсян, к Долине Ручьев приближается большая конница, – задыхаясь и перебивая друг друга, заныли парнишки. – А еще дальше тянется бескрайний обоз, пыль от которого скрывает весь лес. У этих людей странные, очень странные лица – узкие-преузкие карие глаза и широкие-преширокие желтые скулы. А еще пришельцы покрыты железными пластинами, и щиты у них железные, а лошади мелкие и лохматые. И верблюды, верблюды, верблюды, причем не только двугорбые, но даже одногорбые!

На безмятежное лицо чиряза Арсяна легла тревога. «Чиряз» по-эрзянски – «господин». Латкай и Мельцет переглянулись в ожидании похвалы: их новость явно была достойна высокой оценки, тем паче что Латкай приходился каназору родным племянником.

– Срочно найдите и приведите сюда Нуята и Парамзу. И шамана, шамана Радая ко мне. Живо!

Пожав плечами, дозорные бросились выполнять приказ. В деревне еще никто никогда не видел, чтобы каназор лично общался с Нуятом и Парамзой. После какой-то давней истории они считались несколько как бы отверженными, и даже жен себе так и не взяли, несмотря на преклонный возраст: обоим было уже лет по тридцать пять!

Скоро Нуят и Парамза возлежали на траве у ног Арсяна. От бобылей, которые никогда не стирали своей одежды, исходило зловоние, но сегодня каназор не обращал на него никакого внимания: судьба всего рода – вот что поистине занимало старика.

– Сможете ли вы объясняться с ними? – испытующе глядя, выспрашивал он лохматых, с давным-давно неподстригавшимися бородами Нуяту и Парамзу. – Не успели ли вы забыть их язык?

– А вот послушай, чиряз каназор, – попросил Нуят и сказал Парамзе несколько неведомых слов.

Парамза в долгу не остался и отвечал на том же языке. Нуят пояснил:

– «Господин Арсян сомневается», – сказал я Парамзе. А Парамза ответил, что мы запомнили их язык на все остатки наших жизней, которые даровал нам всесильный Нишке.

Высоко над головами плыли белоснежные облака, и не верилось, что еще несколько минут назад в эрзянской деревне Долина Ручьев, что с годами превратится в Атяшево, торжествовали безмятежность на пару с размеренностью.

Щурясь, каназор Арсян посмотрел на июльское солнце, ласковое и покорное после страшного летнего дождя. Опустив глаза, каназор увидел белобородого шамана Радая – тот ковылял на пригорок на одной ноге, опираясь всем телом на здоровенный посох. К культе второй ноги была кое-как прикручена пеньковой веревкой сосновая чурка – самодельный протез.

Ногу шаман потерял много лет назад в битве с оголодавшим сверх меры медведем-шатуном. Зверь был пробит насквозь рогатиной, но даже в таком положении продолжал терзать ногу Радая. После того, как шатун наконец издох, та же участь едва обошла стороной самого охотника: Радай потерял столько крови, что едва выжил с помощью своей молодой и преданной жены.

Тогда-то, во время тягучих мучительных ночей, находясь между небом и землей, Радай научился видеть другие миры, причем для перехода в измененное состояние сознания ему не требовались даже «растения силы» – галлюциногены наподобие мусцимола мухоморов или псилоцибина крошечных поганок.

Так рядовой охотник стал главным шаманом Долины Ручьев. При всех своих уникальных способностях Радай оставался поразительно скромен, называя себя всего лишь «человеком, который пробудился», – ну точь в точь, как Будда, о котором эрзянский шаман, разумеется, не имел ли малейшего представления.

– Шумбратадо! – обратился он по-эрзянски к присутствующим. – Здравствуйте…

– Привет, одноногий колдун, присаживайся поудобнее и слушай: в Долину Ручьев пожаловали непростые гости, – произнес каназор Арсян и призывно махнул рукой Парамзе с Нуятом, которые топтались в сторонке. – Эй, вы! Пришельцы страшны, очень страшны. Они – грозные завоеватели, которые не имеют собственного угла во Вселенной, кочуют туда-сюда и везде берут себе то, что пожелают. Поэтому мужчин у них всегда больше, чем слабого пола. Их женщины умирают, когда рожают в степях и негде взять воды, чтобы вымыть дитя. Младенцев омывают верблюжьей мочой, но женщин так не спасешь. К тому же многие отцы убивают своих новорожденных девочек – обычно закапывают живьем. Ведь из них не вырастут воины, которые станут приносить добычу из походов. Поэтому обегите деревню и строго-настрого разъясните хозяевам, чтоб не выпускали из домов ни девочек, ни младших жен, ни старших жен.

У Мельцета на языке так и вертелся вопрос:

– Чиряз Арсян, откуда Парамза и Нуят знают язык пришельцев?

Пожилой каназор не стал ходить вокруг да около:

– Когда вы оба с Латкаем были еще мальчонками, Парамза и Нуят искали отбившихся от стада свиней, да и угодили к кочевникам в плен. Два года парни провели у них в рабстве – в основном ремонтировали повозки. Там наши с вами земляки и выучились языку кочевников. Парамза и Нуят имели тысячу шансов сбежать из рабства, но ушли только тогда, когда кочевники сами отпустили их на свободу…

Латкай тоже решил кое-что уточнить:

– Уважаемый господин каназор, как же зовут этот народ, пришедший в родное наше Присурье?

Старый Арсян, которому уже исполнилось пятьдесят пять лет, казалось, знал на свете абсолютно все:

– К нам пожаловали хунну – запомните это название на всю жизнь, пацаны! В бою они управляют лошадьми одними коленями, и руки свободны для схватки. Одно время народу хунну платил дань сам китайский император. Был даже период, когда император находился у хунну в плену. А потом другой император построил невиданной длины и высоты стену, чтобы отгородиться от кочевников. Из-за Великой китайской стены хунну действительно вынуждены были уйти из родных мест: три столетия тому назад Китай для их набегов оказался закрыт. Тогда хунну оседлали Великий шелковый путь – единственную торговую артерию, соединяющую Китай с Западом. Но и оттуда под ударами китайских войск хунну обречены были отступать, отступать, отступать…

Ковыряясь в носу, Мельцет с неуместной улыбкой констатировал:

– И вот они добрались наконец-то до наших мест!

– Довольно болтовни, беритесь за дело, – недовольно буркнул каназор. – Латкай и Мельцет, за мной. Парамзу с Нуятом возглавит Радай. И не забудьте – не забудьте же! – передать в каждый дом, чтобы готовились к пиршеству: на столах должно быть все самое лучшее. Мы, эрзяне, должны встретить пришельцев как дорогих гостей.

– То есть команды вооружаться пока не воспоследует? – уточнил Парамза.

– Нет, ни в коем случае, – помотал головой каназор. – Ни одного вооруженного человека не должно быть на наших улицах. Судьба толкает нас в объятия сильнейших на Земле воинов, поэтому приветливая улыбка окажется полезней любого оружия. Хунну уступили китайцам только по причине того, что китайцев в тысячу раз больше.

Разочарование Латкая и Мельцета не знало предела, ибо оба рвались проявить себя в ратном деле, – вот деревенские девчонки узнали бы об их подвигах! Однако многоопытные Парамза с Нуятом испустили вздох облегчения: как-никак, им чуточку довелось поглазеть на хунну в ратном деле. С такими воинами лучше было никогда и никому не связываться. Словно в подтверждение этих мрачных мыслей небеса вновь стали хмуриться.

Определенно, верховным владыкам хунну Тенгри и эрзян Нишке что-то не нравилось в происходящем. Однако решение каназора Арсяна представлялось Нуяту и Парамзе абсолютно верным.

Ох и не зря испытали они злоключения хуннского плена…

Глава 4. Свиное состязание

Эрзянские мужчины – строго без оружия! – широкими улыбками встретили хунну на околице деревни, которая носила имя Долины Ручьев. Пройдут примерно двести пятьдесят лет, и деревня получит новое имя: Атяшево. Сегодня так называется процветающий райцентр на северо-востоке Мордовии.

Впрочем, не только от названия, но и от собственно долины ручьев к нашим дням не осталось и следа: после того, как русские государи, начиная с XVIII века, – Петра I, – извели на поташ почти все местные леса, ручьи пересохли. Но вот как Долина Ручьев еще в V веке новой эры превратится в Атяшево? Об этом вы узнаете позднее – обязательно расскажем.

Пока же главный хуннский шаман Сэпгэ воткнул в землю очищенный от ржавчины до зеркального блеска меч и устроил ритуальный танец вокруг него. Лица степняков были бесстрастны и имели такой цвет, точно только что их отлили в бронзе и она еще не успела позеленеть.

Когда шаньюй Юйчугянь спешился и высокие стороны отвесили друг другу все полагавшиеся церемониальные поклоны, чиряз Арсян с нескрываемым интересом принялся рассматривать арбалет гостя. Дело в том, что кочевники еще задолго до новой эры переняли у китайской пехоты и металлические панцири, и щиты, и страшное оружие – мощные самострелы, нечто вроде арбалетов, которые появятся на Руси и в Европе спустя тысячу лет.

Правда, специального устройства-ворота для натяжения тетивы в Древнем Китае (и у хунну, разумеется) не было. Поэтому стрелок опрокидывался на спину, пятками упирался в самострел, а руками оттягивал тугую тетиву. Когда этим делом занимались одновременно сотни человек, зрелище было весьма потешным, однако убойная сила стрел, выпущенных из древнейших в мире арбалетов, была такова, что смеяться никому не хотелось. Ни доспехи, ни щиты не могли защитить от грозного оружия. Правда, большим минусом самострелов была невозможность натягивать их сидя в седле, тут требовались просто мощные луки…

Во всяком месте, где есть оружие и мужчины, дело неизбежно доходит до демонстрации искусства ведения боя. С помощью незаменимых толмачей Парамзы и Нуята решили устроить соревнование. Шаньюй Юйчугянь послал гонца в обоз, и скоро оттуда прискакала стайка возбужденных подростков: их призвали на взрослые дела!

– Джоха! – крикнул Юйчугянь. – Иди-ка сюда.

От подростков отделилась плечистая девичья фигурка верхом на серой лошадке:

– Да, отец?

– Вот посмотри, видишь этого поросенка? Убьешь ли ты его одной стрелой из своего самострела?

– Клянусь, Йер-су с благодарностью примет эту мелкую жертву, – отвечала девочка.

Шаньюй покачал головой: конечно его младшему ребенку следовало родиться мальчишкой – вылитый ведь парень!

Но Юйчугянь поскорее отогнал от себя эту мысль, поскольку младшая яньчжи – этим словом титуловали всех жен шаньюя – даже не выносила разговоров на подобную тему и души не чаяла в своей любимой доченьке Джохе.

Чиряз Арсян повертел головой и крикнул племяннику:

– Латкай! Возьми-ка мой лук для большой охоты и не подведи родного эрзянского племени!

Между тем по противоположному краю оврага беззаботно бродил поросенок – килограммов этак на восемьдесят, по понятиям того времени аккурат на убой. Хунну и эрзя обступили овраг, чтобы насладиться зрелищем.

Джоха спешилась, соблазнительно повертела бедрами, улеглась на спину и принялась натягивать ногами и руками свой арбалет. Что же касается принимающей стороны, то Латкай, пыжась изо всех сил, принялся целиться из мощного лука самого каназора – лишь бы оправдать его высокое доверие!

Наконец в полной тишине звякнула тетива, и стрела ушла в цель. Дикий визг поросенка разбудил еще спящий лес. «Я его не убил, не уложил насмерть, – в ужасе пронеслось у Латкая в голове. – Мы проиграли…»

Поросенок же ломанулся что было сил через кустистый овраг, да тут и напоролся на стрелу маленькой арбалетчицы. Подергавшись, поросенок затих.

С дипломатической точки зрения эпизод вышел идеальным: дело несколько коряво начали хозяева, а успешно завершили гости.

«Вот за этой деревней я и разобью наконец стойбище, – подумал шаньюй Юйчугянь. – По пути сюда мы миновали несколько поселений, но люди лишь боялись нас и прятались. Нигде больше хунну не встречали подобного гостеприимства. Несомненно, именно об этой Долине Ручьев мои шаманы узнали в черной полости Бугров…»

При мысли о том, какой ужас наводит его народ на какие угодно племена, Юйчугянь криво усмехнулся. В тот же миг, но по совершенно по иному поводу криво усмехнулся и Оян: отныне интимные игры с Гармой грозили стать редкостью. Посреди тихого ночного стойбища звуки любовной возни сразу станут слышны, и первым делом их уловит мама Багрита.

– Непонятно, как нам с тобой жить дальше, – шепнул юноша на ушко своей девушке. – Грохот лесной колонны больше не заглушит наших звуков…

– Поженимся, и нам некого будет стесняться, – беззаботно отозвалась девушка. – Станем целоваться и обниматься на виду у всех!

Оян счел излишним подогревать в ней эту надежду. Как всякому молодому человеку, грезились многочисленные прекрасные дамы, которых ему предстоит очаровывать долгими годами до женитьбы. Уж кого-кого, а белолицых чернобровых красоток в Долине Ручьев хватало. Гарму – при всех своих самых теплых чувствах к ней – парень цинично рассматривал как трамплин к большим половым утехам.

Ну очень большим.

Возможно, с несколькими девушками сразу.

…После краткой, но весьма успешной охоты на невинного поросенка начались подлинно дипломатические «прелиминарии» да «эволюции». Арсян показал Юйчугяню, где удобнее поставить шатры, где лучше поить лошадей и мелкий рогатый скот, а в какой стороне лес кишит дичью. Эрзяне с соседних холмов и прочих возвышенностей Долины Ручьев весь день поглядывали на своих гостей, а вечером все, несмотря на усталость, устроили танцы с хоровым пением, не забыв и про молитвы.

Правда, эрзяне с отвращением смотрели на жертвоприношение богине плодородия (обожествленной Земле) Йер-су, для которой весной и осенью требовалось прирезать коня, рыжего или серого. Устраивались кровопролития и по всевозможным прочим поводам, например, как сегодня, когда хунну прилюдно порешили одного конька-доходягу: поход окончился, да здравствует стойбище!

Впрочем, еще сравнительно недавно – какую-нибудь сотню лет тому назад – хунну с привычной лихостью вместо лошадей резали на каменных жертвенниках людей. Иногда то бывали преступники или струсившие в бою воины, но за нехваткой последних смерти предавали самых прекрасных девушек. В этой дикости имелся свой потаенный, замешанный на психологии смысл.

Исчезновение очередной красавицы влекло за собой исчерпание целой череды конфликтов между воинами за обладание ею. Уж что-что, а внутренние раздоры из-за женщин небольшому народу были ни к чему.

Даже под прозрачной небесной голубизной.

Глава 5. Первые гунны Земли

Отныне развеселые гулянки после трудового дня стали традиционными. Незамужние эрзянки (на зависть замужним) ходили разнаряженные по-праздничному, а неженатые хунну (на зависть женатым) гарцевали на своих мохнатых лошадках с видом женихов. С наступлением темноты по деревне тут и там прогуливались парочки, и летние лунные ночи словно освящали будущие союзы местных финно-угров и пришлых прототюрков.

Пример показали всем дочь предводителя хунну Джоха и племянник главы рода Латкай. На глазах у всех, взявшись за руки, они появлялись то тут, то там в самых укромных окрестностях Долины Ручьев, а с темнотой так и норовили прижаться друг к другу потеснее в уголке среди деревьев. Вдрызг растерзанный желанием Латкай испытывал танталовы муки и пытался залезть жадными до ласки руками туда, куда во все времена разрешает проникнуть только женщина. В данном случае подросток Джоха была непреклонна:

– Сначала свадебные обряды!

– А какие обряды будем играть – по-вашему или по-нашему? – наивно спрашивал племянник местного каназора.

Пальцы его между тем продолжали свое интимное и очень хлопотное дело.

– И по-вашему, и по-нашему, мало никому не покажется, – отвечала дочка шаньюя, решительно убирая с себя шаловливые мужские ручонки.

Всей молодежи деревни крупно повезло, что именно представители племенной знати, двадцатипятилетний Латкай и четырнадцатилетняя Джоха, первыми сыграли свадьбу. Разница в возрасте была что надо: в ту пору считалось нормой, когда муж оказывался старше жены лет этак на десять-пятнадцать. Сей мудрый порядок резко снижал тягу слишком юного супруга к молоденьким девчонкам и тем самым цементировал семьи.

В наши-то дни супруги-ровесники сплошь да рядом разводятся лишь потому, что женщина после серии родов уже утратила форму, а муж пребывает еще в самом соку и не пропускает ни одной юбки.

Свадебные обряды действительно устроили «и по вашему, и по-нашему»: как в честь великого Голубого Неба (или Солнечного Света) прототюрков Тенгри, так и в честь великого верховного бога эрзи, которого называли Нитке. Уж очень Джохе хотелось выбраться из-под плотного пригляда отца; уж очень рукоблуду Латкаю хотелось познать наконец женщину.

Их пример вызвал в будущем Атяшеве настоящий бум – прокатилась волна свадеб: будто сработал некий тайный детонатор. То-то появилось работы у шаманов с обеих сторон, и особенно выбивался из сил, конечно же, одноногий Радай! Казалось, вопли и завывания камланий докатывались в теплом летнем вечере аж до самого впадения реки Алатырь в Суру (правый приток Волги), что с точки зрения физики звука было, конечно, совершенно невозможно.

Первым вслед за другом Латкаем бросился в омут брака веснушчатый Мельцет: привел в отцовский сруб шуструю скуластую девицу с широкими мужскими плечами, с по-кавалерийски кривыми ногами и поющим именем Бендзея. Пахло от этой кареглазой девушки точно так, как ото всех прочих хунну – никогда не мытым телом и нестиранной одеждой, то бишь кожаными штанами и кокетливо приталенной меховой курткой.

Нет, пришельцы не были принципиальными грязнулями; просто в степях да полупустынях люди и животные экономно пьют воду, а не разбазаривают драгоценную влагу попусту, – на мытье.

Самое удивительное, что вечные, как считалось, холостяки Парамза и Нуят мигом «обневестились», да и поженились, став наконец азурами – главами семей. Не менее удивительным было то, что подруги их сердец оказались одними из самых красивых на воображаемом скуласто-узкоглазом подиуме. Почему?

Дело в том, что у Парамзы с Нуятом и их избранницами отсутствовал языковой барьер: вот когда пригодились два года, проведенные в хуннском плену! К узким карим щелочкам глаз и широченным желтым скулам толмачи также успели в свое время привыкнуть.

Вдобавок прочие пары объяснялись знаками, что, согласитесь, весьма неудобно, особенно в пору налаживания домашнего хозяйства. Да и на брачной, накрытой мехом циновке принять нужную диспозицию куда лучше при помощи слов, чем жестами в гробовом молчании. Тем паче, что одни и те же жесты у хунну и у эрзи часто означали абсолютно разные, порой прямо противоположные вещи.

Недаром именно из домиков Парамзы да Нуята на зависть всей Долине Ручьев неслись сладкие женские вопли и удовлетворенное мужское рычание. Впрочем, будем откровенны с читателем: свежеиспеченные супруги Парамзы и Нуята точно так симулировали удовлетворение, как семьдесят процентов прочих женщин на этом свете.

Более всего подобный порядок в силу здорового гормонального избытка не устраивало Мельцетову жену – подростка Бендзею. Всякий отъезд мужа на рыбную ловлю или звериный промысел использовала кавалерист-девица для прелюбодеяния в надежде, что очередной парень преуспеет в доставлении ей положенного природой наслаждения. Но увы: весь «процесс» длился около трех минут, после чего мужчина буйно содрогался, да и затихал в очередной релаксации.

Лишь раз случайный парнишка случайно принялся стимулировать Бендзее именно то, что нужно. О всемогущий Тенгри! Среди докрасна раскаленных скал поднялась фиолетовая волна, пронзаемая ослепительными молниями, и скуластая красавица завопила во весь голос от неведомого наслаждения. Скалы величественно рушились, а на их месте в голове Бендзеи вырастали новые скалы, расчерченные белыми стрелами.

Когда вернулся с работы конопатый Мельцет, юная хуннская жена показала супругу, для чего природа наградила его средним пальцем. Перед мысленным взором Бендзеи бешено понеслись желтые шары, которые сталкивались, взрывались, и другие – новые – шары из эпицентров летели в бесконечность, вспарывая темно-синие сгустки сознания. Содрогнувшись в последний раз, она замерла, и слезы радости текли по ее щекам. Мельцет был потрясен.

– Тебе больно? – только и выдавил из себя сей древний болван.

Женский плач наслаждения потрясает неопытного мужчину. Вообще сильному полу обычно кажется, будто женщины плачут по тем же причинам, что и сами мужчины. Но женские слезы не всегда являются реакцией на физическую или душевную боль: зачастую это способ выражения чувств.

– Мне изумительно хорошо, – рассмеялась сквозь слезы очаровательная Бендзея. – Спасибо тебе, любимый!

Разумеется, не едиными утехами на меховых циновках жили гости-хунну с хозяевами-уграми. В свободное от сельхозработ, охоты и рыбалки время все дружно валили лес, обрубали ветки и волокли бревна в деревню – скорей, скорей, скорей! Везде по Долине Ручьев стучали топоры и звенели пилы: молодые семьи бешено строились, чтобы как можно скорее освободить место в отчих домах, да и зажить наконец самостоятельно. Срубы росли, словно грибы после летнего дождя, а внутри ночами напролет творилась большая, очень большая Любовь.

Спустя год июль вновь бесцеремонно ввалился в август: из ночей ушло тепло. Когда у первой молодой пары, Латкая и Джохи, родился мальчик, поначалу никто не понял, что стал свидетелем высокой и загадочной воли небес. Даже мудрые шаньюй с каназором и своими шаманами ничего не почувствовали. И уж тем более никто не догадывался, что на Землю пришел первый гунн, которого назвали по-эрзянски Тумаем. Он был черноволос, скуласт, а узкие его глаза скоро стали из желтых отцовских карими-прекарими – материнскими.

Кстати, хунну нисколько не возражали, с легкостью перенимая имена народов, среди которых жили. Так, в имени хуннского вождя Юйчугяня отчетливо слышна китайская основа. Столь толерантное отношение к наречению потомства с годами станет характерным и для стремительно расплодившихся гуннов.

Следом счастливым папашей стал и Мельцет, затем детский смех зазвенел из соседнего сруба, после диким плачем отметил собственное рождение еще один человечек. В общем, что тут говорить? Отныне производство маленьких скуластых, кареглазых и темноволосых гуннов встало на широкую ногу. В мире лучин и свечей, без электрического света, радиоприемников и телевизоров, смартфонов и Интернета многие зачатия происходили просто так: от безделья и скуки.

Только Гарму одолевали мучительные сомнения. Уж взаправду любит ли ее Оянушка, если до сих пор не позвал замуж? В то же время Оян вволю налюбовался светловолосыми эрзянскими красавицами. Порой, сжимая в объятиях свою Гарму, парень воображал, что под ним задыхается от счастья какая-нибудь местная девушка.

Гарма ощущала это тем самым удивительным чутьем, каким природа в большой компании с богами одаривает всякую женщину. На глаза наворачивались слезы, но они нисколько не походили на те слезы наслаждения, которыми счастливая Бендзея каждодневно одаривала своего Мельцета.

И нисколько постельная бездарность Ояна не зависела от чистоты неба. Гарма засыпала неудовлетворенной и в дождь, и в град, и в снег, и жаркой летней ночью.

Глава 6. Позор юнократии

Слава о творящейся в Долине Ручьев – будущем Атяшеве – невообразимой и безграничной любви быстро раскатилась по окрестным мокшанским да эрзянским поселениям, что аккуратно расположились между реками Сурой и Мокшей, Белой и Волгой. Размеренная и тихая жизнь получила пробоину, о последствиях которой не мог знать никто.

Оттуда и отсюда на вечеринки в Долину Ручьев стали съезжаться финно-угры, которых русский язык спустя века объединит названием «мордва». По сей день мокшане называют себя (в том числе при переписях населения) мокшанами, эрзяне – эрзянами, но русские тех и других, вместе взятых, упорно зовут мордвинами.

Действительно, мокшане и эрзяне близки друг другу и внешностью, и общей историей, и местами расселения, и языками, и финно-угорской кровью, но, как ни крути, а народы это по сей день все равно разные. Другое дело – глубокая древность, когда мордвины еще не разделились на две этнические группы, а русских и вовсе не существовало.

Впрочем, к блистательной истории гуннов сей факт вряд ли имеет отношение. Светлокожие угорские хлопцы с энтузиазмом женились на плечистых кривоногих дивчинах племени хунну, а бронзоволицые парни-хунну брали в жены стройных блондинок – угорских девиц; это смешение желтой и белой рас стар и млад с обеих сторон воспринимал одобрительно, в качестве чудесной экзотики.

И никто в будущем Атяшеве не обратил внимания на местных мальчишек, которые о чем-то шептались по всей деревне и день, и другой, и третий. Между тем глазенки шептунов пылали предчувствием близких подвигов. Однажды, когда темнота полностью вступила в свои права, начала сбываться известная констатация одного современного ученого: «Изнывающие от скуки пацаны – враги человечества».

Едва деревня уснула мертвецким сном, над ручьями разнесся чей-то пронзительный короткий свист. То был сигнал к действию!

Дневную усталость пополам с сонливостью словно добрый волшебник унял, и пацанва принялась выбираться из тесных родительских срубов. Если вдруг кто-то из взрослых просыпался и спрашивал о цели поздней прогулки, отвечали все одинаково – точно так, как загодя условились: «До ветру приспичило». Труппками по пять-шесть человек лопающиеся от гормонов эрзянские пубертаты общим числом этак в сотню направились к стойбищу хунну.

Вооружены пацаны были будь здоров: уворованными у отцов луками, мечами, дротиками да вилами. Как-никак, по Долине Ручьев давно гулял слушок, будто степняки привезли в обозе несметные сокровища, награбленные у китайцев и племен неведомого Приаралья, а также в какой-то загадочной Сибири.

С точки зрения выпендривающихся друг перед другом несмышленышей это было, разумеется, несправедливо: экспроприаторов следовало незамедлительно экспроприировать. Правда, даже зачинщики заговора не могли внятно растолковать, как потом распорядиться сокровищами: главное, мол, – сделаем дело, а там посмотрим.

Собравшись единой стаей, похитители крадучись двинулись за околицу. Без дневного света приближающееся всхрапывание лошадей и перетаптывание верблюдов на бескрайней хуннской стоянке звучало зловеще. Но хуже всего стало тогда, когда приближение чужаков обнаружили хриплым лаем собаки. Правда, сорванцы не подкачали и принялись швырять псам куски мясных отходов, по большей части поросячьих кишок да копыт.

Тут-то и пришел конец всей затее. Кругом выросли молчаливые большие фигуры, и засвистели арканы. Хунну из боевого охранения видели в темноте, словно волки, и скоро надежно повязаны были все, абсолютно все горе-предприниматели: уйти из пубертатов не удалось никому. Так и пришлось им проваляться на холодной земле до утра в ожидании своего позора, связанными по рукам и ногам.

Ранним утром Юйчугянь отправил гонца к своему родичу (дочка шаньюя была замужем за племянником каназора, а их сыну, первому на свете гунну Тумаю оба правителя приходились дедушками) Арсяну с соответствующим устным донесением. Тем временем к домику Арсяна потянулись и родители исчезнувших в начале ночи бедолаг.

Излишне говорить, что и у эрзи, и у хунну тут же были заброшены все хозяйственные дела – лишь женщины на скорую руку поили и кормили скотину. От мала до велика все разглядывали эту невидаль – связанных попарно недоумков. Каназор Арсян сквозь землю готов был провалиться со стыда и повторял, словно заведенный расхаживая перед «лежачим строем»:

– Как вы додумались ограбить гостей, с которыми нас связывают родственные узы? Как только додумались до подобной гадости? Все зачинщики будут найдены и примерно наказаны. Впрочем, каждый из вас получит свою долю позора и боли. Так и запомните: все до единого, мерзавцы! Все!

Наругавшись вволю, каназор поплелся приносить извинения шаньюю Юйчугяню. Тот сидел на циновке в окружении целой свиты и приветствовал Арсяна как ни в чем ни бывало, в чем можно было усмотреть весьма тонкую иронию:

– Хорошо ли спалось, хозяин? Надеюсь, комары не сумели вырвать тебя из крепких объятий сна?

– Вот эти комары?! – крикнул чиряз Арсян, указывая плетью на кучки жмущихся друг к другу незадачливых воришек. – Они дорого заплатят за наш общий позор. Я принял трудное решение: зачинщики, придумавшие напасть на гостей, будут казнены. Мы принесем их в жертву, словно лошадей, – на камне, посвященном великому Нишке. Всех до единого!

Толмачи Нуят и Парамза старательно переводили с эрзянского на язык хунну.

Суровый вождь страшных кочевников ужаснулся:

– Даже если бы мальчики преуспели и стащили по куску золота, бесполезного в практической деятельности металла, это не повод лишать их жизни. Просто юных балбесов надо растить в строгости и дисциплине, ведь это будущие воины, им предстоит беспрекословно исполнять приказы командиров!

Мальчики дрожали от холода и страха, но от страха дрожь была гораздо сильнее. Вообразив на поляне перед шатром Юйчугяня телеведущего Владимира Соловьева, мы бы услышали, как он цитирует самого себя: «Если представить на мгновение, что все существующие политики исчезли и власть перешла в руки шестнадцатилетних, то можно с уверенностью сказать, что через три дня будет кровавая бойня. Яркий пример – Гайдар, который командовал полком и прославился феноменальными зверствами».

Шаньюй принялся со всей силой своего скудного степняцкого красноречия отговаривать Арсяна от его ужасной затеи. Демонстративно упираясь, каназор продолжал обрушивать на пацанов громы и молнии. Правда, при этом он не забыл послать крепких парней в ближайший лесок за березовыми розгами, а из разделочного «цеха», где под растянутым меж сосен навесом били поросят, к жертвеннику великого Нишке доставили длинные полосы свиных шкур.

В общем, пороли злодеев так, что мало никому не показалось; да и орали пацаны соответственно – искренне, от сильнейшей боли. Две недели потом ни один не мог ни присесть, ни уснуть на спине. И «погоняла» прилипли к воришкам на долгие годы: «золотоискатели». Так эрзяне оперативно спрофилактировали появление шпаны, которая очень скоро терроризировала бы весь народ.

Не можем удержаться здесь от отступления. Сравните-ка, читатель, угорское воспитание II века новой эры с современным. По всему белу свету прохожие пугливо жмутся ближе к освещенным местам и полицейским мундирам, а изнывающие пацаны так и норовят оскорбить, ударить, обокрасть, поджечь, сломать. Неслучайно в Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии телесные наказания в школах (главным образом порка гибкой тростью, кожаной лентой, удары снятой легкой обувью) были постепенно отменены лишь на протяжении 1987–2003 годов.

Переход от традиционного типа общества к современному (низкая смертность, низкая рождаемость) начался в конце XVIII века в наиболее «продвинутых» странах Западной Европы и к середине XX века охватил всю грамотную часть человечества. Исключением стали самые отсталые регионы Азии, Африки, Латинской Америки.

Причин тому как минимум четыре: распространение эффективной контрацепции, продляющее жизнь развитие медицины, интеллектуальное секулярное просвещение (основные религии запрещают ограничивать рождаемость) и… повсеместное распространение электроприборов.

Насмотришься телевизора, накалякаешься до одури в соцсетях – и баюшки. Господи, какой секс, какие там еще дети?

Впрочем, имеется и в Европе пример поразительной отсталости – западная, галицийская Украина. Индустрии и научных центров там практически нет, работы, соответственно, тоже нет, зато полно мифов о былом величии, взять хотя бы батальон «Нахтигаль» и дивизию СС «Галичина», а заодно героизацию гитлеровских пособников Бандеры и Шухевича. В 2013–14 годах именно «западенская», мающаяся бездельем часть украинской молодежи влилась в ряды нацистского «Правого сектора», став пушечным мясом и карательным органом государственного переворота в Киеве.

Вот уж кого следовало примерно пороть еще в отрочестве.

Невзирая на погоду за окнами.

Глава 7. Соединение разных кровей

Откуда взялось это название – гунны? Наука не предлагает ни одной вразумительной версии. На наш взгляд, финно-уграм сложно было выговаривать «хунну», совершенно чуждое по звучанию мокшанскому, эрзянскому и прочим угорским наречиям: попросту языки во ртах не «поворачивались» нужным образом. Да не суть-то принципиально название. Главное – в другом.

Первыми заметили отличия, как и положено было, мамки да бабки, причем как хунну, так и угрянки. Появившиеся в шатрах и срубах полукровки явно отличались от младенцев из числа чистых хунну и чистых мокшан или эрзян. Новорожденные гунны оказались заметно крупнее, прожорливее, выносливее, находчивее, ловчее, физически сильнее и смекалистей своих «чистопородных» сверстников.

А самое важное – маленькие гунны почти ничем не болели, в то время как в эпоху отсутствия педиатрии всевозможные болезни буквально выкашивали «чистопородную» малышню, что отнюдь не считалось чем-то уникальным. Да и что в младенческой смертности могло быть уникального, если даже в начале XX века православные батюшки сплошь да рядом указывали в приходских книгах в качестве причины смерти ребенка: «От кашля». Иными словами, еще каких-нибудь сто лет назад общедоступные здравоохранение, просвещение, гигиена были настолько убогими, что нельзя было ни уберечь ребенка от инфекции, ни вылечить его.

И еще важный момент. Мудрые православные батюшки недаром требовали, чтобы парни брали в жены девок из удаленных сел: так снижалась вероятность рождения неполноценных детей. Но в орде, которая порой веками практически не контактирует с другими племенами, от инбридинга удержаться очень сложно. То же касается и деревень, разбросанных друг от друга на огромных расстояниях, да к тому же в отсутствие приличных дорог.

Во II веке в затерянной среди чащоб Долине Ручьев произошло массовое соединение абсолютно разных кровей. Брачные узы объединяли, с одной стороны, людей, веками ведущих оседлый образ жизни в лесах, а, с другой стороны, кочевников, веками занимавшихся скотоводством в бескрайних степях да в предгорьях. Поэтому стали появляться на свет люди, очень мало похожие на своих старших «чистопородных» братьев и сестер. Вот только никому и в голову не приходило, что, невообразимо размножившись, новому крепкому народу сужден могучий пассионарный взрыв.

Но вернемся в конец далекого от нас II века новой эры. Другое наблюдение, сделанное женщинами, касалось интересов новоявленных гуннов: и мальчиков, и девочек неудержимо тянуло к оружию и лошадям, абсолютно к любым лошадям и к любому оружию. Когда метисы подрастали настолько, что взрослые позволяли им помахать настоящим мечом, пометать настоящие заершенные дротики, побросать настоящие арканы и пострелять из настоящих луков да арбалетов, эти дни запоминались как сплошное счастье.

