Синклер Эптон

Жатва Дракона

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Именинник и Издатель / Переводчик

Именинник – успешный юрист в пятом поколении.

Родоначальник юридической династии – доктор, профессор, последний директор Ярославского Демидовского Юридического Лицея Владимир Георгиевич Щеглов, уроженец Тамбовской губернии.

Из самых больших свершений именинника – сын, дом и дерево. А, сколько впереди! И ещё, у именинника на книжной полке пять книг о Ланни Бэдде. Теперь будут шесть. А со временем и все одиннадцать.

Издатель/переводчик – тоже из тамбовских. Встретил в тринадцатилетнем возрасте героя саги, своего ровесника, сына человека, занимавшегося внешнеэкономической деятельностью, как и родители издателя. Отсюда непреходящая привязанность к саге о Ланни Бэдде. Сейчас намерился перевести на русский язык и издать 11-томную эпопею о Ланни Бэдде Эптона Синклера, показывающую мировую историю с 1913 по 1949 гг.

Эптон Синклер

ЖАТВА ДРАКОНА

Перевод с английского

Ю.В. НЕКРАСОВА

ЛАННИ БЭДД – 6

ПОДАРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ

ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2019 г.

2019

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

Синклер, Эптон Билл

1878-1968

Эптон Билл Синклер-младший — американский писатель, проживший 90 лет и выпустивший более 100 книг в различных жанрах, один из столпов разоблачительной литературы. Получил признание и популярность в первой половине XX века. В 1906 году направил свою книгу "Джунгли" с дарственной надписью Л.Н. Толстому, который с интересом ее прочитал, заметив: "Удивительная книга. Автор – социалист такой же ограниченный, как все, но знаток жизни рабочих. Выставляет недостатки всей этой американской жизни. Не знаешь, где хуже". Экземпляр книги Синклера с карандашными пометками Толстого хранится в библиотеке музея "Ясная Поляна ". Сам же Синклер не считал "Войну и мир" великим романом. Он, по его собственному признанию, никак не мог разобраться с множеством персонажей романа, их судьбами и чуждыми его американскому глазу и уху русскими именами. Не смог он дочитать до конца и какой-либо из романов Ф.М. Достоевского. В 1915 г. удостоился внимания В.И. Ленина, которое открыло его книгам дорогу к советскому читателю. В 1934 г. участвовал в Первом съезде советских писателей в Москве. Однако взаимоотношения Синклера с советскими властями стали портиться в связи с тем, что его книги издавались в СССР без разрешения автора и без выплаты ему авторского гонорара. С помощью А. Коллонтай добился выплаты ему Госиздатом гонорара в размере 2,5 тыс. долл. В 1949 г. его неприятие Стокгольмского воззвания закрыло ему дорогу к советскому читателю. Перевод его третьей книги о Ланни Бэдде, которая получила Пулитцеровскую премию, был рассыпан. О последующих книгах не могло быть и речи.

Всего между 1940 и 1953 гг. о Ланни Бэдде было написано 11 книг, давших возможность автору показать мировую историю и лидеров многих стран за период с 1913 по 1949 гг.

Сага о Ланни Бэдде включает:

Оригинальное название

Год издания

Период истории

Название и год русского издания

World's End

1940

1913-1919

Крушение мира 1947 и 2025

Between Two Worlds

1941

1920-1929

Между двух миров 1948 и 2024

Dragon's Teeth

1942

1929-1934

Зубы дракона 1943 2016

Wide Is the Gate

1943

1934-1937

Широки врата 2017

Presidential Agent

1944

1937-1938

Агент президента 2018

Dragon Harvest

1945

1939-1940

Жатва дракона 2019

A World to Win

1946

1940-1942

Приобретут весь мир 2020

Presidential Mission

1947

1942-1943

Поручение президента 2021

One Clear Call

1948

1934-1944

Призывный слышу глас 2022

O Shepherd Speak!

1949

11.1944-лето 1946

Пастырь молви! 2023

The Return of Lanny Budd

1953

1944-1949

Возвращение Ланни Бэдда 2026

Примечание переводчика

Во всех томах Саги о Ланни Бэдде переводчик сохранил неизменными все имена собственные, предложенные изданиями "Иностранной литературой" в 1947 и 1948 годах. Поэтому Ланни Бэдд останется Ланни Бэддом, несмотря на то, что автор назвал его иначе.

Эптон Синклер помимо родного языка знал французский, немецкий и испанский языки. Для придания национального колорита он вставлял слова, а иногда и целые фразы на иностранных языках без перевода. В тех случаях, когда отсутствие перевода, по мнению переводчика, мешало восприятию текста, переводчик предлагал свой перевод в примечаниях.

Почти все названия томов, книг, глав и являются цитатами из классической литературы, Библии и мифологии. Все они являются своего рода эпиграфами. Такие цитаты часто попадаются и в тексте. Там, где переводчику удалось найти источники этих цитат, он приводит их в примечаниях.

Например, название седьмого тома взято из Манифеста Коммунистической партии (1848) К.Маркса - Ф.Энгельса: "Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир ".

Название девятого тома взято из Альфреда Теннисона (1809 – 1892), стихотворения Пересекая черту (1899) в переводе Ольги Стельмак: "Закат на море и вечерняя звезда. Издалека призывный слышу глас. Пусть горечи не будет и следа, Когда покину берег я в свой час".

В основном цитаты из Библии приводятся по синодальному переводу, стихи классиков переведены русскими поэтами или профессиональными переводчиками. Все примечания сделаны переводчиком и находятся на его совести.

Все измерения переведены в метрическую систему.

АННОТАЦИЯ

Шестой том Саги о Ланни Бэдде был издан в 1945 году и охватывает период 1939 – 1940. От Мюнхена до оккупации Гитлером Парижа. Всё это время Ланни Бэдд снабжает Франклина Рузвельта опережающей информацией о грядущих событиях. Необходимость постоянных встреч с Гитлером, Герингом и Гессом доставляет ему мучения. Он одинок и не может никому открыть своих истинных мыслей. Тем не менее он встречает женщину, которая впоследствии станет его женой. Между делом Ланни организует кражу важного образца авиационной техники у Геринга и участвует в эвакуации английских солдат из Дюнкерка. А мысли его разрываются между тремя женщинами. Выбор ещё не сделан. Том состоит из восьми книг и тридцати двух глав.

СОДЕРЖАНИЕ

КНИГА ПЕРВАЯ

О будущей не мысля части

Глава первая.

Играютъ рѣзво межь собой

12

Глава вторая.

Вишни спелы! спелы! спелы!

36

Глава третья.

Золото будет тебе хозяином

65

Глава четвёртая.

Предвестники нависшей угрозы

93

КНИГА ВТОРАЯ

Опасайся бед, пока их нет

Глава пятая.

Повадился кувшин по воду ходить

120

Глава шестая.

Клин клином вышибают

147

Глава седьмая.

Heute gehört uns Deutschland

174

Глава восьмая.

Лицом с опасностью

205

Глава девятая.

Для кого время скачет галопом

235

КНИГА ТРЕТЬЯ

Настал любви и радости черед

Глава десятая.

Когда улыбается удача

270

Глава одиннадцатая.

След Змея

299

Глава двенадцатая.

Будь порознь они, а не вместе

325

Глава тринадцатая.

Куда меня зовёт долг

351

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

Медная гортань войны

Глава четырнадцатая.

Мы счастья ждем,

386

Глава пятнадцатая.

Дуракам закон не писан

411

Глава шестнадцатая.

Куда ангелы и ступить боятся

442

КНИГА ПЯТАЯ

Возвещают праотцы войну

Глава семнадцатая

Да, видно, тот, кто начал лгать

470

Глава восемнадцатая

Мужественно преодолевать затруднения

497

Глава девятнадцатая.

Закоренелый обманщик

525

Глава двадцатая.

Все, взявшие меч

550

Глава двадцать первая.

На горах — там свобода!

580

КНИГА ШЕСТАЯ

Спустит псов войны

Глава двадцать вторая.

Скорбные полночные часы

610

Глава двадцать третья.

Где двое, там третий – лишний

633

Глава двадцать четвёртая.

Если дом разделится сам в себе

662

Глава двадцать пятая.

Танцуйте же!

686

КНИГА СЕДЬМАЯ

Подули ветры, и устремились на дом тот

Глава двадцать шестая.

Для кого время бежит рысью

712

Глава двадцать седьмая.

Договор с преисподнею

737

Глава двадцать восьмая.

Искры устремляются вверх

763

КНИГА ВОСЬМАЯ

Суровости походного ночлега

Глава двадцать девятая.

Скрытый трепет и душевная тревога

790

Глава тридцатая.

За тех, кто в опасности вдали от берегов

823

Глава тридцать первая.

Влезть в самое орудия жерло

852

Глава тридцать вторая

И поклонились зверю

871

____________________________________

КНИГА ПЕРВАЯ

О будущей не мысля части

1

____________________________________

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Играют р

е

зво меж собой

2

I

ЗАЗВОНИЛ телефон, и на звонок случайно ответил хромой дворецкий, которого Ланни нанял в Испании. "Это вас, мсьё Ланни. Он говорит, что его зовут Брантинг."

Это был звонок, которого Ланни ждал, не питая на это больших надежд. Он быстро продумал ход разговора, зная, что Хосе, слуга, живо интересовался всем, что делал и говорил его хозяин, особенно, если это касалось политики. Необходимо было прикрытие, и Ланни сказал: "Здравствуйте, Брантинг, рад слышать ваш голос. Так вы получили цену на эту картину?" Затем прождав достаточно долго, чтобы можно было подумать, что он слушает ответ: "Вы говорите, что вы хотите прогуляться? Отлично, сегодня прекрасный день. Я встречу вас на полпути".

Он продолжал давать необходимые инструкции. На трамвае от Канн, сойти в деревне Жуан-ле-Пен и идти по дороге вдоль западного берега Мыса Антиб. – "Я встречу вас на дороге. Да, я все еще хочу эту картину и даже очень". Брантинга эта тирада не слишком озадачила, так как они ещё раньше договорились использовать торговлю старыми мастерами Ланни в качестве прикрытия других форм деятельности.

"Скажите моей матери, что я к обеду не вернусь", – сказал Ланни одетому в черное испанцу. – "У меня сделка".

II

Искусствовед прошел в свою комнату и открыл стол, в котором лежала пачка бумажных денег, около двадцати тысяч франков. Цифра вызывала уважение, но это было не так, франк стоил меньше трех центов. Тем не менее, во Франции на него можно было покупать вещи. Ланни засунул пачку в карман своих серых фланелевых брюк. Он вышел посмотреть на погоду. Шёл конец января, и ярко светило солнце. Как оно это делает на Ривьере, но не так часто, судя по рекламным сводкам железных дорог и гостиниц. Он решил, что пальто ему не нужно. И здесь в доме своей матери он редко носил шляпу.

Для Ланни этот дом был родным большую часть им прожитых лет, теперь их было тридцать девять. Обычно он выглялел моложе, потому что жизнь далась ему легко, и он не предавался никаким порокам. Статный с правильной осанкой мужчина с волнистыми каштановыми волосами и небольшими каштановыми усами, в которых не было никаких признаков седины. Его часто принимали за одну из кинозвезд, которые селились в отеле на Мысу. Кинозвезды демонстрировали свои спортивные фигуры, прыгая в воду с трамплинов в чистую голубую воду или загорая до коричневого цвета на абрикосовых матрасах на скалах.

Из лоджии виллы открывался вид на Залив Жуан и маленькую гавань Канн, переполненную парусниками и яхтами. Через широкий залив были видны красные Эстерельские горы, а на юго-западе лежало синее Средиземное море, где всегда в поле зрения были суда от крошечных рыбацких лодок с красными парусами до самых больших океанских лайнеров. Лоджия была своего рода мощеной террасой, такой привлекательной, что часто служила в качестве места для танцев для семьи и их друзей. От неё вниз вели ступени к гравийной дорожке, ведущей к воротам, где с каждой стороны росли высокие агавы, или столетники, настолько большие, что приходилось обрезать их листья с острыми шипами, как иглы дикобраза.

Пройдя пешком по знакомой асфальтированной дороге, которая вела к деревне, Ланни увидел плотного человека лет сорока, шаг которого выдавал бывалого солдата, хотя на нём был надет не очень новый и поношенный деловой костюм. Он был одним из тех природных пруссаков, которые не могли скрыть свое происхождение, как они не пытались. Его темные волосы были очень коротко подстрижены, когда Ланни видел его в последний раз, но теперь он позволил им отрасти, и была видна седина. На нём не наблюдалось лишнего веса, а на его лице были видны следы многих забот.

Когда они увидели друг друга, то ускорили шаг, и когда они были рядом, каждый протянул руку. "Монк, я так рад вас видеть!" – воскликнул Ланни. – "Я боялся, что вам не удастся выбраться!"

"Для этого потребовалась Комиссия Лиги Наций, не меньше", – сказал собеседник, улыбаясь. – "Вы читали о её работе?"

– Достаточно, чтобы сформировать мнение о том, что она была не очень активна.

"Она работала довольно усердно, пока был хоть какой-то шанс на победу нашей стороны", – заявил Бернхард Монк, он же Брантинг, он же капитан Герцог. Так звали его в последний раз, когда Ланни видел его чуть больше года назад на фронте Эбро в испанской гражданской войне. Затем он одержал победу в Бельчите, последнюю победу, как он опасался, и как распорядилась судьба. "Eine gottverdammte Farce!" – воскликнул он, говоря по-немецки, как он делал всегда, когда они были одни.

Ланни заявил: "Сторонники Франко распространяют здесь на Ривьере листовку, где утверждают, что среди сил лоялистов насчитывалось сорок семь тысяч иностранных войск".

– Ну, Комиссия Лиги только что сообщила, что там было чуть меньше, чем тринадцать тысяч, включая врачей и медсестер и тому подобное. Вы знаете, что у Франко было в десять раз больше итальянцев. И будьте уверены, что их оттуда не эвакуировали!

III

Для этих двух было характерно, что они начали говорить о международной политике в тот же момент, когда встретились на большой дороге. Это был предмет, который занимал все их мысли и был основой их дружбы. К тому же Монк был единственным человеком на Ривьере, который знал истинные взгляды Ланни по этим вопросам. Так что Ланни был похож на бутылку газированной воды, закрытой пробкой. И когда пробку вынули, из неё всё стало выходить со свистом.

Дорога шла недалеко от берега, а там были камни, и не было домов поблизости. Приятное место посидеть в теплый день, и он привел своего друга туда. "Сейчас прилив", – сказал он, – "так что ниже нас никого быть не может, и никто не сможет нас подслушать". Когда они уселись, он серьезно заметил: "Вещи выглядят ужасно, мой друг". Это было начало 1939 года.

"Мы должны списать Испанию полностью", – ответил собеседник. – "Барселону захватили на следующий день после моего ухода. За неделю или две они зачистят остальную часть Каталонии. А затем Мадрид с провинциями вокруг него будут полностью отрезаны от внешнего мира, оставшись почти без боеприпасов. Если они смогут продержаться пару месяцев дольше, я буду удивлен".

– Жуткая вещь, только подумать об этом, Монк!"

– Я всё время пытаюсь об этом не думать. Франко самый действенный маленький убийца, которого мог придумать дьявол. У него нет ни капли милосердия, или даже государственной мудрости. У него есть только одна идея уничтожить всякого, мужчину, женщину и ребенка, кто выступает против него. Самый безопасный способ, он считает, убить всех, кто активно не поддерживает его. У него есть целая иерархия священников, говорящих ему, что это воля Божья. И каждую ночь они прощают ему ошибки, которые он, возможно, сделал в течение дня. В конце концов, если убитые были хорошими людьми, то он послал их на небо, и они не будут жаловаться, когда туда прибудут.

Так говорил бывший капитан из батальона имени Тельмана. Лидер коммунистов, именем которого назвали батальон, был брошен и, предположительно, все еще находился в нацистском концлагере. Большинство немецких "красных", которыми в Испании, как и в Нацилэнде, считали не только социалистов всех оттенков, но и демократов, либералов, даже масонов, было вытащено из лап генералиссимуса, как раз вовремя. Озлобленный бывший солдат заявил: "Если бы Комиссия Лиги знала, как близко мы были к коллапсу, то они бы, конечно, не торопили бы наш вывод!" В его тоне чувствовалась язвительность.

Он рассказал о своем уходе из Испании. Когда враги были всего в нескольких километрах к северу, и бомбардировки Барселоны шли непрерывно, он сжег свою форму, которая могла бы стоить жизни любому за обладание ею. Он обнаружил, что значительная часть населения этого порта и промышленного центра были захвачены тем же желанием, что и он сам, попасть во Францию. Путь, который обычно занимает у автомобилиста часа три, занял у Монка два дня и две ночи. Он шел пешком большую часть пути в жалком потоке крестьянских телег, ослов и усталых беженцев, несущих свои вещи на спине. Это было зрелище, которое он наблюдал в течение двух с половиной лет по всей этой несчастной земле. Одна крестьянская семья рассказала ему, что они меняли местожительство десятки раз.

На переполненной узкой и кривой деревенской улице произошла пробка, там "националистские" авиаторы для развлечения сбросили бомбы. Это был опыт, который не скоро забудется, напрасные сигналы автомобилей, охваченные паникой люди, ломающие заборы и стучавшиеся в двери домов. Монк уже вылез на боковую улицу и был подхвачен правительственным грузовиком, который, как он подозревал, вывозил сокровища из страны. В городе Фигерас, недалеко от границы, грузовик застопорился в людской массе, и он остался на ночь на площади с людьми, которые спали под колесами. Пищи не было, и везде плакали маленькие дети, и а дети постарше попрошайничали или воровали, где могли.

Такова война, сказал бывший капитан, в любом случае плохая вещь, но она еще хуже при поражении. Он был одним из тех счастливчиков, которым выдали паспорта, и так он пересёк границу. Теперь он был в свободной стране и может спокойно дышать, по крайней мере, некоторое время. Но он был пессимистичен по поводу будущего Франции, которая была в приоритетном списке диктаторов. Страх войны, который показали французы, уничтожили то влияние, которое они, возможно, имели в государственных органах Европы. Какая страна будет помогать такой стране, которая не выполнила свои обязательства в Чехословакии и позволила поработить своего союзника?

IV

Ланни согласился со всем этим, но возложил большую долю вины на британских тори, которые поставили свой класс над их страной и были настолько ослеплены страхом Советского Союза, что почти не чувствовали ненависти к нацистам. Ланни знал лидеров Англии и Франции, и он рассказал своему другу об их целях и позициях. Монк был тот, кто имел право знать и мог хорошо использовать его информацию.

"Что вы сейчас будете делать?" – спросил американец.

"Моя жена и дети находятся в Париже", – был ответ. – "Я чувствую себя немного потрепанным и думаю, что я заработал пару недель отпуска".

– Я должен сказать, что значительно больше.

– Может быть и так, но у меня в Берлине встреча.

– Du lieber Gott! Вы собираетесь туда снова?

– В моем батальоне было несколько ребят, которые состряпали схему, которая обещает дать результаты. Вы не хотите, чтобы я вдавался в подробности.

"Конечно, нет", – ответил секретный агент, который не раскрывал своих секретов даже Монку. – "Вам будут нужны деньги?"

– Это всегда первая проблема.

– Я при деньгах сейчас. Я продал несколько картин с тех пор, как мы расстались в Париже. И после смерти моей жены мне не так легко тратить деньги.

Ланни рассказал, как ему удалось определенно узнать, что нацисты убили его жену в Дахау. Когда-то красивейшее место для пикников мюнхенцев, а теперь это место вселяет ужас всему миру. Труди передавала деньги немецкому подполью, так он мог внести туда свой вклад. Теперь Монку придется занять ее место. Они обговорили все детали на будущее. У Монка будет новое имя. Он выбрал фамилию Браун нацистского цвета. Он будет писать Ланни, сюда в Бьенвеню, или в гостиницу Ланни в Париже, или в Адлон всякий раз, когда искусствовед будет посещать Берлин. Послания всегда будут краткими и будут относиться исключительно к живописи. Запрашиваемая цена будет означать сумму денег, необходимую Монку. Они определили места, известные обоим, где они будут встречаться. Время установит капитан. До встречи каждый из них пройдет надлежащее количество улиц, поворотов и углов, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Для них это была старая история, и они могли быстро договориться.

Ланни вручил своему коллеге-конспиратору деньги, которые он взял из своего стола. "Они в порядке", – сказал он. – "Они в мелких купюрах, и вы можете спокойно их тратить. Я получу большую сумму, но это повлечёт задержку, потому что я должен разменять купюры, прежде чем отдам их вам. Я не могу просить мой банк выдавать подержанные банкноты или мелкие купюры. Это будет выглядеть странно, и в эти дни, когда много всяких интриг, малейший намек можно проследить и стать уликой. Банк дает мне много новых хрустящих банкнот номиналом в тысячу или десять тысяч франков, и все с последовательными порядковыми номерами. Если бы я дал их вам, и вы были бы пойманы с ними, то следы могли привести ко мне. Поэтому я должен потратить каждую банкноту на дешёвую покупку и получить сдачу".

"Я все это понимаю", – ответил немец, который был матросом, докером, лидером профсоюза и социал-демократическим партийным работником. В течение шести лет, с момента прихода нацистов, он был в подполье в Германии и совершенно открытым бойцом в Испании. – "Я подожду, и встречусь с вами везде, где скажете".

V

Ланни счел необходимым извиниться за отсутствие гостеприимства. – "Мне хотелось бы больше всего на свете провести время с вами, но я прожил здесь большую часть своей жизни, и все знают меня. Меня считают здесь самым светским плейбоем, делающим только правильные вещи. Играющим в теннис с бывшим королём Альфонсо и королём Швеции, пьющим чай с герцогиней Виндзорской и обсуждающим с Ага ханом, мусульманским принцем и духовным лидером, его любовниц. Я не могу пригласить вас в дом моей матери, даже в частном порядке, потому что слуги заметили бы человека необычный вида".

"Забудьте все это", – сказал бывший палубный матрос. – "Труди много рассказывала мне о вас, а я смог угадать ещё больше".

– Я не хочу, чтобы вы думали, что я только просто зарабатываю деньги. Я собираю информацию и доставляю её туда, где её используют.

– Не говорите мне об этом, lieber Genosse. Деньги достаточны для нас, поверьте!

– Так со многими другими людьми, которых я знаю, lieber Bernhardt. В моей юности я узнал стихи одного английского поэта, которые, как предполагается, были песней адского духа: 'Как приятно иметь деньги, хей-хо, как приятно, когда есть деньги!3'

– Большую часть времени, да, но не тогда, когда гестаповцы поймают вас и начинают спрашивать, где вы их взяли.