«Наследные», потомственные кавалеристы – в седле с трех лет – сила неимоверно грозная, сравните ее хотя бы с казачеством, которое служило подлинной иммунной системой самодержавия. Пехотный пример аналогичного сравнения – янычары, с первых лет жизни воспитывавшиеся исключительно для войны.

Именно мышцам народившихся в финно-угорских лесах полукровок суждено было перекроить политическую карту Европы, изменить ход истории, исказить до неузнаваемости генотипы европейских народов.

Конечно, было бы заблуждением представлять жизнь эрзян, мокшан и примкнувшей к ним массы хунну идиллией беззаботных людей. В длинном переходе из Приаралья пали от усталости и бескормицы большинство овец и коз, которых гнали с собой хунну в качестве основного провианта. Добывать грибы, ягоды и лесную дичь степняки толком не умели, и это было основной причиной нелегких раздумий шаньюя Юйчугяня: чем кормить людей?

Каназор Арсян прекрасно понимал, что имеющегося поросячьего стада для внезапно выросшего народа явно не хватит. Тем более, что массу провианта поглощали свадебные столы: с обеих сторон подрастали девочки и тут же выскакивали замуж. Оставался единственный вариант: уграм предстояло обучить хунну оседлым способам пропитания.

Шаньюй и каназор провели на эту тему серию длительных разговоров тет-а-тет, если не считать толмачей – вихрастого Парамзу или кое-как подстриженного Нуята. Кстати, ежели надеть на него костюм с галстуком и очками, получится вылитый офисный планктон из современной Финляндии. Никаких широченных скул, иссиня-черных шевелюр и узких карих глаз – предки современных финнов практически не пересекались с хунну.

В конце концов предводители договорились об исправлении ситуации. И тут такое началось! С раннего утра и дотемна эрзяне учили дорогих сродников-гостей собирать чернику, крыжовник и землянику, желуди, мед и лещину, вишню, груши и яблоки, а также бортничеству и огородничеству. Хунну осваивали подсечно-огневое земледелие, учились сеять да убирать морковь и свеклу, ячмень и просо, горох и бобы, репу и брюкву, лук и чеснок. Арбалеты пошли в дело для добычи косуль и оленей, лосей и кабанов, глухарей и куропаток, лебедей и аистов.

Соответственно пришлось степным странникам перенять и меню угров. С маслом или молоком ели толстенные блины, мясо измельчали на начинку для пирогов, пили бражку да ритуальную пуре (не путать с пюре!) из смеси ячменя, меда и хмеля, которой сбрызгивали священные камни, дабы умилостивить богов. Непросто далась такая резкая перемена пищевой традиции кочевникам, которые веками ели почти одно лишь жареное на вертелах мясо: увы и ах…

Готовя пищу детям и мужьям, женщины-хунну не забывали о поросятах, изготавливая толкушками в корытах кормовые смеси. Одновременно степные женщины и мужчины учились пасти, благо были всеядны; по мере взросления обучали этому нехитрому занятию и ребятишек, чтобы высвободить старших членов семьи для более трудных дел. К тому же следовало приглядывать за курами, утками, гусями. А рыбная ловля? Уж этим-то мастерством хунну сызмальства не владели, даже о нем не слыхивали.

В общем, с одной стороны, эрзяне стали пользоваться для охоты мощным оружием хунну, а некоторые даже перебирались из деревянных домов в шатры: как правило, муж-хунну ставил шатер для своих угорских жен. С другой стороны, подрастающие гунны и взрослые хунну вели жизнь земледельцев, охотников, рыбаков и собирателей. А заодно заготавливали на полянах сено для лошадей и верблюдов, которые самостоятельно не умеют прокормиться в заснеженном лесу. Даже приготовление медовухи и кваса освоили степные пришельцы, пельмени научились лепить да запасать на зиму.

Неудивительно, что седую голову шаньюя Юйчугяня то и дело одолевали назойливые мысли. Отказ от привычного кочевого образа жизни представлялся ему слишком высокой платой за выживание с помощью тяжкого каждодневного труда. Степняки привыкли, мягко говоря, к несколько иным отношениям со временем.

Поэтому при первой же возможности шаньюй брал с собой пару десятков отборных воинов, Нуята или Парамзу в качестве толмача и наведывался то в одну, то в другую угорскую деревню.

Там Юйчугянь собирал стариков и беседовал с ними о… географии.

На цвет неба старый предводитель хунну не обращал при том никакого внимания.

Глава 8. Отречение от разума

В угорских поселениях предводителя хунну интересовало все, что находится на севере, востоке и западе. О юге шаньюй знал сам не понаслышке. ВI веке новой эры хунну обрели, казалось, новую родину – близ Аральского моря (ныне юг Казахстана), за 4000 километров от Ордоса – родной степи, образованной грандиозной излучиной Желтой реки, Хуанхэ. Там-то, в одном из стойбищ на берегу Аму-Дарьи, и поселилась пришедшая из Забайкалья семья будущего вождя Юйчугяня. Но даже отсюда хунну грабили Великий Шелковый путь, чем сильно мешали китайцам.

Увы, вскоре ряд сокрушительных поражений от хэшоу, как с легкой руки основателя китайской империи Цинь Ши хуанди стали называть самих себя китайцы («хэшоу» по-китайски «черноголовые»), вынудил основную массу кочевников свернуть шатры: рассерженные черноголовые вторично лишили хунну родины. Правда, часть хунну признала власть китайского императора и обязалась охранять Китай подобно тому, как «варварские» племена стерегли границы Римской империи. Однако основная масса народа двинулась краем пустыни к Каспийскому морю, но в итоге достигла владений мокши и эрзи.

К востоку, по дружному утверждению угорских стариков, высились страшные горы – Урал, грозящий холодом и бескормицей. На севере хотя и не было гор, царила – и чем дальше, тем сильнее, – ледяная тайга, также гарантировавшая отсутствие корма для лошадей, верблюдов и баранов.

Оставался юго-запад, куда то и дело старый Юйчугянь обращал свой взор: там раскинулась Великая степь. Правда, по Великой степи кочевали многочисленные орды прочих кипчаков, но шаньюй не сомневался, что в бою с хунну они будут разгромлены без труда. Как-никак, перенятым у китайцев вооружением похвастать было больше некому. Однако затевать сейчас поход в Великую степь также было не с кем, поскольку из каждого шатра неслись младенческие писк и лепет. Мало того, все женщины – и хунну, и эрзянки – постоянно ходили беременными. Рецепт существовал один-единственный: набраться терпения и ждать, когда вырастут гунны.

Зато шаньюй позаботился о том, чтобы у будущего великого воинства было вдосталь оружия. В Долине Ручьев старик открыл огромную оружейную мастерскую, а чиряз Арсян позаботился о поставках сырья, – в основном железных чурок и крепчайшей пеньки для арканов. Ремонтировать же табуны время еще не пришло, поскольку дальние походы предстояли в неопределенном будущем.

«Может, и не доживу, – печалился про себя шаньюй Юйчугянь. – Скорее всего, не доживу…»

Но как же там чувствуют себя наши друзья – юная семья эрзянина Латкая и хунну Джохи? Кое-как выучились они общаться на смеси эрзянского и хуннского языков, сами не предполагая, что вместе с другими смешанными угро-хуннскими парами вносят существенную лепту в становление абсолютно нового для человечества – гуннского! – языка.

Впрочем, лингвистические штудии занимали Латкая менее всего на свете. Более всего желал он при первой же возможности сближения со своей хорошенькой скуластой женой, которая терпеливо поправляла его неумелые ласки. Бедный парень даже понятия не имел, где расположен орган главного женского наслаждения, зато уж себя-то, любимого, ублажал на славу Однако и юная Джоха в своей скудной супружеской постели получала удовольствие, хотя и с некоторыми «но».

Если конопатый Латкай, лежа с женой на циновке, не слезал с седьмого неба, конвульсируя от счастья, то Джохе мечталось несколько иное будущее. Она вовсе не желала всю жизнь провести в срубном домике, рожая детей и готовя корма животным. Молодой женщине грезился ажурный дворец и царский сын – принц! – в качестве законного супруга.

Так или иначе, но Долина Ручьев – будущее Атяшево – благодаря визиту хунну превратилась в подлинный оазис любви.

Независимо от погоды.

Глава 9. На пороге адюльтера

Со смешанным чувством гордости и тоски шаньюй Юйчугянь посматривал на игровые ристалища подрастающих гуннов. Ему, опытному военачальнику, было очевидно, что из них вырастут великолепные воины. Но даже если Юйчугянь доживет до этого счастливого времени, то будет слишком стар, чтобы лично возглавить поход на юго-запад – в Великую степь.

Однажды, удобно устроившись полулежа на своей повозке, шаньюй увидел такое, от чего екнуло закаленное сердце. Его замужняя дочь, держа за руку сына – первого на свете гунна! – Тумая, прогуливалась мимо стойбища хунну в сопровождении одного из выпоротых «золотоискателей». Юйчугянь сразу припомнил, что этот мальчик был единственным, кто не испустил ни крика во время прилюдной расправы над бандой искателей сокровищ: только зубами скрипел от боли.

Упоротый и… упорный!

Джоха была одета по-эрзянски: верхняя распашная холщовая рубаха напоминала тунику, которая сшивалась из двух полотнищ, перегибавшихся пополам. То была праздничная рубаха, на что указывала богатая вышивка в восемь полос. Поверх рубахи был надет передник, подвязанный внизу на животе так, чтобы закрыть прореху на подоле. Ворот рубахи был сколот особой фибулой – овальной пряжкой из толстой проволоки, к которой снизу крепились, прикрывая глубокое декольте, подвески из цепочек с монетами, раковинами каури, пуговицами и прочей древней бижутерией.

Не забыла Джоха и о набедренном украшении поверх рубахи – пулае, без которого нельзя ни предстать перед мужчинами, ни заниматься полевыми работами, даже косить. Голову дочери Юйчугяня украшало однорогое, слегка загнутое вперед панго из холста, обшитого красной шерстяной тканью, декорированной узорами из блесток и бисера. Из-под рубахи на лапти спускались праздничные красные порты.

Отец понял, что прогулка неслучайна и что Джохе приятно общение с юным злодеем. «Так недалеко и до греха, – мелькнуло в голове. – Пока Латкай честно пасет поросят, его расфуфыренная жена бродит, не таясь, с ухажером. Еще и едва научившегося ходить сыночка взяла впридачу, чтоб прикрываться им, будто щитом. Чего же дочке не хватает в браке? Неужели этот Латкай слаб в постели?..»

Заприметив отца, Джоха приветливо помахала ему рукой, чертыхнувшись про себя: больше нечем заняться старику, кроме как вынюхивать да высматривать!

«Надо будет поговорить с ней обо всем откровенно», – подумал старый хунну.

«Наверняка он станет донимать меня своими дурацкими расспросами, – подумала его дочь. – Ха-ха, так я и сказала ему правду: пока Латкай честно пасет поросят, мне хочется, хочется, хочется…»

Впрочем, Юйчугянь не был столь наивен, что верил в эффективность задуманного разговора с дочерью. Слишком хорошо он знал своего младшего ребенка – дочь младшей жены своей Толавы, названной так в честь хуннского божества огня. Лучшего имени придумать было сложно: не баба – огонь!

Некогда Юйчугяню дважды даже пришлось поколотить Толаву за то, что усиленно стреляет глазками, а на пирах норовит прижаться поближе к одному из «полевых командиров». Поэтому еще одна мысль пришла в седую голову шаньюя. Ненавистного «золотоискателя» следовало убрать из деревни как можно дальше: с глаз долой, из сердца вон.

Старый хунну решил сегодня же переговорить на эту тему с каназором Арсяном. Оба вождя уже слегка научились обходиться без переводчиков, так что о задуманном будут знать только они и никто более. А что? Пускай каназор отправит любвеобильного «золотоискателя» на дальние рыбные ловли, откуда мужчины Долины Ручьев не возвращаются месяцами.

«Этот балбес, может, и вовсе не вернется, – прикидывал старый хунну Юйчугянь. – Долина Ручьев будет только благодарна хунну за избавление от быстро подрастающего бандита и соблазнителя».

Однажды звездной ночью спящему злодею привяжут к ногам пудовый камень, да и вытолкнут из рыбацкой лодки. Как говорили еще в аральском детстве шаньюя, «нет человека, и нет проблемы». Правда, не знал мудрый старик, что Бендзея (жена эрзянина Мельцета) уже поделилась с подружкой Джохой секретом женского наслаждения. Секрет был немедленно проверен с Латкаем, и реальность превзошла все ожидания. Теперь даже в отсутствие супруга страстное желание обуревало Джохой.

Так или иначе, но уже на следующий день стойкий «золотоискатель» налегал на весло то слева, то справа однодревка, мимо неслись берега Суры, впереди поджидали рыбные плесы, а напротив в лодке мирно сидели двое молодых хунну, посланных шаньюем. С исполнением его приказа решили не тянуть – на ближайшей ночевке дело будет слажено.

– Великий покровитель войн Мурдук поможет нам, – невозмутимо проговорил один бронозоволикий убийца.

– Да, Мурдук не знает пощады, – столь же невозмутимо отвечала другая бронзовая голова.

Тут тайные палачи рассмеялись, отчего узкие глаза их превратились в едва заметные щелочки.

Даже если бы приговоренный «золотоискатель» понимал язык хунну, то все равно не уразумел бы этого обмена фразами. Думая о предстоящих утехах с Джохой и другими своими подружками, он честно перемалывал веслом сурские воды, исходя из логичного, в общем-то, предположения: «Раньше начнем ловлю, раньше и закончим, после чего пустимся в обратный путь на крыльях любви…»

Но, как говаривали древние, логика предполагает. А боги располагают.

И богам совершенно неважно, кучевые облака на небосводе либо перистые. А может, и темные грозовые тучи?

Да какая разница?

Глава 10. Небесный колокол

То, что происходило в Атяшеве, пока еще называемом Долиной Ручьев, творилось по всем местам расселения мокши, эрзя и других угорских народов: с ними бурно перемешивались пришлые хунну. В результате этих освященных языческими богами, включая воинственного Мурдука, браков нарождались гунны. Вместе с числом этих новых во Вселенной людей стремительно росли конские да верблюжьи табуны, поголовье поросят и мелкого рогатого скота.

Тем временем ушли с нашей бренной земли все те, кто еще помнил первую историческую встречу хунну и угров во II веке. Кинулись в объятия всесильного Нишке каназор Арсян и его одноногий, мужественный шаман Радай; голубое небо Тенгри распахнуло врата своего рая для шаньюя Юйчугяня вместе с верными его шаманами Сэпгэ и Сарюн. Оставив многочисленное потомство гуннов, покинули наш свет даже Латкай и Джоха, Мельцет и Бендзея. Не стало и Ояна, который поначалу женился на своей первой девушке Гарме, а затем еще на двух молоденьких девчонках, создав таким образом целый гарем, которым, впрочем, по праву недалекого родства с Ояном повелевала именно Гарма.

Перемешивались и религиозные культы обоих обособленных прежде этносов, порождая синкретическую религию хунну и угров. Их дети верили уже одновременно в эрзянского Нишке, мокшанского Шкая и хуннского Тенгри-хана, а порой и отождествляли их в лице единого всевидящего и отвечающего за все и вся Господа.

Шаманы с обеих сторон поначалу возражали, но вскоре успокоились, когда убедились, что религиозный синкретизм мощно укрепляет молодой, едва нарождающийся на свет белый народ. Еще более шаманы прониклись доверием друг к другу, когда выяснили, что используют одни и те же «растения силы», отделяют от своих спящих тел астральных двойников и блуждают по всем трем мирам – нижнему, среднему и верхнему, дабы выяснить волю богов.

Мчался на всех парах III век, и гуннам грезились дальние походы да блистательные победы предков-хунну над известными и неизвестными племенами, о которых рассказывали теперь не очевидцы, но лишь предания, бережно передававшиеся из поколения в поколение.

Наконец человечество, само о том еще не подозревая, вкатилось, говоря современным языком, в IV век (летосчисление у разных народов было различным, счет от Рождества Христова еще не распространился). Десятилетие шло за десятилетием, и агрессивность гуннов неудержимо росла: тихая земледельческая жизнь прискучила еще их праотцам. А между тем шаньюй Юйчугянь ясно заповедал волю богов – направление будущих вооруженных экспедиций.

«Двести лет прожили они в соседстве, и когда наступила пора дальних походов, на Европу двинулись не хунну и угры, а потомки и тех, и других, – гунны, превратившиеся в особый этнос», – припечатывает историк Лев Гумилев в книге «Тысячелетие вокруг Каспия» (1991).

Начали с разведки боем. Еще в 354 году самые нетерпеливые гунны отправились из ставшего родным Поволжья через населенную сарматами Великую Степь, иначе называвшуюся Скифией. Там-то и наткнулись гунны на одно из сарматских племен – ираноязычных аланов, которые кочевали в кавказских предгорьях да по берегам Азовского моря.

Подобно всем сарматам, аланы были отнюдь неслабыми бойцами, но с подобной напастью столкнулись впервые. Укрытые кольчугами всадники на покрытых невиданными кольчугами лошадях, не сбавляя темпа бешеной скачки, без промаха лупили из своих ужасных луков, и предводители аланов к собственному же счастью быстро сообразили, что сопротивление бесполезно.

Пришлось подчиниться силе. Аланы образовали с гуннами военный союз и наградили непрошенных гостей на прощание щедрыми подарками, в число которых вошло немалое количество горбоносых аланских красавиц, рыдающих от расставания с родным племенем.

Доклад разведчиков о первом успехе не на шутку заставил задуматься тогдашнего гуннского вождя Янчина, обосновавшегося по сложившейся с легкой руки Юйчугяня традиции в Долине Ручьев – будущем Атяшеве. Мудрый старик Янчин, прямой потомок первого гунна Тумая, догадывался, что для дальнейшего продвижения на перенаселенный Запад гуннов попросту недостаточно.

Для подтверждения своего мнения шаньюй Янчин решил посоветоваться с Силами небесными. Собрав целый отряд лучших шаманов из числа гуннов, эрзи и мокши, он под усиленной охраной отправил их на Бугры, расположенные в двадцати пяти ли западнее Долины Ручьев. Употребив положенное количество галлюциногенных грибов и щедро подпитавшись энергией Земли, шаманы проползли через известный читателю лаз в недра Бугров, где приняли позы крепко спящих людей.

Тем временем астральные тела ясновидящих вовсе не дремали, но посещали нижний, средний и верхний миры. Когда астральные скитальцы предстали наконец пред ясным взором вождя, то оказались едиными в оценке ситуации:

– Необходимо выждать еще лет двадцать, чтобы выросли новые многочисленные поколения гуннов.

– Хорошо, тогда разнесите людям волю Богов, – многозначительно помолчав, молвил шаньюй Янчин. – Всем велено плодиться и размножаться, размножаться и плодиться. Холостым мужчинам, которым исполнилось шестнадцать лет, предписываю срочно жениться. Воинам, у которых лишь одна супруга, взять в шатер по второй супруге. А если у кого-то уже имеются две супруги, перейти к троеженству.

И что вы думаете? В результате дальнейшие походы действительно были отложены ровно на двадцать лет. Излишне говорить, что превращение гуннских шатров и угорских срубов в целые гаремы вынудило старых жен лопаться от ревности да лить крокодиловы слезы. Но мужская часть народа от души приветствовала вдруг подвернувшееся законное разнообразие половой жизни.

Приказ шаньюя быстро внедрялся в жизнь. Поскольку чернооких аланских девушек на всех, конечно, не хватило, замуж отправились даже отнюдь не красавицы – те гуннки и мордовки, которые прежде не притягивали мужских взоров. Повсюду гремели свадьбы, а ночами над стойбищами и деревнями до первых петухов разносились сладкие стоны, неудержимые вскрики и насыщающееся рычание любви.

Но в точно указанный шаманами срок, то есть в 375 году по нашему летосчислению, словно пробил невидимый колокол, и с небес прозвучала команда: «Вперед!». Из мордовских лесов потянулись родовые орды – одна за другой. В ходе дальнейшей миграции гуннов с примкнувшими к ним уграми (особенно с эрзей и мокшей) в юго-западном направлении и повторного покорения ими слабо оформленного государства аланов сформировалась огромная Гунния с населением в несколько миллионов человек, включая полмиллиона воинов.

К концу 375-го Гунния уже простиралась от Поволжья до Причерноморья. Невообразимая орда, пыль от которой закрывала солнце, неудержимо надвигалась на границы Римской империи. То и дело в гуннскую орду вливались сарматские и славянские племена. На глазах изумленных современников рождалось то, что позднее назовут Великим переселением народов. Причерноморские славяне при подходе гуннов с аланами в страшной спешке оставляли свои поселки и искали спасения в глухих чащобах и болотах Полесья, как исстари называется область на стыке современных Украины и Белоруссии.

В относительной безопасности еще чувствовали себя остготы, проживавшие в степях Приазовья и Тавриде между Днепром и Доном. Однако именно там, на берегах Понта Эвксинского, гунны наголову разбили многочисленных остготов почитавшегося удачливым полководцем конунга Германариха, после чего вторглись в Дакию и Паннонию, – дунайские провинции Великого Рима. Сплошь и рядом противник бежал прочь лишь от одного вида верблюдов – и двугорбые азиатские бактрианы, и одногорбые африканские дромедары здесь были диковинками.

На страшном примере остготов их западные соплеменники вестготы в наступившем 376 году отправили посольство с пышным дарами в Константинополь – проситься под крыло Римской империи, дабы укрыться от гуннской неудержимости под защитой стойких ромейских ауксилиев.

Эти мобильные пехотные части пришли на смену неповоротливым легионам после замены эпохи принципата эпохой домината в конце III века новой эры.

И вновь-таки не имело никакого значения, ненастье ли стояло на лазах из землянок либо за слюдяными окошками редких изб.

Глава 11. Гаремная беда

Римский император Валент позволил вестготам заниматься земледелием и поставлять вспомогательные отряды в армию. Однако коррупция чиновников в поздней империи приняла такой размах, что разоренные поборами вестготы стали продавать своих детей в рабство на золотые солиды. Но в 378 году терпение лопнуло: вестготы восстали и под Адрианополем во Фракии вдребезги разгромили войска Валента.

Лишь в начале 390-х годов император Феодосий I замирил вестготов, однако его сыновья Гонорий и Аркадий рассорились до того, что один стал править Восточной частью империи, а другой – Западной частью империи. Великое государство навсегда распалось, за что следует благодарить гуннов с их мордовскими и аланскими союзниками.

Между тем готы совершенно справедливо ненавидели гуннов. И дело тут не только в том, что приход неисчислимых ратей с востока разрушил до основания мирную и размеренную жизнь. Готы были первыми германцами, которые буквально за сто лет до прихода кочевых орд приняли христианство.

Тогда, в IV веке новой эры, эта религия арианского толка стало очень популярной среди готов. Проповедник Вульфила (ок. 311–381 или 383) перевел на готский язык почти всю Библию, и громадные толпы германцев собирались послушать его комментарии к священной книге. В конце концов готы избрали Вульфилу своим епископом. Его перевод Книги книг стал одновременно и самым ранним литературным памятником на древнегерманском языке, и старейшим письменным обратным переводом с древнегерманского.

В итоге столкновения гуннов, аланов и мордвы с германцами и римлянами было густо окрашено конфессиональной составляющей: язычники яростно бились с единобожниками. Неслучайно христиане прозовут Этцеля (одно из имен Аттилы у германцев, другая распространенная германизированная форма имени «Аттила» – Атли) Бичом или Гневом Божьим. Естественно, это произойдет тогда, когда Аттила появится на исторической сцене; до начала русской христианизации мордовского населения в XVII веке останется, как видим, гораздо свыше тысячи лет.

В 376 году отомстить и вернуть утраченные земли попытался новый конунг остготов Витимир-Винитарий, ставший преемником конунга Германариха, сложившего голову в битве с гуннами. Правда, атаковать этих ужасных гуннов реваншисту Витимиру было страшно, и он обрушился на их союзников славян-антов – даром, что Витимир означает «Витимир, победитель венедов». Как известно, венедами античные авторы – греческие и римские – называли древних славян, восточную часть которых составляли анты.

Поскольку остготы к этому времени уже были христианами, Витимир решил применить древнеримскую казнь – распятие, уже, впрочем, отмененное римским императором Константином, который и сделал христианство государственной религией Великого Рима. Вождь антов Боэз вместе со своими сыновьями и 70 своими старейшинами были распяты. Но тут подоспели гунны, и пришлось принимать неизбежный бой уже с ними.

Гунны были куда как круче тогдашних антов: войско Витимира вместе с ним самим было изрублено в мелкое крошево, и рассказы об этой страшной расправе поскакали на запад по Европе гораздо быстрее гуннских лошадей. Выжившие в рубке остготы частью убежали в лагерь вестготов на берегах Днепро-Днестровского междуречья, а частью на коленях испросили себе жизнь у гуннов.

И что же? Те оставили недобитков проживать на прежних местах – по берегам Черного моря. Благородство «народа всадников», как германцы и римляне вслед за аланами прозвали свирепых гуннов, простиралось настолько далеко, что наиболее талантливых остготских полководцев они принимали в свои ряды и брали в свои походы, несмотря на разницу вероисповеданий.

Ну, а лучшие остготские женщины попадали в гаремы гуннов, что вовсе не радовало их официальных супруг. Предусмотрительные воины даже возили за собой в обозах пустые повозки для будущих наложниц. Вид гулко трясущихся на камнях да кочках пустых транспортных средств приводил в бешенство и уныние законных жен. Да-да, вот так сразу: и в бешенство, и в уныние.

В наши «цивилизованные» дни все в принципе осталось по-прежнему, хотя место гужевых повозок заняли, конечно, автомобили, а вместо общих шатров используются квартиры приятелей, пустующие родительские дачи, снятые на час или на ночь гостиничные номера.

Но, допустим, мужчина решил угомониться: спутница жизни найдена. Женившись, он внезапно осознает, что ничего не изменилось: его по-прежнему тянет ко всем миловидным особам. В норме молодой мужчина хочет всех красоток на свете – как до свадьбы, так и после. Движущей силой, «горючим» этого желания выступает чисто человеческая энергия, «голое» либидо – без инстинкта самосохранения (свойственного в норме всем живым существам). В итоге молодой муж обзаводится любовницей, а часто и не одной.

Измены приводят к мукам ревности, интригам, скандалам и разводам, однако неверность вовсе не является свидетельством того, что супруг разлюбил жену, – любовь здесь вообще ни при чем. Повышенная похотливость заложена в мужской натуре: всякий гетеросексуальный мужчина – бабник. Едва удовлетворив свое желание, он уже посматривает «налево». Заприметив очередную «симпатульку», похотливец спешит ее обольстить.

В качестве выхода из ситуации ислам и популярная в США мормонская ветвь христианства предложили многоженство, зародившееся во тьме веков у множества народов. Увы, оно чересчур порабощает женщину, недаром в США полигинию запретили еще в 1882 году, и мормонские гаремы в наши дни существуют нелегально.

Борьба за внимание супруга во многих гаремах превращается в стремление получше ублажать главу семейства, дабы стать его любимой женой. Тут уж о собственном удовлетворении женщине и задумываться некогда: все ее психические силы и внешние чары нацелены лишь на то, чтобы переиграть могущественных соперниц, таких же по статусу супруг. Массовая женская аноргазмия – яркий след мутного гаремного прошлого человечества.

Обстановка в гаремах – сущий кошмар. Жены яростно конкурируют за внимание «своего единственного», и эта конкуренция перебрасывается на детей: разумеется, чем больше любит мужчина женщину, тем сильнее он должен любить и своих отпрысков от нее. Самые ужасные гаремы – в царских и прочих династических домах.

«Причина слабости восточных династий всюду одна и та же: это – дурной семейный строй, полигамия, – назидает французский историк Эрнест Ренан. – Крайне ослабляя связь между отцом и сыном и поселяя во дворце страшное соперничество, полигамия делает невозможным тот регулярный переход престола от одного представителя мужского пола к другому, от старшего к старшему… Эта среда молодых и здоровых юношей, не сдерживаемых никакими нравственным авторитетом, была как бы грозовой атмосферой, в которой зарождались и приводились к развязке мрачные трагедии. Следствием восточной полигамии является в семье преобладающая роль матери…».

Вспомним хотя бы, как враждовали сыновья царя Давида; в конце концов сын Соломон от Вирсавии, дабы удержаться на престоле с сомнительными правами на него (Соломон был одним из младших сыновей Давида), вынужден был попросту уничтожить своих братьев (начиная с Адонии) от других матерей. Еще ранее, в доцарский период, семьдесят сыновей героя Эпохи судей Гедеона после его смерти перебили друг друга в борьбе за власть.

В конце IV века появились на свет сыновья знатного гунна Мундзука от разных матерей – старший Бледа (дата рождения неизвестна) и младший Аттила (родился примерно в 395 году). Мундзук приходился братом гуннскому шаньюю Рутиле, то есть был своего рода великим князем, как в России величали брата императора. Другим шаньюем-соправителем стал Октар, также брат Рутилы.

Свое детство гуннские аристократы Бледа и Аттила провели в Паннонии – латинской провинции, в которой слабеющая Римская империя позволила поселиться гуннам после того, как те в конце IV века взломали пограничные укрепления. Столицей Паннонии (там нынче в основном располагается Венгрия) считался Карнунт, где и получали свои первые жизненные навыки маленькие принцы.

В то время две огромные империи, Римская и Гуннская имели длинную общую границу. Ситуация очень напоминает конец 1930-х и самое начало 1940-х годов, когда так же вот граничили СССР и Германия, обреченные беспощадно терзать друг друга на протяжении четырех лет страшной войны.

Втихаря точа друг на друга зубы, гуннские шаньюи и римские императоры старались до поры до времени сохранять видимость добрых отношений. Для гарантии длительного и прочного мира стороны обменялись посольствами и почетными заложниками, в число которых обычно попадали сыновья аристократии. Таким вот образом в 405 году представитель римской знати 15-летний Флавий Аэций в компании прочих высокородных тинейджеров прибыл в паннонский административный центр Карнунт.

Как правило, в тамошней погоде царила та же мягкая лепота, что и в самой Италии, – откуда есмь пошла земля римская.

Глава 12. Дипломатическая разведка

Отношения между двумя империями в этот период казались почти идиллическими, например, в 408 году именно гунны во главе с Улдином спасли Рим от нашествия вестготов на Италию, учинив им страшный разгром в битве под Флоренцией. За это гуннский военачальник был официально титулован «Покровителем Рима».

Аэция распределили в свиту 10-летнего принца Аттилы, поэтому именно Аэций снабдил будущего грозу Европы начатками античной премудрости. В свою очередь, Аэций за несколько лет изучил культуру и шаманизм гуннов, а главное – устройство их армии, ее вооружение, принципы ведения боевых действий.

Наконец наступил черед и пятилетней римской стажировки самого Аттилы. В «вечном городе» знакомство с Флавием Аэцием переросло в крепкую дружбу, хотя и со многими другими молодыми римлянами у Аттилы сложились приятельские отношения. Кто знал, чем обернутся спустя годы эти юношеские контакты…

«Он искал компетентных специалистов, которые будут ему полезны, когда он станет царем гуннов Паннонии, а затем – императором всех гуннов, – описывает римский период Аттилы французская писательница Мишель Луа в книге “Аттила – мой друг. Вспоминания Аэция” (Париж, 1997). – Он интересовался не только нравами и обычаями римлян, но больше – историей Рима и Византии, изучал прошлое и думал о будущем… Несмотря на то, что был очень молод (Аттила жил в Риме с 13 до 17 лет. —Е.М., А.Ч.), он постепенно понял, чего ждали от гуннов и чего боялись обе римские империи. Он оценил силу, богатство и славу Рима. Он увидел его слабые стороны: роскошь, коррупцию, глупость и безмерную гордость. За очень короткое время он взвесил, чего стоят правившие в это время римские императоры, чего стоят их слова и заявления».

Одним из важнейших достижений учебы в Риме, конечно, было изучение гуннским принцем латинского языка, без чего в ту пору человек не мог считаться хоть чуточку образованным. Даже так называемые федераты – в основном германцы, которым римляне позволяли селиться в своих провинциях для обработки земли, – пытались при случае овладеть латынью. Так и говорили крестьяне на своеобразном пиджине – жуткой смеси «языка международного общения» и своего собственно «исконного» германского наречия.

Вскоре Аттилов дядя Рутила, которого римляне называли «АС25@5==Км?@028В5;ем» 4С=09А:8Е ЗС==>2 по имени Руа, решил устроить племяннику Аттиле своего рода производственную практику. Юноше было поручено отправиться 2 &5=B@0;L=CN 2@>?С, чтобы разузнать – ни много ни мало – намерения византийского владыки $5>4>А8я II.

Рутила подозревал, что константинопольский император попытается избавиться от гуннов силами германских федератов, располагавшихся в соседних с Паннонией провинциях. А что? Остготы и вестготы вполне могли ударить с востока и севера, а уж с юга гуннов атаковали бы войска самой Восточной Римской империи. И это несмотря на то, что официально гунны считались союзниками Константинополя, а империя выплачивала им дань в виде жалованья за охрану границ и поставку эскадронов в римскую кавалерию.

Впрочем, геополитическое вероломство за 1600 лет не вышло из употребления. Достаточно хотя бы вспомнить упорное продвижение НАТО к границам обкорнанной 1991 годом России, а также поддержку странами НАТО и Персидского залива свержения Мубарака в Египте, Бен-Али в Тунисе, Каддафи в Ливии, Салеха в Йемене, переворот на Украине и так далее.

Семнадцатилетний Аттила блестяще справился с поручением. Мигом сориентировавшись в «высокий европейский политик», он подтвердил дядины опасения: $5>4>А8й II задабривал германцев полновесными солнцами (масса 4,55 грамма), их половинками семисами и их третями тремиссами – монетами из чистого золота. Рутила усилил таможенный контроль, и скоро на границе попались византийские гонцы, направлявшиеся к германцам с полными сумками золота.

По дядиному приказу Аттила сообщил о происходящем своему другу Флавию Аэцию, а тот – императору $5>4>А8ю. Впрочем, император в силу малолетства (а он родился в 401 году) в 412 году мало что мог изменить, поскольку реальную власть сосредоточил в своих руках префект претория Анфимий. Да и взрослый $5>4>А8й II никогда не был самостоятельным – решения за него принимали сначала старшая сестра Пульхерия, затем жена Евдокия, позже – евнух Хрисафий.

Тут уж Рутила окончательно убедился, что именно младший племянник ВВ8;а, но никак не старший племянник Бледа, достоин возглавлять гуннов. Кстати, подолгу общаясь с ромеями, молодой ВВ8;а силился постичь азы христианства, чтобы понять: как можно существовать на белом свете без шаманов, выступавшими связующей силой между людьми и богами.

– Вот ты молишься своему Иисусу, бьешь ему поклоны, просишь даровать тебе победы и богатства, – спросил как-то Аттила, будучи на досуге в римском доме Флавия Аэция. – Но слышишь ли ты, что Он тебе отвечает? Чувствуешь ли ты, друг мой Аэций, куда и как Он тебя направляет?

Римский аристократ, отнюдь не увлеченный религией, отвечал:

– Мой триединый Бог слышит и видит все происходящее. А его направляющую силу каждый из христиан ощущает сам в себе. Ответы Святой Троицы я могу получать самостоятельно, но большинству требуется помощь посредника – священника. Если мои действия оборачиваются военным поражением и бедностью, значит, кто-то из нас ошибся: либо я сам, либо мой епископ. Но скажи, любезный мой Аттила, разве шаманы твоего народа никогда не ошибаются? Иными словами, точно ли передают они волю Богов?

Молодой гунн пожал плечами:

– Конечно, и шаманы порой ошибаются, ведь они могут неправильно понять Бога или неверно передать нам его слова. Поэтому верховным шаманом гунны всегда провозглашают только того, кто никогда не ошибался. Но погоди-ка, Аэций. До христианства римляне верили во множество богов, и посредниками между ними и людьми выступали жрецы и жрицы. Каким образом они общались с богами? Можно ли называть их шаманами?

– Нет, конечно, – отрицательно покачал головой Аэций. – Жрецы не уходили в иные миры, а трактовали волю богов так, как это было выгодно самом жрецам.

– Похоже, наши шаманы куда более умелые и честные люди, чем ваши отброшенные за полной ненадобностью жрецы! – воскликнул Аттила, подытоживая непростую теологическую беседу с другом. – Должно быть, благодаря лживым жрецам римляне и разочаровались в старых богах, не правда ли?

Но хитрый ромей ответил вопросом на вопрос:

– Скажи-ка, Аттила, дружище, а неуклонное продвижение гуннов на Запад тоже напророчествовали ваши шаманы?

– Ты попал в самую точку, лучший из римлян! – откровенно откликнулся подросток Аттила. – Вот уже четыреста лет мой народ следует предначертаниям Бугров, как мы называем парные вершины из белого камня, которые встречаем в лесах и степях. Мои предки советовались с Буграми в Забайкалье, на Алтае, в Приаралье, в Поволжье, в Тавриде, даже в Паннонии. И отовсюду шаманы приносили приказ Богов двигаться на Запад. Едва в Приаралье мои предки ослушались этой воли и развернулись к югу, как были разгромлены китайцами и вынуждены были с позором убраться оттуда!

Тут уж не веривший ни в бога, ни в черта Флавий Аэций заинтересовался не на шутку:

– Ты своими-то глазами хоть раз видел эти самые Бугры?

– Еще нет, – развел руками Аттила. – Но уверен, что для этого у меня еще есть время. Я обязательно открою новые Бугры и побываю на всех уже известных!.. А пока поведай-ка, Аэций, то, что ты планировал рассказать мне сегодняшним вечером.

Римлянин усмехнулся:

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Давай допьем это прекрасное вино и отправимся прямо в ближайший лупанарий. Если верить Светонию, именно в нем любила предаваться утехам Мессалина. Уже как раз смеркается, и пора надеть плащи с капюшонами. Держи!

Поймав брошенный Аэцием плащ, Аттила с видимым неудовольствием облачился в «ночную кукушку»: знатного гунна не слишком-то прельщала перспектива обладания продажной женщиной – «волчицей», как называли проституток в римских городах.

– А можем ли мы осмотреть лупанар и уйти оттуда прочь безо всей этой мерзости? – наивно поинтересовался он у хозяина. – Ну, побываем там просто как в музее, а?

Миновав почтительно застывших рабов, молодые люди выбрались на стремительно темнеющую улочку.

– О, да ты, я вижу, влюблен, – рассмеялся из-под капюшона проницательный Аэций. – Но поверь, у римлян связь с проституткой не считается изменой, и твое сверхчувствительное сердце сможет спасть спокойно.

– Ты прав, мой друг, в Паннонии меня ждет возлюбленная остготка, дочь одного из перешедших на нашу сторону полководцев, – приоткрыл Аттила сокровенный тайничок своей души. – Но мой дядя Рутила считает меня слишком юным для уз отринутого вами божества Гименея и не дает согласия на женитьбу.

Молодые люди быстро шагали по мощенной мостовой, которая в столь позднее время была почти пуста.

– Ругила – умнейший человек, – кивнул Флавий Аэций. – Дело ведь не только в твоей юности, но еще и в том, что Рим, как у нас говорится, не платит предателям. Все твое окружение вечно будет помнить, что ты живешь с дочерью того, кто предал. А единожды предав, несложно сделать это и во второй, и в третий раз… Кстати, вот мы и пришли, это тот самый лупанар, где Мессалина воплощала в жизнь свои эротические затеи. Видишь неприметную дверку?

Наблюдательный Аттила остановился, смахнул с головы остроконечный капюшон «ночной кукушки» и присел на корточки:

– Я вижу не только дверь, в которую можно протиснуться разве что согнувшись в три погибели. На брусчатке мостовой выбиты символы мужского достоинства в виде стрелок, ведущих ко входу в лупанар. Тут проложен целый маршрут!

Что ж, чему быть, того не миновать… Забравшись в лупанарий, друзья первым делом увидели в пламени свечей пожилую женщину со следами былой красоты. Женщина полулежала за низеньким столиком; позади нее вглубь здания вел узкий коридорчик с дверьми слева и справа.

– Лови два спинтрия, красавица, – швырнул на столик два жетона Аэций, смахивая с головы капюшон «ночной кукушки». – Как видишь, нам нужны две лучшие девушки из твоей богатой коллекции…

Спинтрии в Риме появились после того, как император Калигула обложил проституцию налогом. На каждом спинтрии чеканилось с одной стороны что-либо непристойное (обычно коитус мужчины и женщины), а с другой стороны – цифры. Меняя спинтрии на обычные деньги, хозяйки борделей невольно раскрывали объем своей выручки, часть которой в виде налога передавалась в фиск – государственную казну.

Скоро Аттила оказался в крошечном помещении с лежанкой, над которой потрескивал факел с благовониями. Стены были украшены фресками с изображениями возбужденных нагих тел. Навстречу Аттиле с лежанки грациозно поднялась совершенно раздетая зеленоглазая девочка лет четырнадцати. Гунн оторопел, и с языка невольно сорвалось:

– Как ты здесь поселилась? Где твоя семья? Как отец и мать позволили тебе удовлетворять мужскую прихоть в лупанарии?

– Я рабыня, и хозяйка отправила меня сюда зарабатывать деньги, – просто объяснила зеленоглазая девочка. – Моих родителей захватили и продали пираты, так что я родилась уже здесь, в Риме… Давай же помогу тебе раздеться, о благородный гость!

«Будь что будет, – сказал себе Аттила. – Каждого встречного невозможно осчастливить…»

С этой мыслью он предал свои паруса ветру покупной любви.

А на прощание оставил зеленоглазой девочке целый солид и, мгновение поколебавшись, добавил к нему семис.

Казалось, Луна над Римом благожелательно улыбается щедрости юного гунна.

Глава 13. Старт единоначалия

Однако перенесемся из отрочества и юности Аттилы во времена с исторической точки зрения чуть более близкие к нашим. В 434 году Рутила умер по непонятной причине (как записали средневековые историки, от «поражения молнией»), в то время как войско гуннов было выкошено чумой после очень успешного опустошения ими Фракии.

Оно, впрочем, и неудивительно: восточные славяне, в ту давнюю пору известные под именем антов, имели вдосталь воды и, соответственно, регулярно мылись в реках да озерах, в корытах да бочках. Так в будущем и пойдет: чудовищные эпидемии будут обыкновенно приходить с прегрязного Запада, который не мог позволить себе элементарной антисанитарии, да и по «непознанной» причине затухать на границах Руси.

Поскольку Рутила не оставил сыновей – видимо, умерших в далеком детстве, – отныне власть над гуннами наследовали Бледа с Аттилой. Но лишь последний из них запомнил на всю жизнь завет гуннского царя, своего талантливого предшественника Рутилы: «С сильным врагом действуй потоньше и очень дипломатично: ведя изнурительные переговоры, бросай на него тяжелую конницу и прочие отборные части».

В союзе с новыми повелителями гуннов блестящий римский полководец и друг Аттилы Флавий Аэций в 436 году разделался с возжелавшими независимости от Рима бургундами. Годом ранее они захватили римскую провинцию Белгику и основали там собственное королевство во главе с тщеславным королем Гундахаром из бургундского рода Нибелунгов, которому суждено было прославиться в веках. Как видим, мирный договор между Гуннской и Восточной Римской империями вновь сработал отнюдь не показушно.

Еще спустя год Аэций вместе с Бледой и Аттилой окончательно разобрались с бургундами, и в этой последней битве сепаратист Гундахар сложил голову. Так Бледа с Аттилой совершили кровную месть за своего дядю Октара, который был убит бургундами еще в 430 году В итоге расправы над попытавшейся быть независимой Белгикой спустя 700 лет неведомый автор создал грандиозный германо-скандинавский эпос о Нибелунгах, в котором Гундахар выведен под именем Гунтера.

Каковы были отношения между Бледой и Аттилой? Их детство прошло под назойливое науськивание братьев друг на друга матерями; ох уже это гаремное братство! Став соправителями, Бледа и Аттила пуще прежнего возненавидели друг друга: каждому хотелось стать единоначальным вождем. Аттиле суждено было оказаться последовательнее, настойчивее и беспощаднее в этой «постгаремной» вражде.

Пока Аттила ходил в походы на Константинополь и на всевозможные племена, Бледа строил козни, грезя разделаться со своим выдающимся младшим братом. Мало того, что Аттилу овевала ратная слава, так еще именно он завладел нержавеющим мечом, который подарил молодому шаньюю пастух, случайно выкопавший клинок из своей земли. Но железо должно ржаветь – непреложная истина для кочевников.

Поэтому шаманы в один голос объявили меч Аттилы Священным Скимитаром – одной из персонификаций беспощадного божества войны Мурдука. Причиной чуда послужил, вероятно, металл хром, который случайно или намеренно добавил в железо кузнец, получив таким образом нержавеющую – легированную хромом – сталь. Любой железный меч можно воткнуть в землю, и на нем непременно появится ржавчина, а меч Аттилы ее нисколько не боялся.

Тем не менее часть старейшин держала сторону Бледы, который щедро делился с ними подарками из привозимых Аттилой награбленных сокровищ, да еще смел бахвалиться собственным боевым искусством, существовавшим лишь в воспаленном от неудовлетворенного тщеславия воображении старшего брата.

Желание избавиться от помехи в лице бездарного Бледы было столь сильным, что Аттила использовал для этого даже ничтожный повод. В 441–442 годах соправители направили свою страшную конницу на Иллирию, почти всю ее взяли и основательно разграбили. Из обоза то и дело слышался плач захваченных красоток. Они представляли разные народы, поскольку Иллирию населяло десятка полтора этнически очень разных племен. Впрочем, рыдали девушки, казалось, в унисон.

Освобождать от врага римскую провинцию отправился византийский военачальник Аспар, командовавший гарнизоном в соседней Фракии, также римской провинции. Но римляне были наголову биты, и даже сам Аспар едва унес ноги. А победители в числе добычи заполучили шута Зеркона с огромной безобразной головой, горбом и крошечными, изуродованными ножками, которого обожал Аспар. Эта страсть к остроумному карлику чудесным образом передалась Бледе; Аттилу же при виде несчастного уродца попросту тошнило.

Дошло до того, что когда иллирийские и фракийские пленные сбежали (их было столько, что у гуннов не оставалось сил на охрану), Бледа повелел отыскать среди беглецов одного лишь Зеркона. Карлика привели в кандалах, отчего Бледа до слез хохотал, после чего повелел снять цепи и подарил уроду жену – даму из числа угорской знати. Терпение Аттилы на этом лопнуло, и он приказал убить старшего брата, осуществив таким образом давний свой замысел.

Каким образом кончил свою жизнь Бледа, история умолчала, если не считать только достоверным источником сагу о Нибелунгах, исторические сведения которой столь же верны, сколь вращение Солнца вокруг плоской Земли. Зато и пространство для домыслов поистине бесконечное. Так, в пылу сочинительства современный автор здоровенной томины «Аттила, Бич Божий» некто Росс Лэйдлоу описывает даже… романтическую «предварительную» дуэль на кнутах, которая якобы состоялась между Бледой и Аттилой и в которой Бледа «огреб» от младшего брата кнутом по самые уши.

Кончину же Бледы мистер Лэйдлоу и вовсе обставил в духе древнегреческой трагедии. Якобы Аттила оставил брата ночевать в запертом помещении наедине с сосудом цикуты, велев самостоятельно отравиться. И Бледа в конце концов принял яд, сравнявшись в каком-то смысле с самим Сократом. Так или иначе, но с помехой в лице старшего гаремного «напарника» Аттила разделался.

Шел 444 год. Оставшись наконец единоличным владыкой после десяти лет совместного правления, Аттила первым делом отменил положение, согласно которому струсившего на поле брани воина насмерть забрасывали камнями, а стариков по достижении определенного возраста изгоняли в леса на верную погибель. При этом мягким нравом Аттила отнюдь не отличался: времена стояли такие, что без жестокости управлять человеческой массой было невозможно. Поэтому казнил молодой шаньюй обыкновенно либо распятием, либо усаживанием на кол. А как вы хотели? Аттила оставался сыном своего кроваво-изуверского времени, хотя и умел заглядывать далеко вперед.

В общем, наведя порядок в центральном управлении Гуннией после волюнтариста и пустозвона Бледы, новый вождь отправился в бесконечное путешествие по своим бескрайним владениям, решив по дороге с особенным тщанием осмотреть места, откуда происходили прапрадеды Латкай и Джоха. Как-никак, именно там находилась исконная родина гуннов. В компании многоопытного верховного шамана по имени Номто вождь погонял вместе с небольшим отрядом лучших воинов на северо-восток – в Долину Ручьев.

Одной из тайных целей путешествия стало поочередное посещение всех известных гуннам Бугров – мергелевых останцев, напоминавших о давным-давно стекавшем с севера на юг леднике. Никак не шла из головы шаньюя давняя беседа с Флавием Аэцием в Риме, окончившаяся посещением лупанария с зеленоглазой красивой девочкой.

И закрадывались серьезные сомнения, хотя девочка тут была, конечно, ни при чем. А не ошибались ли шаманы, когда повсюду доносили один и тот же приказ Богов: двигаться на Запад? Разве не может быть, что по истечении десятков и даже сотен лет Боги вовсе переменили свое мнение относительно гуннского народа? А что, если пора повернуть орды на Восток или на Юг?!

Да и в конце-то концов, шаманы зачастую передают свои сакральные знания из поколения в поколение и таким образом в состоянии существенно влиять на мнения потомков. Вот почему выбор верховного шамана Аттила остановил именно на Номто: тот никогда не видел Бугров и не происходил от шаманских предков, став связующим звеном своего народа с Богами исключительно в силу собственных уникальных способностей.

Даже «вещества силы» не требовались пятидесятилетнему Номто для выхода в Астрал. Погода также не интересовала шамана – одинокого борца не только с людской разобщенностью, но и с человеческим превосходством по отношению ко всему сущему.

Глава 14. В дебрях этимологии

Первым делом Аттила привел небольшую свою экспедицию к Буграм, самой природой упрятанными среди лесов Паннонии. О, что вытворял там Номто! Он и прыгал вокруг торчащих из земли белых «грудей», и бил что было мочи в бубен, и падал, и вскакивал, и орал что-то нечленораздельное, и даже на собственном брюхе прополз вокруг паннонских Бугров.

Наконец, героически борясь с одышкой и обливаясь потом, верховный шаман кинулся в щель у самого подножия одного из мергелевых останцев, которые только и сохранились от плато, раскинувшегося здесь десятки тысяч лет назад.

Хорошо зная шаманские замашки, Аттила объявил воинам длительный привал. Гунны успели отобедать приготовленной на кострах бараниной, после чего тщательно вымылись в текущем мимо ручье. Да-да: за годы пребывания на территории Римской империи относительная гигиена (славянам-антам она показалась бы наивной и просто глупой) прочно вжилась среди потомственных грязнуль – степного народа.

Когда истекли добрых три часа с момента исчезновения отважного Номто, кто-то из воинов предложил:

– Может, пора забраться в эту щель, да и поискать шамана? А вдруг на него напала змея?

– Тогда уже поздно: не найдем ни змеи, ни живого верховного шамана, – рассудил Аттила. – Обождем еще малость.

«Малость» растянулась на несколько часов – вплоть до густых сумерек. Лишь теперь из щели послышался долгожданный шорох, и вылез едва видимый Номто, покрытый толстым слоем пыли. Едва не падая от усталости, шаман на полусогнутых ногах добрел до шаньюя. Тот грозно глянул по сторонам, и воины деликатно отпрянули, чтобы не слышать секретного доклада.

– Я видел, Аттила, видел шестиконечную розетку, – едва шевелил языком шаман. – То была неживая сущность, ибо тускло светилась мареновым цветом – не как люди, но и не как звери… Самый яркий ее лепесток указывал на Запад. Так говорили и Боги: «На Запад», «на Запад».

С этими словами напрочь обессилевший Номто рухнул в траву. По приказу шаньюя верховного шамана напоили водой и заволокли в крытую повозку. Подчиняясь несгибаемой воле Аттилы, экспедиция двинулась ровно в противоположном направлении: в Тавриду, которая спустя почти полторы тысячи лет получит наименование Крыма. На юго-восток.

Но и тамошние Бугры, что торчат из тела Земли в двух конных переходах от Себастоса (то есть «Города Императора» – будущего Севастополя), не порадовали новыми откровениями. Указующий перст Богов представляла в недрах мергеля уже не шести-, а семиконечная «розетка», которая носилась по энергетическим Линиям Мира. Ее самый яркий конец по-прежнему указывал на Запад.

– И вновь Боги велят продвигаться на Запад, о шаньюй! – орал верховный шаман Номто. – А мы нарушаем волю Богов и движемся на Восток….

– Когда Боги говорят «на Запад», то имеют в виду общее направление, какого должны придерживаться гунны, – парировал Аттила. – Но у нас лишь небольшой отряд, а не целый народ. Поэтому мы вполне подчиняемся Богам – по крайней мере, чисто формально. А ну по коням!

С провизией в дальнем пути проблем не возникало. Едва завидев вооруженных до зубов гуннов, местные жители либо убегали, либо сами гнали пришельцам живность, не забывая и ячмень с овсом для лошадей. Теперь следующей точкой на маршруте лежала Долина Ручьев.

Впервые великий гунн побывал там еще в качестве наследного принца в 413–421 годах, вскоре после своей римской стажировки. Как и в прошлый раз, после виденного кое-где в Европе шика и лоска деревня показалась совсем убогой и обезлюдевшей. Оно и неудивительно: во-первых, немалая часть семей ушла вместе с гуннами в Великую степь еще в начале 370-х; во-вторых, подрастая, на юго-запад так и норовили сбежать молодые парни: зачем заниматься тяжким земледельческим трудом, если можно жить набегами?

– Не годится, шаньюй, – осмелился подать голос один из старших дружинников по имени Чоро, что означает «богатырь». – Название деревушки звучит совсем не по-нашему.

– А как должно быть по-нашему? – коротко поинтересовался вождь, спешиваясь. – Что ты об этом думаешь?

– Атяшево, – гаркнул Чоро.

И тут же испугался за инициативу, которой великий шаньюй может оказаться недоволен. Тем временем из-за деревьев и срубов выглядывали женщины, старики и дети, которым не терпелось узнать о судьбе своих ушедших в дальние походы близких.

– Атяшево? – удивился Аттила. – Это в мою честь, что ли?

– Да, повелитель, – прозвучало сразу несколько голосов. – Ты нам всем отец, вот и родина твоих предков пускай называется «Батюшка вождь».

Здесь требуется оговорка. Деревни, называющиеся «Атяшево», сохранились до сих пор также и к востоку от Мордовии, где находится то самое Атяшево, о котором сейчас речь. Имеются свои Атяшево и в Челябинской области, и в Башкирии, и даже в Большеигнатовском районе нынешней Мордовии. Уж не дает ли эта информация оснований предполагать, что в старину существовали дополнительно и прочие одноименные населенные пункты, служившие ставками Аттиле?

Полагаем, в эпоху «длинной воли» – наивысшей пассионарности – гуннов подобных одноименных поселений и правда было больше, гораздо больше. Только звучали их названия сильно по-другому. Сейчас вы все поймете! Пожалуй, даже школьники знают, что «ата» в тюркских языках – «отец». Общеизвестно также, что «И» – уменьшительный суффикс готского языка. Выходит, «Аттила» переводится как «Папаша» или «Батюшка». Сравните также латинский суффикс ul: caliga – сапог, caligula – сапожок, а заодно и прозвище изувера-императора, редкого самодура.

Титул «шаньюй» означал «высочайший», то есть «пожизненный вождь». Слово сохранилось благодаря китайским (циньским и ханьским) источникам, однако «невооруженным» ухом слышно, что китайцы искромсали его на свой лад: «шань» по-китайски – «вершина», «Юй» – культурный герой китайской мифологии (согласно Большому мифологическому словарю А.М. Черницкого, спас людей от потопа, научил их рисоводству и пр.). В современном татарском языке близкий смысл передается словом «юлбашчы» («вождь»): «юл» – направление, «баш» – голова.

«Если придется покинуть пределы обеих Римских империй, мы вернемся к границам, которые существовали до нашего вторжения в Византию, – мелькнуло в голове великого гунна. – Тогда места для столицы новой Гуннии искать не придется: вот оно, Атяшево. Место, где приветствовал мир своим криком первый гунн Тумай, где провел всю жизнь прапрапрадед Арсян».

А что? За четыреста лет гуннское присутствие в Европе (в том числе в нашем Волго-Окском междуречье, которое в старину называли Восточной Украиной, в отличие от Западной Украины, ставшей в итоге Малороссией, а затем и собственно Украинской ССР) не могло не отразиться в топонимике.

Отважимся поделиться некоторыми итогами лингвистических изысканий, которые желающие вправе подтвердить либо опровергнуть. Задача в любом случае перед большими учеными непростая, поскольку письменности не имели ни хунну, ни гунны, ни эрзяне, ни мокшане.

Уцелевшие слова гуннского языка – это по большей части титулы и имена, исковерканные китайскими, индийскими, персидскими, греческими, римскими авторами. Точно так же, как сами хунну были прототюрками-протомонголами, их язык является прототюркским-протомонгольским. Из современных языков он ближе всего чувашскому – самому архаичному из всей тюркской группы, которую вообще-то делят на две ветви: западно-хуннскую и восточно-хуннскую. Неслучайно большой знаток тюркских этносов Гумилев намекал, что в чувашах наряду с угорскими генами течет кровь хунну, то бишь чуваши – хуннские потомки, тюркский элемент в которых позднее усилили протоболгары (булгары, о которых впереди еще пойдет речь).

Что ж, начнем ab ovo – со страны исхода. Принадлежащее Китаю плато Ордос прилегает с юга к современной Монголии, переходя далее в те самые предгорья Алтая, откуда век за веком уходили в Европу орда за ордой. Хунну были первыми, и слово «орда», породившее название «Ордос», разлетелось по всему миру из их языка. Полагаем, того же корня и хорошо известный на севере Мордовии райцентр Ардатов, который при гуннах, скорее всего, назывался Ордас. Подобная диссимиляция (расподобление) вполне характерна для русских заимствований, например, в латинском mars «s» сменилась на «т», и возникло слово «март». Ну, а уж окончание «ов» – явно позднейший русский след.

Выбор гуннами места на берегу реки Алатырь оценили по достоинству воеводы «тишайшего» Алексея Михайловича, когда спустя столетия заново заложили здесь город Ордатов; между прочим, первая гласная сменится на «А» уже в XX веке. Кстати, имелась в Мордовии и Ардатова на Вачорлее, которую мордва покинула из страха перед расправой за участие в разинщине. Поселившиеся здесь русские сходцы – как правило, староверы, бежавшие на Восточную Украину из Центральной Руси, – назвали деревню более привычным для их ушей Вечерлеем. Никакого отношения эрзянский «Вачорлей» к русскому «вечеру», разумеется, не имеет, но таковы причуды народной этимологии.

Подобно Ардатову (Ардас – Ордос), Атяшево пало жертвой позднейших финноугоризации (эрзянский и мокшанский языки относятся к финно-пермской подветви финно-угорских языков) и русификации. Название древней ставки на месте Долины Ручьев изначально звучало, вероятно, близко к «Атюлбаш» – «Батюшка вождь». Во всяком случае, взаимная инверсия «б» и «в» в ту пору была широко распространена, например, древнегреческая буква в звалась «бета» и обозначала звук «б», а в новогреческом языке это уже «вита» и, соответственно, звук «в». Аналогична и проблема еврейской б, которая по сей день зовется в иврите одновременно и «бет», и «вет», и читается то «б», то «в» – в зависимости от других согласных, наполняющих слово.

По всей видимости, имя «Атюлбаш» (то есть «Атяшево») гунны присваивали тем населенным пунктам, в которых великий шаньюй разворачивал свою ставку. Теперь понятно, отчего в эрзянском языке слово «атяшево» приобрело значения «первопредок» и «верховодец»? Не сомневаемся, что хунну – по мере их превращения в гуннов – существенно влияли не только на этногенез народов Поволжья, но и на их языки.

Сие значит, что во многих русских течет кровь хунну – людей, которые за полтысячи лет противостояния китайцам превратились в непобедимых воинов. Многие привычные нам слова имеют не только мокшанское или эрзянское, но также гуннское, а порой и напрямую хуннское происхождение.

«Наряду с татарами в великорусский этнос вошли угро-финские племена – реликтовые этносы северной части Русской равнины, – читаем у Гумилева в книге “Древняя Русь и Великая степь” (1989). – Одни из них, приняв православие, слились со славянскими [племенами] настолько, что забыли свои былые самоназвания. Таковы меря, мурома, голядь и заволоцкая чудь. Другие удержали имена своих предков: чуваши, черемисы (мари), вотяки (удмурты), мордва, ижора, вепсы и другие, но это не мешало их контактам с русскими. Поскольку они жили в своих привычных ландшафтах, то есть “дома”, их общение с великороссами следует назвать симбиозом, который тоже усложняет этническую систему и тем укрепляет ее».

Из Атяшева экспедиция Аттилы умчалась, разумеется к тем самым ближайшим Буграм, на которые случайно наткнулись хунну шаньюя Юйчугяня более трехсот лет тому назад.

Впав в транс, верховный шаман Номто увидел внутри то же самое, что и его предшественники – шаман Сэпгэ и шаманиха Сарюн: восьмиконечную звезду, чей самый яркий луч целил на Запад.

Поезжайте на любые Бугры, читатель, и убедитесь лично: в любой зной и в любую стужу в потаенных глубинах мергелевых останцев царит одна и та же сухая свежесть. Главное – чтобы вас раздирало на части умение «видеть».

Глава 15. Жены и сыновья

«Мои предположения подтверждаются, – мелькнуло в голове Аттилы. – Если не ошибаюсь, то следующие останцы ждут нас в Приаралье, только концов у тамошней звезды будет не восемь, а семь…»

– Готовимся к продолжению похода, – скомандовал великий гунн. – Теперь нас ждет Приаралье, где недалеко от берегов Аму-Дарьи на небо также смотрят древние белые Бугры, через которые Боги сообщают нашим шаманам свою волю.

– Не удивлюсь, если обнаружу во чреве приаральских Бугров семиконечную розетку, нацеленную на Запад! – шепотом воскликнул верховный шаман, сидя на соседнем коне.

– Ничего, Номто, потерпи, – похлопал древнего «ясновидца» по плечу вождь. – Все наши предположения основаны на исследованиях предков, проведенных столетия назад. Абсолютно достоверным знанием эти результаты уже назвать нельзя.

– А потом мы двинем лошадей и дальше на восток? Там ведь тоже есть Бугры? – осторожно поинтересовался Номто.

– Да, тебе придется еще славно потрудиться, мой верный шаманище, – весело отвечал Аттила. – После Приаралья нас ждут Бугры на Алтае и Бугры в Забайкалье.

Из Атяшева великий гунн направился на восток, обходя с юга Уральские горы. В конечном итоге Аттила и правда рвался на протородину своих предков-хунну – к прибайкальским Саянам и Алтаю, Яблоновому хребту Забайкалья. Именно оттуда часть хунну в III веке до новой эры перебрались в Ордос – на границу с Китаем. Другие ранние хунну, обогнув Байкал одновременно с запада и востока, ушли на север: им суждено было стать якутами.

Неслучайно своего первенца, появившегося на свет, когда Аттиле едва исполнилось 18 лет, он назвал Элляхом, что по-якутски означает «обладающий страной». Сейчас 31-летний Эллях уже управлял необъятной «Великой Скифией» – восточной частью Гуннии, куда входили и вся Сибирь, и Средняя Азия, и Кавказ, и даже Северный Иран.

Вообще, начиная с III века до новой эры и на протяжении последующих свыше тысячи лет в этих краях творилось что-то невероятное. Алтайские предгорья выталкивали в западном направлении одну скуласто-узкоглазую орду за другой, нередко под новыми именами: хунну, хазары, кипчаки, огузы, печенеги, половцы, татары. А алтайские женщины знай себе продолжали рожать, и вот уже в IX веке в китайских хрониках начинает мелькать «мэнгу-ли» – монголы…

Полчище за полчищем, народ за народом устремлялись прочь от родных мест. Безудержный марш вовлекал в себя – добровольно или принудительно – многочисленные туземные племена, чья последующая ассимиляция внесла невообразимую путаницу в этногенез и языки современных наций.

На фоне торжества алтайской пассионарности Великое переселение народов IV–VII веков хорошо запомнилось оттого, что его добросовестно задокументировали греческие и латинские авторы. Увы, орды с Алтая были неграмотны, и даже на рубеже XII–XIII веков у монголов письменность едва зарождалась. Так возник подлинный кошмар для историков. Правда, в конце концов алтайская пассионарность «сдулась»: неожиданно Алтай затих – должно быть, от переутомления – и почти обезлюдели перенаселенные некогда предгорья.

Где-нибудь на байкальских берегах или в забайкальской дали Аттила рассчитывал получить от местных шаманов предсказания насчет своей робкой и потаенной мечты – объединить Европу с Азией. Говоря языком современной геополитики, великий гунн желал сплавить Римленд с Хартлендом, талассократию с теллурократией, империю моря с империей суши. Тогда придет конец войнам, и народы заживут дружно под властью объективного императора и по справедливым законам, при которых будет запрещено рабство и знать перестанет догола обирать простонародье. И религию каждый будет исповедовать ту, какую захочет, – совершенно добровольно.

Матери своей наследник Эллях не знал: первая жена Аттилы Эн-куо (иначе – Энга), дочка безвестного эрзянского аристократа, умерла при родах. Здесь самое время напомнить, что мокшан и эрзян русские, не обнаружив очевидных различий между ними, объединили в один народ, всех вместе прозвав мордвинами.

Гарема 18-летний Аттил не заводил, поскольку был слишком занят для участия в интригах, неизбежно разъедавших подобное «учреждение». Однако вскоре правитель Гуннии и родной дядя Рутила присвоил принцу Аттиле официальное звание «короля гуннов», и пришлось опять жениться – статус вынуждал. Со второй женой Кэрэ-куо (иначе – Керкой) Аттиле по-настоящему повезло. Она оказалась женщиной не только очень красивой, но весьма и весьма мудрой, которую сам шаньюй Рутила титуловал ни больше ни меньше как «королевой Гуннии». В 422 году она родила 27-летнему супругу Аттиле второго сына, которого назвали Узундуром.

Гуннский правитель обожал своих сыновей как будущих полководцев и преемников. При этом он в полном согласии с обычаями своего времени снисходительно и без особого интереса относился к дочерям. Они годились в лучшем случае на замужество для укрепления союзов с другими государствами и племенами. Да и подобное родство срабатывало в нужном направлении далеко не всегда. Так, король вандалов Гейзерих велел отрезать своей оклеветанной жене нос и уши, да и отослал несчастную отцу – королю вестготов Теодориду. Аттила был прекрасно осведомлен об этом. Да и что с них взять-то, с германцев-вандалов!

В общем, имена Аттиловых дочек даже не сохранила история. А вот малыш Узундур, к сожалению, долго не протянул, в чем не было ничего необычного для того времени. Кстати, после смерти Рутилы и соответствующего возвышения Аттилы до статуса императора Керка стала императрицей, и отнюдь не для игр с домашними собачками. Она совершенно реально исполняла роль министра иностранных дел, проводя бессчетные встречи с послами государств и племен.

Успевала Керка лично выбирать и прекрасных девственниц, с которыми муж ходил в баню: еженедельно мыться в специально построенном для этого сооружении степные предки гуннов приучились еще в затерянных посреди лесов угорских деревнях. Впрочем, сдержанный и разборчивый в любовных утехах Аттила использовал своих «банниц» по прямому назначению: девушки мыли большое мускулистое тело грозного владыки, после чего с поклонами удалялись.

Кэрэ-куо – вот подлинная любовь шаньюя и вот с кем счастье укутывало его супружескую лежанку. Неудивительно, что увидав жену, Аттила вспыхивал еще не изобретенным к тому времени порохом и сразу же, приобняв за упругие ягодицы, так и норовил увести ее в спальню.

Керка была главным призом, который ожидал вождя из дипломатических поездок и военных походов. Иногда Кэрэ-куо просила: любимый, сегодня не жди меня, давай поскорее сам, а у меня не получится, изнервничалась… После столь искренних слов Аттила старался изо всех сил, словно мальчишка. «Давай, давай, еще, не сдерживай себя, умоляю, не останавливайся!», – подбадривала мужа супруга.

Увы, судьба Керки, родившей двоих сыновей, теряется в тумане времени, а об Аттиле известно, что он дважды или трижды был вдов и дважды разводился. Правда, безоглядные исторические сказочники приписывают ему – очевидно, для ровного счета – аж десять жен, что суть полная чепуха. Таким же вздором является «награждение» Аттилы женами со звонкими для римской истории именами Агриппина (так звали мать Нерона, которую тот же и убил), Клеопатра (таково было имя возлюбленной Гая Цезаря, принявшей яд после предательства Марка Антония) и Мессалина (так именовали распутную жену римского императора Клавдия, которую тот в конце концов казнил)…

Достигнув наконец Аму-Дарьи, экспедиция Аттилы обнаружила там отбившееся от своего кочевого народа семейство оседлых юэчжи. В более отдаленной древности европеоидные юэчжи то дружили с монголоидными хунну против монголоидных китайцев, то дружили с монголоидными китайцами против монголоидных же хунну. Но кто старое помянет, тому око вон: глава семьи, безволосый старец, охотно взялся проводить гостей к Буграм.