Эта мысль стерла улыбку с лица бывшего плейбоя. Я рассчитываю на вас, геноссе, как я рассчитывал на мою дорогую Труди в прошлом. Мои возможности помогать делу зависит от вашего молчания обо мне.

"Я оправдаю ваше доверие". – Немец подал Ланни руку, и в их теплом рукопожатии была вера и честь, на которую способны люди, и от которой зависит их способность создавать и поддерживать цивилизацию.

Перед тем как они расстались, Ланни спросил: "Кстати, не случилось ли вам, когда вы были в Барселоне, встречать моего друга Рауля Пальму?"

– Я не помню это имя.

– Он отвозил меня на Эбро, но тогда я не познакомил его с вами. Он был принят на работу в Бюро печати МИДа. Он и его жена старые социалисты и тщательно хранили в секрете тот факт, что я до сих пор их друг. Она здесь в Каннах и не получала от него вестей в последнюю неделю или более.

– Там много людей, которые покинули Барселону, но не попали во Францию. Их не пропускают на границе из-за отсутствия паспортов, но, судя по толпе, которую я видел на пограничном посту, её удержат только пулеметы. Я сомневаюсь, чтобы французские войска будут выполнять приказы стрелять в них, и я сомневаюсь, чтобы правительство осмелится отдать такой приказ.

– Я говорил Джулии, что Рауль перешёл однажды через горы, спасаясь от последней контрреволюции, и он может сделать это снова.

"Не многие могут выдержать такой переход в середине зимы", – ответил бывший капитан. – "Но жена не должна терять надежду, тысячи уйдут из Испании теми или иными путями, и многие из них будут скрываться в сараях, подвалах, пещерах и других местах в Испании. Большинство людей против Франко, и все его убийства не смогут изменить их".

VI

Ланни вернулся к себе домой, переоделся для модного города Канны и сел в машину. В своем банке он получил сумму в пятьдесят тысяч франков, что не вызвало никакого удивления, потому что он часто платил за картины наличными, из-за морального эффекта, который производил вид крупных банкнот. Теперь он отправился по магазинам покупать разрозненные предметы, которые могли служить подарками на дни рождения слуг и друзей. И каждый раз он будет расплачиваться хрустящей новой банкнотой. Часто продавцы спрашивали: "Не найдётся ли у вас ничего помельче, мсьё Бэдд?" И Ланни отвечал тем, что считал белой ложью. Вскоре его карманы были набиты купюрами всех размеров, и он представлял собой привлекательную цель для бандитов, если бы такие водились в этом модном городе.

Его задача была выполнена, он вернулся к машине, задвинул шторы в салоне и засунул небольшое состояние в аккуратный коричневый бумажный пакет. После этого, посмотрев на часы, он поехал по великолепной набережной Круазет, которая проходила вдоль Залива Жуан, и далеко впереди он увидел идущую солдатским шагом крепкую фигуру. Ланни остановил свою машину впереди на метр от этой фигуры и протянул пакет. Человек сказал: "Danke schön". Ланни сказал: "Glückliche Reise", и это было все. Монк повернул к центру города, а Ланни некоторое время сидел, наблюдая в зеркале своего автомобиля за уходящей вдаль фигурой.

Со времён отрочества Ланни Бэдд жил с неспокойной совестью, потому что ему всё давалось просто, и ему не надо ничего делать, чтобы заработать себе на жизнь. Он ездил туда, куда ему вздумается, и всегда классом люкс. Он ел лучшую пищу, для него были всегда открыты несколько прекрасных домов, и ему никогда не приходилось беспокоиться откуда к нему придёт следующая пачка денег. Судьба распорядилась, что он получал свои деньги в долларах, а тратил их во франках, что делало его жизнь чрезвычайно комфортной. Но, начиная с тринадцати лет, он начал встречаться с людьми, которых считал героями, и это произвело на него неизгладимое впечатление, портя вкус его пищи и спокойствие его мыслей.

Герой, а иногда и героиня, были людьми, у которых не было доходов, ни в долларах, ни во франках, и, казалось, только вороны^4 могли кормить его или ее. Герой был человеком, стремящийся спасти мир от падения в состояние рабства, которое только сейчас стало его определенной судьбою. Во многих странах герой был вне закона, за ним охотились, как за диким зверем, даже хуже. Зверей просто убивают, их не подвергают пыткам, чтобы заставить их раскрыть свои тайны. В тех странах, которые до сих пор считают себя "свободными", герой был оставлен на его собственное попечение, но на него смотрели, как на опасную личность, и кормить его оставляли воронам, роль которых Ланни часто чувствовал необходимость взять на себя.

Бернхардт Монк, он же Герцог, он же Брантинг, был самоучкой, но он приобрёл себе хорошую специальность, и, возможно, заработал бы комфортную жизнь для себя и своей семьи в буржуазном мире. Вместо этого он рисковал смертью и пытками, что хуже смерти, сначала в Германии, затем в Испании, и теперь он собирается обратно в Германию, несмотря на то, что у гестапо были его фотография и отпечатки пальцев. Что побудило его, было чувством справедливости и любовью к свободе, той же самой силой, которая призвала тысячи американских ребят, британских ребят, французских ребят покинуть свои дома и школы и добраться до красных холмов Арагона, где летом жарко, как в печи, а зимой пронизывает ледяным холодом, и там рисковать смертью и увечьями. Большой процент из них были сливками интеллигенции своих стран, которые могли бы стать успешными писателями, политиками, учеными, какую бы стезю они ни выбрали. Но они пришли в бешенство при виде жадности и лжи возведенной на трон, и выбрали стать тем, что мир называет дураками, а позже назовет мучениками.

VII

Ровно четверть века внук президента Оружейных заводов Бэдд и сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт наблюдал за такими событиями и помогал немного здесь и немного там, когда мог. Лидеры его дела говорили ему, что для них были важны деньги, и он был щедрым. "В нуждах святых принимайте участие"5 была формула Святого Павла, которая звучала комично для неправедных современных ушей. Но чем грешнее становился мир, тем больше он нуждался в новых святых, как бы их не называли, в людях, которые верили в справедливость и свободу больше, чем в личной комфорт и хорошее мнение о себе.

В последнее время Ланни было сказано, что информация еще более важна, чем деньги. Во всем этом старом континенте продолжались интриги, которые могли бы решить судьбу не только Европы, но и остального мира на многие столетия вперёд. Эти секреты хранились в сознании очень немногих влиятельных лиц. Но не бывает человека, который ни рассказал ничего кому-то, своему секретарю, своей жене, любовнице. А эти люди рассказывают другим людям. Так рождаются слухи и конфиденциальные шепоты. А они рождают экспертов, оценивающих их. Появляются всякие претенденты, пытающиеся торговать вразнос секретами или, возможно, изобретать слухи, устраивая дымовые завесы, как военные корабли, чтобы сбить с толку противника.

Поэтому сейчас, более чем когда-либо, для Ланни Бэдда стало необходимо путешествовать на роскошных лайнерах и останавливаться в дорогих гостиницах, заводя знакомства с богатыми и знаменитыми в главных столицах Европы. Мало было лучших мест, чем дом его матери на Мысе Антиб в разгар зимнего сезона 1939 года. Прекрасная вилла, не слишком безвкусная и достаточно старая, чтобы иметь достоинство и репутацию. Государственные мужи, ушедшие на покой, находили здесь отдохновение. Нефтяные магнаты и оружейные короли обсуждали сделки с членами кабинетов министров в её гостиной. Великие музыканты играли здесь. Айседора Дункан танцевала на лоджии, и Марсель Дэтаз рисовал свои шедевры в студии на этой территории. Теперь хозяйка Бьенвеню была близка к шестидесяти. Но она все еще была прекрасной женщиной, чья сердечная доброта было очевидна для всех, и чье понимание человеческой природы и обычаев haut monde были полезны любому деловому человеку.

Бьюти Бэдд умела заводить друзей, и хотя её часто разочаровывали, она никогда не озлоблялась. Она была не той, что на Лазурном берегу называли богатой. Наоборот, она называла себя бедной, имея лишь тысячу долларов в месяц, чтобы жить и копить счета, ожидая, пока Ланни не продаст следующую картину Марселя Дэтаза, своего бывшего отчима. Любой, кто представлял собой что-нибудь в округе, знал все о Бьюти Бэдд, или думал, что знает, потому что она говорила без опаски, или заставляла людей думать, что она так делала. В начале её дней она была чем-то вроде скандала, но теперь всё улеглось, и она стала самой респектабельной из grandes dames, а её новый брак был настолько добродетельным, что ее светские друзей считали его немного комичным.

Седовласый и розовощекий Парсифаль Дингл, адепт Новой мысли и религиозный целитель, бродил по этому прекрасному поместью, которому по странной прихоти судьбы он стал хозяином. Он принял это безмятежно, его убеждения запретили ему иметь дело с мирскими делами. Он читал свои книги и брошюры и часто молился, совершенствуя себя, чтобы помочь другим. Он никогда ни с кем не разговаривал сердито или с раздражением. Для слуг и крестьян цветоводов Мыса он был новым и неслыханного рода святым, не соблюдающим церковных правил и не ищущим разрешения творить чудеса.

Бьюти Бэдд считала его самым замечательным человеком в мире, и она стремилась следовать его идеалам и действительно считала, что добилась успеха. Результатом стала странная смесь мирского и потустороннего. Хозяйка Бьенвеню любила всех, но в то же время она слушала сплетни о них, таковы были правила светского общества. Она пыталась смириться духом и говорила себе, что ей это удается, но в то же время она платила большие деньги за костюмы, которые давали бы ей то, что она называла "исключительностью". Она рассказывала своим друзьям, что больше не заботится о деньгах, но когда она играла в бридж и в джин-рамми, то она старалась изо всех сил выиграть. Когда она спросила мужа, права ли она, играя на деньги, он ответил, что когда-нибудь ее внутренний голос скажет ей об этом. До сих пор единственным голос, который слышала Бьюти, говорил ей, что если она не будет играть в азартные игры, то у неё вообще не останется никаких друзей.

VIII

Марселина, дитя брака Бьюти с художником Марселем Дэтазом, находилась в Париже, где делала свою карьеру в качестве танцовщицы. Она оставила дома сына, не достигшего ещё и года, получившего имя своего деда и создавшего новую атмосферу в поместье. Каждый день во время обеда, который был временем завтрака Марселины, она звонила, чтобы убедиться, что с её любимцем было все было в порядке. Кто-то будет держать драгоценный сверток близко к трубке так, чтобы его мать могла услышать его воркование. Если он этого не делал, то его маленькие ножки пощекочут так, чтобы он закурлыкал. Все доклады всегда были благоприятными. Потому что Бьенвеню было прекрасным местом для детей. Вилла была построена вокруг открытого двора, где за цветами ухаживали, а пауков искореняли. Собаки были добрыми, и была найдена английская няня, воспитавшая несколько титулованных младенцев, и была столь же надежна, как восход солнца.

Самого Ланни вырастили в этом дворе, а за ним последовали и другие по одному за раз, с большими интервалами, как это принято в светском мире. Сама Марселина, а затем маленькая дочь Ланни Фрэнсис и маленький Йоханнес сын Фредди Робина, которого вывезли из Германии, теперь живущий в штате Коннектикут. Ланни наблюдал за ними, одним за другим, и вновь прочувствовал бесконечные тайны бытия. Он играл для них на пианино и наблюдал их реакцию. Он учил их танцевать, а в случае Марселины определил ее карьеру. Он больше всего хотел оставаться в этом тихом месте и наблюдать за раскрытием нового крошечного существа наполовину итальянца, на четверть француза и на четверть американца. Какие другие породы там могли быть намешаны в течение столетий вплоть до Адама и Евы?