Старый юэчжи хорошо знал это место еще ребенком. Следом за старцем увязались умиравшие от тоски его сыновья и внуки.

– Ого-го! – вырвалось у шамана Номто, когда он увидел в пустынном мареве место своего очередного камлания. – Те, прежние Бугры были куда как поменьше, правда, вождь?

Приаральские останцы оказались огромны, в поперечнике каждый составлял, говоря современным языком, добрую половину футбольного поля. Вскоре Номто занялся своими шаманскими делами, а гунны поставили шатер, в котором вместе с местными юэчжи кое-как укрылись от вездесущего зноя.

Когда спустя несколько часов верховный шаман Скифии и всея Паннонии выбрался на свет божий, то нисколько не удивил Аттилу своим отчетом о проделанной работе: во чреве приаральских Бугров шаману привиделась семиконечная розетка, нацеленная на Запад.

«Значит, на алтайских Буграх он увидит шестиконечную звезду, чей самый яркий луч будет повернут на Запад, – рассудил про себя Аттила. – А в Забайкалье Номто прокатится на пятиконечной розетке, и она также будет ярко светиться в западном направлении. За столетия после Юйчугяня Боги не переменили своего решения. Таким образом, к западу и к востоку от Атяшево число лучей в звезде с каждыми встреченными Буграми сокращается на единицу. Несомненно, Атяшево отмечено Богами как особое место Вселенной, более восьми лучей нам увидеть не суждено…»

Щедро вознаградив старого проводника-юэчжи, Аттила погнал свою отряд дальше на восток. Много месяцев занял путь до Алтая, немало хлопот доставили его бурные реки, и вот наконец с помощью поводырей путники достигли местных Бугров. Впрочем, там все оказалось так, как предвидел шаньюй: верховный шаман сообщил об указующей на Запад шестилепестковой розетке.

Спустя две луны изматывающего пути то же самое произошло и на забайкальских Буграх, во чреве которых Номто увидал пятиконечную звезду. Аттила уже не сомневался, что далее к востоку найдутся Бугры и с четырьмя, и с тремя, и с двумя лучами в тускло светящейся звезде. То же самое произойдет, если разыскать Бугры к западу от Паннонии: число лучей-лепестков в их звездах-розетках снизится до двух. Вождя не раз подмывало самолично сунуться в недра Бугров, но он всякий раз себя удерживал, помня о своей ответственности за гуннов и угров, а также за десятки прочих покоренных народов.

– Разворачиваемся и держим путь на южный Байкал, – приказал великий гунн. – Там живет знаменитый прорицатель, чьего имени не знает никто. Он из родственного хунну якутского племени, поэтому должен оказать нам теплый прием.

Получив на байкальском берегу исполненное абсолютно мутного смысла предсказание известного «экстрасенса», Аттила повел свою экспедицию в обратный путь. Куда больше, чем на пророчество якутского мага, великий гунн наделся, что его влиятельный римский друг Флавий Аэций станет союзником по созданию единой империи, каких не знал еще мир.

Ну не смешно ли, что современные историки наперебой с философами убеждают нас, будто источником евразийства стали славянофилы, то есть возникло евразийство в XIX веке?

Вероятно, первым евразийцем следует считать выдающегося мыслителя V века – гуннского вождя Аттилу. Он грезил временами, когда над сколоченной им державой не будет заходить солнце. Пройдут столетия, и эти мечты воплотят Британия и Россия.

Правда, выстроенная из внешних колоний Британия рухнет в середине XX века, в то время как Россия скукожится в кошмаре 1991-го, но устоит и возьмет курс на восстановление своего исторического жизненного пространства.

Глава 16. Крепкий хозяйственник

Ошибкой было бы считать, что Аттила только и занимался тем, будто захватывал одну за другой римские провинции, которые по «ходу пьесы» остервенело грабил. Мечтая о единой счастливой стране для евразийских народов, он заботился об инфраструктуре этого будущего государства.

Изучение Бугров на огромном евразийском пространстве также являлось лишь частью задачи – верхушкой айсберга, славным прикрытием от чужих разведок. Не менее небесных голосов шаньюя интересовали состояние дорог, расположение населенных пунктов, численность встречаемых народов, произрастающие тут и там сельскохозяйственные культуры, перспективы бортничества, охоты и рыбной ловли, мастерство ремесленников.

Как отмечает профессор Мишель Луа в своей исторической книге-реконструкции Attila Mon Ami. Miimoires d’Aetius («Аттила, мой друг. Вспоминания Аэция», Париж, 1997), реформы молодого гения позволили улучшить «связь между прикаспийскими степями и Дунаем, чтобы облегчить поставки продовольствия с востока на запад государства… Отныне ветчина и рис регулярно доставлялась из Азии до берегов Рейна».

Безусловно, для француженки Луа Поволжье – уже Азия. На самом-то деле гунны кормили Европу свининой, произведенной преимущественно эрзянами и мокшанами, населявших территорию нынешней Мордовии и ее окрестности. Проезжая через Атяшево в 444 году, шаньюй велел тамошнему старейшине-каназору наращивать поголовье поросят и в связи с этим запретить мужчинам сбегать в Европу с целью влиться в один из гуннских отрядов.

«Свиноводы нам сейчас не меньше нужны, чем воины!» – пригвоздил король гуннов.

Дело в том, что условия для свиноводства в Поволжье близки к идеальным (ну, скажем, подобно тому, как на подошвах Анд вырастают отборные овцы): это еще Аттила понял. Недаром в наши дни в Мордовии и соседней Ульяновской области действуют возведенные по последнему слову техники свинокомплексы, постная свинина которых ничем не уступает бельгийской или германской. Рис же, вероятно, гунны растили в своих среднеазиатских владениях, в то время куда более влажных, чем ныне.

«Он организовал стратегические и административные центры вдоль главных дорог, помогал населению развивать сельское хозяйство и промышленность везде, где это было возможно, – продолжает профессор Луа рассказ о великом гунне. – Аттила наладил производство высококачественного вооружения с применением восточной и западной технологий».

В результате Аттила создал превосходное войско: «В вооружении гуннов находится все лучшее, что было у встречавшихся им народов, – сообщает Мишель Луа. – Они умело применяют тяжелые метательные орудия, производят панцирь на своих уральских заводах».

Оговоримся: искусству сооружения катапульт и баллист гуннов научили пленные римляне. В свою очередь, мощные сложносоставные луки хунну (скопированные, к слову, у китайцев), которыми пользовались гунны, были признаны лучшим античным оружием, которым в конце концов прославленный воитель Флавий Аэций оснастил римские легионы.

Кстати, даже обычные деревянные луки, если бывали правильно изготовлены, и те оказывались грозным оружием. В умелых руках лук мало уступал по убойной силе и меткости пистолету с глушителем, да к тому же стрелял беспламенно, незаметно. Например, в XIII веке русский конник успевал выстрелить из лука шесть раз за минуту на расстояние в 200 метров, а диаметр мишени для поражения с расстояния 35 метров не превышал в ту пору 10 сантиметров. Научившись попадать в такую мишень, можно было в бою попасть точно в глаз несущегося навстречу во весь опор врага…

В последний раз шаньюй Аттила посетил будущий райцентр Атяшево после своего блистательного вторжения в Италию весной 452 года – спустя девять месяцев после Каталаунской битвы, о которой расскажем позднее. А пока уже к лету 452-го гунны захватили на Апеннинах все, что пожелали; оставался Рим. Но Аттила внял просьбам римского папы Льва пощадить «вечный город», за что по приказу папы щедро откупился равеннский император Валентиниан III.

Бич Божий проявил благородство и в Галлии, где прислушался к просьбам епископа Аниануса не развязывать репрессий ни против населения, ни против защитников Орлеана, который гунны осаждали два месяца. То же произошло в городе Труа, пощадить который шаньюя умолял тамошний епископ Лу.

Католические церковники немедленно объяснили сии «чудеса» победами сил господних над Антихристом. Тем не менее, участь Западной Римской империи была предрешена. Сорванные гуннами с насиженных мест племена – «продолжение» Великого переселения народов – вновь ворвались в Италию и навсегда покончили с властью римских императоров: вот к чему в итоге привела торговля китайскими шелками, выдавившая хунну с Великого шелкового пути!

Между прочим, по свидетельству византийского дипломата-историка (а по совместительству, разумеется, и соглядатая Константинополя) Ириска Панийского, неоднократно бывавшего на пирах гуннов, их мудрый предводитель питался исключительно мясом, а особенно любил «импортную» ветчину из своих владений в Волго-Окском междуречье. Вдобавок тот же византийский историк отмечал, что среди ближайших сподвижников Аттилы было немало славян.

А вот, дамы и господа, любопытная подробность демонизации церковниками образа Аттилы в частности и гуннов в целом. С веками надменные аристократы Европы стали представлять гуннов дикарями в звериных шкурах, которые не умеют пользоваться столовыми приборами. Комизм ситуации в том, что в V веке даже римская знать ела руками, а куски отрезала ножами. Жаль, но вилок тогда еще вовсе не было на белом свете: это, несомненно, великое изобретение человечество появится лишь в IX веке, да к тому же на Ближнем Востоке.

Обложив весной 452 года данью малоумного – по мнению римских летописцев – равеннского императора, шаньюй увел свою конницу (к этому времени именно Равенна, а не Рим, стала столицей Западной Римской империи). По замыслу Аттилы, после отдыха присоединить к Гуннии следовало Персию и Индию. Против них были заблаговременно брошены страшные всадники – гунны-эфталиты, потомки приаральских хунну и древнейших приаральских племен юэчжи. Заодно планировался и захват «промежуточной» родины хунну – Приаралья.

Момент был выбран идеально. Дело в том, что примерно в годы упадка Западной Римской империи катилось к краху и Ново-Персидское царство, давний соперник Рима. Его никак не могли поделить между собой царь и крупные землевладельцы. Кроме того, аристократы (тогдашние олигархи) при помощи частных армий враждовали друг с другом. То и дело совершали свои набеги кочевники; бунтовал задавленный налогами народ. На востоке появился очень опасный сосед – держава вышеупомянутых кочевников-эфталитов. Еще один каприз истории: эфталитов иначе называли белыми гуннами.

Тем не менее, колено гуннов-эфталитов уже после смерти Аттилы сделало-таки своими данниками и Ново-Персидское царство (огромный Сасанидский Иран), и Гуптскую державу (занимавшую треть бескрайнего Индостана). Персидский царь Пероз пытался противостоять вторжению эфталитов, но был разбит. Победители затребовали такую громадную контрибуцию, что выплатить ее сразу царь оказался не в состоянии.

Договорились об уплате в несколько приемов. Чтобы Пероз не вздумал хитрить, эфталиты взяли в заложники его сына. Однако набив свои сокровищницы, вожди эфталитов вновь напали на державу Сасанидов. На этот раз войска Пероза подверглись окончательному разгрому, и сам он пал в бою. Эфталиты отхватили обширные восточные области Ново-Персидского царства и обложили его непомерной данью – ее предстояло выплачивать много лет. Как видим, и на Западе, и на Востоке гунны подтолкнули к краху великие империи.

Эфталиты были подлинными варварами – безо всяких кавычек! Достаточно вспомнить об их обычае убивать свиту знатного человека после его смерти. Всех хоронили в одной могиле: в загробной жизни аристократов также сопровождали верные друзья. Можно только догадываться, в каком ежеминутном страхе за здоровье своего патрона проходила жизнь его приближенных.

Среди простых эфталитов распространена была полиандрия – многомужество. Обычно несколько братьев женились на одной женщине. О числе мужей судили по числу углов на ее шапке. О том, что творилось на супружеском ложе подобного семейства, представляем читателю догадываться самостоятельно. Зато среди эфталитской аристократии наоборот, существовала полигамия – многоженство. Вожди селили жен на расстоянии 100–150 километров друг от друга и проводили с каждой по одному месяцу в году.

Поражение, нанесенное кочевниками, заставило Сасанидов взвинтить налоги. Население охватил голод, и в Закавказье вспыхнуло мощное восстание, которое удалось подавить ценой титанических усилий и жестокостей в 483–484 годах. Но уже в 488-м началось восстание персидских земледельцев-христиан – так называемое движение Маздакитов. Свыше сорока лет под руководством своего вождя Маздака повстанцы наводили ужас на аристократов и богачей. Восстание было усмирено лишь в 528–529 года. Так Западная Азия вступила в феодальную эпоху, куда Западная Римская империя вошла на полвека раньше – после захвата варварами в отсутствие гуннской поддержки.

Исследование человеческой истории показывает, что эпохи и войны сменяли друг друга независимо от географического местонахождения территории и, соответственно, климата.

Глава 17. Трудное решение

Отъезд на Восток отряда Аттилы из Атяшева – бывшей Долины Ручьев – вызвал сильные переживания в большом семействе каназора Пичая. Дело в том, что и старшая супруга Вергава, и младшая супруга Шиндява давно подбивали главу семейства на переезд в Паннонию, откуда приходили вести о сказочном обогащении уехавших земляков.

Сыновья Ведяпа, Кавтозей, Симдяш и Автай были уже далеко не мальчиками и рвались показать свою удаль молодецкую в сражениях да и обжениться – а чем черт не шутит! – на знатных ромеянках, взятых в полон, естественно.

– Будем жить во дворцах, – мечтал Кавтозей.

– Да знаешь ли ты, что такое дворец? – с издевкой спрашивал Симдяш, поскольку этого не знал в Атяшеве никто.

Юные дочери Сернява, Тетява, Лиява да Элюва также были по тогдашним меркам аккурат на выданье, однако они и в мыслях не допускали замужества с местными парнями. Постылое существование своих матерей – вот и все прелести подобного брака на простолюдинах!

Местных парней дочки каназора даже не удостаивали взглядами и отвергали все попытки ухаживаний. Разве что шестилетняя Илди-куо, которой на днях должно было исполниться семь, пока еще не доросла до мыслей об удачном замужестве и отношениям с мальчишками предпочитала возню с растениями, обожая обниматься и о чем-то перешептываться с березами.

Имя младшей девочки приснилось беременной Шиндяве накануне родов – по крайней мере, Шиндява всех уверяла, что сама богиня лесных массивов Вирь-ава во сне трижды повторила «Илди-куо». А что? Звучало красиво. Поэтому с молодой матерью никто не стал спорить, хотя старшие дочки в насмешку исказили «Илди-куо» вплоть до «Ильдико», так по-эрзянски звучало забавно.

В общем, казалось, что вопрос окончательно решен, и со дня на день семейство каназора Пичая собиралось на пяти повозках в дальний путь, благо уже завершалась весенняя распутица. Но теперь, после запрета шаньюя, ситуация резко усложнилась. Как уехать из Долины Ручьев, то бишь из Атяшево, главе рода, если именно ему поручено следить, чтобы не разбегались остальные жители?!

Нарушить запрет было никак невозможно, ибо слухи о крутом норове гуннского вождя исправно доходили наряду со слухами о возможности баснословного обогащения в империи ромеев. А ну как усадит Аттила на кол – только не допустите этого, всесильные и милостивые боги!

– Отец, я уже не маленький, ты оставайся руководить Атяшевым, а я буду главным в нашей поездке, – встрял старший сын Ведяпа.

Его мать Вергава подхватила:

– Дело сын говорит, соглашайся, Пичай!

Каназор воздел руки к крыше своего сруба и воскликнул:

– Ох и глупа ты, женщина! А как же наши сыновья поедут вместо того, чтобы поросят разводить? Выходит, детям каназора можно плевать на приказы вождя? Да знаешь ли ты, о неумная, что сделает Аттила, когда узнает о такой проделке главы рода? Шаньюй меня живым в землю зароет!

Тут Ведяпа хлопнул себя по лбу, как всегда поступали древние в миг озарения:

– Есть идея! Отец, ты с мамами и дочками оставайтесь в Атяшево, а мы вчетвером рванем к нашему войску в эту… как ее…

– В Паннонию, – напомнил младший Автай.

Несмотря на имя, означавшее «Медведь», он обладал превосходной памятью.

– Вот-вот, и я говорю, – одобрительно потрепал брата по плечу Ведяпа. – Поступим на службу, совершим подвиги, а когда шаньюй вернется к войскам в Европу, бросимся к нему в ноги да покаемся.

– И командир подтвердит: да, сыновья Пичая – настоящие герои, – вставил предпоследний брат, Симдяш.

Идея пришлась по душе и второму по старшинству брату, Кавтозею:

– Скажем шаньюю, что, мол, без отцовского ведома оставили Атяшево, а поросятами, дескать, сестры с матерями занимаются. Донесем вождю, что со свиньями полный порядок: по десять – пятнадцать поросят каждая матка в год приносит, на откорме поросенок по фунту в день прибавляет. И Аттила нас простит!

Тут вскочила да подбоченилась вздорная по характеру Элюва:

– Это что ж такое – сами поедут подвиги совершать, а мы тут свинарками останемся? Нет, хотим людей и места новые узнать, не желаем больше в Долине Ручьев жизни свои молодые гробить!

Тут старшие сестры Сернява, Тетява да Лиява подняли такой гвалт, что разбирать отдельные слова стало невозможно. Но смысл был ясен: Элюва выразила общее мнение. Девкам страх как хотелось замуж – естественно, за принцев. Они же сами-то принцессы, как-никак, дочери главы рода, каназора, а это вам отнюдь не шуточки!

Маленькая Ильдико безучастно слушала старших: девочка обожала поросят, и все ее дома устраивало. Никуда переезжать Ильдико не хотела. Да и ее мать Шиндява не горела желанием отправляться в многомесячный путь, поскольку прекрасно знала, что самую тяжелую работу старшая жена Вергава непременно спихнет на нее, Шиндяву. А уж в столь длительном пути да при такой большой семье вкалывать придется на износ.

Однако в результате долгих пересудов непростой компромисс, похоже, был все-таки найден. Лишь Черава, жена старшего брата Ведяпы, тихонько рыдала в своем углу. Она-то свой жизненный план выполнила, выйдя замуж, – зачем же еще забираться к черту на рога, ища добра от добра?! Наверняка Ведяпа найдет среди ромеянок себе еще одну жену, которая и станет любимой.

Утонув в горячих спорах, семейство каназора Пичая не подозревало о том, что и сам Аттила находился сейчас перед тяжким выбором. К началу 450-х годов не только хлипкому Западу, но и сравнительно крепкому Востоку Римской империи приходилось туго. В Византии захватившие север Африки германцы-вандалы рвались к Киренаике и Египту, а персы – в Сирию и Малую Азию. И тут первый на свете евразиец Аттила решил воспользоваться ситуацией, – а не покончить ли навсегда с властью императоров, по инерции именуемых римскими?

Угадав, что пробил его час, гениальный организатор заставил влиться в гуннский союз десятки финно-угорских, славянских и германских племен. Эта неисчислимая рать принялась разорять Балканский полуостров – владения Византии. Тем не менее, Восточная Римская империя была довольно прочным государством. Частично ей удалось отбиться от Аттилы, а частично – откупиться, хотя Константинополь и без того платил гуннам дань и выдавал им перебежчиков.

И тогда Аттила перестал считать себя союзником равеннского императора Валентиниан III, руководившего Западной Римской империей: она была явно слабее Византии. В Восточной Галлии еще с 268 года – почти двести лет кряду! – бушевало народное восстание Багаудов, то бишь Борцов. Их предводитель объявил себя императором, а контролируемые своими отрядами территории – отпавшей от Рима Галльской империей. По сообщению древнего историка, «пахари превращались в пехотинцев, а пастухи во всадников». Крестьяне и колоны брали штурмом имения знати и города. В Августодуне повстанцы захватили императорские оружейные фабрики, на сторону Багаудов переходили массы солдат. Аристократы в ужасе бежали из материнских своих мест.

Из-за чудовищной коррупции чиновников Равенне никак не удавалось собрать боеспособную армию, чтобы справиться с Багаудами: средства для солдат попросту разворовывались. Тем временем движение Багаудов изменило характер: Борцы за справедливую жизнь из революционеров превратились в шайки грабителей. Лишь германцы-федераты, на чьих землях бесчинствовали разбойники, кое-как защищали от них свои села и города.

В 450 году орды гуннов и их союзников повернули лошадей и с византийского направления ринулись на Запад. Суровые завоеватели не разбирались, чьи города, села и земли лежали на их пути – римские или франков, вестготов или саксов, бургундов или алеманнов… На Западную Европу обрушился многомиллионный вал грабителей – надвигалась сама Смерть.

Впрочем, погибель не была неотвратимой: тут Аттила, сам того не подозревая, применял метод Александра Македонского, наводившего ужас на Азию почти 800 лет тому назад. Встречая очередной непокоренный город, Александр требовал от знати распахнуть ворота, совершить проскинезу, признать его царем и уплатить назначенные откупные. Непокорных ждала расплата – беспощадная резня, в лучшем случае пожизненное рабство.

Если же город сразу сдавался, не заставляя Александра возиться с осадой, никаких репрессий не следовало, и даже правитель зачастую оставался прежним, превращаясь таким образом в союзника великого полководца из Македонии. Никаких компромиссных, промежуточных вариантов Александр не признавал. Ровно также действовал и Аттила. Оба завоевателя спешили: один поскорее стремился подчинить себе всю Азию, другой – осуществить свою евразийскую мечту о слиянии Хартленда и Римленда (увы, по сей день Хартленд противостоит Римленду: мечта осталась мечтой).

Такого «переселения народов» европейцы еще не знали. Вдобавок в 451-м римляне выпустили из рук и Британию: там было основано Королевство англосаксов. Наряду с Галльской империей это государство продолжало считаться частью Западной Римской империи, но зависело от нее не больше, чем сегодня страны Британского содружества зависят от Великобритании.

В 451 году гунны уже опустошали Восточную Галлию, что было куда страшнее Багаудов, которые, образно говоря, лишь «стригли овец» и «доили коров»; гунны же резали самих «животных». И тогда взоры тамошнего населения обратились к Равенне. «Варвары» увидели единственное спасение в империи – так утопающий хватается за соломинку, чтобы выжить. И Равенна пришла на помощь – казалось, империя возрождается в былой красе! А ведь когда-то великая средиземноморская держава – Рим – ни у кого не вызывала сомнения в своей вечности.

«Иррациональная убежденность в вечности “своего” народа или его культуры – одна из универсальных иллюзий, которую культура формирует у своих носителей, и в этом – одно из проявлений манипулирования человеком со стороны культуры», – тонко формулирует добрый наш знакомый, культуролог Игорь Яковенко.

Глава 18. Начало большого пути

Но перенесемся на семь лет в прошлое – в тот самый 444 год, когда сыновья атяшевского каназора Пичая отправились в свой дальний путь в Паннонию. Без знания географии и топографии за пределами близлежащих деревень, без настоящего оружия и ратного мастерства, без боевого опыта, без еще не изобретенных к тому времени компаса, спичек, зажигалок, на непривычных к бою пахотных да тягловых лошадях…

Братья Ведяпа, Кавтозей, Симдяш и Автай решили из свинопасов превратиться в грозных кавалеристов – в таких, с какими приезжал на днях Аттила. Двух лошадей впрягли в повозки с припасами – овсом, копченой поросятиной, хлебом, запасной одеждой, оружием. Повозками правили по очереди.

Поначалу старший двадцатисемилетний Ведяпа похвалялся, что носом чует верное направление, однако почти сразу выяснилось, что с лесной навигацией лучше всех справляется двадцатидвухлетний Симдяш.

Едва зарозовела вечерняя заря, забеспокоился младший – восемнадцатилетний Автай:

– Братья, пора место для ночлега выбирать!

– Ну ты и трус, – рассмеялся Ведяпа, хотя у самого на душе было неспокойно, ибо леса кишели зверьем. – Но полянку и правда присматривайте, ребята.

Нужная поляна нашлась быстро и внушала доверие своей «обжитостью»: на ней виднелись черные пятна старых костров. Кавтозей, которому едва исполнилось двадцать, недолго мучился с добычей огня, благо лес успел просохнуть после схода снега. Парень протер между ладоней прошлогоднюю сухую траву, чтобы получить трут, а затем ловко высек искру кресалом о кремень.

Трут вспыхнул, на него наложили сухие веточки, и скоро на поляне полыхал костер. Где-то вдалеке ухал филин, выли волки, но путники по очереди дежурили у костра, чтобы поддерживать в нем жар.

На третий день пути братья сбились с дороги, но повезло наткнуться на мокшанскую деревню. Там земляки показали направление на Великую степь:

– Вот этой тропой к ромеям уходят, – молвил один из стариков, посасывая желтый ус. – Неужто там на всех места хватит?

Мокшане и эрзяне неплохо понимали друг друга без переводчика.

– Хватит, папаша, хватит, – похлопал старого по плечу Ведяпа. – Про остготов слыхал? Наши так им насовали, что те бежали куда глаза глядят, все имущество побросав.

Братья дали своим лошадкам шенкелей и были таковы. Только вот полянка для ночлега на сей раз никак не попадалась: ехали между сплошных сосновых стен и час, и другой. Лошади и люди не упускали момента напиться из пересекавших тропу ручьев. Когда совсем стемнело, Автай предложил:

– А давайте прямо на тропе заночуем – зверь на нее не должен соваться! Да и Луна сегодня светит на славу…

Предложение показалось дельным, только Кавтозей никак не мог разжечь костра, не находя сухой травы. Выбившись из сил, братья наощупь стреножили лошадей, повесили им на шеи торбы овса, да и повалились на землю, завернувшись поплотнее в свои оры, – нагольные овчинные шубы; ночи еще стояли холодные.

Никто и не приметил двух неподвижных желтых точек на ближайшей сосне. Не услышал никто и того, как с дерева спустилась огромная рысь: лошади хрустели своим кормом, других звуков не раздавалось, за исключением уханья филина, к которому стало привычным.

Считается, что рысь никогда не нападает на человека. Скорее всего, эта большая кошка стала «человеколюбивой» после появления огнестрельного оружия. А вот то, что с деревьев рысь никогда не нападает на добычу, – чистая правда. Хитрая бестия подбирается поближе и выжидает удобного момента, прижавшись к земле.

Тридцатикилограммовый зверь прыгает так же бесшумно, как подкрадывается к ней. Ближе всех оказался на свою беду крепко спящий Кавтозей. Пролетев над землей четыре метра, рысь снесла ему пол-лица – прокусывать шубу дело неблагодарное – и бесшумно растворилась в лесу под дикие вопли своей жертвы.

Братья переполошились. Ведяпа с Автаем рвали на лоскуты полотняную рубаху, чтобы забинтовать Кавтозею рану, которая в неверном лунном свете выглядела черным месивом. Симдяш продолжил битву за огонь, а Кавтозей продолжал орать:

– Не вижу!.. Не вижу!.. Мои глаза, где мои глаза?!

– У-у-у-у-у-у, – послышались звуки, которые даже современному человеку невозможно ни с чем спутать. – Ууууууууу…

Запах свежей крови привлек волков, и теперь стая во всю прыть неслась к столь привлекательному для нее источнику. В темноте луки были бесполезны. Бросив обливающегося кровью Кавтозея, остальные трое схватились за мечи и заершенные дротики, заняв вокруг раненного круговую оборону.

Все мужчины Атяшево были хорошими охотниками – лишь бы видеть зверя. А семеро волков показались в лунном свете во всем блеске серебрящихся своих шкур; вечная слава Луне! Ведяпа исхитрился угодить «невытаскивающимся» дротиком в одного зверя, и тот завыл по-особому – от пронзительной боли. Когда же Симдяш попал мечом прямо в пасть другому волку, тот и завыть не смог, а только хрюкал по-свинячьи. Тем временем юный Автай тыкал в сторону остальных волков сразу двумя дротиками, будто копьями.

Встретив столь мощный отпор, стая убралась зализывать раны, помечая свой путь кровавыми следами. Лишь теперь Симдяш разглядел пару березок среди сосен и надрал бересты – появился долгожданный трут! Скоро-скоро прямо на тропе полыхал костер, и в его бликах открылась жуткая картина: поскольку Кавтозей спал на левом боку, рысь содрала с него правую часть лица вместе с глазом. Левый глаз, к счастью, был цел – его залило кровью, поэтому парню казалось, будто он полностью лишился зрения.

Часть припасов перекидали из одной повозки в другую, а на освободившееся место кое-как впихнули перевязанного Кавтозея. Ведяпа устало отер лоб и сказал:

– Все, довольно. Больше в лесу не ночуем. Днями будем двигаться от деревне к деревне.

– А ближайшая деревня нам нужна, чтоб тамошняя знахарка полечила Кавтозея, – дельно заметил юный Автай.

– Лучше не скажешь, – отозвался Симдяш, который вновь занялся костром.

И только по-прежнему равнодушно ухал филин.

Хорошо еще, братьям достало ума отправиться в неимоверно далекий путь не ранее, чем испустила дух зима.

Глава 19. Битва народов

К лету 351 года все надежды Западной империи были связаны с Флавием Аэцием – единственным стоящим полководцем на всю империю. Римляне с ностальгией вспоминали времена полутысячелетней давности, когда на полях брани одновременно блистали, соперничая друг с другом, Гай Цезарь и Гней Помпей, Октавиан Август и Марк Антоний, Марк Красе и Луций Лукулл.

Аэций, которому были прекрасно известны слабые и сильные стороны гуннской кавалерии, а также тактические приемы и стратегические замыслы своего давнего друга Аттилы, принялся сколачивать войско, которое могло предотвратить гибель европейской цивилизации. Под знамена Аэция охотно повалили те самые «варвары», которые раздирали империю на части. Римская культура у многих народов прижилась: никто не хотел возврата к подлинному варварству.

Тем не менее, войско Аттилы численно в разы превосходило армию Аэция, в которой едва набиралось 60 тысяч человек. Вдобавок шаньюй лично выбирал место для битвы: для многочисленной конницы требовалась большая плоская равнина. И такая равнина нашлась, причем на ее краю красовались мергелевые останцы – очередные Бугры.

– Добрый знак, – пробормотал верховный шаман Номто. – Руку на отсечение даю, что встречу там неорганическую сущность в виде звезды с пятью лучами, один из которых указывает на Запад.

– Больно смелый ты стал, Номто, – усмехнулся Аттила. – Про пятилепестковую розетку я и без тебя знаю. Нам бы понять еще, что означает это уменьшение числа лучей по мере удаления от Атяшева…

Гуннами Аттила занял центр боевого построения, левый фланг добровольно-принудительно составили остготы, справа расположились близкие готам по крови гепиды, дальше стояли прибывшие с Балтики германцы-ругии, пришедшие с Меотийского болота (так римляне прозвали Азовское море), герулы (то ли тоже германцы, то ли скифо-сарматы), с чудовищной жестокостью грабившие Северную Галлию тюринги (чьи потомки населяют федеральную землю Тюрингия в современной Германии), а также часть бургундов и франков, не пожелавших вступать в римские ряды.

Аэций же свои силы расположил так, чтобы повторить маневр карфагенского полководца Ганнибала, который, переправившись из Африки за два с лишним века до новой эры, в битве при италийском городке Каннах умудрился окружить вдвое превосходящую армию римлян и полностью разгромить ее.

Вкратце дело было так. Ганнибал позволил римлянам обратить в бегство намерено выдвинутый дугой вперед центр своего построения, где стояли наименее стойкие воины из числа европейцев – иберы и галлы. Римляне «купились» на приманку и бросились вдогонку «уходящей» и вдруг прогнувшейся дуге. Тут левый и правый фланги карфагенян (где находились стойкие истинные африканцы – ливийцы и нумидийцы) сомкнулись позади огромной армии Великого Рима: та оказалась в ловушке. Превосходство в численности не давало ромеям никаких преимуществ, поскольку в непосредственном соприкосновении с неприятелем находились лишь первые шеренги окруженных когорт, а в глубине грандиозного кольца бесполезно топтались солдаты, которые не в силах были дотянуться до врага.

Вот и Аэций в центре своей «сборной солянки» поставил нестойких аланов – тех самых, с которыми гунны некогда вторглись в пределы Римской империи. Расчет был на то, что именно по аланам придется самый страшный удар гуннской кавалерии, после чего аланы (прекрасно помнившие о своем предательстве, а потому знающие, что в случае пленения их ждет ужасная смерть: «Рим не платит предателям») первыми дрогнут, начнут отходить, и на их обнаженные фланги обрушатся лучшие ударные силы империи: справа вестготы, а слева – римляне и прочие союзники, в частности, армориканцы и бритты (населявшие Герцогство Арморика, расположенное на полуострове Бретань), а также бургунды и франки, которые сохранили верность Риму и не переметнулись к Аттиле.

Решающее сражение стало одним из величайших в человеческой истории. Оно состоялось на Каталаунских полях. Тогда это была Восточная Галлия, а ныне – французская провинция Шампань. Здесь протекает совсем еще узенькая Сена, на берегу которой стоит Труа. Этот городок существовал и в те времена, когда солнечным, с легким приятным ветерком днем 20 июня 451 года с зари до зари кругом звенели мечи, свистели стрелы, ржали лошади и кошмарно вопили раненые. Хрипа умирающих в страшной сече никто не слышал. Точно неизвестно, сколько человек встретили смерть в Каталаунской битве – то ли 165 тысяч, то ли 300 тысяч.

Несмотря на море пролитой крови, «древнее Бородино» окончилась ничем: к ночи противоборствующие стороны остались на прежних позициях, хотя Аттила понесла заметно большие потери, чем его друг Аэций. Но повторить в точности военную хитрость Ганнибала Аэцию не удалось: фланги Аттилы действительно «поплыли», но слишком хороши были в бою гунны, чтобы позволить окружить себя вместе с союзниками.

Лишь стремление ко всяческой демонизации Аттилы и принижению «варваров» породило в западной историографии абсолютно ошибочную точку зрения о полном разгроме гуннов на Каталаунских полях, что и спасло, дескать, Западную Европу от дальнейшего гуннского проникновения. С той же точностью можно утверждать, что битву при Бородине выиграли французы, – да еще и Москву впридачу получили!

Наутро 21 июня 451 года Аэций позволил своему старому другу Аттиле увести войска без боя. Помимо того, что Аттила был его настоящим товарищем с подростковых лет, он служил сдерживающим фактором – объединяющей опасностью – для союзных Риму племен федератов. Если не будет Аттилы с его гуннами, то германцы и прочие союзники Флавия Аэция вцепятся друг в друга, а заодно примутся опустошать Италию: начнется бесконечная война за земли и женщин, а главное – за золото.