Долг призывал сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, и он должен был оставить прелести детского изучения. Он не мог переиграть прекрасные клавиры, находившиеся на полках в его мастерской. Он не смог прочитать прекрасные старые книги, которые завещал ему двоюродный дед из Коннектикута, и которые ждали его целые двадцать лет. В современном мире проснулись дьявольские силы, и если они возьмут верх, то сожгут все жизненно важные книги и упразднят всю прекрасную музыку. Они заставят любую франко-американскую мать пожалеть, что она принесла в мир мальчика. Они превратят наполовину итальянского мальчика в такое чудовище, что история будет содрогаться при мысли об этом.

Так Ланни пришлось одеваться и выходить в тот мир, который называл себя великим, высоким, благородным и избранным. Он должен был пить чай или кофе в светских гостиных и слушать болтовню любящих удовольствия дам. Он должен был танцевать с ними и немного заигрывать с ними, зная, как далеко он может зайти, не создавая им проблем, когда он избегал идти дальше. Он должен был сидеть в модных барах и научиться потягивать слабый ликер в то время, как его партнёры пили что-нибудь покрепче. Он будет ходить под парусом, плавать, играть в теннис, смотреть поло и скачки и изредка играть в азартные игры, чтобы не выглядеть оскорбительно положительным. И все время, днем и ночью, его мысли будут настороже, чтобы узнать имена ключевых лиц, как познакомиться с ними, и как заставить их говорить о том, что происходит в Европе и, что было запланировано теми, кто за это будущее отвечает.

IX

В счастливом детстве Ланни Жуан-ле-Пен был крошечной рыбацкой деревушкой, но теперь деревушка стала круглогодичным курортом для богатых из мест, таких далеких друг от друга, как Голливуд и Буэнос-Айрес, Батавия и Калькутта. Здесь было новое казино, шикарный дневной и ночной клуб для всех, кто имел деньги и хотел поесть или выпить или сыграть в азартную игру или потанцевать. В ресторане этого заведения Ланни сидел за обедом с джентльменом лет шестидесяти, лысым, в очках, с крючковатым носом, большим ртом, и цветом лица, который наводил мысль на серую резину. Его имя было Хуан Марц. Он начал жизнь табачным контрабандистом в Испании. Используя хитрую комбинацию финансов и политики, которая характеризует современный мир, он стал владельцем табачной монополии своей страны. Также владельцем доков, пароходных компаний, банков, а также целой калийной отрасли в Каталонии. Он был международным ростовщиком, ссужающим деньги под залог, и финансистом королей. Именно он устроил мятеж Франко против народного правительства. Он истратил пять миллионов долларов в Нью-Йорке, а затем полмиллиона фунтов в Лондоне на покупку военного снаряжения. Он вложил больше, чем двадцать миллионов долларов в неудачное возвращение короля Альфонсо. Он получил надежные ценные бумаги и лучшие концессии, и теперь, с победой фашистов, видел себя на пути, чтобы стать самым богатым человеком в мире.

Кроме того, он был одним из самых скрытных людей. О нем было очень мало публикаций, а он ничего делал, чтобы их увеличить. Он работал за кулисами, как это делал Захаров, Крюгер, Стиннес, Шнейдер и Детердинг, и все остальные очень могущественные люди, которых Ланни когда-либо знал. Политики, генералы и короли жили в центре всеобщего внимания и пользовались славой, в то время как денежные магнаты оставались на заднем плане и отдавали приказы, стараясь быть вежливыми, когда это было возможно, но только, если их приказы будут выполняться. Сеньор Хуан не признает даже в частном порядке, что был могущественным человеком. Он просто обычный бизнесмен, старающийся производить полезные товары. Без всякой благотворительности или что-нибудь такого же претенциозного. Только зарабатывать деньги, так как без денег ничего нельзя сделать. Используя деньги, можно строить доки и пароходы, а также производить калийные удобрения, короче говоря, те разговоры, которые слышал Ланни от своего отца с раннего детства.

С Ланни Бэддом сеньор разговаривал, как посвященный с посвящённым. Робби Бэдд производил отличные самолеты-истребители, некоторые из них были куплены за деньги Марца, и, несомненно, эти закупки продолжатся. Ланни знал все об этих планах, и был, несомненно, в курсе дел своего отца. Марц будет уважать его за это. Занятие старыми мастерами было респектабельным даже для табачного контрабандиста, ставшего джентльменом. А джентльмен хотел знать, как джентльмены тратят свои деньги, и хотел превратить свой дворец в один из лучших. Молодой Бэдд должен быть в порядке и с политической точки зрения, потому что он был во франкистской Испании в разгар конфликта, и в Севилье посетил генерал Агилара, фашистского командующего. Ланни прожил большую часть своей жизни во Франции и был своего рода побочным членом семьи де Брюинов. Он знал барона Шнейдера из Шнейдер-Крезо, что было лучшей рекомендацией для табачного короля. Кроме того, он путешествовал по Германии, и много раз был гостем в Каринхалле и Берхтесгадене. Он мог рассказать, как Шушниг, канцлер Австрии, прибыл в горное имение фюрера, чтобы получить взбучку. Конечно, Хуан Марц никогда не удостоился бы таких почестей, при этом он не знал никого другого, кто мог бы претендовать на них, и доказать это знанием подлинных деталей.

X

Ланни коснулся недавних усилий организации, известной как Кагуляры, совершить во Франции такой же государственный переворот, который устроил Франко в Испании. Марц всё знал об этом, и, несомненно, помогал финансами, хотя он не сказал об этом ни слова. У Ланни была забавная история о том, как он сам был замешан в этом заговоре и пытался найти убежище в замке графа Герценберга из немецкого посольства в Париже. Граф был напуган до смерти, но ему не совсем хватило мужества, чтобы выставить его за дверь. Рассказ о растерянности аристократа заставил опущенный рот международного ростовщика расплыться в широкой улыбке.

Так после этого для Ланни стало возможно спросить небрежным тоном: "Между прочим, сеньор Хуан, мне интересно, есть ли какая-то правда в сообщениях, которые я слышу, что четыре заинтересованные державы договорились о сферах влияния в Испании".

"Это ерунда", – ответил сеньор. – "Кто рассказывает такие сказки?"

– Я слышал от людей, которые должны знать. Они говорят, что Германия должна получить север, Италия юг, Франция Каталонию, а Великобритании район вокруг Гибралтара. Явно, англичане заплатят высокую цену за авиабазу самолетов для их Скалы, которую сейчас трудно защитить.

– Люди, которые повторяют подобные слухи, не знают Каудильо. Он скорее расстанется со своими глазами и руками.

– Он будет в больших долгах, когда эта война закончится, Сеньор.

– Это правда, но хорошо известно, что международные долги разрешают долго не отдавать.

"Вы не должны это говорить американцу", – сказал сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт с очаровательной улыбкой.

– Моя страна имеет много ресурсов, и мы считаем, что сможем обеспечить справедливую долю нашим друзьям, и очень малую тем, кто сидел и критиковал нас в то время, как мы боролись за их безопасность. Любой, кто думает иначе, узнает, что Франко упрямый человек.

Ланни отметил, что бывший контрабандист, как и все другие испанцы, гордился своей нацией. Он свободно говорил о великом будущем его родины, и особенно ее роли как родины стран Южной Америки. Испания никогда не испытывала никакой любви к так называемой доктрине Монро, считая её самонадеянной, а также излишней. "Мы Фалангисты", – сказал он, – "тверды в нашем убеждении, что только у нас есть правильный метод работы с населением, которое состоит в большей части из красной, желтой и черной рас. О демократии не может быть и речи в таких частях мира, она становится лишь уловкой демагогов и нарушителей спокойствия".

"Между прочим, сеньор Хуан", – рискнул американец – "Интересно, если кто-нибудь когда-либо обратил ваше внимание на тот факт, что название члена вашей организации, я имею в виду этимологически, должно быть Falangita. А falangista небольшое животное, живущее на деревьях".

Табачный король позволил себе удивиться и пообещал посмотреть слово в словарях и сообщить всё генералу Франко. Он был впечатлен достижениями сына Робби Бэдда, и надеется, что он сможет иметь удовольствие встретиться с Робби при его следующем посещении континента. Это Ланни смог сделать для своего отца, как побочный продукт своих других его обязанностей.

Из ресторана Ланни отправился прямо в свою студию в Бьенвеню, уселся за свою пишущую машинку и уложил в наименьшее количество слов то, что он узнал о будущем франкистской Испании. Он запечатал всё в конверт и подписал его "Захаров 103", своё кодовое имя и свой номер "агента президента". Потом запечатал конверт во второй конверт с адресом человека по имени Бейкер в неприметном маленьком кирпичном доме в Вашингтоне, округ Колумбия. Бейкер отнесёт его немедленно персонажу, которого обычно называют "Тот человек в Белом доме", и кого люто ненавидят почти все, кого знал Ланни.

XI

На одной из многочисленных скал, больших и малых, которые торчат из Средиземного моря между Каннами и Жуаном стоит террасный белый замок с красной черепичной крышей, дом женщины, чье имя было некогда известно в Нью-Йорке и Лондоне. Максин Эллиотт, театральная дива, сплетни связывали её с известными людьми, в том числе с Дж.П. Морганом и королём Эдуардом VII. Теперь она была старой женщиной с высоким кровяным давлением, которая взяла на себя роль королевы и играла её с должным высокомерием. В ее дом приходили люди, добившиеся успехов в какой-то или во всех сферах жизни. Ланни Бэдд сделал открытие, что здесь было отличное место, отвечавшее его целям. У Максин был обязательный частный плавательный бассейн, рядом с которым располагались богатые и важные лица, развалившись в шезлонгах, отдыхая от мира, который им слишком надоел. Она была страстным игроком в нарды и играла до бесконечности под красно-желтым полосатым навесом. Там никогда не наблюдалось отсутствие игроков, поэтому Ланни мог слушать разговоры, изредка вставляя несколько слов, чтобы направить их в нужную сторону.

Среди посетителей этого убежища был внук давно покойного королевского покровителя Максин. До недавнего времени этот внук был королём Англии Эдуардом VIII, но в последнее время он был вынужден отказаться от престола по причине его решимости вступить в брак с леди из Балтимора, которая имел два развода и не имела ни капли королевской крови. Теперь он был герцогом Виндзорским, а леди была герцогиней для всех на Побережье Удовольствий, за исключением нескольких высокомерных британцев. Пара прибыла в этот "Château de l'Horizon", по впечатлению Ланни, как два растерянных и эмоционально травмированных человеческих существа, которым требовались уроки Парсифаля Дингла о Божественной Любви. Они стали объектами хищного любопытства всей шикарной публики и публики, которая хотела стать шикарной. И когда в первый раз Ланни встретил королевскую пару, его мать упомянула об этом. И тут же от дам её круга посыпались вопросы. Все они хотели знать – "Что у неё есть, чего нет у нас?", и Ланни ответил mot, которое разошлось по всему побережью: "Ну, у нее есть герцог".