Кроме того, римские потери были столь велики, что продолжение побоища грозило Западной Римской империи остаться вовсе без армии. Тем временем вандалы в Африке, подобно Аттиле, отвернулись от крепкой еще Византии, построили корабли и стали грабить острова – Корсику, Сицилию, Сардинию, угрожая Риму.

«Не получится, на этот раз не получится, – с печалью размышлял Флавий Аэций об их с Аттилой мечте о создании единой евразийской империи, где все заживут счастливо. – Человечество еще слишком несовершенно, чересчур обуяно жаждой наживы и неимоверно свирепо. Аттила прав: мы, римляне, разложили Европу жаждой наживы, страстью к золоту. Мы создали мир, в котором все продается и покупается. Может быть, пройдут века, и родится новый мир – тот, о котором мы мечтали…»

В эти минуты покачивающийся в седле Аттила вдруг с ностальгией вспомнил Атяшево. Бывшая Долина Ручьев отчего-то навевала воспоминания о родном и уютном доме праотца Тумая, хотя Аттила родился на вилле отца Мундзука, которая находилась в двух тысячах километрах (близ современного Будапешта), что в 75 километрах от современной мордовской столицы Саранска, – если считать по прямой, без извилистых капризов древних дорог.

«Может, так и сбудется, как предвидел, – думалось великому гунну. – Распрощаемся с ромейской, взбесившейся от золотых монет Европой и уйдем в эрзяно-мокшанские леса. Спокойной будет старость в Атяшево, где двести лет назад родился Тумай – первый гунн во Вселенной. Не зря, и ох как не зря укрытая в тамошних Буграх невидимая простым смертным звезда имеет восьмиконечную сущность…»

Пуп Земли – вот что такое Атяшево и в морозный день, и в летний зной!

Глава 20. В пограничном эскадроне

Наутро поздней весной 444 года после жуткой ночи с нападением рыси и битвы с волками братья из Атяшево очень кстати наткнулись на мокшанскую деревню, где пришлось промаяться аж целую неделю: знахарка выхаживала Кавтозея, потерявшего много крови и имевшего серьезные повреждения лица. Остальные трое братьев шатались по деревне, подбивая местных парней ехать в Паннонию и не упуская случая поглазеть на хорошеньких девушек.

Со знахаркой щедро расплатились обычными угорскими деньгами той поры: беличьими шкурками. И тронулись в путь, уложив Кавтозея в повозку, позади которой привязали его коня. Впереди атяшевцев ожидали множество дней и ночей, которым мучительно медленно предстояло складываться в месяцы.

Тяжелее всего было ехать по Великой степи, где путешественников одолевали в основном три желания: напиться, помыться и правильно выдерживать направление. То и дело сбиваясь с пути, братья натыкались на обезлюдевшие поселки: часть жителей убежала в свое время от гунно-аланского нашествия, другие сами присоединились к ордам, уходившим на юго-запад.

Пока добрались до Паннонии, Кавтозей окреп настолько, что перебрался в седло. Его обезображенное лицо красноречиво говорило всякому встречному, что едут опытные ратники, повидавшие немало сражений. Добрые люди подсказали, что желающим вступить в войско гуннов следует добираться до северного берега озера Нойзидлер-Зе, которое ныне находится большей частью в Австрии, меньшей – в Венгрии.

Там-то братьев без лишней бюрократии (бюрократии требуется как минимум основательная грамотность значительной части населения, что имело место лишь среди греков и римлян) приняли в один из формирующихся финно-угорских эскадронов. Для повозки было указано место в обозе, каждому атяшевцу выдали небольшой круглый щит и длинное тяжелое копье – этими трофеями, взятыми у остготов, гунны и союзные им племена располагали в избытке.

Вначале часть эскадрона, включая Ведяпу, Кавтозея, Симдяша и Автая, бросили на пограничную службу – охранять северные рубежи Паннонии. Во-первых, она граничила с территориями расселения враждебных Риму германских племен (например, маркоманов, с которыми неустанно сражался еще Марк Аврелий) и сарматов (в частности, языгов, союзничавших в свое время с маркоманами). Во-вторых, эти племена лишь частично примкнули к Великому переселению народов и оттого тем паче не пользовались особым доверием гуннов. В-третьих, через границу к германцам и сарматам по-прежнему, как при шаньюе Рутиле, норовили пробраться лазутчики из Византии, чтобы вести тайные переговоры за спиной у Аттилы. Впрочем, и само озеро Нойзидлер-Зе не могло служить надежной преградой врагу – оно было слишком мелким, в среднем один метр глубины.

– Тоска, здесь совершенно нет места подвигу, – уныло говаривал Ведяпа. – И вестготы отсюда далеко, не на ком удаль молодецкую показать…

– Да и Аттила сюда не прискачет, – сыпал соль на раны потерпевший от рыси Кавтозей. – А вот бы взял, да и примчался, ну что ему стоит?!

Парню не терпелось во всей своей боевой красе предстать перед самим шаньюем – наверняка ведь похвалит за то, что израненный человек не оставил службы.

Но мерно катилось время, эскадрон братьев участвовал в затяжных походах и стремительных набегах, осаждал Адрианополь, стирал с лица земли Фессалоники и Маркианополь, но броситься в ноги Аттиле, чтобы испрашивать прощение за самовольный уход из Атяшева, случая никак не представлялось.

Шли годы, и наконец осенью 450-го все семейство Пичая – при одном-то пожилом мужике! – неимоверными трудами добралось до Паннонии. Но старый каназор был не промах: отвести гнев Аттилы он решил заготовленным и многажды отрепетированным рассказом о том, что свинопоголовье выросло в Атяшеве за минувшие после визита грозного шаньюя семь лет аж на целую треть. Более того, именно он, каназор Пичай, додумался насаждать культуру свиноводства здесь, среди диких ромеев и еще более диких германцев!

От долгожданной встречи с сыновьями Пичай даже пустился в пляс, а обе женщины и четверо дочек принялись рыдать от счастья. Только лицо Илди-куо (Ильдико, как привыкли звать ее в семье) оставалось сухим. Она по очереди подошла к каждому брату, крепко обняла его, а разрыдалась тогда, когда увидела порванное лицо одноглазого Кавтозея. Из повозок, на которых прибыли атяшевцы, неслось поросячье повизгивание.

Братья давно подготовились к приезду оставшейся части семьи – попросту заняли чей-то брошенный дом, в котором и сами проживали в свободное от воинской службы время. Оглядев новые владения, Пичай ощутил себя от счастья на седьмом небе (если только этот христианский термин приложим к язычнику): заиленные, а оттого плодороднейшие берега Нойзидлер-Зе представляли собой идеальные выпасы для поросят.

Между тем на Каталаунских полях Аттила впервые заприметил Ведяпу, Кавтозея, Симдяша и Автая. К этому времени братья прослужили почти семь лет, став и вправду опытными вояками. Сейчас они отчаянно лезли в самую сечу, и все были ранены – по счастию, легко: Симдяш мечом в правую икроножную мышцу, Автай копьем в левый локоть, а Ведяпину голову по касательной задела вестготская стрела; один Кавтозей не приобрел себе новых увечий, словно где-то на Небесах решили, что этот парень свое уже получил.

– Вы откуда, ребята? – с нецарской простотой вопросил шаньюй, проезжая мимо, когда Каталаунский кошмар завершился весьма боевой ничьей. – Угры?

– Да эрзяне мы, эрзяне! – возопил Ведяпа, сверзился с коня и рухнул в пыль перед повелителем; его примеру тут же последовали трое младших. – Из Атяшева мы, сыновья каназора Пичая.

– Прости нас, великий Аттила! – протянул шаньюю левую, не задетую копьем руку.

Вождь натянул поводья, окончательно останавливаясь:

– За что же мне вас прощать? Вас за храбрость да ратное мастерство награждать надо.

– Ослушались мы тебя, не остались в Атяшеве свиней пасти, – подключился к разговору Симдяш. – Уж больно за тебя кровь пролить хотелось!

– Истинно так, великий шаньюй, – закивал Кавтозей, вращая единственным глазом. – Прости, не серчай, поросят и без нас в Атяшеве за семь лет на целую треть больше стало, нас сестры заменили, от всей души расстарались.

После тяжелейшей битвы, у которой не было ясного итога, у Аттилы по сердцу разлилось тепло от преданности и искренности этих молодцов.

– Отныне перейдете служить в мою личную гвардию, – распорядился вождь и обернулся к свите: – Все слышали, кому положено? Обмундировать, поставить на довольствие, показать свободную палатку, поменять лошадей, выдать денежное содержание за месяц.

– Спасибо тебе, великий вождь, – поднялся на колени Ведяпа, смахивая пятерней кровь с головы. – Верой и правдой служить будем, клянемся!

– Клянемся! – эхом грянули в унисон младшие братья. – Верой и правдой!

– А семью привезите ко мне в ставку в Паннонии – хочу обнять старого каназора… Как его зовут-то?

– Пичай! – вновь хором сказали братья. – Но Атяшево не осталось без присмотра, каназором стал двоюродный наш дядя Ушмай.

Вождь тронул поводья.

«Клянемся, – звучало эхо в его ушах. – С такими парнями можно продолжать игру. Если Аэций не пожелает завершить битву, залижем раны и двинемся на Италию».

Жарким выдался страшный июньский денек! Казалось, все компания богов хунну, угров и народившихся от них гуннов вознамерилась испепелись на планете все живое.

Само собой, особенно доставалось ратникам в тяжеленных доспехах во главе с предводителем в боевом снаряжении римского тяжелого кавалериста.

Глава 21. Предложение руки и сердца

После Каталаунского сражения в распоряжении Аттилы оставались колоссальные силы численностью до ста тысяч закаленных в битвах бойцов. Однако шаньюй решил не соваться дальше на Запад Галлии, во владения враждебных вестготов и союзных им кельтских племен.

Оказав помощь раненым и похоронив убитых, гуннская армада укрылась в соседних лесах. Там принялись ремонтировать табуны, да чинить в походных кузнях оружие, шлемы, кирасы, кольчуги, боевые рукавицы, ножные и нарукавные латы. Сюда же прибывали подкрепления из Паннонии.

Наконец, сочтя армию вполне готовой к новым сражениям, шаньюй дал команду трубачам, и посвежевшее войско развернулось к югу: гунны двинулись на Италию. Тут уж даже великий лис полей брани по имени Флавий Аэций бессилен был их остановить. Выше мы вкратце рассказали об этом периоде 452 года.

Тогда римский папа Лев I лично встречался с Аттилой у Бенакского озера, что распростерлось в Верхней Италии, – между Вероной и Бриксией, – где и обговорил с ним сумму выкупа за сохранение Рима. Правда, Лев I не собирался опустошать ватиканские сокровищницы.

Хитрый папа вынудил якобы скудоумного императора Валентиниана III (таким вот «дауном» его запомнили современные историки, хотя правил Валентиниан аж тридцать лет кряду), который держал бразды управления Западной Римской империей из Равенны, выплатить гуннам за сохранение Рима огромные деньги. Кстати, прозвище «Бич Божий» Аттила также получил в свое время от острого на язык Льва I.

Лишь теперь гениальный шаньюй решил отвести войска в Паннонию, чтобы оттуда после зимовки пуститься в восточный поход на подмогу гуннам-эфталитам в Персию и Государство Гуптов, а заодно – «по пути» – восстановить власть над Приаральем, утраченную хунну 400 лет назад. Как видим, до спокойной старости в Атяшеве имелись у вождя еще кой-какие дела, носившие явно геополитический характер.

В Паннонии гунны разбили лагерь поближе к истоку Тисы – реки, стекавшей с Сарматских гор, как называли в старину Карпаты, и впадавшей самым длинным притоком в Данубий, то есть прямиком в Дунай. Возвращение сотни тысяч крепких бесстрашных парней обернулось свадебными гимнами в головах девушек, сходивших с ума со скуки, а еще сильнее – от осознания собственного незамужества. Старшие дочери атяшевского каназора Пичая словно с цепей сорвались.

Днями напролет расхаживали двадцатипятилетняя Сернява да двадцатитрехлетняя Тетява среди трофейных солдатских палаток, наполненных изголодавшимися без женской ласки мужчинами. С мечтами о ромейских или германских принцах девушки мигом распрощались – перед неудержимыми гуннами те оказались слабаками. Да и возраст давил со страшной силой: в девятнадцать – двадцать лет девицы считались у мордвы старыми девами, и шансы на замужество становились эфемернее с каждой прожитой луной.

Положение старших дочерей Пичая не выглядело бы столь уж безнадежным, если б не обделила их красотой богиня плодородия Йер-су. При вполне нормальном росте все у Сернявы с Тетявой было коротким и толстым – и шеи, и руки, и ноги, и пальцы, и даже носы. Обе девушки выросли точь в точь в мать свою Вергаву.

Куда же смотрели твои глаза, о Пичай, когда ты женился на бабе, кое-как вырубленной тупым топором из цельного дуба? В чем тут дело-то, а? А вот такое было время: полные женщины ценились в древности куда как больше нынешних худырбушек. Тут ведь достаточно взглянуть, о читатель, на знаменитых Венер палеолита, на все эти доисторические статуэтки тучных и беременных женщин. Вот он, идеал женской красоты минувших тысячелетий!

Да и народная мудрость не возражает на то, что о вкусах не спорят. Некоторым истосковавшимся по женскому телу бойцам старшие дочери Пичая показались в самый раз. И однажды обе девицы не вернулись ночевать в шатер каназора, а объявились лишь утром и хором грянули с порога:

– А мы выходим замуж!

Их мамаша Вергава аж прослезилась от счастья и лишь выдавила своим голосом, привыкшим повелевать:

– Надеюсь, вы сохранили свою непорочность, девочки мои?

– Как ты могла подумать о нас, словно о продажных женщинах из ромейского лупанара? – возмутилась Сернява.

– Мы не какие-нибудь порочные бабенки, прикидывающиеся маркитантками и участвующие в оргиях! – подхватила Тетява.

На самом-то деле каждая из сестер успела поочередно сблизиться с несколькими бравыми покорителями чужих земель да городов, – прежде чем встретили свои судьбы. Гуннских парней, решившихся жениться на страшилках, – страшилках лишь с точки зрения нашего времени, давайте же помнить об этом! – совершенно покорила интимная раскованность Сернявы с Тетявой. Что ж, ради замужества сестры были готовы принимать любые позы и совершать любые телодвижения на глазах хоть у целого эскадрона.

– Слыхала, Сернява с Тетявой на днях свадьбы сыграют? – подбоченившись с видом победительницы, принялась Вергава донимать Шиндяву, младшую жену Пичая.

– А на твоих толстух никто не засматривается, ха-ха-ха!

Действительно, мужчинам не очень-то нравилось рассматривать телеса средних сестер – Лиявы с Элювой. Обожествленная Земля Йер-су, создавая им внешность, явно была чем-то расстроена и в задумчивости приклеила к их животикам нечто излишнее. Правда, девиц прекрасно спасали пулаи – традиционные набедренные украшения эрзян, надевавшиеся поверх туникообразных рубах. Пулай скрадывал избыточную полноту, а довольно милые личики Лиявы с Элювой были обезображены лишь двойными подбородками, что в голодную пору человечества весьма ценилось, поскольку свидетельствовало о достаточно калорийном питании.

Между тем в ту «целомудренную» эпоху мужчинам частенько подворачивались возможности разглядеть рвущихся замуж девиц даже «в деталях». То Лиява с Элювой «забудут» вход в походную баню за собой прикрыть, то средь бела дня пойдут плескаться на Тису в чем мать родила, а то и просто присядут под кустик в пяти шагах людной тропинки. В общем, девушки умело будили в мужчинах желание и скоро повыскакивали бы замуж вслед за старшими сестрами, но тут произошла череда непредвиденных событий, расстроившая эти планы.

Однажды, прогуливаясь среди прибрежных сосен за философской беседой с византийским дипломатом и шпионом Приском Панийским, Аттила увидал знакомую компанию из Атяшева – Ведяпу, Симдяша, Автая и Кавтозея с обезображенным рысью лицом. Как видим, задача взять себе в бою знатных римлянок и поселиться в их дворцах так и не была пока решена.

Завидев вождя, братья кулями повалились к его ногам:

– Приветствуем тебя, о величайший из великих!

– А ну-ка быстро поднимитесь, молодцы, – скомандовал шаньюй. – Я лично видел, как вы разрушали Аквилею, брали Тицин и Медиолан. Скажите-ка лучше, где ваш отец – приехал ли, как я велел?

В отличие от Александра Македонского, гуннский вождь терпеть не мог проскинезы – древнеперсидского обряда ползания в пыли у ног повелителя. Комизм ситуации усугублялся тем, что проскинеза была распространена в Восточной Римской империи. Только что Аттила высмеивал сей варварский обычай перед Приском, поэтому остроумный «резидент» сейчас старательно прятал улыбку.

– Вот шатер, где живет наш отец Пичай с обеими женами и тремя незамужними дочерьми, – указал Ведяпа по праву старшего из братьев. – Наши женщины разводят здесь свиней, в стаде уже пятьдесят голов, сегодня же свежая копченка попадет на твой стол, досточтимый вождь.

– Зайдем-ка, поприветствуем старого каназора, – пригласил Аттила Приска и шагнул в отогнутый полог шатра. – Привет тебе, Пичай!

Старик, чинивший рыбацкую снасть, был застигнут врасплох настолько, что забыл повалиться к ногам повелителя.

– Здравствуй, о великий! – вымолвил Пичай задрожавшими губами. – Ильдико, а ну-ка быстро собери на стол, почетные гости у нас! Дочка это моя, младшая.

Из угла с шитьем в руках поднялась тоненькая шестнадцатилетняя девушка необычайной красоты.

– Здравствуйте, – сказала она почти шепотом, широким жестом приглашая гостей.

У нее были прекрасные, огромные зеленые-презеленые глаза.

– Ильдико? – повторил потрясенный шаньюй. – Нет-нет, спасибо, мы не голодны, правда ведь, друг мой Приск?

– Чистая правда, вождь, мы отменно позавтракали, – закивал византиец. – Лучше полюбуемся этим чудом природы.

Разговор велся на латинском языке, который Пичай с младшей дочерью освоили на удивление быстро, благо в Паннонии латынь звучала отовсюду.

Аттила действительно не мог оторвать узких своих глаз от Ильдико.

– На самом-то деле ее зовут Илди-куо, а Ильдико – семейное прозвище, старшие дочери так ее назвали, – пояснил Пичай, будто это имело какое-то значение.

Значение имело то, что непровзойденная Йер-су вложила в Илди-куо все свое божественное мастерство, и свет божий украсил лицо хрупкой девушки самими совершенством.

– Ты так смотришь на меня, что я покраснела от смущения, – простодушно призналась девушка тоненьким голоском. – Хорошо хоть, света здесь не хватает, и ты этого не видишь, о великий вождь.

Ее голосок очаровывал, как пение выдуманных греками Сирен, и сердце в груди сурового воина затрепетало.

– Среди королев всего света ты была бы самой красивой королевой, – вырвалось у Аттилы. – И ты станешь королевой, если будешь моей женой. Я предлагаю тебе корону, Ильдико. Ты согласна?

С этими словами шаньюй взял девушку за изящную ладонь и неожиданно для себя самого поцеловал ее.

Душа старого Пичая затянула на все лады: «Породнюсь с Аттилой, выдам дочь за короля, тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та-та, та-та».

Мнение собственной шестнадцатилетней дочки, которой предлагал брак пятидесятивосьмилетний человек, Пичая интересовало меньше всего.

– Это так неожиданно, – пробормотала девушка и, закрыв лицо ладонями, принялась всхлипывать. – Извините, я сейчас заплачу, плач – мое красноречие!

– А что, будущий тесть, не сыграть ли нам свадьбу прямо завтра? – спросил шаньюй, не сводя глаз с рыдающей Ильдико. – Зимовка заканчивается, скоро мы выступаем в дальний поход. Вдали отсюда меня будет греть мысль о столь молодой и прекрасной жене.

– Очень хорошая идея! – воскликнул Пичай. – Она восхитительна, как все твои идеи, великий вождь.

– И в самом-то деле, – дотронулся Приск Панийский до плеча великого гунна. – Ну сколько можно оставаться холостым?

На том и порешили; вмиг ставшая невестой Ильдико возразить, понятное дело, не могла.

Повторимся: не последнюю роль сыграло происхождение Ильдико из рода мелкого эрзянского вождя: придворные с легкостью вычислили, в какой степени родства находятся Аттила и юная красавица. Нет, это не мезальянс: своя, своя, своя!

Хоть гроза за оконцами, хоть снег иль зной, а в доску своя: гуннской породы!

Глава 22. Роковая красота

Согласно западным историкам, Аттила был убит в первую брачную ночь собственной прекрасной супругой по имени Ильдико. Неудивительно, что разгромленные гуннами германцы из разных племен, включая готов и франков, поспешили объявить Ильдико своей мстительницей. Само имя стали бодро возводить к уменьшительному от hild – привычного окончания женских имен у древних германцев.

Чаще всего последнюю жену вождя гуннов западная наука стала рассматривать в качестве дочки короля восточногерманского племени бургундов, уничтоженного гуннами вместе с королевством и династией бургундов в 437 году новой эры. На основе столь бездоказательного утверждения Ильдико перекочевала в древнегерманский эпос о бургундской царственной династии Нибелунгов, а имя ее трансформировалось как в Гудрун (она еще умудряется поубивать собственных сыновей от Атли – Аттилы), так и в Кримхильду, что породило чудовищную путаницу.

Из устного германского эпоса историю Ильдико и Аттилы заимствовали скандинавские саги. Как-никак, многим народам хотелось сопричастности великим событиям, хотя эти народы могли не иметь никакого отношения к борьбе с гуннами.

В любом случае все охотно верили, будто знатная бургундка в полном согласии с законом кровной мести отплатила Атли за своих братьев, которых поубивали гунны. Так произвольно эрзянская принцесса – дочка каназора – превратилась в представительницу древнегерманского племени бургундов. Это устное заблуждение закрепила в письменном виде «Песнь о Нибелунгах», преданная бумаге лишь в конце XII – начале XIII веков.

На самом деле гуннский народ – плод метисации хунну и угров (угров, то есть прежде всего эрзян и мокшан), поэтому Россия на полном основании считается родиной гуннов. Браки гуннов с эрзянами и мокшанами были делом обычным, и число подобных браков быстро росло согласно традициям тех времен: женитьба на родственниках укрепляла весь клан. В итоге появлялось множество родственников у гуннов среди мордвы, у мордвы – среди гуннов. Современные мордовские скулы и черные волосы напоминают нам о скулах пришедших из далекого Ордоса темноволосых монголоидов-хунну.

Любопытно, что в современной Венгрии «своими» тоже считают как Ильдико, так и Аттилу. А что? Венгры ведь угры, верно? Значит, эрзя и мокша – далекие соплеменники венгров. А гунны полвека жили, женились и рожали детей в Паннонии, на большей части которой как раз и расположена сегодня Венгрия. Тут, правда, нужно отметить, что если не верить вракам Песни о Нибелунгах, предки венгров редко подвергались прямой метисации с хунну, поэтому не могут особо похвастать ни скуластостью, ни узкими карими глазами.

Задуманный гуннами в IVвеке поход на Запад пришелся по душе знатным мордовским родам, и в 375 году большая часть эрзи и мокши влилась в орду грозных завоевателей, к которой вдобавок примкнула часть недавно разбитых гуннами же аланов (ираноязычных номадов из числа скифов и сарматов). Именно этот год принято считать стартом Великого переселения народов, первой крупной жертвой которого стало мощное государство остготов, раскинувшееся от Понта Эвксинского (Черного моря) до Варяжского (Балтийского) моря.

Ох и трудно же поверить, что юная принцесса Ильдико настолько сильно желала зла своему супругу, что убила его. Кстати, ни германский, ни скандинавский эпос не дают нам хотя бы приблизительной картины произошедшего. Гудрун (или Кримхильда, иди их теперь разбери, этих древних германцев) то ли прирезала своего спящего на брачном ложе в пьяном виде молодожена ножом, то ли щедро добавила ему яду в вино. Так что же произошло на самом деле?

После шаманского свадебного обряда в огромном шатре начался бесконечный свадебный пир, на котором шаньюй переел и перепил. Этикет вынуждал даже его, абсолютного владыку, поглощать под предлагаемые гостями тосты вперемешку римские вина, кумыс, даже бузу – брагу из овса, ячменя и проса. Просом с козлятиной и бараниной было представлено и большинство закусок. Для умеренного в еде и питье Аттилы это было чересчур, но приличий ради он вынужден был дождаться рассвета, прежде чем покинул пиршество вместе с юной женой, годящейся ему во внучки.

В своем шатре вождь с облегчением рухнул на покрытое мехами ложе, пригласил юную супругу занять соседнюю лежанку и провалился в зияющую бездну сна. Во второй половине наступившего дня верная охрана обеспокоилась отсутствием хозяина настолько, что сообщила о том сыновьям шаньюя и вместе с ними ворвалась в шатер Аттилы. Он не подавал признаков жизни, лежа на спине в огромной луже крови.

Рядом рыдала Ильдико в разорванных одеждах. Скорее всего, великий Этцель захлебнулся собственной кровью, поскольку страдал носовыми кровотечениями. Свою лепту внесли и переедание-перепивание вследствие безудержного праздничного застолья. Как сказано выше, данное эпохальное событие застало в ставке гуннов Приска Панийского (примерно ровесника Аттилы), чья «Византийская история и деяния Аттилы» в пяти томах дошла до наших времен, увы, лишь в пересказах других авторов.

Так, живший столетием позже готский бытописатель Иордан пересказывает по Ириску гибель Этцеля следующим образом: «Он взял себе в супруги – после бесчисленных жен, как это в обычае у того народа, – девушку замечательной красоты по имени Ильдико. Ослабевший на свадьбе от великого ею наслаждения и отяжеленный вином и сном, он лежал, плавая в крови, которая обыкновенно шла у него из ноздрей, но теперь была задержана в своем обычном ходе и, изливаясь по смертоносному пути через горло, задушила его…».

Немудрено, что поначалу все решили, будто именно Ильдико убила супруга; пошли уже разговоры, какую бы страшную казнь ей придумать. Но в гуннском лагере было немало врачей, которые единодушно назвали причиной смерти удушье из-за обильного носового и горлового кровотечения. Прозвучала также версия о том, что вождя разбил апоплексический удар, который сегодня называют инсультом.

Отсутствие каких-либо повреждений на теле повелителя помогли врачам доказать невиновность Ильдико. Не исключено, что она могла помочь супругу, если б догадалась повернуть того на живот или хотя бы на бок, чтобы кровь не «была задержана в своем обычном ходе». Но шестнадцатилетней девочке не пришло это в голову, да она к тому же попросту боялась прикасаться к истекающему кровью собственному мужу и повелителю миллионов жителей Европы и Азии.

Разумеется, «королевой гуннов» Илди-куо никто не признал – к вящей ее радости. Улучив минутку, девочка вернулась к отцу Пичаю, матери Шиндяве и сестрам, которые вмиг перестали пускать слюни от зависти к «королеве». Впрочем, кто-то из охраны доложил о бегстве Ильдико старшим сыновьям Аттилы. Но тем такой ее поступок был лишь на руку, ибо несостоявшаяся королева выпадала из претендентов на отцовское наследство. Конечно, ее вместе с любыми претензиями раздавили бы, как вошь, но в данном случае все решилось само собой.

В степи поставили шатер из чистого шелка – туда-то и возложили тело грозного воителя. Лучшие гуннские воины наспех обрили друг другу головы и нанесли себе глубокие надрезы на лица. Вскочив в седла, окровавленные наездники принялись гарцевать вокруг шелкового шатра, хрипло выкрикивая похоронные песни. Тем временем ремесленники-оружейники изготовили три гроба: из железа, из серебра да из золота.

Огромная бригада пленных прорыла глубокую канаву, чтобы изменить течение Тисы. К руке Аттилы приковали золотым наручником нержавеющий Священный Скимитар, чтобы даже в нижнем мире владыке покровительствовало само олицетворение Мурдука, бога безоглядной войны. Когда наступила ночь, мертвого вождя в лучших одеждах уложили в железный гроб, тот – в гроб серебряный, а уж серебряный упаковали в гроб золотой.

Только теперь три гроба с телом Аттилы были захоронены в подсохшем русле Тисы. Пленные засыпали ими же прорытую канаву, река вернулась в естественное русло, после чего пленные были перебиты страшными окровавленными всадниками, чтобы никто не мог разболтать местонахождения богатой могилы.

После похорон, согласно обычаю, личная гвардия шаньюя закатила удалой пир. Спиртное лилось рекой, а звуки боевых песен перебудили всю живность в отрогах Сарматских гор. Так в наши дни скорбные-прескорбные поминки в какой-то миг нередко перерастают в превеселую попойку с караоке и сексуальными игрищами.

А что? Жизнь продолжалась, и по окрестным кустам рыскали незамужние девицы, в основном гуннки с угрянками. Тут и там натыкались они на упившихся воинов и пытались растолкать их, чтобы довести до шатра, а уж завтра продолжить приятное знакомство. Излишне говорить, что Лиява с Элювой действовали с особым усердием и тем же нулевым результатом. Если очередное тело и удавалось разбудить, то мужское желание оставалось крепко спящим. Да и все равно наутро покорители Европы ничего не помнили.

Возможно, они гораздо быстрее бы протрезвели на морозном ветру, но на дворе стояло бабье лето.

Глава 23. Аттила и его потомки

В книге «Славяне: от Эльбы до Волги» (2009) Юрий Денисов вдохновенно сочиняет: «Сыновья Аттилы, которые, вследствие его крайней чувственности, составляли почти целый народ, требовали, чтобы подданные были разделены между ними поровну, подобно домашней прислуге».

Галиматья, точнее ведь и не сформулируешь. Аттила был умерен не только в еде и питье, но и в интимной жизни; никакого «почти целого народа» отпрысков не существовало. Безусловно, шаньюй радовался появлению на свет сыновей больше, чем дочкам. Ну что тут скажешь? Поневоле вспоминается советская песня «Товарищ» на слова А. Прокофьева, в которой есть строфа:

Еще тебе, мамка, скажу я верней,

Хорошее дело – взрастить сыновей,

Которые тучей сидят за столом,

Которые могут идти напролом.

В эпоху войн отцы любой нации заинтересованы в том, чтобы женщины рожали побольше мальчиков – будущих солдат, которые смогут по любому приказу командира бесстрашно «идти напролом». Вот только для самого командира способность безоглядно «идти напролом» – качество недостаточное и даже опасное.

И до, и после гибели на брачном ложе Аттилы трое его старших сыновей прошли немало военных кампаний, но так и не развили в себе организаторских талантов, оставаясь в тени гениального отца. Война требует обходных маневров, дерзких уловок, глубокой разведки и дипломатической поддержки. Но Эллях, Денгизих и Эрнак были совершенно обделены полководческим гением, а Эйтил и Эрп вовсе оставались еще горькими подростками.

Эллях, Денгизих и Эрнак не придумали ничего лучшего, кроме борьбы за отцовское наследство, главным в котором были сами гуннские полчища.

«Наследники Аттилы подняли спор о разделе государства, но, безрассудно желая повелевать все вместе, они все вместе потеряли власть, – пишет Рустан Рахманалиев в книге “Империя тюрков. История великой цивилизации”. – Переворот, низвергнувший владычество гуннов, упрочил славу Аттилы, который одним своим гением поддерживал это громадное, но неплотно сложенное здание».

Воистину историю творят личности, а не массы, как внушали учителя в советских школах и вузах. О раздоре в гуннском стане быстро узнали покоренные германцы и сарматы, в итоге чего герулы, гепиды и ругии (восточно-германское племя, в ходе Великого переселения народов откочевавшее с Балтики) уже к 354 году сколотили боевой союз. Лишь остготы, сытые по горло кровопролитными поражениями от гуннов, остались в стороне от событий – до поры до времени.

Возглавил антигуннское восстание король гепидов Ардарих. А Эллях – старший сын и любимец покойного отца! – во главе немалого войска отправился проучить мятежников. Суровая сеча произошла на берегах Недавы, которая впадает в один из притоков Дуная реку Саву, что мирно течет сегодня по разрушенным совсем молодой еще войной республикам бывшей Югославии.

Эллях бесстрашно сунулся как только он и умел – напролом! – и был наголову разбит, потеряв тридцать тысяч конников и собственную жизнь. В этой же битве сложили молодецкие головы и братья «королевы гуннов» одноглазый Кавтозей и Симдяш. Траурную весть об их гибели принесли в отчий шатер уцелевшие Ведяпа с Автаем, старший и младший из сыновей старого Пичая.

– Их похоронили? – коротко спросил Пичай.

Ведяпа с Автаем рухнули на колени:

– Нет, отец, мы сами еле ноги унесли, иначе и нас бы воронье клевало, а не земля-матушка бы приняла!

Когда семейство, совершив на скорую руку положенные обряды, оплакало погибших, Пичай скомандовал, всхлипывая:

– Хватит, нагулялись, домой, на родину пора. Давайте собираться в дальнюю дорогу. Таких, как мы, немало!

– Верно отец говорит, присоединимся к уходящим мокшанам с эрзянами, да и рванем на северо-восток, – живо отозвался Ведяпа. – Не зря мы с Автаем после битвы целый табун лишившихся седаков лошадей по рощам собрали да двух верблюдов привели. Шатер бросим здесь, чтоб глаза никому наши сборы не резали.

– С темнотой начнем грузить нажитое добро на повозки и вьючить верблюдов с лошадьми, – согласился со старшим сыном отец. – А я пока схожу к маркитантам за хлебом.

– Правильно, в Паннонии больше делать нечего, – подала голос, не переставая рыдать, старшая жена Вергава. – А ну, девки, погнали свиней бить да коптить. Времени только мало у нас, но теперь уж как получится. Для быстроты мясо с салом в угли засунем. Давай поднимайся, «королева», с нами пойдешь!

– Нет, не надо ей мелькать лишний раз на глазах у людей, – резонно возразила младшая жена Шиндява. – Наверняка какой-нибудь сумасшедший не верит докторам и все еще считает, будто она вождя прикончила. Пускай лучше в шатре вьюки пакует и не высовывается.

Ну, на том и порешили.

Уцелевшие гунны, а также мокша и эрзя Элляха, частично бежали за Сарматские горы; с ними этими паническими беглецами-то в составе здоровеннного обоза и ушло семейство Пичая. Вышедшие за гуннов старшие сестры Сернява да Тетява ехали теперь беременные невесть от кого. А их мужья нарадоваться не могли, что обретут новые дома подальше от непрерывно дерущейся Европы.

Старшим сестрам бессовестно завидовали двадцатилетняя Лиява да девятнадцатилетняя Элюва: замуж было невтерпеж, засиделись в девках-то! Впрочем, переход в родное Волго-Окское муждуречье предстоял многомесячный, поэтому имелись все шансы закрутить дорожный роман, да и подобрать себе хорошенького гунна супругом прямо в пути. Наверняка примкнувший к шедшей на восток орде верховный шаман Номто согласится провести положенные обряды, не дожидаясь прибытия орды к месту назначения.

Одна лишь Илди-куо никому не завидовала. Только что она попробовала замужество на вкус, боялась его теперь как огня и плакала не переставая.

– В Атяшево, в Атяшево, поедем поскорей, поедем мы в Атяшево, где нет смертей, где нет царей, – мурлыкала сквозь слезы девочка незамысловатые, невесть откуда взявшиеся строчки, и вдруг спросила себя: – А может, теперь никакое не Атяшево, а снова Долина Ручьев? Впрочем, какая разница…

Девушка мечтала вернуться на Родину с того самого часа, когда узнала, что придется покинуть насиженное место и где провела сравнительно беззаботную юность. И вот лесная богиня Вирь-ава – та самая, которая во сне велела Шиндяве назвать ребенка Илди-куо, – услышала ее мольбы.

Прочие воины со своими семьями прибились к ордам во главе с Денгизихом и Эрнаком. Эти сыновья Аттилы выбрали местами своих временных стойбищ соответственно Дакию (сейчас там Румыния) и Бессарабию (ныне поделена Молдавией и Украиной). Многие гунны ушли также в Персию к эфталитам и даже на берега Аральского моря – поближе к местам великого исхода хунну во II веке новой эры.

Заброшенную Паннонию незамедлительно заняли алчные и обиженные на весь белый свет остготы. Время года этих протогерманцев нисколько не занимало – хоть жара, хоть пурга.

Глава 24. Рождение средневековья и феодализма

Между тем в отсутствие сдерживающего влияния гуннов и полководческого гения Флавия Аэция участь Западной Римской империи была предрешена. Напомним, что безоружного Аэция в 354 году лично заколол мечом глупец Валентиниан III, на что один из императорских приближенных отважно отозвался:

– Мне неизвестно, Ваше Величество, какие соображения или обиды заставили Вас так поступить, я знаю только то, что Вы поступили точно так же, как тот человек, который своей левою рукой отрезал себе правую руку.

Вскоре верные блиставшему в кровавых схватках Аэцию гвардейцы-остготы свершили месть, прирезав глупейшего из глупейших Валентиниана III. А королевства «варваров» отвернулись от Равенны и стали действовать на свой страх и риск. Вестготы захватили почти всю Испанию и добрую треть современной Франции. На севере Галлии обосновались франки. Римские аристократы в этих краях старались наладить добрые отношения с варварскими конунгами и также ни в грош не ставили императора в Равенне.

В 455 году флотилия вандалов вошла в устье Тибра. На берег попрыгали десятки тысяч бородатых, увешанных оружием «десантников». Разграбление Рима продолжалось две недели кряду, и добро свозилось на корабли. Когда стало ясно, что ценностей в Риме неизмеримо больше, чем можно увезти с собой, вандалы принялись крушить и жечь все подряд – чтобы никому не досталось!

С той поры вандалами называют людей, которые бессмысленно уничтожают плоды чужого труда. За эти черные четырнадцать дней в Риме погибло огромное количество книг и прекрасных произведений искусства. Теперь мы имеем о них представление лишь по сохранившимся иногда копиям, да по рассказам древних историков.

Сорванные гуннами с насиженных мест другие племена ворвались в Италию с севера, через Альпы. Тем временем Равенна погрязла в дворцовых интригах, переворотах да кровопролитиях. Высшие чиновники и полководцы, соперничая друг с другом, выдвигали из своей среды императоров, которые не могли потом удержаться у власти.

Последнюю попытку восстановить империю сделал Юлий Майориан, который пытался править в 457–461 годах. Он резко уменьшил налоги и перестал взимать прежние недоимки. Майориану удалось найти общий язык с конунгами Испании и Галлии, и там вновь заработала римская администрация.

Но придворным и «комбатам» набранных среди «варваров» телохранителей требовался не мудрый правитель, а послушный исполнитель главной роли, при котором можно обогащаться, пользуясь разрухой и беспорядком. Майориана убили, а сменил его назначенец византийского императора Льва I Юлий Непот, супруг племянницы Льва: «непот» по-латыни как раз и означает «племянник».

Однако тут как тут в Риме объявился многократно проявивший себя в жестоких боях давний соратник и секретарь Аттилы римлянин Флавий Орест. Император Непот сделал опытного полководца гуннов командиром городского ополчения в звании военного магистра. В «благодарность» Орест принудил Юлия Непота отречься от престола и объявил императором сначала себя самого, а, с пару месяцев подумав, – собственного сына, пятнадцатилетнего красавчика Ромула Августула.

Сын другого ближайшего соратника Аттилы – германец Одоакр – разгромил часть непокорных ругов, чем завоевал доверие Византии. Фактически же управлявший Западной Римской империй Орест сделал Одоакра командиром императорской гвардии. Недолго думая, в 476 году Одоакр низложил мальчишку Ромула II («настоящий»-то Ромул основал Рим примерно за 1500 лет до описанных событий), а себя провозгласил королем Италии.

Первым делом Одоакр отослал в Константинополь роскошные одеяния, диадему и другие символы августейшего величия, а собственное государство с трогательной скромностью назвал Королевством Одоакра. С властью римских императоров отныне было покончено навсегда – вот к чему в итоге привела торговля китайскими шелками, вынудившая китайцев выгнать хунну из родного Ордоса, а затем из Приаралья! Казавшаяся вечной, Западная Римская империя рухнула – ее расшатали рабы, колоны, латифундисты, и, самое главное, «варвары» во главе с гуннами.

Вместе с империей стала достоянием истории и эпоха античности: Европа вкатилась в новую эпоху – средневековье. Из недр рабовладельческого общества вылез неоперившийся еще феодализм. В «варварских» королевствах рабство стремительно отмирало, а колоны не менее быстро обретали право собственности на постройки и сельхозинвентарь. Это превращало колона в феодального (крепостного) крестьянина.

Крестьянин стремился к накоплению собственности, а потому лучше работал. Так в опустошенной восьмидесятилетним противостоянием гуннам Европе поползла вверх производительность труда – основа будущего западноевропейского процветания и источник колониализма. Лишь высокая производительность труда дала возможность производить первоклассное оружие, огромные быстроходные корабли и с легкостью покорять любые народы в любой точке Вселенной.

Спасибо гуннам и за это!

…В изнурительном переходе через Великую Степь Илди-куо исполнилось семнадцать, что не доставило ей никакой радости: каждый накопленный год придвигал ненавистное замужество. Ильдико и прежде-то, в отличие от сестер, не стремилась замуж, а после кошмарной попытки стать женой Аттилы брак вызывал у нее глубочайшее отвращение. Зато поглазеть на мимолетную вдову самого шаньюя на стоянках прибегали и мужчины, и женщины, поэтому полог повозки старого Пичая всегда был наглухо закрыт-задраен.

Направляющийся в Поволжье караван повозок и вьючных верблюдов растянулся на несколько километров; не были забыты походные кузницы с ружейными мастерскими. Шли днем и ночью, останавливаясь только для того, чтобы подковать лошадей, напоить скот, набрать до краев меха с водой и пополнить запасы продовольствия у встречавшихся кое-где перепуганных земледельцев.

Вокруг каравана мерно ступали лошади всадников боевого охранения, которые время от времени меняли друг друга: один забирался в свою кибитку перекусить и отоспаться, другой отвязывал притороченную к повозке отдохнувшую налегке конягу и лез в седло.

С наступлением темноты командиры приказывали зажечь факелы, чтобы издалека были видны оружие и доспехи. Ночами путники не раз слышали вдали цокот копыт и невнятные обрывки мужских хриплых голосов, однако напасть на орду под охраной тысяч готовых к бою конников никто пока не решался.

Сернява с Тетявой – старшие дочери бывшего атяшевского каназора Пичая, – как и положено, тряслись в повозках своих мужей, а Лиява с Элювой – вместе со своей мачехой Вергавой. Их родная мать Шиндява катилась в кибитке с Пичаем и Илди-куо, которая наотрез отказалась оставаться без родителей. Одну из кибиток отвели поросятам – этому своего рода «стартовому капиталу» по возвращении домой. Свиную кибитку, правда, пришлось поставить в самом конце каравана. Тем самым удалось избавить людей от отвратительного запаха навоза, однако он стелился следом, привлекая хищников. Впрочем, в степи самыми страшными из них были суслики.

Как ни странно, вел орду не гунн, не мокшанин, не эрзянин, а ант по имени Межамир – дипломатический представитель византийского императора Флавия Маркиана при ставке Аттилы. Гибель шаньюя застала Межамира аккурат на гуннском стоянке близ Сарматских гор, и он решил не возвращаться более в Константинополь, где царили всеобщие продажность, бездарность, ложь, доносительство и предательство.

Юность Межамир провел, кочуя вместе со своим родом по Великой Степи, – до тех пор, пока анты не устремились вслед за гуннами в Римскую империю. Тогда, впервые угодив в незнакомую жизнь, Межамир попал в отряд боевого охранения очередного гуннского посольства к Феодосию II (хотя реально заправляла Византией императорская супруга Евдокия). Засмотревшись на уличных жонглеров да фокусников, подросток Межамир отбился от своего отряда, да и заплутал в Константинополе.

Не зная ни латыни, ни греческого, Межамир отыскал единственное знакомое ему к столице Римского Востока здание – императорский дворец. Там у кого-то из придворных созрела здравая мысль сделать пацана порученцем для связи с антами – авось удастся подбить их на измену гуннам… Оставалось выучить молодого парня языкам, письму, счету, чтению. И крестить!

С той поры пролетели почти десять лет, Межамиру стукнуло тридцать, и ему страх как хотелось вернуться к нравственной чистоте своей юности. Правда, прежнего образа жизни ант больше не желал: он совершенно отвык от непрерывной кочевой тряски, привыкнув с комфортом спать на неподвижном ложе.

О лучшем предводителе организаторы уходящей в Поволжье орды и мечтать не могли. Межамир оказался не только опытным разведчиком-наездником, но также превосходным управленцем и вдобавок знатоком Великой Степи: ему и проводники-то не требовались. Энтузиасты – при всеобщем одобрении – провозгласили Межамира вождем уходящего на восток обоза.

Неудивительно, что профессиональный дипломат Межамир сразу сблизился с верховным шаманом Номто и всякую свободную минуту впитывал как губка его рассказы о грандиозном путешествии Аттилы на восток, о шаманских странствиях между духами предков и Богами, о разбросанных тут и там таинственных Буграх, о визуализации звездоподобных сущностей из неведомых параллельных миров…

Но большую часть времени вождь Межамир целыми днями находился в седле, появляясь то в голове, то в середине, то в хвосте каравана. Ничто не укрывалось от его острых глаз, включая флирт Лиявы, Элювы и сотен прочих девушек с парнями на кратких остановках каравана. Иногда Межамир задумывался о судьбе Илди-куо. Он был на недавней ее свадьбе и теперь задавался вопросом: неужели это прекрасное создание решило всю жизнь хранить верность Аттиле?

Хотелось поговорить с девушкой, подбодрить ее, и при всяком удобном случае Межамир поглядывал на кибитку, в которой ехала Ильдико, но никогда не видел, чтобы она выходила оттуда. «Черт возьми, когда же она справляет естественные надобности? – с горячностью спрашивал себя ант. – Ночами?!»

Впрочем, куда больше Межамира занимали переправы через большие реки. Никаких мостов не было, для плотов в степи не находилось леса, поэтому приходилось искать броды, на которых многие кибитки наполнялись водой; их обитателям потом долго – до просушки – приходилось плестись пешком, уцепившись за свои домики на колесах.

Лучше всех чувствовали себя те, кто имел свободных лошадей, подобно семейству Пичая. Верхом женщины и мужчины ехали весь день, а на ночь забирались в мокрые еще повозки и мучительно пытались уснуть посреди сырости.

От наружной погоды сие никак не зависело…

Глава 25. Центральноазиатская чехарда

Тем временем Денгизих и Эрнак напрасно надеялись отсидеться в Дакии и Бессарабии, чтобы впоследствии восстановить империю отца. Великое переселение народов продолжалось и на Востоке. Отчасти это было связано с очередным потеплением климата: безжизненные пустыни отдельными местами превращались в зеленые, хорошо проходимые степи. Одна за другой из Центральной Азии устремлялись орды, которые де-факто зачищали гуннские тылы.

Дело в том, что от Восточной Прибалтики и верховий Волги вплоть до Приднепровья в III–V веках кочевали тюркоязычные племена скотоводов-акациров. Акациры были союзниками Аттилы, хотя и так и не решились перебраться вслед за гуннами на Запад. Управлять акацирами в 448 году Аттила отправлял своего сына Денгизиха, дабы тот приобрел навыки вождя; разумеется, Денгизих давно вернулся с этой «стажировки», которая, увы, принесла ему мало пользы.

А в Бактрии, раскинувшейся на территориях современных Афганистана, Таджикистана и Узбекистана (то есть между Ферганской долиной и горными цепями Гиндукуша), жили полуоседлые-полукочевые предки протоболгар, говорившие на одном из иранских наречий, но затем перешедшие на тюркский язык (не путать с жителями современной Болгарии, плодом метисации тюрков-протоболгар и славян, которым позднее добавили свою кровь завоеватели-турки).

В начале 460-х годов новой эры протоболгары в привычной своей Бактрии подверглись нападению кочевников-савиров, пришедших из западносибирской тайги и, возможно, давшие название Сибири А что? «Савир» – «Сибирь». Вполне вероятно! От злобного и совершенно дикого врага протоболгары бежали из Бактрии через ожившую вдруг пустыню на северо-запад.

Однако савиры недолго наслаждались победой – им в спины ударили авары – еще один кочевой народ из Центральной Азии (с годами в Центральной Европе возникнет даже Аварский каганат и просуществует аж почти целых три века). Но и авары не по доброй воле покинули родные места: их атаковали многочисленные неведомые племена, жившие у самого Индийского океана. Возможно, то были индийцы, изгнанные из родных мест гуннами-эфталитами.

Так или иначе, но уходя от савиров, предки булгар устремились на северо-запад, где встретили и вчистую раздолбали акациров, давних гуннских союзников. Сочтя эту свою победу очень ценной для Восточной Римской империи, протоболгары направили в Константинополь целое посольство, чтобы представиться, похвастаться тем, как ловко разделались с акацирами, да и напроситься в союзники Византии.

Тем временем уничтожение гуннских тылов продолжили сибиряки-савиры, которые в районе реки Десны (протекает по России и Украине, впадает в Днепр) затеяли успешную войну с другими союзниками гуннов, – антами (кочевыми славянами). Отныне силы антов были скованы так, что они не могли прийти на помощь гуннским вождям Денгизиху и Эрнаку. А между тем Денгизих готовился к захвату византийской провинции Фракии – ни много ни мало.

Но настал критический для гуннов момент, и реванш Денгизиху пришлось отложить, причем как покажет время, навсегда. С севера готовились к нападению на Дакию савиры, с востока – протоболгары. Но самым ужасным стало то, что с запада ударили остготы, которые не забыли горечи былых поражений. Возглавил же готов опытный византийский полководец Аспар. Да-да, тот самый Аспар, которого гунны наголову разбили в 442 году в Иллирии, а в числе трофеев захватили любимого Аспарова карлика Зеркона.

В 469 году Аспар отомстил давно уже мертвому Аттиле. Разгромив не без труда его сына Денгизиха, Аспар отсек ему мечом голову, для консервации опустил ее в сосуд с медом, да и отправил ее под усиленной охраной в столицу Византии. Получив столь ценный подарок, в Константинополе вздохнули с облегчением: вместе с гуннами исчезла непосредственная угроза существованию самой Восточной Римской империи – история подарила ей еще тысячу лет.

Итак, уже спустя шестнадцать лет после смерти Аттилы в 453 году западные историки прекратили даже упоминать его гуннов, мигом растворившихся среди других народов. Оставаясь, естественно, гуннами, она жили среди европейских угров, славян, даже среди германцев – тюрингов и франков. Перенимали чужие языки, одежду, быт, обычаи, верования: словом, полностью ассимилировались.

Предводителем уцелевших гуннов по старшинству стал обосновавшийся в Бессарабии Эрнак. Перед лицом полного истребления остготами он увел свою конницу на восток, где примкнул к части протоболгар, кочевавших между Кубанью и Доном (нынешние Краснодарский край и Ростовская область). Там также произошла полная ассимиляция: гунны попереженились с булгарами, что упрощалось благодаря тюркоязычию тех и других. О судьбе же младших сыновей Аттилы – Эйтила и Эрпа – ничего неизвестно.

С той поры гуннами на Западе по инерции еще лет сто называли все степные орды подряд, которые одна за другой с берегов Причерноморья наваливались на слабые еще европейские государства. Но настоящих – «тех самых»! – гуннов уже не осталось. Лишь матери Запада по инерции продолжали пугать гуннами своих детей. Точно так в землянках, вырытых на пепелищах после набега очередной монголо-татарской банды, восточнославянские матери будут утешать своих ребят: «Не плачьте, иначе придет бабай-ага и возьмет вас» («бабай-ага» – в тюркских языках «старый дядя», отсюда – Баба-Яга, см. упомянутый выше Большой мифологический словарь).

Совсем другое дело – магия Аттилы, носившего в себе как хуннскую, так и эрзянскую кровь. Эта харизма продолжала работать веками спустя его смерти, фактически вплоть до наших дней. Например, царя Михиракулу, возглавлявшего государство эфталитов в 502–530 годах, историки XXI века прямо называют «Аттилой для Индии». Аттила стал легендарным героем, о подвигах которого рассказывают скандинавские, древнеисландские и германские предания.

Хотя для ромеев формально последним гунном был Денгизих, чья бородатая голова плавала в меду в Константинополе. Однако же «материнская» часть созданной Аттилой державы продолжала существовать и в VI, и в VII веках в качестве огромной Поволжской Гуннии – даром, что с эпохи Великого переселения народов Волгу на протяжении сотен лет называли Атилем (вариант – Итилем).

Впрочем, по сей день многие тюркские языки обозначают великую русскую реку тем же самым словом. Вот на чьих берегах некогда можно было повстречать настоящих гуннов, правивших лошадьми при помощи одних колен! Сейчас там расположены Мордовия, Чувашия, Мари Эл, Удмуртия, Ульяновская, Пензенская, Нижегородская области, другие регионы России.

Не раз и не два ушедший из Паннонии караван встречал на своем пути в степи акациров, которые тогда не стали еще жертвами протоболгар. У дружественных гуннам акациров выменивали на римские товары овес для скота и всевозможные мелочи, очень полезные в дальней конной дороге. Иногда попадались и небольшие орды антов, которые также не встретили еще на своем жизненном пути сибирских савиров. Беседами с антами на родном языке наслаждался вождь Межамир, уносясь при этом мыслями в детство. И всякий раз расспрашивал соплеменников о своей семье, с которой разлучился в Византии: а вдруг тоже вернулись на Родину?

Но никто ничего не знал. По слухам, полученным еще в Константинополе, отец Межамира по имени Анагаст вскоре после прибытия оставил гуннский стан, да и увел семью к ромеям, точнее, в соседнюю провинцию Фракию, заселенную вестготами, – данниками Восточной Римской империи. Там Анагаст выдвинулся настолько, что стал заместителем известного читателю Аспара, командовавшего фракийским армейским контингентом. В 469 году анту Анагасту предстояло участвовать в том самом сражении, в котором Аспар расправится со старшим сыном Аттилы – Денгизихом: вот какие коленца выкидывает порой судьба! А что стало с Межамировым отцом Анагастом дальше? Ответ на сей вопрос надежно укутан туманом столетий.

«Где теперь поселиться? – спрашивал себя Межамир. – Свободного-то жилья, брошенного в начале гуннского похода в Европу, сейчас везде много. Может, осесть в этом самом хваленом Атяшеве, куда так и рвется часть возвращенцев?»

Лишь последняя повозка с поросятами, «вонючая кибитка», отвлекала от дум, возвращая к действительности. В ветренную погоду – при «нужном» направлении – вонь над караваном стояла особенная, изощренная, зловредная.

Глава 26. Что такое счастье

Однажды ант Межамир обратил внимание, что после переправы через небольшую реку Ильдико едет верхом, ни на миг не отставая от родительской повозки. Ант сдержал коня, чтобы ехать рядом, с трудом подобрал слова:

– Сочувствую твоему горю. В брачную ночь Перун редко бывает несдержан. Видимо, чем-то обозлил Аттила громовержца.

Она пропустила мимо ушек неясное упоминание какого-то Перуна.

– А ты хотел бы жениться на бабушке? – спросила девушка своим тоненьким голосом, смутив анта взглядом огромных распахнутых глаз. – Можно было бы назвать такой брак счастьем?

После тяжелой паузы Межамир вымолвил:

– Ах, вот ты о чем… Но разница в возрасте – такой пустяк по сравнению с королевским существованием. У тебя было бы все, чего бы ты пожелала. Каждая твоя прихоть исполнялось бы со скоростью стрелы. Тебе бы кланялись все поголовно от Сарматских гор до Галлии.

– Ты не совсем понял меня, даже вовсе не понял, – с нотками презрения отозвалась Илди-куо. – Мне не нужно фальшивого почитания, я настоящего счастья хочу. А счастье – это любовь. Вот мое желание, да только какой слуга его исполнит?

И она умолкла – просто перестала отвечать собеседнику. «Пересказать эту беседу в Константинополе при дворе, где любая голова от рядового стражника до самой императрицы занята мыслями о золотых солидах, – никто не поверит», – подумал вдруг ант.

– Ладно, мне пора, – только и сказал он, пуская лошадь в галоп.

«Счастье – это любовь, – стучало в голове. – Счастье – это, оказывается, любовь. Как все просто… и сложно одновременно. Любил ли я? Переспать с десятками женщин еще не значит познать любви…».

С сумерками степь перешла в лесостепь: цель тяжелейшего перехода становилась все ближе. Впереди зачернела горная гряда. К Межамиру поспешили несколько конников. Они заговорили, перебивая друг друга:

– Видишь, вождь, впереди большой лес, похожий в темноте на горы?..

– Это значит, до наших родных деревень здесь уже совсем недалеко, дня три пути…

– Да брось ты, еще неделю идти и идти, мы же не птицы в конце концов…

– Главное, что на лесных тропах нам не удастся охранять повозки с боков…

Межамир поднял руки:

– Стоп, стоп. Пока дойдем до леса, наступит утро. Мой приказ: завтра до вечерней зари заготовить побольше факелов. Их должны будут теперь держать в руках не только воины, но и возницы повозок. Так отпугнем и самых плохих людей, и самых хороших зверей. Воинам придется разбиться на два отряда: один будет вести колонну впереди, другой – прикрывать нашу колонну сзади.

Один из конников присвистнул:

– Вот так честь выпадет кому-то – ехать за кибиткой-вонючкой!

Голос Межамира стал суровым:

– Здесь вам не ромейская баня с благовониями. Успеете надышаться чистым воздухом после окончания похода… А ну-ка марш по прежним местам!

– Слушаемся, вождь, – гаркнули опытные воины.

Посреди ночи, когда всадники клевали носами в седлах, сзади послышались треск, визг, чьи-то вопли. Межамир тут же послал одного гонца вперед, чтобы остановил колонну, а второго гонца – назад: выяснить, что происходит.

А происходило вот что. Медведь был очень голоден: еще не отъелся после берлоги. Поэтому унюхав поросят, он гигантскими прыжками нагнал «кибитку-вонючку», после чего пробил огромными когтями-серпами кожаный тент и не сбавляя ходу стал вышвыривать на тропу поросят, которые в пути серьезно прибавили в массе благодаря неустанным хлопотам Вергавы и Шиндявы.

Не понимая еще что происходит, Автай, который сегодня был за возничего, остановил лошадь. Однако чуя страшного зверя, та снова рванула вперед подобно взбешенному верблюду. Это нисколько не помешало косолапому делать свое дело.

Выхватив длинный римский меч, но забыв нахлобучить шлем, Автай обежал повозку и наткнулся на огромного зверюгу, бессовестно крадущего верещащих во всю глотку свинок.

– Ах ты гад!

С этим криком парень двумя руками всадил свое страшное оружие в шею медведя. Да вот только клинок прошел по касательной. Изумленный такой наглостью, медведь бросился на своего тезку (Автай, напомним, означает по-эрзянски Медведь). Автай едва успел отскочить и сделал выпад мечом. Медведь навалился на острие всей тушей, но это лишь его раззадорило. Невероятной величины лапа дотянулись до руки Автая, другая ухватила его ничем не защищенную голову. Последней картинкой, которая проскочила в памяти Автая, оказалось изуродованное рысью лицо Кавтозея.

«Так дешево я не отделаюсь», – была последняя мысль.

Но Автай не умер. Два длинных готских копья сзади вонзились под лопатки страшному животному, пробили грудную клетку и вышли наружу из сердца и легких. Конвойные сработали четко и, главное, вовремя. Зверь осел, выпустил из лап несчастного Автая, и рык дикой боли повис над лесостепью.

Времени не тратя даром, конвойные добили медведя римскими гладиусами – старыми, но острейшими. Выпустив из рук свой длинный обоюдоострый меч, Автай, по-пьяному шатаясь, заковылял благодарить спасителей из конвоя.

Потери парня были сравнительно невелики: зверь успел оторвать «тезке» одно ухо и пол-ладони. На поросячий визг прибежали Вергава с Шиндявой, младшие сестры Лиява с Элювой, прихромал старый Пичай, прискакал из охранения старший брат Ведяпа. Убедившись, что Автай в безопасности, они бросились по кибиткам собирать обгадившихся со страху свиней.

Автаем занималась Ильдико. Она принесла самое нужное: кусок полотна и полотняные пакетики с сушеными травами, в которых знала толк.

– Лиява, Элюва, – пожалуйста, кувшин воды!

Это своим тоненьким голоском попросила Ильдико, отрывая пальчиками куски полотна для бинтовки. Попросив одного из конвойных посветить факелом, девушка уселась перевязывать брата.

Первым делом следовало промыть раны, остановить кровь. Затем – наложить повязки с целебными травами.

Примчавшийся из головы вождь колонны Межамир быстро оценил ситуацию:

– Медведя освежевать, мясо съедим утром, потом пойдем заготавливать факелы для возничих. С «кибиткой-вонючкой» отныне будет покончено. Поросят прирежем и съедим завтра на ужин: в лесах нам эта приманка для зверья совершенно ни к чему. Владельцы свиней получат компенсацию римскими монетами из общей караванной казны. Ведяпа, возьми свободную повозку.

– Я понял, вождь. Ты разрешаешь мне оставить охранение и везти брата, пока не окрепнет.

Молчаливый кивок был свидетельством того, что Межамир понят абсолютно верно.

По щекам Вергава с Шиндявой текли слезы – уж как они выхаживали-выкармливали этих поросят по дороге в гуннское стойбище, затем в последующие долгие полгода в так и не ставшей родной Паннонии, и даже нынче, целыми месяцами караванной жизни!

Тем временем подоспел и верховный шаман Номто с целой сумой целебных отваров в стеклянных пузырьках римского производства. Понаблюдав в свете факелов за манипуляциями Илди-куо, он вскричал:

– Ты, детка, разбираешься в лечебных растениях так, словно выросла в семье шамана. Поверь, мне очень жаль, что расстроился твой брак с великим Аттилой; прими же соболезнования старого Номто!

Пропустив мимо прелестных ушек последнюю фразу, девушка ответила:

– Нет, я росла в семье каназора. А в травах узнала толк, когда обнималась с березами…

Переваривая эти загадочные слова, Номто принялся совершать положенные обряды, призванные ускорить заживление ран и укрепить ослабленную травмой ауру Автая.

Ну что тут скажешь? Зимой дело обстояло бы куда как сложнее.

Глава 27. Меланхолик и сангвиник

Перевязав младшего брата, Илди-куо помогла ему забраться в повозку, которой уселся править старший Ведяпа. Его жена Черава свернулась калачиком рядом с Автаем на случай, если раненому понадобится какая-нибудь помощь.

Тем временем Ильдико ловко вскочила на своего коня, привязанного к отцовской повозке, пробормотав себе под нос:

– Никакой сон теперь не придет. Прокачусь-ка верхом…

Рядом неожиданно оказался Межамир:

– Ты настоящая наследница Гиппократа, я ведь видел, как ловко ты бинтовала своего брата.

– А кто такой Гиппократ? – простодушно призналась Ильдико в своем незнании.

– Очень древний грек, живший почти тысячу лет назад. Он был первым настоящим врачом, его даже называют «отцом медицины»!

– О, значит, быть его наследницей очень почетно, – сказала девушка. – Откуда ты знаешь про Гиппократа?

Ант Межамир был рад, что сумел разговорить это молчаливое и столь же прекрасное создание.

– В Константинополе, где я изучал греческий язык, педагог рассказывал о Гиппократе и о многих других великих греках.

Илди-куо была потрясена:

– Так ты и писать умеешь по-гречески?!

– Да, конечно, умею.

– Первый раз разговариваю наедине с человеком, который умеет писать. Нет, ну, конечно, на свадебном пиру были и другие люди, умеющие писать, всякие посланники вроде тебя, да и сам… сам… Аттила.

На огромные глаза ее навернулись слезы – она вспомнила бесконечное утро, проведенное рядом с окровавленным трупом. Межамир понял причину ее плача и решил отвлечь:

– Гиппократ бы назвал тебя меланхоликом. Ты – типичный меланхолик!

– Я не понимаю этого слова, – вновь не постеснялась признаться эрзянка.

Тут анту пришлось напрячь память, чтобы вспомнить все сведения о разнообразных трудах Гиппократа.

– Понимаешь, этот древний-предревний грек заметил, что у всех людей разные темпераменты и, соответственно, различное поведение. Он прожил длинную жизнь, восемьдесят лет, и этого времени хватило, чтобы поделить всех нас, смертных, на четыре типа: холерик, сангвиник, флегматик и меланхолик.

Девушка не на шутку заинтересовалась:

– Я тоже замечала, что все люди в одних и тех же обстоятельствах по-разному себя ведут. Опиши мне эти типы темперамента, сможешь?

– Постараюсь, если не вся наука еще вылетела из головы, – улыбнулся ант. – Холерики – люди горячие, вспыльчивые, переменчивые в настроении, легко переключающиеся с одного дела на другое. Сангвиники не настолько быстро переключаются, у них ровный, спокойный нрав, но если уж по-настоящему надо, их легко увлечь каким-то новым делом. А вот кого трудно переключить с одной работы на другую, так это флегматика. Он спокоен и медлителен. Вместе с тем уж если флегматик взялся за что-то, то непременно доведет дело до конца.

Юная эрзянка вся обратилась в слух:

– Остались меланхолики?

– Да, именно так великий Гиппократ назвал людей со слезами на глазах, склонных к дурному настроению. Меланхолики боязливы и осторожны, обычно печальны и в то же время очень впечатлительны. Кстати, меланхолик никогда не станет делать того, что ему не по душе. Я нарисовал сейчас твой портрет, Ильдико? Верно?

– О да, всесильный предводитель ты наш: ни добавить, ни прибавить. Вылитая я.

– Не называй меня «всесильным предводителем». У меланхоликов хорошо развито чувство юмора, и я понимаю, что сейчас ты пошутила надо мной.

Но она словно уже не слышала его. За семнадцать лет жизни девушке никогда не доводилось вести столь захватывающе интересных бесед. Кто же он, этот Межамир?

– А ты сам, Межамир, кто по темпераменту? – спросила Илди-куо. – Ну, к кому бы отнес тебя Гиппократ?

– Думаю, сангвиник, – признался ант. – Я спокойный, благожелательный и быстро реагирую на происходящее.

– А откуда ты родом?

– Из этой степи, через которую мы только что прошли. Но давай обо мне в другой раз. А сейчас объеду весь караван, мне так положено, пока мы не добрались до места.

– Да, в другой раз, – тонким эхом отозвалась прекрасная эрзянка. – В другой раз…

Межамир тронул поводья и стиснул коленями конские бока.

Когда спустя сутки лесостепь сменилась глухим лесом, во главе орды поехал в качестве проводника Ведяпа, который десять лет назад преодолел этот путь в прямом, обратном направлении. Супруга Черава управляла теперь в хвосте колонны повозкой с раненым Автаем. В стойбище гуннов близ Сарматских гор Черава забеременела, чего ей так и не удалось за три года брака в Атяшево, бывшей Долине Ручьев.

«Только ради этого и стоило совершить путешествие в Паннонию, – улыбалась сама себе молодая женщина. – Рожу ребенка, и противная теща Вергава перестанет коситься. – Завтра же Ведяпе расскажу, что у нас будет малыш…»

Встречавшиеся реки больше не были такими широкими, как в степи, и на их берегах стояли мокшанские деревни. В каждой деревне от каравана стали отделяться повозки и всадники – люди с трепетом узнавали родные места и покидали походную колонну. Прощались с появившимися в переходе друзьями и соседями по каравану небрежно, вскользь: «Теперь будем ездить друг к другу в гости». Были, впрочем, и те, кто расставались гораздо определеннее: сложившиеся в походе молодые пары договаривались о засылке сватов и целовались на глазах у всех безо всякого стеснения.

«Неужели мне предстоит на всю жизнь связать себя с эрзей – народом чужим нам, антам? – спрашивал себя в который раз Межамир. – А какая разница? Лишь бы люди были хорошие!»

К счастью, в V веке не было еще никакого национализма, поэтому на высоких постах в разных империях сплошь и рядом оказывались инородцы, «варвары». Геноцидом и не пахло: воевали за власть и земли, за скот и сокровища, но не было войн ради прицельного истребления отдельных народов. Вообразите, читатель, что в наше время президентом Франции стал немец. Куда проще представить себе жизнь на Марсе! А Королевство германца Одоакра в Италии в принципе никого не удивило подобно многочисленным императорам-варварам как на Западе, так и на Востоке Римской империи.

Языческие же верования мокшан и эрзян еще меньше занимали мысли анта. О своем христианстве он тем более давно забыл, не увидев в этой религии ничего особенного по сравнению с культом Перуна и Велеса. У христиан был Рай, и у антов тоже имелся Вырий; у христиан имелся Ад, анты же верили в наличие преисподней – Пекла.

У христиан был Дьявол-Сатана с целым корпусом чертей, но и у антов хватало злобных божеств. Дома жизнь портили Злыдень и Домовой с выводком кошкоподобных коргоруш, адом заведовал единорог Индрик, жившие за печью кикиморы морили птицу и скот, Лихо олицетворяло горе в виде одноглазой молодой женщины (путников она поджидала на дорогах, где от ее жуткого взгляда человек терял одну из парных частей тела – руку, ногу, ухо, глаз), железный демон Вий сеял смерть своим взглядом, Водяной с прислужницами-водяницами топил путников, Леший сбивал с пути в лесах, над болотами реяли анчутки – крылатые беспятые бесенята, беспощадная нечистая сила! Даже для бани нашлись свои злодеи – банники, – которые пугали моющихся и бросали в них раскаленные камни.