Она была маленькой и стройной, как Ланни мог судить, она весила не больше, чем сорок пять кило. Она была чрезвычайно аккуратной, ухоженной со всем мастерством французских парикмахеров и костюмеров, и изящной, доходящей до чопорности. У нее были очень яркие голубые глаза, всегда настороженные, зоркие, с мелкими морщинами вокруг них, потому что ей было за сорок. Среди тех, кому она доверяла, она слыла обладательницей острого чувства юмора и веселого настроения, которые напоминали Южную "чаровницу". Но так как она доверяла очень немногим, то большую часть времени выражение ее лица было довольно мрачным, как и у всех тех, кто был вынужден прокладывать свой путь в этом мире и до сих пор не дошёл до цели. Ее акцент не демонстрировал никаких следов ее пребывания в Англии. Она говорила, томно растягивая слова, хотя ее речь нельзя назвать невнятной, а слова были тщательно подобраны без употребления избитых выражений или сленга. Она говорила со своего рода восходящей интонацией, почти вопросительной, хотя никаких вопросов не задавалось. У неё был мягкий голос и спокойные манеры.

Ланни решил, что она была женщиной, предпочитавшей компанию мужчины. Она поддерживала своего и единственного мужчину и боролась за него, держа его подальше от пьяниц и картежников, паразитов и искателей дурной славы. Несчастный человек был оторван от своих корней, и теперь ему не было никакого места в мире. Он серьезно относился к своим королевским обязанностям, и одна из его главных ошибок заключалась в том, что его слишком глубоко тронули бедность и убожество шахтеров Британии, и он попытался что-то сделать в этой области. Ланни решил проверить его левые убеждения, и заставил его высказаться по поводу Испании. "Но что еще можно было сделать, чтобы не допустить коммунизм в Западную Европу?" – серьезно спросил человек маленького роста. Разговор оборвал проходивший мимо по Средиземноморской линии поезд экспресс. Он издавал такой рев, что можно было подумать, что он должен пройти прямо через шато. Но он прошёл мимо и пошел дальше мимо ворот или дверей многочисленных других богатых домов на этом несколько узком берегу.

XII

Одним из неписаных правил этого нетрадиционного шато было то, что до обеда все гости носили одежду для купания. Для мужчин это означало плавки, а для женщин два или три кусочка яркой и дорогой ткани. Это было хорошо для молодых людей, но в меньшей степени подходило для достопочтенного Уинстона Черчилля, который прятал свою сгорбленную и толстую фигуру в ярко-красном халате, а верхнюю часть головы, которую когда-то покрывала рыжая шевелюра, в свободную соломенную шляпу с широкими полями. В такой одежде он сидел на краю яркого сине-зеленого бассейна и вещал о мировой политике всем, кто слушал или делал вид, что слушает.

На протяжении многих лет он несколько раз входил в кабинет министров, но теперь в течение длительного времени не принимал участия в политической жизни, и в возрасте шестидесяти пяти лет он добродушно охарактеризовал себя, как политического неудачника. Он написал несколько книг по истории и биографию своего предка, герцога Мальборо. Он рисовал картины, а у себя дома в своем поместье сложил несколько кирпичных стен, которыми больше всего гордился. Его мать была американкой, что, возможно, объясняло его беззаботность и не соблюдение формальностей. Он был в течение многих лет ярым либералом, но потом решил, что они стали социалистическими. Когда двадцать лет назад в Париже Ланни Бэдд встретил его на мирной конференции, он с решимостью добивался свергнуть большевиков войсками союзников.

Теперь при прошествии времени взгляды государственного деятеля империалиста еще раз изменилась. Он увидел ещё большую угрозу в мире, чем коммунизм, и неустанно призывал своих соотечественников вооружаться и положить конец умиротворению Гитлера. Он даже был готов признать, что сплоховал, поддерживая завоевания Франко в Испании. И это, конечно, было приятно слышать Ланни Бэдду. Но Ланни не смел показывать такие чувства. В этой компании он сохранил свою позу обитателя башни из слоновой кости, любителя искусства, сына богача, плейбоя. Никакой политики, будь то красной, розовой, белой, черной или коричневой.

В этой своей обязательной роли он не представлял особого интереса для бывшего канцлера казначейства. Но проявил себя хорошим слушателем, и как таковой был оценен в этой компании непосед. За обед редко садилось меньше тридцати человек, но часто в два раза больше собиралось вокруг бассейна. Когда Черчилль осудил нацизм, хозяйка оторвала свой взгляд от нард, или, возможно, от интеллектуальной карточной игры и воскликнула: "Уинстон, ты социальная угроза" Гость миролюбиво отвечал: "Не волнуйся, дорогая Максин, здесь нет ни одного человека, который понимает, о чем я говорю".

Наиболее интересным для сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт стал случай, когда сюда в гости прибыл лорд Бивербрук. Это был тот, кто понимал, о чём говорил Уинстон, и мог ответить. Всё, что оставалось Ланни, было сидеть и слушать, как перед ним, как на карте, раскрывалась внутренняя политика тори. Поразительным стало изменение в сознании людей в течение четырех месяцев с момента возвращения Невилла Чемберлена из Мюнхена в надежде, что это настал "мир в наше время". Каждое действие нацистов с тех пор дало ясно понять, что не будет никакого мира, и что торжественное заявление Гитлера о том, что у него не будет никаких дальнейших территориальных требований к Европе, было еще одной ложью Гитлера. Его "координируемая" пресса продолжала кампанию против Праги, и даже самые одурманенные "мюнхенцы" понимали, что это означает дальнейшие беспорядки.

Даже "Бобр" понял это. Такой деятельный маленький денежный и речистый Бобр, которого Канада когда-либо вносила в английскую общественную жизнь. Слушая его, Ланни Бэдд мог сказать себе, что пожинал урожай, который он тайно сеял в течение длительного периода. Он вывез из Германии факты о нацизме и фашизме и видел, как его английский друг Рик изложил их в литературной форме и организовал их публикацию в английских газетах и еженедельниках. Велика Правда, и она победит^6!

Бобр встречал Ланни в замке Уикторп, и знал, что он много раз был в гостях у высокопоставленных нацистов. Когда Черчилль узнал об этом, то живо заинтересовался и даже возбудился. Ланни объяснил, что его визиты были связаны с искусством. Он продал несколько картин маршала Геринга за рубежом и купил картины для фюрера. Ему разрешили рассказывать о целях этих великих людей. По их рассказам, оба желали больше всего на свете дружбы и сотрудничества с Великобританией. Об искренности их высказываний тактичный сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт воздержался говорить или даже не имел какого-либо своего мнения. Бизнес его отца, а также его собственный вынуждали его к этому, и благородный лорд, который был также бизнесменом, владельцем Daily Express и The Evening Standard, понимал и уважал эту позицию.

XIII

Задул мистраль и рассеял толпы у открытого бассейна. Достопочтенный Уинстон, кто не играл в карты и был достаточно важным, чтобы не скрывать этого, позвонил Ланни и пригласил его побеседовать. Они устроились одни в библиотеке этого очень приятного замка. Англичанин интересовался личностями Нацилэнда: Гитлера, Геринга, Гесса, Риббентропа и Геббельса. Гиммлера, бывего в настоящее время главой гестапо, Гейдриха, в настоящее время отвечавшего за Судетскую область, доктора Видемана, прибывшего в Англию в качестве эмиссара в разгар кризиса в Мюнхене. А потом, их доверенных лиц во Франции: Отто Абеца и Курта Мейснера, друга детства Ланни Бэдда. И правых французов, в том числе Лаваля и Боннэ, а также трех де Брюинов, который сидели в тюрьме за их попытки свержения Третьей республики. Черчилль не мог не знать этих людей, но он хотел знать мнение Ланни и неутомимо задавал вопросы.

В какой-то момент он заметил: "Франклин Рузвельт, кажется, единственный человек, который на самом деле проинформирован об этих делах". Ланни улыбнулся, подумав, какую сенсацию он мог бы произвести, ответив: "Я держал его в курсе на протяжении последних полутора лет".

Они говорили так долго, пока разрешала их властная хозяйка. В конце Черчилль заметил: "Когда-нибудь эта информация может очень понадобится".

Собеседник добавил: "Когда вас призовут стать премьер-министром".

Англичанин засмеялся с легкой горечью. – "Нет, нет, мистер Бэдд. Они убрали меня на полку. Они не хотят человека, который говорит то, что думает".

Ланни хотел было спросить, кто такие "они". Но Максин громко позвала из Большого салона: "Я хочу, чтобы кто-нибудь сводил меня в кино!"

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вишни спелы! спелы! спелы!

7

I

СВЕТСКАЯ ЖЕНЩИНА, владеющая прекрасной виллой с участком гектара отборной земли и в то же время имеющая доброе сердце, неизбежно обзаводится в течение времени старыми слугами и другими пенсионерами. Она жалуется на это бремя, но не может найти, как избавиться от них, и пытается, в основном безуспешно, найти для них какое-то полезное занятие. У Бьюти Бэдд среди пенсионеров была Лиз, провансальская кухарка, теперь прикованная к постели, и мисс Эддингтон, бывшая гувернантка Марселины, а затем Фрэнсис, но достаточно старая для младенца Марселя. Была также пожилая польская женщина с необычным именем мадам Зыжински, через которую Ланни Бэдд знакомился с тайнами мира подсознания.

Парсифаль Дингл, ее первооткрыватель, приглашал ее к себе в кабинет, и там, с открытыми дверями для приличия старуха входила в один из своих странных трансов. Парсифаль делал заметки о её высказываниях, изучал и сравнивал их. А когда приезжал Ланни, то ему рассказывалось о новых эпизодах, которые ни один из них не мог объяснить. Ланни тоже попробовал экспериментировать. Его записей хватило бы на несколько томов Британского или Американского общества парапсихологических исследований.

Результатом этой деятельности, которая продолжалась уже десятый год, было изменение образа мыслей Ланни. Подобно тому, как современный физик изменил эту твердую землю на бесконечность вселенных, каждая из которых состоит из мельчайших электрических зарядов, кружащихся в относительно огромных пространствах, так и Ланни пришёл к мысли о своем сознании, как о блестящем и искромётном пузыре, плавающем по поверхности бесконечного океана разума. Каков был разум, который питает его кровь и воспроизводит его ткани и управляет его дыханием, пока он спит? Мог ли он сказать, что вся эта деятельность была делом случая? Какие-то случайности могут произойти. Но систематические, непрерывные и прекрасно координированные случайности противоречат логике и здравому смыслу. Разум в форме лепестков розы и окрашенный в цвета крыла колибри был реальным разумом, несмотря на то, что Ланни не познал его секреты.

Сознание мадам было совершенно обычным, медленным и безынициативным. Но когда она откидывала голову назад, закрывала глаза и входила в один из ее трансов, она демонстрировала совершенно другое сознание. Она говорила разными голосами и знала то, что у мадам не было никакой возможности узнать. Что это было за сознание в трансе, и откуда оно взялось? Разве оно было присуще ее мозгу, или же оно существует без мозга, а если так, то выживет ли оно после того, как мозг мадам превратится в горстку серой пыли? Был ли это человек? Дух? Ментальное создание, как сновидение или как персонаж в романе или пьесе? Ланни был готов поверить во что угодно, при условии, если сможет доказать это. До этого времени он будет держать свой разум открытым, не обманывая себя идеей, что он что-то знает, когда он этого не знает.

Всякий раз, когда он бывал в Бьенвеню, он экспериментировал с этой старой женщиной, которая в душе обожала его как сына. Он надеялся получить информацию от своей покойной жены. Хотя он никогда не сможет заставить себя поверить, что то, что он получил, исходило от Труди, не от его собственных подсознательных воспоминаниях о Труди, как тогда, когда он думал о ней. Но она больше не появлялась в сеансах. По-видимому, эта страница его жизни была повёрнута. Точно так же как дед Самуэль Бэдд, казалось, оставил этого незаконно рожденного внука как безнадежного, отказавшегося прислушаться к Слову Божьему, изложенному в Ветхом Завете.

Сообщения мадам стали утомительными и разочаровывающими. Текумсе, индийский контроль, был сердит на Ланни, а Кларибель, древняя английская леди, надоела ему своей слабой поэзией. В их сообщениях было только одно новое. Эти оба "контроля" сказали сыну президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт торжественным голосом: "Твоя судьба скоро решится!" Но когда он попытался выяснить, что это за судьба, они либо не знали, либо не потрудились ответить ему. В ходе выполнения своих необычных обязанностей Ланни побывал в опасности несколько раз и может оказаться там снова. Его сознанию это было хорошо известно, и, несомненно, об этом его подсознание было в равной степени уведомлено.

II

Парсифаль Дингл открыл другой способ общения с этими метальными антиподами. Он завел себе хрустальный шар и поставил его на стол в своем затемненном кабинете. Зажечь свечу и установить её сразу за шаром, а потом сесть за стол, положив голову на руки, сосредоточенно уставиться на шар в тишине. Такая концентрация и фиксированный взгляд являются одним из установленных способов стимулирования трансов. Это способ прикосновения к подсознательным силам. Отчиму Ланни было интересно, потому что так он видел изображения буддийского монастыря Додандува на Цейлоне. В течение многих лет он получал сообщения от тамошних древних монахов. Он написал письма и получил от ныне живущих там монахов ответы. А фотографии монастырских зданий, которые они ему прислали, точно соответствовали тому, что он видел в хрустальном шаре.

Конечно, Ланни хотел попробовать этот эксперимент. Изображения возникали не в шаре, а в сознании смотрящего, так что предположительно Ланни мог использовать шар Парсифаля, не видя того, что видел там Парсифаль. Но нельзя быть уверенным в этом. Кто мог бы сказать, какой эффект может оказывать сознание на материю, и какие следы умственной деятельности могут оказаться на куске стекла? Существуют способности, называемые "психометрией", позволяющие видеть на объектах следы их владельцев и пользователей. Если Ланни видел Додандуву, то были ли это видения Парсифаля Додандувы, или мысли Ланни о том, что Парсифаль рассказывал ему? Вселенная настолько полна фантастических вещей, и кто мог бы сказать, насколько они слишком фантастичны?

То, что увидел Ланни, с самой первой попытки, были многолюдные улицы на Востоке. Китайские магазины с китайскими иероглифами, быстро бегущие рикши, пагоды и стены с башнями. И везде китайские лица. Все виды мужчин и женщин, молодых и старых, богатых и бедных, некоторых сердитых, некоторых смеющихся. Всё удивительно ярко и увлекательно. Ланни никогда особенно не интересовался Китаем. Он встречал несколько путешествующих студентов и дипломатов. И он, конечно, видел фотографии, но никогда с такой живостью деталей, которые он получил в этом хрустальном шаре. Очень удивительно. И, естественно, Ланни не мог не вспомнить случай предыдущей осени, когда он посетил молодого румынского астролога в Мюнхене, где ему было сказано: "Вы умрете в Гонконге". Ланни не имел тогда и не имел сейчас никакого интереса к Гонконгу, но он понял, что ему, возможно, придется заинтересоваться, если подсознательные силы так решительно настаивают на этом.

Здравомыслящий искусствовед не любил все формы суеверия, и особенно, когда они принимали уродливую форму страха. Но он не мог исключить возможность предвидения, одно из самых древних верований. Современная физика в настоящее время поддержала концепцию Канта о времени, как о форме человеческого мышления. Так почему не может быть, что среди многих форм разума во Вселенной не могут некоторые, которым будущее было ясно, как наше собственное прошлое? В один прекрасный день может быть создано общество по изучению сновидений, с тысячами членов, записывающих свои сны в соответствии с методикой Дж У. Данна, и глядящих, сколько из них сбылись.

В хрустальном шаре прошёл длинный караван верблюдов с одетыми в рванину китайскими погонщиками. Они прошли через узкие городские ворота, и Ланни последовал за ними, так же, как если бы он был на одной из этих киносъёмочных тележек, с помощью которых киноаппаратура перемещается за движущимся объектом. Он не слышал никаких верблюжьих колокольчиков или криков погонщиков, но смотрел на беззвучный караван и видел его проход через пустыни мимо руин древних городов наполовину похороненных. Они, возможно, были дворцами Озимандия, царя царей, где далеко растянулись безграничные голые одинокие пески.

Ланни рассказал об этих видениях Парсифалю, а также своей матери. Бьюти напомнила ему, что он в детстве прочитал книгу о Марко Поло. Может быть, это было возвращением в детство. Что же касается его "судьбы", которая скоро решится, то Бьюти надеялась, что это так и случится. Для неё это слово означало одно. Женщину, подходящую женщину, чтобы Ланни мог бы осесть, желательно здесь в Бьенвеню, и произвести больше детей, которые могли бы играть во дворе и сделать старость для бывшей профессиональной красавицы менее нетерпимой. Десять лет назад она сыграла свою роль в браке с Ирмой Барнс, но эта неудача не обескуражила её. Она не сдастся пока ещё останется хоть одна наследница на Ривьере, в Париже, Лондоне или Нью-Йорке.

III

Через несколько дней Ланни снова испытал хрустальный шар, и там появилось что-то новое. Голубая вода, сверкающая в солнечном свете. Всё всегда было ярким в этом шаре, как в фильме, снятом на плёнке Техниколор. Проплывали маленькие лодки, и это было одним из самых известных видов, какие Ланни мог вспомнить. Потом появилась яхта, бросающаяся в глаза, белая, с блестящими медными аксессуарами и всё с иголочки. Она скользнула мимо, оставив за собой след. Это можно было увидеть не только у Мыса, но и во всем Средиземноморье и Атлантическом океане. В отрочестве Ланни совершал круиз на Греческие острова на яхте Синяя птица, принадлежавшей создателю мыла Синяя птица. Позже на яхте Бесси Бэдд, названной в честь его сводной сестры. Немецко-еврейский финансист Йоханнес Робин катал семью Бэддов по всему Средиземноморью, а затем по Северному морю вплоть до Лофотенских островов, а затем через Атлантику в Ньюкасл, штат Коннектикут, место Оружейных заводов Бэдд и теперь Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Так что ничего странного в яхтах не было.

Но эта была другой. Изображение было маленьким, поэтому Ланни не смог прочитать название, но картинка была настолько яркой, что у исследователя паранормальных явлений было возбуждено любопытство. Он встал и вышел из своей студии взглянуть на Залив Жуан. В точку! Там была яхта, только что обогнувшая Мыс и скользящая мимо берега в сторону мола Канн. На удалении не больше двух километров в ясный день на спокойной воде, что казалось прямо у входной двери. Немедленно в мозгу у исследователя паранормальных явлений начался спор. Была ли это та же яхта, которую он видел, или он просто обманывал себя? И было ли это совпадение? Конечно, в разгар зимнего сезона не было ни дня, чтобы яхты не ходили вдоль Лазурного берега.

Ланни взял маленький бинокль, которым он обыкновенно рассматривал корабли. Когда он поднял бинокль к глазам, то яхта прыгнула к нему, как будто она была прямо у берега. Её имя было Ориоль. Смутно знакомое, но он не сразу осознал его. У поручней стояла группа людей, наслаждаясь видом. Один был высокий джентльмен в белом костюме и яхтенной фуражке, а рядом с ним стояла девушка. Ланни мог видеть, что она была блондинкой и грациозной, а затем он увидел, как она подняла бинокль к глазам. Свой он быстро опустил вниз, было бы не вежливо разглядывать даму даже на таком удалении. Когда он снова поднял бинокль, яхта прошла дальше, а девушка опустила бинокль и перевела взгляд на человека рядом.

Ланни улыбнулся про себя при мысли: "Твоя судьба скоро решится!" Несомненно, что так и произойдет, если Бьюти Бэдд возьмётся за дело. Девушка, которая получит Ланни, должна прибыть на большой и элегантной частной яхте! Конечно, она должна быть хорошей девушкой, такой же праведной, как Парсифаль Дингл и его супруга. Но не было никаких причин, почему она не должна быть на яхте, принадлежащей ее отцу или ее брату или какому-то другому близкому родственнику.

Ланни нашел это забавным, чтобы рассказать своей матери за обедом: "Я обнаружил свою судьбу на пути к яхтенной стоянке. Название звучит знакомо, Ориоль".

"Ну, конечно!" – вскричала Бьюти, чья память представляла международный справочник Кто есть кто. – "Ориоль, Балтимор. Она принадлежит мистеру Холденхерсту, ты встречался с ним у Эмили три года назад".

Ланни вспомнил, но смутно, потому что он интересовался владельцами яхт, только если они коллекционировали картины, или, если они принимали участие в профашистской деятельности. – "Рядом с ним стояла красивая девушка".

– "Это было бы его дочь. Я забыла, как ее зовут. У неё были косички, когда она была здесь раньше".

"Ну, я не могу сказать об этом", – ответил неисправимый. – "Она не поворачивалась".

"Он совершает круиз каждую зиму", – заметила его мать, не обращая внимания на глупости. – "У него деликатное здоровье. Это очень благородное семейство в Балтиморе, старые друзья Эмили. Нет сомнений в том, что мы встретимся с ними снова".

"Это моя судьба!" – усмехнулся Ланни.

IV

Миссис Парсифаль Дингл, урожденная Мэйбл Блэклесс, затем Бьюти Бэдд и мадам Дэтаз, лишь слегка интересовалась проблемами подсознания. Её не волновало, если она испортит эксперимент, вмешиваясь и взяв на себя ответственность за будущее. У неё не заняло больше минуты, чтобы связаться с ее богатой подружкой Эмили Чэттерсворт по телефону и дать ей знать, что прибывает Ориоль. "О, да", – сказала Эмили. – "Я получила открытку от Реверди из Каира, говорившую об их прибытии. Нет сомнений в том, что он будет звонить мне, и что у нас будет шумная вечеринка".

– Ланни видел их через бинокль и говорит, что там на борту приятная девушка.

– Это Лизбет, его дочь. Она была прекрасным ребенком. Ей примерно восемнадцать, и она должна быть готова к дебюту.

Это было все, что было необходимо знать на данный момент орудию судьбы. Она ждала, пока закончится обед и Ланни отправится заниматься своими загадочными делами. Потом она снова позвонила и показала свою темную цель. – "Ланни, кажется, заметил эту девочку, что происходит не очень часто. Может быть хорошей идеей пригласить его в одиночку, а меня исключить из этого. Ты знаешь, что я имею в виду".