Хватало у антов и добрых богов с духами: Каравай с Ярилой персонифицировали плодородие, Хоре (он же Дажбог) отвечал за хорошее поведение солнца с небом, плодородию покровительствовали богини Купала и Кострома, священную семерку олицетворял Семаргл, птицы Сирин с Гамаюном очаровывали своими голосами обитателей рая и все прочее, прочее, прочее.

В чем тут отличие от Троицы и целого сонмища христианских архангелов с ангелами? В чем отличие языческих деревянных и каменных идолов от христианских икон и скульптур?

А уж что касается обращения из мертвых человека, погибшего на распятии, тут и говорить не о чем: слишком много видел Межамир распятых и в Византии, и в Гуннии, поэтому твердо знал, что распятые не воскресают. Да и других сказок хватало в новой религии. Один визит простолюдинки Марии Магдалины с яйцами во дворец императора Тиберия чего стоит – да кто бы ее туда пустил?! Разные народы издавна красили вареные яйца просто для того, чтобы отличать от невареных, которые плохо хранились.

Придержав в очередной раз лошадь рядом с ехавшей верхом Ильдико, Межамир очень серьезно спросил:

– Как ты думаешь, чем я стану заниматься, если решу остаться в Атяшево?

Тонкий голосок отозвался довольно странными для анта словами:

– А жена у тебя есть? Или дети?

– Нет… И не было никогда.

Казалось, при этих словах она вздохнула с облегчением.

– Тогда с крышей над головой проблем не будет, – небольших свободных срубов у нас много вот уже лет сто, – сказала девушка. – С тех пор, как наши предки впервые ушли с родичами-гуннами на запад, в деревне осталось много пустующих домов. Какой-нибудь подберешь на свой вкус.

Вождь каравана покрутил русой головой, недовольный ее непонятливостью:

– Да я ведь не про жилье спрашиваю, Ильдико. А вот что именно я стану делать в глухой лесной деревушке? Я умею воевать, читать и писать, вести дипломатические интриги, но для выращивания лучших в Европе свиней ничего этого не нужно.

Девушка словно обожгла анта взглядом своих огромных глаз:

– В Атяшево больше никто не обучен грамоте, значит, тебе предстоит стать нашим каназором! Тем более, что свои организаторские способности ты показал всем, когда провел наш огромный обоз без потерь через горы, степи да леса. Понимаешь, у мокшан и эрзян нет царей или ханов с шаньюями. Нами управляют старейшины – главы родов, которых мы называем каназорами. Раньше мой отец был каназором, после нашего отъезда место каназора временно занял двоюродный брат отца по имени Ушмай. Уговор был такой: когда Пичай возвращается из похода, Ушмай уходит с его места.

– Но при чем здесь я, деточка?! – спросил ант. – Я же не эрзянин, не мокшанин и вообще принадлежу совсем другому племени. Даже ваших богов я почти не знаю…

– Мой отец стар и неграмотен, – убежденно отвечала девушка. – Старейшиной должен быть ты, Межамир.

Она впервые назвала анта по имени, отчего почему-то сладко екнуло его сердце.

Глава 28. Конец большого пути

Добравшись до Атяшева, остатки огромной орды оставались еще столь велики, что люди, повозки, кони заполонили всю деревню. Все они были заляпаны грязью с ног до головы. Первым отличился человек, которому на роду написано избегать многолюдства и скрывать свои чувства: выбравшись из родительской повозки, меланхолик Ильдико встала вдруг на колени и… прильнула губами к земле. Примеру семнадцатилетней девушки последовали многие, не догадываясь, что тем самым на века закладывают традицию целования родной почвы, родных камней, родного песка.

Затем, ни на кого не глядя, Илди-Куо прошагала до ближайшей березы и обняла ее, словно лучшую подругу. Так с легкой руки девушки-подростка началось трогательное прощание тех, кто оставался в Атяшеве, и тех, кому предстояло ехать в более удаленные поселения.

Среди покидавших материнский край оказались и Лиява с Элювой. В путешествии обе осуществили свою мечту – вышли замуж за эрзян, больших и толстых, словно чаны для бузы. Да-да, на одной из степных стоянок шаман Номто провел брачные обряды, после чего обе сестры задрали носы и принялись рассказывать всем родным и знакомым о достоинствах своих супругов и о том, как изощренно те умеют любить. Молодые мужья аж краснели от подобных откровений, а бесстыжие сестрицы подливали масла в огонь.

– Ну что ты так смущаешься, мой пупсик? – хлопала Лиява по плечу своего бугая. – На циновке у тебя куда как больше смелости!

– А что я такого сказала, зайчонок? – смеялась над своим увальнем Элюва. – Разве не правда, что ты любишь целовать меня вот там и даже тут?

Шиндява, мать Лиявы и Элювы, готова была со стыда под землю провалиться:

– Девочки мои, ну что же вы всем рассказываете о самом сокровенном, это просто неприлично!

Тут дочери подбежали к матери и прошептали ей с обеих сторон в уши:

– Неприлично, мамка, в наши-то годы в девках ходить!

Когда гости наконец покинули владения каназора Пичая, выяснилось, что никаких владений у него больше и нету. «Слава всемогущему Нишке, об этом позоре так и не узнали Лиява с Элювой», – молилась сквозь слезы Шиндява.

Оказалось, двоюродный брат Пичая по имени Ушмай так за минувший год прикипел душой к власти, что решил больше с ней не расставаться. Никогда!

Дождавшись ухода окруженного конвоем обоза, Ушмай выскочил из ближайшего леска на коне в окружении десятка всадников в гуннских кольчугах, шлемах, налокотниках и наколенниках, с современными римскими мечами – а не с коротенькими гладиусами первых веков Римской империи! – и со сложносоставными луками китайского образца.

А Пичаю уже не давали проходу, дергали за рукава:

– Каназор, мудрый каназор, Ушмай объявил, что не вернет тебе должности…

– Потому что Ушмай на пятнадцать лет моложе тебя, у него-де много сил…

– И, мол, тебе пора отдохнуть от тяжкого бремени обязанностей каназора…

– Недаром же «Ушмай» значит «Воинственный»…

Во всеобщем гвалте какая-то бабуся горячо шептала Пичаю на ухо:

– Ушмай порку завел для тех, кто мало мяса сдает. Где такое слыхано – взрослых-то людей плетьми бить?!

Другая бабушка добавила:

– А поступавшую из-за Великой Степи плату за копченку Ушмай делил со своей семьей и со своими прихвостнями, – вон с теми, которые окружают его сейчас.

Наслушавшись жалоб, Пичай похромал к сидящему в седле двоюродному брату:

– Ну что ж ты не спешиваешься, Ушмай, давай обнимемся после долгой разлуки…

– Я здесь каназор, брат, – ухмыльнулся Ушмай. – Можешь обнять мой сапог.

Старому Пичаю показалось, что он ослышался:

– Что ты такое говоришь, брат? Наверное, шутишь? А что, сегодня ведь праздник, можно и посмеяться.

– Нет, бывший каназор Пичай, – прозвучало сверху. – Пока тебя не было, Атяшево вдвое больше стал коптить мяса для наших воинов на западе. И теперь ты хочешь, вернувшись к власти, развалить налаженное дело? Этого не будет, никогда не будет, слышишь, старый пердун?!

От того, что двоюродный брат растоптал их соглашение о временном занятии должности каназора, старика затрясло, и губы едва вымолвили:

– Доспехи, подайте мне доспехи и оружие, приведите коня.

Стоявший рядом Ведяпа кинулся выполнять приказ. А из толпы выскочил на застоявшейся лошади Межамир, покрытый вместе с нею коркой засохшей лесной глины:

– Ты не будешь драться со стариком, узурпатор. Давай-ка сразимся один на один, а не то я прикажу своим воинам посадить тебя на цепь, как злую собаку. Имей в виду, что за мной стоит закаленная в боях половина эскадрона. Этим парням сам черт не брат, а уж из тебя-то дурь они лихо повышибут!

Ушмай был потрясен, что ему кто-то смеет возражать:

– Да ты кто такой? Ты не атяшевец и вообще не эрзянин, даже не мокшанин. Ты же почти не знаешь нашего языка… Постой-постой, ты ведь и не гунн… Это не гунн, атяшевцы, это чужак!

О том, что Межамир не был гунном, свидетельствовали светлые волосы, а также отсутствие узкоглазия с широченными скулами.

– Какая разница, что наш вождь не гунн и не эрзянин, – крикнул один из воинов караванной охраны. – Он вождь, и ты должен принять за высокую честь его предложение сразиться один на один.

– Иначе будешь сидеть на цепи, – с хохотом напомнил еще кто-то из конвойных.

– А вот и удобное место для схватки – указал третий воин на перекресток.

Его образовывали несколько деревенских тропок-улочек: выходило что-то вроде небольшой площади.

– Все у меня пороты будете, попомните эти слова, – ответил Ушмай, прихлопнув о землю тупым концом копья. – А после и на цепях посидите, хорошая задумка, жаль мне раньше в голову не пришла!

«Копьишко-то от германцев, – мелькнуло у Межамира. – Видимо, часть платы за мясо животных Ушмай брал доспехами и оружием…»

Тем временем Ведяпа облачал отца в кольчугу и застегивал ремешки прочего снаряжения.

– Постой, Межамир, я каназор Атяшево, мне и сражаться с этим выжившим из ума дурнем, – пропыхтел Пичай, карабкаясь с помощью старшего сына в седло.

– Нет, это будет нечестно, Пичай, – сказал ант Межамир, выезжая на перекресток, место будущего ристалища. – Настоящий воин никогда не станет драться со стариком!

Ушмай на мгновение заколебался. Вот уж никак он не ожидал, что в Атяшево вместе с обозом останется добрая полусотня опытных воинов во главе с каким-то выбритым на римский манер инородцем. А уж Межамир и правда исхитрялся брить лицо даже во время всего тяжелейшего перехода, была бы хоть капля воды да десять минут времени: ох и крепка оказалась константинопольская привычка!

Отступать Ушмаю теперь было поздно, да и некуда, поэтому «временный каназор» тронул лошадь и выкатился на перекресток, лихорадочно соображая, как повести себя в бою с предводителем обоза.

– Кто-то должен руководить схваткой, – раздался тонкий девичий голосок. – Ну, чтобы мужчины дрались не до смерти. Отец, это твоя работа, ты же подлинный каназор, а не самозванец. Будь же судьей над ними!

– Ладно, ладно, уговорила, Илди-куо, – согласился Пичай. – Итак, Ушмай и Межамир, убивать друг друга вам запрещается. Начинайте же!

«Как же мне его не прикончить, девочка ты моя? – неслышно спросил сам себя Межамир. – Подлецам незачем топтать землю…»

«Девочка ты моя», – так он давно в уме называл Ильдико.

Вот уже несколько дней, по крайней мере.

Объехав друг друга, противники, пошли в атаку. Ушмай вытянул вперед свое огромное остготское копье, и Межамир, увернувшись, острием своего копья точно попал в железную перчатку врага. Остготское копье вылетело из руки, плюхнувшись в жидкую грязь перекрестка.

Толпящаяся вокруг повозок толпа довольно загудела. Недолго думая, ант демонстративно отшвырнул и свое копье – пускай все оценят его благородство. Тут народ умолк.

Железная перчатка оказалась надежной защитой, и в правой руке противника мелькнул теперь вместо копья длинный римский меч. Межамир рванул из ножен свой меч, и в наступившей тишине раздался лязг металла. Впрочем, Межамир не стал терять времени на длительное фехтование.

Когда-то гунны научили анта этому финту: закрутив своим мечом защитные отростки гарды, Межамир резко дернул свой меч на себя. Обоюдоострый клинок вылетел из руки Ушмая под одобрительные крики сторонников анта.

Ушмай схватился было за сложносоставной гуннский лук, выдернул из колчана тяжелую стрелу, но Межамир решил, что игру с небитым врагом пора заканчивать. Выхватив из-за спины аркан, ант, проносясь мимо Ушмая, накинул тому на шею петлю.

Не останавливаясь, Межамир пустил свою лошадь галопом, и «временный каназор» со страшным воплем рухнул в туче брызг на перекресток. Так ант и поволок его по разбитой тропе, через кусты и черные деревянные обрубки, валяющиеся после давнишнего строительства домов.

– Ааааа! Стой! – заорал Ушмай (что в переводе означает, напомним, «Воинственный»). – Остановись, я проиграл…

Но эта мольба о сдаче утонула в восторженных криках зрителей. А Межамир знай себе погонял коня по лесной тропе, откуда только что вывел огромный свой караван. Воинственный Ушмай болтался позади, словно учебное чучело в византийском ауксилии. Проскакав несколько римских миль (римская миля эквивалентна полутора километрам), ант наконец остановился и спешился. Лицо лежащего противника представляло собой кровавую кашу, изо рта его рвались стоны боли.

Ослабив и сорвав с самозванца аркан, Межамир приказал:

– Приползешь к ногам каназора Пичая, обнимешь его сапоги и попросишь прощения за свое предательство. После того – немедля же – приползешь ко мне, дрянь ходячая. И не забудь про цепь, я слов на ветер не бросаю…

С этими словами ант прыгнул в седло и был таков.

Его возвращение в Атяшево было встречено свистом, криками, топаньем и даже перенятыми у римских цирковых зрителей рукоплесканиями; странно, но сей рудимент седой архаики сохранился до наших дней аж у самых «передовых» народов по всей Вселенной.

– Вот, братья и сестры, ваш новый каназор, – как мог громче объявил Пичай. – Будете подчиняться ему, как мне.

Несмотря на шум, его все услышали. На мгновение воцарилась тишина, после чего весь народ вновь взорвался выражениями одобрения.

– Межамира в каназоры, анта Межамира в каназоры, наш он человек, наш!

Так вопили и те, кто прошел за антом тысячи километров, и те, кто увидели его сегодня впервые. Межамир отыскал в толпе огромные глаза Ильдико. Все ее прекрасное лицо словно напоминало: помнишь, я говорила, что ты будешь нашим предводителем в Атяшеве?

Согласно кивнув, ант улыбнулся ей в ответ. Но тут деревню огласили выкрики личной охраны Ушмая:

– Чужой для нас этот ант и слишком молод еще!

– Слишком молод для старейшины!

– В нем течет кровь простолюдина, такой вождь нам не нужен! – завыла клика чуть ли ни в унисон.

Но этих вооруженных до зубов конников толпа быстро зашикала. А полэскадрона из прибывшего обоза мигом взяли в кольцо кавалеристов узурпатора. Так, на всякий случай, – просто по многолетней боевой привычке.

– В каназоре Межамире течет царская кровь, ибо он – сын вождя, – услышали все голос старого Пичая. – Его отец сейчас командует в Византии целой армией. Никому не советую становиться на пути нового каназора, любимые мои атяшевцы!

Тут небо грозно нахмурилось, сверкнуло сразу несколькими молниями, и грянуло оглушительным громом. Началась гроза.

– Слышали, люди? Боги присоединились к предупреждению уважаемого Пичая, – крикнул верховный шаман Номто.

И принялся готовиться к обрядам, положенным при встрече с Родиной после долгой разлуки.

Глава 29. Привет от хана Батыя

Но оставим ненадолго драматическую смену старейшины в Атяшево, а вглядимся попристальнее в его окрестности. В частности, в 2014 году исполнилось 390 лет первому письменному упоминанию деревни Батушево, что находится в нескольких километрах юго-восточнее Атяшево, причем прежде Батушево называлась Тарасово.

Не странно ли, что явно языческое название Батушево вытеснило христианское Тарасово?

В 1624 году подьячий Афанасий Костяев и писец Дмитрий Пушечников сообщили в Алатырских писцовых книгах письма и меры: «Деревня Тарасовы за мордвою за Кирдюшем Сыченовым, за Вельдеем Селеватовым, за Отяшем Шадриным, за Лопаком Балысевым, да за Батюшем (Батушом) Течийком, за Пуресем Кошняевым, за Топасом Малчкиным, за Рамушем Адировым».

Отсюда вроде бы следует вывод о том, что позднее за деревней закрепится дохристианское имя одного из ее основателей – Батуша Течийка. Так, уже в 1671 году генеральная перепись мордвы Алатырского уезда именует деревню следующим образом: «Тарасова, Батушева тож».

Иными словами, со временем старинное название «Тарасово» сменилось на позднее «Батушево», которое сохранилось до наших дней. Но почему же деревня, населенная язычниками, изначально носила христианское название? Как-никак, мужское имя Тарас имеет греческое происхождение и разошлось на Руси лишь после принятия христианства. Сегодня об этом напоминает популярнейшая фамилия Тарасов, занявшая 24-е место среди 250 наиболее употребимых общерусских фамилий, список которых опубликован коллективом ученых во главе с Еленой Балановской в 2005 году.

На наш взгляд, история Батушево уходит своими корнями в эпоху куда более отдаленную, нежели XVII век. И именно Батушево, а никак не Тарасово, является аутентичным названием деревни, хотя в старину это слово и могло звучать несколько иначе; Атяшево ведь тоже возникло из Атюлбаш.

Нет сомнений, что в пору русской христианизации мордовского населения, то есть как раз в XVII веке, название Батушево, как и многих других мордовских населенных пунктов, сознательно «оправославили», превратив в Тарасово, например, в честь крещения Тарасом кого-то из местных жителей.

Кто конкретно ввел нас в данное историческое заблуждение? По-видимому, проделали сие сами писцы, имевшие обычно духовные звания. Предать забвению «поган-Запад». Преодолев свыше четырех тысяч километров, монголо-татарская конница в июне того же года достигла реки Атиль – Волги, где и разделилась надвое (собирательное название «татары» получили подчиненные и увлеченные с собой монголами кочевые тюркоязычные племена).

Прославленный полководец Субэдэй (вариант произношения: Субутай) обрушился на Волжско-Камскую Булгарию, чтобы «отмстить неразумным» булгарам за 1223-й. Тогда, возвращаясь после разгрома русских и половцев на реке Калке, Субэдэй потерпел от булгар первое в своей жизни поражение и едва вырвался из западни близ Жигулевских гор, – в том месте, которое мы называем нынче Самарской дугой.

Но уж теперь монголы даже не стали брать пленных. Если кому-то из булгар и позволялось спасаться бегством, то лишь затем, чтобы рассказами о монгольских зверствах устрашить русских в соседнем Рязанском княжестве. Сам же Бату-хан с основной массой войска основательно взялся за степное подбрюшье Руси и к концу 1236-го покорил огромную Дешт-и-Кипчак (Великую Степь), простиравшуюся широким фронтом от Каспийского до Азовского морей. В этих удобнейших для коневодства краях монголы задержались почти на целый год.

Восстановив силы и отремонтировав табуны, монголы Бату-хана решили атаковать Русь с началом зимы: в иное время года массы кавалерии не могли передвигаться по лесному, болотистому и речному бездорожью. Начать решили с Рязанского княжества, которое хорошенько отделялось от наказанной Булгарин землями современной Мордовии, откуда, собственно, и предстояло произвести монгольское вторжение.

Переведя свой отряд через реку Суру, которая с запада ограничивала опустошенную Булгарию, молниеносный Субэдэй вторгся в нетронутые войной земли. На территории современного Атяшевского района монгольский военачальник и решил дожидаться возвращения Батухана из покоренной Кыпчакской страны.

Почему именно здесь, а не в каком-нибудь другом благословенном уголке будущей Республики Мордовии? Да потому, что местные жители показали Субэдэю Атяшево – столицу Поволжской Гуннии, которая прекратила существование за 600 лет до прихода монголов и где восемь веков назад находилась ставка гениального гуннского предводителя Аттилы. Субэдэй счел это добрым знаком. Как-никак, и гунны, и монголы – народы, родственные хунну; и гуннский, и монгольский языки восходят к протомонгольскому языку хунну. Вооружение монголов так же мало отличалось от хуннского – те же бронебойные луки, та же кольчужная защита на всадниках и их лошадях, та же вонь никогда не мытых тел.

С помощью атяшевских проводников совершил Субэдэй и экскурсию на ближайшие Бугры. В нору под мергелевыми останцами отправлены были лучшие шаманы, и все они, войдя в транс, увидели одно и то же: светящуюся восьмилепестковую розетку, самый яркий лепесток которой указывал четко на Запад. «Пуп Земли – вот что такое Атяшево!» – донесли местные жители монгольскому полководцу слова, оброненные самим Аттилой почти восемьсот лет тому назад.

– К последнему морю, – наперебой твердили вылезавшие на свет божий шаманы. – На Запад, к последнему морю…

«Хм, все сходится, – подумал Субэдэй. – Аттила не бросал слов на ветер, да и мои шаманы не из тех, кто могли бы одинаково ошибаться…»

Вдобавок опытнейший вояка по достоинству оценил преимущества стратегического расположения мордовской земли между русскими и булгарами. К бывшей стоянке гуннского царя Субэдэй из уважения прикасаться не стал и велел основать неподалеку новое стойбище. А заодно отправил к мордве конный отряд с приказом найти хотя бы одного гунна. Живого:

– Я хочу видеть этого человека!

Но увы и ах: вернувшиеся с Запада гунны благодаря оседлому образу жизни еще до наступления VIII века полностью ассимилировались мокшанами и эрзянами, среди которых обнаружили и кров, и теплый прием.

«Странно, что такие большие орды, да и вся бескрайняя Гуннская империя не оставили даже следа, – покрутил головой в недоумении грозный Субэдэй. – Ни один потомок нескольких миллионов человек не дожил до наших дней…»

Далекие от лингвистических штудий, неграмотные монголы в топонимике действовали так же лихо, как на поле брани. В названии Атяшево заменили восходящее к шаньюю Аттиле «Атя» на «Бату», и дело было сделано: рядом со старым Атяшево родилась деревушка Батушево.

В 1237 году мокшане признали патронат монголов и поставили им конное войско, принявшее участие в авангарде польского похода Батыя. Ну что тут скажешь? В памяти народной жили удачи походов IV–V веков, когда на протяжении почти восьмидесяти лет в компании с родичами-гуннами многие мордвины до крыш набили свои амбары ромейским да германским добром. Эрзяне же решили больше не экспериментировать: напрочь отвергнув монгольских вербовщиков, они со своим нехитрым скарбом ушли в северные леса.

Очень скоро время показало, что эрзяне оказались гораздо прозорливее мокшан: новый поход совершенно не был похож на гуннские кампании. Монголы беспощадно гнали союзников-мокшан впереди своих минганов (тысячных полков), поэтому любую опасность именно мокшане, словно смертники, встречали лоб в лоб, давая монголом время перестроиться и пересмотреть оперативные планы.

Немудрено, что понеся огромные потери, мокшане при первой же возможности сбежали от страшных завоевателей. Да и поспешили к своим домам восстанавливать свиные стада, расхищенных монголами и татарами, которые еще не приняли ислама и с удовольствием пожирали никак не халяльную поросятину.

Незадолго до наступления апреля 1238 года, находясь в 200 верстах от Великого Новгорода и опасаясь весенней распутицы, Субэдэй посоветовал Бату-хану приостановить кампанию против русских. Татаро-монгольская армада повернула на юг, а по пути штурмовала и разоряла города, оставшиеся в стороне от маршрута при походе на север, например, Козельск.

Несмотря на все победы, конница кочевников была изрядно потрепана и требовала длительного отдыха в южнорусских степях. Примерно полтора года татаро-монголы набирались там сил перед возобновлением похода на Запад. Вероятно, именно Батушево все это время служило Бату-хану основной ставкой, превратившись в фактическую столицу улуса Джучи, который на Руси позднее прозовут Золотой Ордой.

Еще в 1224 году, когда Чингисхан поделил свою империю между сыновьями, отец Батыя хан Джучи заложил столицу – Орда-Базар. Формально этот город оставался столицей и позже, однако не мог служить таковой по сути, ибо находился на территории современной Джезказганской области Казахстана – слишком далеко от новых земельных приобретений монголов.

Батушево располагалось на две тысячи километров западнее Орды-Базара – в удобнейшем месте. Во-первых, здесь сливались две реки: Алатырь впадал в Суру, и заливные луга были раем для табунов, верблюдов да стад мелкого рогатого скота. Во-вторых, татаро-монгольским завоевателям досталась в целом мирная и кое-как обжитая территория. В-третьих, отсюда рукой было подать до разрушенной, но еще не сломленной Руси. В-четвертых, еще ближе лежала вассально-полуавтономная Булгария, которая после покорения дважды восставала, да и позднее не раз бурлила волнами неповиновения.

В 1242 году после победоносного европейского похода, прерванного лишь известием о смерти в конце 1241 года императора Угэдэя, его племянник Бату наверняка не направился в далекий Орду-Базар. По-видимому, он сделал длительную остановку в Батушево. Впрочем, несмотря на все стратегические преимущества, здесь далеко не все устраивало Бату-хана.

В то время Мордовия была гораздо лесистее, чем сегодня (позднее, особенно начиная с петровской эпохи, леса почти полностью изведут на поташ), и логика кочевника-кавалериста требовала перебраться степную зону. В том же 1242-м выбор хана пал на берег реки Ахтубы в пределах нынешней Астраханской области, где также имелись изумительные луга.

Там и заложили город Сарай-Бату, который обычно неправильно называют первой столицей Золотой Орды. Если говорить точнее, на самом деле то была уже третья по счету столица улуса Джучи. Первой стал, как говорилось выше, город Орда-Базар, а второй столицей на протяжении семнадцати лет служило мордовское Батушево. Лишь в 1254 году в Сарай-Бату все было готово к приему повелителя и его многочисленного окружения. Тогда-то сорокасемилетний Бату-хан и простился навсегда со своей ставкой на мордовской земле.

Увы, блистательная история Сарай-Бату была недолгой – не прошло и 30 лет, как монголы перенесли столицу в Сарай-Берке. Еще веком позже и Сарай-Бату, и Сарай-Берке уничтожил выдающийся среднеазиатский завоеватель Тимур. Правда, Орда-Базар продолжал существование еще несколько столетий. Но в итоге ни от одного из этих трех центров улуса Джучи не осталось ничего, что возвышалось бы над землей.

А вот мордовская деревня Батушево – знай себе живет. Неслучайно в переводе с монгольского «бату» означает «сильный, крепкий».

Вот теперь, после того, как мы заглянули в XIII век, самое время вернуться за каких-нибудь пять километров от Батушево назад – в Атяшево V века.

Тем паче, что климат и тут, и там одинаковый.

Глава 30. В поисках украденной еды

Гроза, подгоняемая бодрым ветерком с Урала, быстро покинула небо над Атяшево, и жавшиеся к соснам люди вновь вернулись к расселению прибывших с Запада земляков и чужаков.

Конечно, юная Ильдико приукрасила атяшевскую действительность: деревянных домов на всех желающих не хватило. Межамир тут же распорядился вселять туда только семейных. Бессемейным же гуннским воинам было приказано разбить шатры в той части деревни, где около трехсот лет назад располагалось стойбище хунну во главе с шаньюем Юйчугянем.

Экс-каназор Пичай грузно сверзился с лошади у двери в свой сруб: рядом спешился ант Межамир.

– Супруги мои любимые Вергава и Шиндява, дочка дорогая Илди-куо, ну-ка быстро приведите дом в порядок и накройте стол. Да, и не забудьте затопить баню! Сегодня, в день окончания перехода, нашим почетным гостем будет вождь Межамир, которого народ только что избрал своим старейшиной. Присаживайся-ка, друг, рядом со мной.

Из дома выскочила разъяренная Вергава:

– Пичай, нас обчистили, в подполе не осталось ни капли медовухи, ни куска сухарей – ничего.

Тут же подбежала Черава, жена Ведяпы:

– Нас обокрали, Пичай! Исчезли все запасы, которые я припрятала для нашего возвращения…

Хитро усмехнувшись в усы, Пичай кивнул на анта:

– А это теперь его заботы. Я простой житель Атяшева, как и любой другой. Все проблемы пускай решает Межамир – его же избрал народ!

Уцелевших в битвах сыновей Пичая в срубе не оказалось – Ведяпа и Автай бродили по Атяшеву, хвастаясь на каждом шагу своими ратными подвигами перед теми парнями, которым так и не довелось вкусить походной жизни с гуннами.

Ант был потрясен.

– Крали у своих?! В моем племени за все время жизни в Степи я никогда даже не слыхал о таких случаях. Ладно, сейчас разберемся, – мрачно пообещал он и обратился к хозяину: – Дай-ка мне цепь подлиннее. Ну, такую, какой ты привязываешь быков…

– Вергава, ты слышала? – грозно свел брови Пичай. – Быстро тащи цепь!

У домика толпились атяшевские пацаны, разглядывавшие вернувшихся земляков, а самое главное – нового каназора, грозного воина, который одолел самого Ушмая.

– А вы, пацаны, не глазейте попусту, сейчас вместе со мной пойдете показывать жилье Ушмаевых прихлебателей. Ну, тех самых конников, с которыми он встречал наш караван. Наверняка они смогут кое-что рассказать о пропавших из домов припасах.

От обращения Межамира душонки у мальчишек дрогнули, да и съехали в пятки. Еще страшнее стало, когда прибежала Вергава, старшая жена Пичая:

– Вот цепь, Межамир, держи-ка.

– Благодарю тебя, Вергава, – сказал ант, взяв цепь в левую руку и сверкнув мечом в правой руке. – Сейчас каждая собака сама расскажет, где и что припрятала.

Тем временем к дому Пичая шли и шли другие участники паннонийской эпопеи. Выяснилось, что медовуха, пуре и съестные припасы украдены у всех.

– Выходит, нас здесь уже никогда не ждали, – пробормотал потрясенный старик Пичай.

– Ну не надо обобщать, – поправил его Межамир. – Подлец Ушмай с десятком своих прихвостней надеялся, что вы никогда не вернетесь, а остальные-то атяшевцы здесь при чем?

«Какой он справедливый, – думала Илди-Куо, высунув носик из двери домика. – Вот только что он собирается делать с цепью и мечом?»

Тем временем Межамир зашагал назад в лес и уже на опушке встретил окровавленного Ушмая. Словно железный призрак, тот брел, шатаясь, в своих перепачканных доспехах и замер в ужасе, едва завидел нового каназора с обнаженным мечом в руке.

– Что тебе нужно от меня? – произнес узурпатор разбитыми губами.

Вместо ответа Межамир закрепил конец цепи на ноге Ушмая и привел того назад в деревню под громкий хохот атяшевцев. А их собиралось у домика старого Пичая все больше и больше, да не с пустыми руками. Люди несли своим вернувшимся из похода землякам молоко, медовуху, квас, куски копченого мяса да пельмени в бересте, которые извлекли из глубоких погребов, полных кусками напиленного льда.

– Конец Ушмаю…

– Больше никого пороть не будет, – переговаривались в толпе.

Второй конец цепи Межамир тщательно прикрутил к растущей посреди деревни толстой сосне.

– Посиди-ка, – приказал ант и ударом ноги в живот заставил узурпатора брякнуться в грязь. – Где украденные продукты?

– У меня дома и у ребят моих, – со смесью ненависти и страха прохрипел Ушмай.

– Ребята твои уже в штаны наложили да попрятались, – усмехнулся ант. – Сейчас проверим, правду ли говоришь. А ну, пацаны, показывайте, где живут эти грозные воители.

Деревенская ребятня с энтузиазмом повела путешественников к нужным домам, и скоро подлинные хозяева разбирали украденное добро.

Кто-то тронул Межамира за обтянутый кольчугой рукав. Перед антом стояла Ильдико:

– Я хотела попросить: научи меня грамоте, о чиряз каназор! И потом… Ты давно обещал рассказать о себе и о своем народе, который мы встречали в Степи.

От звуков тоненького голоска сердце анта, казалось, пропустило один удар.

– Давай сначала переделаем все срочные дела, потом помоемся, поедим и наконец отоспимся. А завтра начнем учебу… девочка моя!

Ее глаза от этих слов полыхнули, словно пламя костра от внезапного порыва ветра.

– И еще одна просьба, о чиряз каназор! Отпусти этого человека, он же живой. Смотреть невозможно на его мучения. Все равно опозорен он предостаточно и примерно – больше никому не захочется такой участи…

Ильдико кивнула на прикованного к дереву растерзанного Ушмая.

– Хорошо, освобожу его, – кивнул Межамир. – Но с одним условием: я тебя учу латинскому письму, а ты меня – устному эрзянскому языку.

Тут же вокруг прекрасной пары раскатились звонкие колокольчики: Ильдико рассмеялась, что случается у меланхоликов очень редко.

Назавтра Межамиру предстояло узнать, насколько хлопотна должность старейшины в деревушке с несколькими сотнями жителей. Народ валил и валил к новому каназору. То скот на выпасе перепутают, то кто-то сев начнет на чужом огороде, то заготовленный кем-то лес сосед на ремонт своей бани пустит. И так далее, и тому подобное – без передыху.

Лишь в сумерках ант добрался до сруба Пичая, распахнул дверь и сначала увидел лишь прекрасный взгляд. Вспомнились слова Ильдико, сказанные еще в походе: «Мне не нужно фальшивого почитания, я настоящего счастья хочу. А счастье – это любовь. Вот мое желание, да только какой слуга его исполнит?»

– Здравствуйте, хозяева, – поклонился ант.

– Поужинай с нами, – пригласил старый хозяин.

– Откушай, откушай с нами, – «захлопали крыльями» жены Вергава и Шиндява, принимаясь накрывать стол.

– Благодарю вас от всей души, – Межамир приложил руку к сердцу. – Я бы только молочка испил… Собирайся, Ильдико, буду тебя грамоте обучать, как договаривались!

Она вспыхнула, откладывая шитье в сторону:

– Я готова, вождь! Только боюсь, что не справлюсь с науками…

– Ну, ежели я справился, то у такой умной девушки обязательно все получится, – пошутил Межамир, принимая из рук Шиндявы ковш с теплым еще молоком. – Да и урок сегодня прост. Я просто тебе расскажу о том, как появилась письменность сначала у египтян, от них – у гиксов, от этих – у финикийцев, затем писать научились греки и только потом – ромеи.

От услышанной компании незнакомых слов голова Ильдико закружилась.

Едва дверь за Ильдико и Межамиром захлопнулась, старшая жена Вергава ткнула младшую жену Шиндяву локтем в бок:

– Ну что, твоя младшая тоже своего не упускает, а? Путем Лиявки да Элювки решила пойти?

– Да я об этом знаю столько же, сколько ты, – прикрикнула Шиндява и ткнула в бок Вергаву.

– Нет, ты скажи нам, родне: скоро ль свадьба у нашей принцессы? Во всяком случае, в девках пересиживать дочери не дам!