Да, Эмили знала. Она была более чем на десять лет старше Бьюти. И даже меньше, чем Бьюти, была довольна тем, что видела в зеркале. Она поняла, что мать выполняла акт самоотречения, ибо никто в мире не получал больше удовольствия от светских обедов и ужинов и рассказов людей, только что сошедших с яхты. Но молодых людей, в глубине души, возмущает существование старых. Поэтому мудрая хозяйка поместья Семь дубов пригласила отца и дочь и одного Ланни, чтобы встретиться с ними. Она займёт "Реверди" и даст возможность Ланни поинтересоваться Лизбет, если он захочет. В любом случае он будет вежливым и дружелюбным. Так было всегда, когда его мать и почти крёстная мать выводили на ковёр перед его прихотливыми глазами разных дебютанток.

Обычно в любом месте мира, когда де люкс яхта швартуется рядом с пирсом, то на её борт подаётся кабель, чтобы владелец и гости могли общаться с внешним миром. И Эмили сейчас же сообщила, что отец и дочь будут к ужину. Рекомендуемый стиль одежды: черный галстук и смокинг. Бьюти оставалось только позвать ее своенравного сына и отправить его наверх на виллу. Мать провела почти полдня, названивая в различные места, где мог быть Ланни. Но там его не было. Несносный парень пришел пешком, равнодушный и беспечный за полчаса или около до назначенного времени ужина. Бьюти схватила его и затолкала его в его комнату и своими руками раскладывала его вещи, пока он мылся и брился.

Тем временем она сообщила ему все детали, которые она была в состоянии собрать в отношении людей, с которыми он должен был встретиться. Когда она привела его в полный порядок даже с волнистыми каштановыми волосами и увидела его сидящим в автомобиле, она вернулась в свой будуар и заперлась на несколько минут молитвы, которой ее научил ее муж. Бог был всесилен, мудр, и ему не надо говорить, что делать. Надо сказать: "Да будет воля Твоя, а не моя". Но в глубинах души Бьюти покоилось твердое убеждение, что Бог не мог согласиться с ней на этот раз. И, в дополнении ко всем остальным ее молитвам, у неё была ещё одна: "Дорогой Бог, пожалуйста, прими намёк".

V

Джентльмен с несколько громоздким именем Реверди Джонсон Холденхерст был отпрыском одной из старых семей Балтимора. Он был назван в честь судьи Верховного суда, демократа, отстаивавшего права штатов, ставших Союзом, и, следовательно, занимал почетное место в истории штата Мэриленд. Отец нынешнего Реверди был одним из тех властных мужчин, кто шёл своим собственным путём независимо от обстоятельств. В быстро растущей гавани он видел доки, железнодорожные подъездные пути, а также другие привилегии, которые можно получить от законодательного органа податливого городского совета и законодательного органа штата. И он захватил их. Мировая война сделала его одним из самых богатых людей города. Он оставил после себя трёх сыновей, заброшенных озабоченным отцом и испорченных снисходительной матерью. Семейное состояние теперь было представлено ценными бумагами, в том числе наиболее безопасными в стране, так что все сыновья могли только стричь купоны по облигациям и вносить чеки дивидендов в депозит семейного банка, а затем жить легкой жизнью.

Другие сыновья были "пьющими мужчинами", по вежливому определению Эмили. Реверди был лучшим из них, и, к своему несчастью, он был слишком хорош. Добросердечный парень, от которого все хотели что-то получить. Некоторые политики убедили его баллотироваться в сенаторы Соединенных Штатов, желая, конечно, его деньги. Он обнаружил предательство и коррупцию в своём родном городе и своём штате. Это нанесло ему психическую травму и заставило его удалиться от мира.

"Он бережёт своё хрупкое здоровье", – сказала Эмили, и это не было "спекуляцией". Она имела в виду, что ее друг, заботясь о своём долголетии, выбрал себе хорошую болезнь и пёкся о ней. Его беспокоило горло. Оно начинало давать предупреждения при малейшем воздействии холода и сырости. Он убедил себя, что ему придёт конец, если хоть одна снежинка когда-либо ляжет на его плечо. Поэтому он завел себе отличную яхту, изготовленную на заказ, и в начале каждого ноября Ориоль из Балтимора отплывала из Чесапикского залива, направляясь на юг. Куда не имело большого значения, и как долго и далеко, лишь бы это было место, свободное от атмосферных возмущений. Он брал с собой любого, кто хотел пойти, при условии, чтобы он был свободен от эмоциональных расстройств.

Реверди был высокий, стройный человек лет пятидесяти или около того. Он не выглядел тростинкой и хорошо загорел под тропическим солнцем. Черты его лица были чувственны, его подбородок был довольно слаб, а его поведение было нерешительным и рассеянным. Но когда он начал говорить, все удивлялись, обнаружив, что он был совершенно откровенен. Ланни догадался, что он принял такое поведение, как способ борьбы со своим комплексом неполноценности. Он был совестливым человеком и много думал, что он должен делать. Некоторые из его решений были необычными и требовали некоторого времени, чтобы к ним привыкнуть.

VI

А потом Лизбет. Это было ее полное имя, а не уменьшительное. Так же, как в день равноденствия есть момент, когда солнце находится в высшей точке, так и в развитии девушки должен быть какой-то момент, когда она находится в самой прекрасной форме. И Ланни Бэдд считал, что это быть день и час для Лизбет Реверди Холденхерст. У неё были светлые волосы, очень лёгкой текстуры, что вряд ли их можно было уложить. У неё были милые черты, цвет лица заставлял думать обо всех существующих цветочных лепестках, а губы были такого сорта, который заставил древнего английского поэта зазывать: "Вишни спелы, спелы, спелы". Несомненно, ей сказали, что она должна встретиться с "привлекательным" мужчиной. И без сомнения на яхте были женщины и хорошо обученная горничная, которые помогли ей выбрать это платье с глубоким вырезом из тонкого розового шифона и бархатные туфли в тон платью. Ланни знал, сколько могут стоить такие вещи, потому что видел, как дамы одетые в них, болтали о ценах, начиная с того времени, когда он под стол пешком ходил.

Ее отец обожал ее, это можно видеть в каждом его взгляде. Без сомнения, он сделал все возможное, чтобы испортить ее, как его мать сделала с ним. Насколько ему это удалось, было вопросом, на который вряд ли можно было бы ответить за короткое знакомство. Когда люди не имеют ничего общего, кроме как съесть правильно подготовленную еду и вести легкую беседу по поводу мест, которые они посетили, и друзей, которых они встретили, можно только получить самое приятное впечатление о них. И именно это они запланировали. Так образуется "приличное" общество, и его не надо исследовать глубоко, говоря: "Ну, милая красавица из Балтимора с цветочными лепестками щек и губами из спелых вишен, как это с вашей душой? В какой вере вы живете, и какова ваша концепция вашего долга по отношению к вашему ближнему?"

Бабушка Реверди училась в одном классе с матерью Эмили Чэттерсворт. Ланни хорошо запомнил последнюю старую леди, миссис Салли Ли Сибли, приехавшей из города, который она называла "Баламо", и видела, как был атакован Пятый Массачусетский полк, идя по городу в начале Гражданской войны. Теперь он говорил о ней и слушал воспоминания двух семей, а затем о круизе Ориоля, семь восьмых пути вокруг света. У Лизбет была подруга, чьи родители были медицинскими миссионерами на Фиджи, и они взяли ее домой по Панамскому каналу. Так было и со всеми другими круизами. Отец объяснил, что кто-то хотел пойти в какое-то маловероятное место, и они брали его. У них был знакомый на Бали, поэтому они пошли на этот остров. Кузен проводил зиму в Каире, и это был следующий порт, а теперь они остановились в Каннах повидать Эмили. Они останутся здесь на неделю или около того, если не задует мистраль, холодный северный штормовой ветер. А если это так, то Ориоль пойдёт по подветренным берегам Франции и Испании и убежит вниз к побережью Африки.

И вот Ланни обнаружил, что сидит наедине с Лизбет в библиотеке. Так было много раз в Семи дубах. Матери и отцы получали заверения хозяйки поместья, что Ланни относился к тому правильному виду мужчин, с которыми можно было оставить наедине молодых девушек. Ланни расскажет им о своих путешествиях и приключениях, случившихся с ним в связи с его профессией художественного эксперта, уникальной и выдающейся. Он совершил две поездки в "Красную" Испанию, чтобы вывести старых мастеров, и одну в "националистическую" Испанию для той же цели. Пули свистели в его ушах в Барселоне, а несколько прошли через верхнюю часть его автомобиля с самолета близ Сарагосы. Он обнаружил, что Лизбет ничего не знала о политике, участниках в этой войне, а он не пытался просветить ее или рассказать ей что-нибудь о новых войнах, ожидаемых в ближайшее время на этом несчастном старом континенте. Это напугало бы ее, а зачем?

VII

Вернувшись в Бьенвеню, Ланни столкнулся с одной из тех сцен, которые стали обычным делом. "Ну, на что она похожа?" и "О чём вы говорили?" и "В чём она была одета?" и даже "Что у вас было на обед?" На все эти вопросы должны были быть даны подробные ответы, и не один ответ не был когда-либо достаточен, он должен вернуться назад и вспомнить больше, чтобы удовлетворить нетерпение своей матери.

"Слушай, старушка", – сказал сын, и это тоже было обычным делом. – "Она красавица, и, видимо, хорошая девушка, она сделает какого-либо мужчину счастливым, но это буду не я, так что не трать свое время на происки".

"О, Ланни! " – А потом все аргументы, – "Что это с ней?" и "Что с тобой?"

Тут была довольно любопытная история, и её Ланни рассказать не мог. У него была работа, и это была не покупка картин. Но он не мог дать своей матери даже маленького намека на этот факт. Он только доставил бы ей больше беспокойства, чем факт, что у него не было жены. Все, что он мог сказать: "Я никогда не смогу сделать такую девушку счастливой. Опять повторилась бы история с Ирмой. Она захочет, чтобы я катался на яхте, или поселился в пригороде Балтимора, а что бы я там делал?"

"Ты это говоришь, ничего не зная о ней! Может быть, что она найдет Бьенвеню самым романтичным местом в мире. У вас там будет коттедж". – Это был дом, который построила Ирма, но прошли годы, и его хорошо, так сказать, продезинфицировали другие друзья, которые занимали его. – "Девочка в этом возрасте ещё не сформировалась, и мужчина, который заслужит её любовь, может превратить ее в то, что ему угодно".

– Да, старушка. Но я так не думаю. Это обычный обман, который вы, женщины, пытаются нам внушить! Но правда состоит в том, что она была сформирована, когда была ещё в колыбели, и все эти годы спустя ее мать и ее няньки и служанки и каждая женщина, которая была рядом с ней, все они старались научить ее обычному поведению. Теперь она то, что ты называешь "готова", и я был бы дураком, если я позволю дамам обмануть себя.

Бьюти Бэдд, которую никто не мог обмануть, сидела, внимательно глядя на сына. – "Ланни, ты по-прежнему связан с этой немкой!"

Ему хотелось бы ответить: "Эта немка мертва". Но если бы он так сказал, у него не было бы предлога отказаться говорить о ней. Когда, где, и как она выглядела, и есть ли у тебя её фотография и так далее? Лучше держать ее в качестве защитного щита, за которым укрываться, когда его мать начнёт копаться в его личной жизни! "Господь с тобою!" – он уклонился. – "Я хотел бы быть тем, что ты хочешь, и делать то, что ты хочешь, но ты знаешь, что у всех у нас есть различные идеи и интересы, и мы должны жить своей собственной жизнью".

– Ланни, я никогда не возражала против твоей собственной жизни, но я не могу понять, почему ты должен скрывать её от своей матери.