То был явно камень в огород Вергавы, чьи дочери выскочили замуж вполне уже себе великовозрастными дылдами 23-х и 25-ти лет.

– А ну прекратите ссориться, – подал голос со своей лежанки Пичай. – Сказано же вам: грамоту будут они изучать!

В сгущающейся темноте Ильдико с Межамиром добрели до домика, отведенного новому каназору. Хозяин запалил лучину и достал стопку вощеных дощечек, а также острый бронзовый стилос для письма по воску и стирания написанного противоположным тупым концом. «Здесь, в лесу, проблем ни с дощечками, ни с воском не будет», – некстати пронеслась «хозяйственная» мысль.

Однако прежде чем приступить к обучению, анту пришлось рассказать о своем происхождении. Слов на это ушло у потомка кочевников немного: у племени Межамира почти вся история еще была впереди, в непроглядной тьме времен. В частности, Межамир не мог знать, что именно анты станут предками всех восточных славян – русских. Не знал он и того, что на берегах Днепра на протяжении VIII–X веков несколько русских поселений сольются в Киев, которому суждено было на несколько столетий стать столицей Земли русской – Киевской Руси.

И уж тем более не мог знать ант в V веке и того, что в средние века злой рок погубит Киевскую Русь и расколет русский народ на колена восточных славян – украинцев, белорусов, русинов и собственно русских.

«Анты не только предки восточных славян, но и создатели всей их культуры», – напишет в XX веке академик АН СССР Николай Державин.

«От истории антов к истории Киевского государства идет непрерывная линия, это одна и та же этническая масса, говорившая на одном языке, верившая в Перуна, плавающая на однодревках», – будет вторить Державину член-корреспондент АН СССР Борис Греков.

Завершая свой краткий рассказ, Межамир признался:

– Хочу, чтобы ты знала: много стран я повидал, к красавицам разных народов был близок, да вот с любовью так и незнаком. Ты же сама сказала, что счастье – это любовь.

– А ты хочешь любить?

Девушка спросила осторожно, не поднимая глаз.

Он прошептал:

– Кажется, я уже влюбился. А ты?

– Да.

Она отвечала тоже шепотом – уж очень важным и драгоценным было это признание.

Он дернул плечами, словно сбрасывая наваждение.

– Ну что ж, займемся грамотой? Для начала ты запомнишь все латинские буквы и то, какой звук каждая из них обозначает.

Взяв в правую руку бронзовый стилос, Межамир вывел по воску: «А».

– Что это?! – поразилась Ильдико.

– Этот значок передает звук «а». Скажи: «А-а-а-а-а»…

– А-а-а, – старательно тянула девушка и вдруг спохватилась: – А сколько же всего таких значков? Каждая буква обозначает свой собственный звук?

«Какая же ты смышленая, моя девочка», – с умилением подумал Межамир.

– Да, примерно так, как ты думаешь! – похвалил он. – Всего латинских букв двадцать три.

– О всесильный Нишке, помоги мне запомнить сию премудрость! – взмолилась вслух прилежная ученица.

Изучение письма началось: процесс пошел, чему несомненно способствовало весеннее тепло.

Глава 31. Неудавшееся посольство

Дни становились все длиннее и все теплее, поэтому Межамир проснулся очень рано. К моменту, когда раздался стук в дверь, ант даже успел перекусить.

– Заходи, заходи! – отозвался ант.

– Чиряз каназор, чиряз каназор, в Атяшево прибыли гости!

На пороге появился запыхавшийся мальчишка – свинопас Чамза. – Конные, с оружием, в броне, человек двадцать. На перекрестке остановились, просили старшего позвать…

– Спасибо, друг, сейчас посмотрим на гостей. А ты возьми еще двух пацанов, обегите сейчас моих воинов, пускай надевают боевое снаряжение и с оружием верхом строятся на опушке. Всем говори, что это мой приказ.

– Понял, это я мигом сделаю!

Чамза шмыгнул в доказательство носом и умчался.

Накинув на плечи сумань – нечто вроде мужского пальто из коричневого сукна, – ант отправился к известному перекрестку, на котором был примерно бит узурпатор Ушмай. Там Межамир и увидел прибывших. По одежде да большим носам молниеносно определил: «Аланы. Чего нужно этим клятвопреступникам?».

Ант прекрасно знал, что три года назад на Каталаунских полях аланы по-изменнически взяли сторону римлян Аэция и дрались со своими союзниками гуннами. Конечно, сейчас в Атяшево прибыли, скорее всего, совсем не те самые аланы, да и дело было на противоположном конце Европы, но неприятный осадочек остался навсегда.

– Здравствуйте, гости дорогие! – издалека крикнул ант. – Я здешний каназор, зовут меня Межамир.

– Здравствуй, здравствуй, местный вождь, – отозвался, спешиваясь, один из бородатых аланов. – Мое имя Руваш, я командир этого посольства.

Судя по огромной золотой цепи на шее, горбоносый бородач и правда был командиром приезжих. По римскому обычаю Межамир широким жестом протянул распахнутую ладонь, и гостю ничего не оставалось, как пожать ее.

– Отведайте нашего угощения, Руваш. Что привело вас в Атяшево?

– Благодарю за угощение, но у нас совсем нет времени, – сказал гость. – Мы, аланы, формируем сейчас союз с вами, эрзянами. К нам примкнули уже десять мокшанских деревень, сейчас ты сможешь поговорить с их представителями… Эй, Паруш, Куляс, спешивайтесь.

Оба, Паруш да Куляс, были в мокшанских тулупах-чапанах. Межамир поздоровался с ними за руку и сразу понял, что этот римский обычай им еще неизвестен. В свою очередь, Паруш с Кулясом удивленно разглядывали выбритого молодого старейшину.

– Присоединяйтесь, к нам, атяшевцы, – призвал Паруш. – Время неспокойное, лучше быть вместе, чем порознь. Аланы – большая сила.

– И чем же вы собираетесь в союзе с ними заниматься? – усмехнулся ант. – Пойдете на Византию?

– Нет, у нас чисто оборонительный союз, – объяснил Куляс. – Будем разводить поросят, ягнят, козлят, обрабатывать землю. В лесах станем добывать мед и дичь, наладим торговлю мехами – выгодное дело!

– Так зачем же нужен союз? – пожал плечами Межамир. – Все, что ты перечислил, мы в Атяшеве делаем сами, без помощи аланов.

А Паруш гнул свое:

– Но эрзяне в одиночку слишком слабы и не могут противостоять грабителям с большой дороги, особенно гуннам, чьи шайки расплодились после ухода из Византии.

Тут Межамир решил, что час пробил, и поднес к губам обычную пастушью дудочку:

– Сейчас я покажу вам шайку гуннов.

Он подал условный сигнал, и тут же послышался стук копыт. Через несколько минут приезжих обступили всадники в полном гуннском боевом облачении на приплясывающих, лопающихся от избытка энергии лошадях. От неожиданности Руваш полез в седло: с этими людьми никакого дела иметь отнюдь не хотелось. Прочие аланы вжались в седла, готовые в любой миг дать деру. Куляс с Парушем также сидели уже верхом, глазами поедая настоящих гуннов, о чьих подвигах слышали с пеленок.

– Ну что ж, насильно мил не будешь, – развел руками полномочный аланский посол Руваш, думая только о том, как бы скорее унести ноги из Атяшева. – Жаль, но придется обойтись без вас, храбрых воинов. Прощай, брат…

«С серьезным неприятелем действуй тонко и дипломатично: сразу направляй к нему тяжеловооруженную кавалерию», – невольно всплыло в голове одно из излюбленных наставлений Аттилы.

– Успехов вашему союзу, – выкрикнул ант в стремительно удаляющиеся спины и лошадиные хвосты. – Ты извини нас, гость, но мы, атяшевцы, несколько дней назад пришли из большого похода и не готовы к новым набегам. Так что пока отдыхаем, волк тебе брат… А ну разойдись по домам да по делам, ребята!

Последний приказ предназначался гуннам. Так атяшевцы избежали вступления в союз аланов с мокшей, который получил имя «буртасы» и остался в Поволжье вести преимущественно оседлый образ жизни. От сего союза сильно выиграли кочевые, а потому отсталые аланы.

Привыкшие к оседлости мокшане буквально «приземлили» новых своих друзей, отучив их от убогой и дикой скитальческой жизни в седлах да на колесах (точно так тремя веками ранее угры подарили оседлый образ жизни хунну). Вместе с тем именно аланы немало поспособствовали дальнейшему обособлению мокшан от эрзян, которые еще в самом начале I тысячелетия новой эры были единым народом с единым, само собой, языком.

Правда, никакими славными делами буртасы в истории не отметились. Да и воины из них получились неважнецкие. Древние булгары, когда им понадобились в VII–VIII веках северные земли буртасов, попросту выгнали тех на юг. С тем же успехом в VII веке пытались сражаться буртасы и с печенегами. В конце того же VII века буртасы стали данниками Хазарского кагана, а спустя 200 лет впали в зависимость от Киевской Руси.

Конец буртасскому союзу принесли в XI веке половцы – очередное исчадие алтайской пассионарности. Раскопанный городишко Буртас в Пензенской области – вот и все, что осталось от союза мокшан с аланами. Ах да: имеется еще речка Буртас длиной 57 километров, текущая по Рязанской и Пензенской областях и имеющая приток с поэтическим именем Грязнуха.

Спаслись от исторического забвения лишь аланы, не примкнувшие к буртасам. Они продолжали кочевать по Великой степи до тех пор, пока не зацепились за кавказские кручи, где и дали жизнь новому народу, – осетинам. В память о предках те до сих пор называют Аланией свою республику Осетию в составе России…

– Что случилось, Межамир? – вывел анта из раздумий тоненький голосок, от которого дрогнуло по обыкновению сердце. – Что нужно было этим вооруженным людям?

Укутавшись в огромный платок, она бежала от дома старого Пичая.

– Пустяки, Илди-Куо, – отмахнулся Межамир. – Давай лучше вместе позавтракаем, пока никто не мешает.

Взявшись за руки, они направились к хижине каназора.

– Межамир, а что ты думаешь о Буграх, да и слыхал ли ты о них? – соскользнул с язычка Ильдико давно волновавший ее вопрос. – Побывал ли ты на Буграх, видел ли их своими прекрасными голубыми глазами?

– О, за месяцы нашего перехода по Великой степи шаман Номто поведал мне о Буграх все, что сам знал, – отозвался новый атяшевский каназор. – Побывать там я еще не успел, отложив эту загадку на будущее; срочных дел пока слишком много. Однако кое-что сказать о Буграх могу, так как слыхал о них еще в детстве от наших антских стариков да от моего отца Анагаста, а уж он-то слов на ветер не бросает. Когда-то, в начале времен, вся земля-матушка лежала посреди моря-океана. Словно круглая шапка! Арктидой называлась та земля и располагалась на севере.

Пытливая девочка, словно примерная ученица, уточнила:

– Реки-то, реки в ту пору текли в этой Арктиде?

– Нет, ни рек, ни людей, ни даже Богов еще не было. Вообще – ничего живого не росло на голой земле. Но однажды прямо в середину «шапки» угодил с неба огромный камень. Мы, анты, называем этот камень Алатырем, что означает «Камень, содержащий Высшую душу».

– Алатырем?! – поразилась девушка своим высоким, хрупким голоском. – Но мы, эрзяне, называем так реку, что впадает в Суру. Есть ли между этими двумя Алатырями связь или то лишь простое совпадение?

– Думаю, что связь тут есть. Вот слушай, любовь моя, – продолжал Межамир, сам не заметив, как вырвались у него слова «любовь моя». – Алатырь-камень был так велик, что Арктида от удара лопнула, расколовшись на четыре части. Эти четыре Арктиды потекли прочь друг от друга на юг, а их место на севере сразу занял ледяной океан.

– Куда ж делся Алатырь-камень? – вслух размышляла Ильдико, глядя влюблено на своего всезнайку. – И на что он похож?

– Наши старики сказывают, что остался Алатырь-камень там же, куда упал, – на ледяной макушке земли. «Всем камням отец», так его прозвали. В северном океане льда оказалось настолько много, что он пополз поверх каждой из четырех Арктид. Царапины ото льда превратились в реки, между которыми земля представляла собой плоские плато. Кое-где, очень редко, из этих плато торчали белые останцы каменных пород, которые устояли, не поддавшись льду. Это и есть нынешние Бугры, которые разбросаны по всему миру. Ты спрашиваешь, как выглядит Алатырь-камень? Никто из людей никогда не видел его, поэтому можно только догадываться о его форме по тем следам, которые он оставил внутри Бугров.

– Какие еще следы? Отпечатки?

– Можно сказать, что отпечатки, только их не видно обычным зрением. Отпечатки Алатырь-камня в черных недрах Бугров могут разглядеть только лучшие шаманы. Кстати, шаманы называют эти следы «отпечатками незримого видения» Алатырь-камня. То есть эти «следы» Алатырь-камня существуют до тех пор, пока шаман их видит. Самый полный отпечаток находится здесь, в атяшевских Буграх. Он похож на цветок с восемью острыми лепестками. Внутри других Бугров – и к западу, и к востоку от Атяшево – число лепестков снижается. Например, в Приаральских Буграх наш шаман Номто разглядел только семь лепестков, на Алтае – шесть лепестков, в Забайкалье – лепестков осталось уже пять. Та же самая картина открылась и к западу от Атяшево: в Тавриде лепестков оказалось семь, в Паннонии – шесть и так далее. Общее для всех Бугров то, что самый яркий из лепестков неизменно указывает на Запад.

Ничего более захватывающего Илди-Куо не слышала за всю свою жизнь.

– Но что означает указание на Запад? Туда следует продвигаться или оттуда следует ждать угрозы?

Вздохнув, Межамир покачал головой.

– Этого я не знаю, девочка моя. Вообще я твердо знаю лишь то, что ничего не знаю, – озвучил он очень к месту сократовский парадокс. – Возможно, указание Алатырь-камня на Запад означает и то, и другое: Запад опасен для Востока, поэтому нужно неуклонно двигаться на Запад, чтобы нанести удар первыми. К примеру, стоило гуннам нарушить это правило, вернувшись из Галлии на восток – в Паннонию, как их стали преследовать неудачи. В одном убежден твердо: еще не раз и не два знаменитые люди, вершители судеб мира будут притягиваться сюда, будто пчелы к меду.

– Как это понять, любимый: ты знаешь только то, что ничего не знаешь? – прозвенел голосок младшей дочери старого Пичая. – По-моему, ты, Межамир, знаешь больше всех остальных атяшевцев, вместе взятых!

К счастью, в библиотеке константинопольского дворца ант не только зубрил, но и осмысливал. Горькие слова Сократа Межамир не просто затвердил наизусть, что позволило ему сейчас растолковать своей невесте:

– Видишь ли, Ильдико, человечество непрерывно постигает все новые тайны мироздания, увеличивая «поверхность соприкосновения» с непознанным. Греческий мудрец Сократ представлял знание в виде шара, окруженного незнанием. Чем больше знание, тем больше поверхность шара, и по мере роста шара растет площадь окружающего его незнания. Огромные знания, которыми обладал Сократ, открыли ему глаза на бездну непознанного – на бесконечное собственное невежество. Но мало этого. Само знание, заключенное в мудрой сократовской голове, было несовершенным, неистинным, неабсолютным. Ведь оно накапливалось и существовало без учета безбрежного океана незнания.

Мысли о завтраке давно улетучились из голов влюбленных. Они сидели на больших теплых камнях близ домика Межамира.

– Но имелся ли у Аттилы выбор между дальнейшим движением на Запад или возвращением на Восток, ведь в Галлии он потерял очень много воинов? – напомнила девушка. – Да и потом был удачный поход на Италию, а это вообще на юг…

– Выход существует всегда, даже из самой безнадежной ситуации, – отрезал Межамир. – Если выхода нет – значит, ты его не нашла.

Так толком и не переварив этой резко прозвучавшей фразы, Ильдико спросила:

– Так что же собой представляет настоящий Алатырь-камень, а не его, как ты сказал, «отпечаток незримого видения»? Это Бог?

– Моя чудесная Илди-Куо, никто из живущих на Земле еще не удостоился чести наблюдать «Камень, содержащий Высшую душу». Добраться до него по ледяному океану невозможно. Антские старики говорили, что наше божество небесного огня по имени Сварог бил своим молотом по Алатырь-камню, и высекавшиеся при этом искры обращались в других Богов. Время от времени наши Боги возлегают на Алатырь-камень, чтобы перевести дух да поднакопить силушки. Еще я слышал, что на этом камне Сварог вытесал свои законы, но вряд ли этому стоит верить, – уж больно похоже на рассказ христиан о том, как их Господь даровал людям каменные скрижали с выбитыми на них заповедями, – чуть помолчав, Межамир завершил свой рассказ на оптимистичной ноте: – Надеюсь, поколения, которые будут жить после нас, раскроют все загадки Алатырь-камня или Креста Сварога, как его иначе называют.

– Только для этого понадобится добраться до него! – воскликнула своим тонким голоском Ильдико. – Лошади не подойдут, потому что не умеют питаться льдом из океана. Думаю, когда-нибудь люди изобретут более совершенные транспортные средства.

– Ковер-самолет, например, – улыбнулся Межамир. – Он вообще ничем не питается, просто летает себе и летает.

Рассмеявшись, влюбленные заключили друг друга в целомудренные объятия.

До свадьбы анта и эрзянки оставались считанные дни. Первые теплые деньки после бесконечной зимы и столь же бесконечного перехода из Паннонии лучше всего подходили для сбора гостей и торжественных обрядов.

Правда, оставался открытым вопрос о том, отмечать ли свадьбу по-антски или по-эрзянски, но самих молодоженов это совсем мало заботило, что, безусловно, свидетельствовало об их недостаточной религиозности.

Глава 32. Каин лучше Авеля

После всех обрядов с завываниями и плясками верховного шамана Номто атяшевцы расселись наконец за столами, накрытыми на свежем воздухе перед домом старого Пичая. На самом дальнем краю виднелись даже понуро обвисшие усы Ушмая.

Тут уж перед женихом замолвила словечко Ильдико: «Не надо окончательно превращать его в изгоя, ведь на самом донышке души каждого из нас обязательно укрыто доброе начало, которое нужно лишь разбудить…»

Странно, но ни Илди-Куо, ни ее суженый ни разу не вспомнили в эти мгновения страшную первую свадьбу невесты; похоже, тут на помощь пришли самые дальние закоулки памяти – надежная стража!

После череды тостов за молодоженов и щедрых возлияний пуре на жертвенник, Пичай решил, что настало время задать вопрос, который у многих вертелся на языке:

– Уж прости за прямоту, Межамир, но ты теперь муж моей дочери, так что я имею право спросить.

– Конечно, дорогой мой тесть, спрашивай на здоровье, ответ мой будет детален и правдив, – тут же отозвался молодой каназор, восседавший с молодой супругой во главе центрального стола. – Мне нечего скрывать от атяшевцев, потому что вы все мои братья и сестры.

Отхлебнув еще медовухи, Пичай поинтересовался:

– Скажи-ка нам, ант, почему ты, выросший в кочевом племени, променял вечные скитания на оседлую жизнь? Вот смотри: хунну были кочевниками, и любовь к степям передалась даже их детям от мокшан и эрзян. В итоге, и это каждый знает, большинство гуннов стали кочевниками, и лишь ничтожное меньшинство осели на земле. Почему ты в самом начале жизненного пути променял жизнь номада на город и деревни? Ты ведь уехал от гуннов в столицу ромеев, когда тебе было всего лишь лет двадцать от роду, верно?

– Верно, дорогой тесть, верно! В императорском дворце византийской столицы, где меня обучали грамоте, заодно научили меня и вере ромейской – христианству. Это книжная религия, главная книга которой так и называется Библия – Книга. Так вот, в самом начале этой книги сказано, что у первого мужчины Адама и его жены Евы, первой в мире женщины, родились двое сыновей, Каин и Авель. Вся Вселенная лежала у их ног, оставалось только поделить ее. В итоге Каину досталось все недвижимое, Авелю же – все движимое. Авель пас стада на земле, принадлежавшей Каину, который носил одежду из шерсти животных Авеля. И принесли оба жертвы богу, и принял тот Авелева ягненка, а остатки хлеба от Каиновой трапезы отверг. Из ревности обиженный Каин затеял ссору, и физически более сильный Авель уже вознамерился убить брата, но Каин взмолился о пощаде. А едва Авель смилостивился, Каин сам подло расправился с ним.

– То есть земледелец Каин прикончил кочевника Авеля? – уточнил Пичай.

– Приятно, когда тебя понимают с полуслова, о мудрый Пичай! – отозвался Межамир и продолжил: – Почему же землепашец выведен у христиан злодеем, а скотовод – добряком? Дело в том, что в далекой старине земледелие вызывало подозрение, связывалось с колдовством: вырастание целого колоса из укрытого в почве семени казалось сверхъестественным! На самом деле земледелие требует гораздо большего ума, чем кочевое скотоводство. К примеру, дом намного сложнее построить, чем поставить шатер в степи, правда? Глядя на Константинополь и бывая позднее в других ромейских городах, я понял, что у кочевников нет будущего.

С годами Пичай не утратил мудрости и подытожил:

– Не должен быть виновен Каин лишь потому, что умеет растить хлеб и стоит выше кочевого бродяги Авеля на лестнице общечеловеческого развития! Мы в Атяшево живем оседло, но при этом и животных выращиваем: необязательно гонять их всю жизнь вместе с собой по степям. При этом мы совсем не зависим от кочевников, а вот они без нашего хлеба, наших тканей, наших глиняных и железных изделий никак не обойдутся!

– Верно, добрый мой тесть! Вероятно, подобно тебе, рассудил и бог христиан, потому что взял Каина под свою защиту. «Всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро», сказано в Книге христиан, – процитировал Межамир «Бытие» 4:15. – Так бог спас хлебороба, чтобы мстительный дух невинного пастуха Авеля не узнал своего убийцу. Теперь, думаю, всем ясно, отчего я решил не возвращаться к примитивной жизни своего племени. Надеюсь, Атяшево разрастется настолько, что превратится в город. Часть хлеборобов перестанут пахать землю и пасти скот, а образуют кварталы ремесленников. Они возьмут на себя ковку мечей, кольчуг, плугов и гвоздей, прокат проволоки, станут ткать ткани и шить из них одежду, изготавливать горшки с амфорами и прочую посуду; появятся литейщики и лудильщики, сапожники и скорняки. С годами на этой земле вырастут и библиотеки, и стадионы, даже школы, где все дети обязательно будут учиться грамоте…

Тут и молодая жена Ильдико не стерпела, тонюсенько спросив:

– Как ты думаешь, каназор, те гунны, которые покинули Паннонию во главе со старшими сыновьями шаньюя Денгизихом и Эрнаком, также сели на землю? И, даже может быть, в наших родных краях: хватит, мол, накочевались?

Ант нахмурился:

– Так и есть, Илди-Куо! Кстати, в нашем караване шли и несколько человек моего рода – анты. Но гунны Денгизиха да Эрнака еще накочуются, да и сложат буйные свои головы в далеких чужих землях.

– Теперь все понятно, Межамир, – произнес Пичай посреди всеобщего молчания. – Ты верно поступил. Кто умеет взять у земли зерно, тот выше овчара!

Перед глазами анта промелькнула библиотека императорского дворца. Тяжко, ох и тяжко давались Межамиру греческий и латынь – высокоразвитые языки городов. В родном наречии антов попросту отсутствовали слова для обозначения множества понятий, и в Константинополе взрослому парню заново пришлось учиться говорить; сейчас те же страдания выпали на долю Илди-Куо.

– К примеру, греческий язык отлично подходит для выражения сложных переживаний и описания бурных событий вроде Троянской войны. Звучание этого языка сравнивают со сладкоголосой арфой и тысячетрубным органом. Отточив свой язык на мифах, греки перешли к серьезному постижению мира: именно в Древней Греции зародились науки и философия. А вот кочевникам с их скупыми, малословными языками попросту не хватало лексики для создания громадной компании богов и героев. В итоге номады так ничем и не обогатили человечество ни в науке, ни в технике, за исключением разве что… Библии!

Не привыкшие к абстрактному мышлению атяшевцы с большим трудом переваривали услышанное. Чтобы разрядить обстановку, ант сходу сымпровизировал тост за оседлость:

– За деревни да города – пей до дна, пей до дна, пей до дна!

Выпив, Ильдико бросилась на шею возлюбленному мужу, и они при всех, на совершенно законных основаниях принялись целоваться в губы. И тут грянул неожиданно откуда-то с небес слаженный хор:

– Бел-горюч камень Алатырь,

Всем каменьям в мире мати.

Из-под камушка, с-под Алатыря

Зачинались ветры чистые.

Из-под камушка, с-под Алатыря

Протекли реки быстрые

Всему миру на пропитанье,

Всему миру на исцеленье…

И хотя звучали эти слова на старославянском антском языке, их отчего-то понимали без труда все присутствующие.

Глава 33. Возвращение антов

Когда же и почему на северо-востоке Мордовии и соседнем юге Чувашии, исстари населенным мордвой, поменялся этнический состав населения? Сейчас там живут преимущественно русские, и кажется, будто так было всегда. Позвольте, а где мокшане с эрзянами, с незапамятных времен населявшие эти края, куда всосал финно-угров водоворот истории? И где, в конце концов, чуваши, которые также внесли немалую лепту в создание гуннского народа?

Ответ кроется в восстании знатного донского казака Степана Разина в 1670–71 годах. Застряв под Симбирском, Разин принялся распространять по окрестностям «прелестные грамоты», и кое-где голытьба прельщалась-таки возможностью легкого обогащения.

Краеведы Марискины (отец Иван и сын Олег) в книге «Летопись Атяшевской земли» (1998) отмечают, что из Атяшевского края Разину «направили отряды деревни Алово, Сыресево, Мамодышево, Батушево, Кулясово».

Естественно, проку от этих необученных и неопытных «войск» для удалого атамана почти не было; зато настоящей удачей стал переход на его сторону казаков да стрельцов, служивших на Симбирской оборонительной черте.

Вообще основная причина провалов всех казацких мятежей заключалась в малочисленности рубежного казачества (вольницы) по сравнению с казачеством внутренним, городовым: сначала князья, а затем цари сознательно изменяли это соотношение в пользу стрельцов.

Так, у разинского атамана Осипова (самозваного «царевича Алексея») была поначалу лишь одна казачья сотня. Сознавая свою малочисленность, атаманы принудительно рекрутировали, по словам казачьего историка Николая Василенко (1866–1935), «в каждом селе, через которое проходили казаки… по мужику с дома».

Конечно, прибивались к казакам и «охочие люди», и обиженные на господ крепостные, и старообрядцы, которые справедливо видели в казаках единоверцев. Но больше всего среди «волонтеров», было представителей «инородцев-нехристей». Их совершенно истерзали царские поборы, вину за которые разницы справедливо возлагали на «злых бояр».

Впечатляет одно лишь перечисление Марискиными: «Кроме хлебного оброка посопного (в государевы закрома. – Е. М., А. Ч.) или стрелецкого (на содержание армии. – Е. М., А. Ч.) платили натуральный оброк с бортных деревьев медом, денежный с земли, сенокосных угодий, лесных ухожаев, бобровых гонов, рыбных ловель, денежный ясак и различные пошлины, полоняничные деньги с каждого двора… на выкуп русских людей, взятых в плен во время крымско-ногайских набегов».

Кроме этого, взималась пушная подать (куничные деньги), средства на строительство и содержание дорог, ямских и почтовых станций (ямские деньги), а также выполнялись всевозможные повинности: «Особенно тяжелой из них была подводная; крестьяне обязаны были поставлять в Алатырь или на Сурскую пристань в Промзино посопный хлеб и ссыпать его в особые хлебные амбары… Из года в год росли недоимки».

А ведь чиновники еще и взятки вымогали – как же без этого! В 1667 произошло нечто неслыханное: ввиду «скудости» мордвы Алатырского уезда Москва списала народу все долги. Ну и что? К 1670-му долги накопились снова. В итоге разинский «царевич Алексей» (Разин-Осипов) собрал под своим бунчуком до 15 тысяч простого люда. Максимум, на что была способна такая толпа, так это на несколько дней задержать правительственные рати, дав казакам уйти.

Вот и Разин прикрыл свой тыл 15-тысячным воинством Акайки Боляева – этот мордовский мурза хорошо знал окрестности, ибо был родом из-под крошечного тогда Саранска (основан в 1641-м). Как извещают Марискины, в Акайкиных рядах «помимо прочих, были люди из Атяшева, Мамодышева под Сурским лесом». Конечно, сегодня невозможно сказать, сколько из них стали бунтовщиками против своей воли, будучи рекрутированы казаками.

Уже 12 ноября 1671-го князь Юрий Барятинский разгромил Акайкин сброд у речушки Кондрать (ныне место побоища находится в Ульяновской области), отчего на территории нынешнего Атяшевского района «много осталось пустых дворов»: только в одном Атяшеве насчитали пятерых убиенных.

Государевы люди занялись облавами, зачистками, экзекуциями. Под горячую руку воеводы нередко карали без разбора, отчего мучительным наказаниям подвергались и селяне, насильно «всполошенные» казаками, причем русских среди них было очень немного. Отдельные дома и даже целые деревни сжигались вместе с обитателями.

«Из 613 мордовских дворов нашего края 105 оказалось пустыми, погибло свыше 60 человек, – констатируют Марискины. – Многие деревни опустели, спасаясь от расправы, крестьяне бежали неведомо куда поодиночке, семьями, целыми деревнями. Правительственным указом мордве было запрещено продавать оружие и военные припасы, в мордовских деревнях, чтобы не ковали оружие, запрещали иметь кузницы, стали отбирать даже луки и стрелы, запретили охоту на дичь. Мордва не имела права носить поясные ножи, земледельческие орудия труда и металлические поделки продавались в ограниченном количестве».

Несомненно, коллективное наказание мордвы ускорило колонизацию: русские (потомки антов) вселялись в брошенные дома, что существенно упрощало старт на новом месте; в противном-то случае начинать приходилось с шалашей и землянок. А уж желающих покинуть Центральную Русь после церковного раскола (Никонианской реформы) было много, очень много. Особенно усилился сход после поражения 22 января 1676 года «Соловецкого сидения» – почти восьми лет неповиновения, которое оказывали властям старообрядцы во главе с разинскими приятелями.

Именно тогда крестьянские предки Виктора Бирюкова – человека, весьма близкого авторам этой книги, не приняв затеек (как тогда выражались) патриарха Никона, переселились из Владимирского уезда (ныне во Владимирской области) на территорию нынешнего Атяшевского района Мордовии – за двести пятьдесят верст от родных мест.

Осели потомки антов в заброшенной мордвой деревне Чемзино (ныне – Чамзинка Атяшевского района с ударением на «и», поскольку имеется в соседнем районе современной Мордовии и райцентр Чамзинка с ударением на «а»), где прожили аж до 1913 года. Правда, «федеральный центр» – Москва – оставался слишком близок. Скоро новые жители Чемзино были опять закрепощены помещиками и царем, а «правильные» священники покончили со староверием, насадив «троеперстное» христианство греческого образца.

Вот почему последующие волны староверов бежали подальше – к поморам, в Речь Посполитую, даже на Алтай, который прозвали… Алатырь-горами.

Ну что поделаешь – такова судьба простого люда на Руси-матушке!

А какова судьба атяшевских Бугров? На одном из них к 1695 году был возведен прекрасный православный храм – Троицкая церковь, названная так по имени близлежащего сельца Троицкое. Ведь как ни крути, а Бугры в известном смысле несли функцию языческого капища и христианам следовало прикрыть его от всевидящего Господня ока чем-то богоугодным. Строили на средства крупнейшего местного помещика Степана Чиркова с участием выписанных из Италии мастеров.

В 1926-м большевики превратили старейшую каменную церковь Мордовии в зернохранилище, а в 1937-м и его принялись стирать с лица земли. К счастью, им это так и не удалось, ибо раствор в старину замешивали с куриными яйцами – на века. Еще накануне Великой Отечественной в развалинах звонницы и за стенами алтарной части находили убежище преследуемые властями монахи.

Добивали Троицкий храм на Буграх совсем недавно. Журналист «Комсомольской правды – Саранск» Николай Ивашкин сообщал: «Попытка местных жителей добыть “халявный” кирпич привела к тому, что в начале 1990-х уникальный, выложенный в полкирпича свод с верхними окошками и четырьмя башенками, укрепленный кованой арматурой, был обрушен мощной техникой. Кирпич крошился, но раствор не поддавался. Затею бросили, творение итальянских архитекторов разрушили».

Теперь работу современных вандалов доделывают мороз и солнце, осадки и ветры. С каждым годом в уцелевших стенах храма прибавляется трещин, и все больше лежит на земле оторвавшихся краснокирпичных спаек. Зато сами Бугры стоят себе, как сотни и тысячи лет назад.

Не берет, не точит их Время, бережно храня их тайны.

Заключение

Но вернемся в наши дни. Чем славен мордовский райцентр Атяшево сегодня? Сбылась мечта анта Межамира из V века: здесь действуют стадион, крытый ледовый дворец с искусственным льдом, средние школы и современные «ремесленные» производства – заводы по переработке сельхозпродукции.

Градообразующим предприятием является суперсовременный и крупнейший в Российской Федерации мясоперерабатывающий комплекс «Атяшевский», от которого зависит благосостояние большинства семей Атяшевского района, то есть почти двадцати тысяч человек.

Словно планеты близ Солнца, вокруг «Атяшевского» сгруппированы еще три новых мясоперерабатывающих завода, два комбикормовых завода, сто тысяч гектаров пашни да десять свинокомплексов и племенных центров, не уступающих по всем показателям Дании, Нидерландам, Бельгии и другим самых продвинутым в свиноводстве странам.

Причем все это громадное хозяйство находится не только в Мордовии, но и в Забайкальском крае, и в Ульяновской области. А если прибавить сюда торговый дом с филиалами в Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге и других мегаполисах, получится целая… империя.

Недаром, ох и недаром наладили гунны экспорт атяшевской ветчины в Западную Европу, включая римские провинции. Мордовия с прилегающими регионами – идеальное место для разведения лучших поросят, поэтому огромный МПК «Атяшевский» возвысился здесь совершенно не случайно.

И на каждой этикетке читаем: «Атяшево» – «Аттила» – «Батюшка».

А кругом развеваются флаги российской Мордовии: красно-бело-синий триколор с древнейшим солярным знаком в центре – восьмилепестковой мареновой розеткой.

В любую погоду: в ветер и дождь, в метель и жару.

Маринина Елена Владимировна (marvellsr@mail.ru)

Черницкий (Лейтман) Александр Михайлович (chernitskv@gmail.com)

Content

Черницкий Александр Михайлович и др Загадка Алатырь-камня