– Я всегда рассказывал тебе о своих собственных секретах, но я не могу говорить тебе о секретах других людей. Это как закон мидян и персов, который нельзя нарушать^8.

Бьюти Бэдд была дочерью проповедника и знала, что он цитировал.

VIII

Конечно, она не могла сдаться. Но она будет действовать подпольно. Социальной обязанностью Ланни было сопровождать свою мать и их лучшего друга на яхту. Оказавшись на борту, он считал своим долгом находиться на палубе рядом с Лизбет и рассказывать ей о достопримечательностях гавани. Показать остров Сент-Маргерит, где были интернированы немецкие жители Ривьеры во время мировой войны, и место, где он мальчиком видел подводную лодку, вынырнувшую из Залива в ночное время, и, место, где наблюдал, как взорвался и горел танкер. Он рассказал о рыбной ловле с острогой. О цветоводстве на Мысу и парфюмерной фабрике, где работали женщины, наполовину зарытые в лепестки роз, от которых у них болела голова. Всё это он старался рассказывать по-отцовски, но он знал, что девушка готовая к своему дебюту, не спутает подходящего мужчину со своим отцом. Она собиралась уплыть в Австралию и Бразилию, и он никогда, наверное, больше ее не увидит. Он не хотел, чтобы она унесла любые воспоминания или мечты, которые омрачили бы ее счастье.

Но судьба ещё не до конца сопутствовала Ланни и не стайке светских дам, сотрудничающих с судьбою и против Ланни. На это были причины, почему семья и гости Холденхерстов должны были попасть в объятия американского общества на Ривьере. По Ривьере скоро распространился слух, что Бьюти и Эмили играли в сватовство, восхитительную игру, в которой все желают всем успехов. Например, старая добрая Софи, баронесса де ля Туретт, она была еще баронессой согласно европейскому обычаю, хотя давно развелась со своим французским мужем и заменила его мужем из своей родной земли. Софи затеяла настоящее событие на своей вилле на другой стороне Мыса. Прием на открытом воздухе с негритянскими оркестром в красных и золотых мундирах и танцами на специально построенной для этого приёма площадке. Сооружение собиралось из секций, которые могли быть разобраны и перенесены в другое место из-за погодных условий. Скобяная леди из Цинциннати всегда получала то, что она хотела, включая хорошую погоду. Всё было похоже на первый день весны, и пришла вся светская публика, дамы в головокружительных костюмах и головных уборах, которые были созданы еще со времен Марии-Антуанетты.

Софи знала Ланни Бэдда с пелёнок. На стенах ее гостиной весели полдюжины французских картин, которые он привез из Испании и продал ей по цене, которой она могла похвастаться. Она устроила это шоу для прославления своего протеже. На лоджию выкатили рояль, и гости подтащили свои шезлонги и слушали, как Ланни демонстрировал технику своих пальцев, смесь полудюжины стилей, преподанных ему в отрочестве полдюжиной учителей, которых помогла выбрать Софи. "Сейчас ничего заумного", – скомандовала она. – "Они любят короткое и приятное". Так Ланни сыграл Рахманинова Прелюдию до-диез минор, которая вызывает у людей мурашки, хотя они и не знают, о чём идет речь, и, возможно, композитор тоже не знал. И на бис переложение для фортепиано Посвящение Шумана. "Я люблю тебя во времени и в вечности!" Лизбет Холденхерст никогда не слышала слова, но она получит эмоциональное возбуждение, если она хоть чуть разбиралась в музыке. В любом случае она поймёт своим молодым разумом, что здесь был талантливый человек, известный всем важным людям в этом ультрамодном месте, которые радушно аплодировали ему.

Кроме того, он хорошо танцевал. И даже если делал это без обожания, а дружески и уважительно, то это было, пожалуй, лучшее, что он мог бы сделать. В душе девушка была еще ребенком, взволнованным, но не испуганным. Это было на самом деле ее дебютом, и замечательным событием за пределами воображения. Все эти важные великие люди, многие из них иностранцы с титулами. Женщины смотрели на нее через лорнет, а мужчины пожирали ее глазами, даже старые. Ей нужен был кто-то, кто бы рассказал ей, что это европейское поведение, и ей не нужно бояться. Кто-то рассказал ей, кто есть кто, и откуда. Имена звучали романтично прямо из книг по истории.

На яхте у Лизбет был учительница, дама, которая давала ей уроки по истории и литературе каждое утро. Девушка училась, не утруждаясь, но какие-то обрывки знаний она получила, и, конечно, узнала географию в штурманской рубке яхты, видя, что маячит на горизонте. Она могла болтать по-французски, и когда она спотыкалась на слове, то краснела так изящно, что не было француза, который не простил бы ее. И уж, конечно, не на Ривьере! Они роились вокруг неё, как пчелы у блюда с сахарной водой. Они изливали свои чувства к ней на танцах, вводя её в значительной степени в замешательство. За десять дней стоянки Ориоля ее отец получил полдюжины официальных предложений по почте. "Французы быстро работают там, где есть американские деньги". – Так заявила баронесса Малой башенки, которая сама была обработаны таким образом, но теперь она сказала: "Никогда больше!"

IX

Бьюти Бэдд не делала никаких официальных предложений, это было бы не по-американски. Она просто пригласила отца и дочь в Бьенвеню. Никакой показухи, только тихий ужин по-семейному с Эмили и Софи с мужем, вот только такие другие гости. Бывшая натурщица предпочитала вечер, когда она могла глядеть на освещение во всех помещениях. Здесь в доме она могла показать, что она из себя представляет. На стене висела картина, на которой её изобразил Марсель, стоящей в дверях студии в полноте ее славы. А мисс Лизбет из Балтимора наверняка не могла бы увидеть ничего подобного в ателье художников Парижа. На противоположной стене была картина под названием Сестра Милосердия, которую сделал Марсель после того, как его лицо обгорело в первые дни войны, и после того, как Бьюти вернула его к жизни. Это была одна из самых известных картин современной Франции и демонстрировалась на персональных выставках в Париже, Лондоне, Нью-Йорке и Берлине. В Мюнхене она была показана Гитлеру в Коричневом доме. И, хотя это не добавило ничего к стоимости произведения искусства, но, безусловно, помогло завязать салонный разговор.

На стенах этого дома были и другие работы Дэтаза, пейзажи и морские виды Мыса, Греции и Африки, которые были нарисованы Марселем во время круиза на яхте Синяя птица. Семья с Ориоля могла узнать, что другие люди, также, видели мир с палубы нарядного белого судна. Существует собственность доков и железнодорожных терминалов на Чесапикском заливе, и существует такая вещь, как владение сокровищами красоты, которыми человечество будет наслаждаться в течение веков. И кто, кроме зазнавшегося богача, мог решить, что является более почетным? Реверди Холденхерст, по-видимому, не входил в число ищущих ответа на этот вопрос. Он просто попросил принять себя в студии Ланни и показать ему больше картин. Перед отъездом он сделал робкий запрос на закупку пары картин для салона Ориоля. Он должен был быть осторожным в эти дни, сказал он. При новом порядке исчисления подоходного налога владеть и управлять яхтой было накладно. Но когда он узнал, что может выбрать пейзаж и морской вид за восемь тысяч долларов каждый, то решил прийти на следующий день и посмотреть их при дневном свете.

Ужин в один день и чай на следующий получились действительно дружелюбными. Ланни открыл хранилище, которое представляло заднюю часть его студии, а Хосе, хромой испанец, выносил картины и устанавливал их на мольберты для осмотра. Ланни произнёс одну из самых тщательно подготовленных лекций, чем произвёл впечатление и в то же ознакомил состоятельного человека. Так как деньги тратятся на искусство, то их можно истратить на хорошее искусство. А повышение общественного вкуса было не только занятием, а также средством для комфортного существования. Ланни оказывает помощь в создании нескольких коллекций, которые когда-нибудь будут открыты для публики, и он принял возвышенный тон, не только для того, чтобы произвести впечатление на своих клиентов, но и потому, что так оценивал свою работу. Кто-то должен был изучать, думать и сравнивать, распознавать художественные ценности и их денежное выражение. Если у людей нет для всего этого времени и они хотят совета эксперта, то Ланни Бэдд готов предоставить его им на комиссионной основе в десять процентнов. Они должны доверять его честности. И если в какой-то момент они показали бы сомнения в этом, то он посоветовал бы им найти другого эксперта.

X

Просмотр картин закончился, и Ланни показал красавице с Ориоля территорию Бьенвеню. Территория навевала воспоминания обо всей его жизни, и он рассказал ей о некоторых из них. Вторая студия была построена для Курта Мейснера, здесь в течение многих лет он готовился стать великим немецким композитором. Лизбет никогда не слышала о нем, и Ланни рассказал о Курте, конечно, не говоря о том, что он был любовником Бьюти, или, что сейчас он был нацистским агентом в Париже. Ланни упоминал нацистов только, чтобы рассказывать забавные и колоритные вещи, такие как, маршал Геринг держит львенка в своём доме, и убежище, которое построил сам Гитлер на вершине горы с единственным доступом через туннель и шахту, в которой бронзовый лифт поднимается на высоту около двухсот метров через твердые скальные породы.

Это было, как будто Ланни говорил: "А не хотите ли вы поехать в Германию и увидеть все эти увлекательные достопримечательности?" И снова: "А не хотите ли вы жить в этих домах и видеть эти виды и встречать этих друзей каждый день?" Он мог быть уверен, что Лизбет так думает. Без сомнения, ее отец делал то же самое, и, конечно, Бьюти, Эмили и Софи помогали всем, чем могли. К девушке приходят такие мысли о каждом мужчине, которого она встречает, она следует советам старших женщин и следит за тем, что думает мужчина. В ее сердце смятение, потому что это все так ново и необычно для нее. Она застигнута врасплох и у неё всё бьётся внутри и краска заливает щеки. Она должна принять важное решение, а иногда это сейчас или никогда.

Ланни понял, что Лизбет была в состоянии крайнего возбуждения из-за волнения. Мир для неё казался великолепным. Это всегда казалось трагичным для Ланни, потому что он знал, что это был во многих отношениях жестокий мир, и особенно тяжелый для женщин. Многие виды испытаний были перед ними, а те, кто жил лёгкой жизнью, часто были наименее подготовленными. Эта, как он понял, вела замкнутую жизнь, очень похожую на ту, что вела его собственная маленькая дочь Фрэнсис, теперь живущая в Англии. Другая "бедная маленькая богатая девочка" со слугами, обслуживающими ее и дающие ей все, что она попросит. Никогда не делающая никаких усилий, не ведущая никакой борьбы и не испытывающая никаких напряжений, ничего, что могло развивать её умственные мускулы. В результате она была женщиной телом, но по уму и характеру ребенком. Никто не мог сказать, какими способностями она располагала, даже она сама.

Он говорил с ней на ее собственном уровне. На этом маленьком пляже под ними он играл в детстве с детьми рыбаков. Они тащили маленькие сети, они одетые в лохмотья и босые, а он в плавках. Сети приносили странных существ. Он описал их, и Лизбет было интересно. На пляже у деревни, теперь усеянном почти обнаженными телами ищущих удовольствий, тридцать лет назад было лишь несколько купальщиков, и туда каждый день приходил странствующий скрипач. Мать Ланни подавала сантим, за который человек играл некоторое время, а дети танцевали и прыгали. Это тоже порадовало Лизбет, для которой развлечения всегда устраивали, и она никогда не знала, что ей хочется самой. Всегда гувернантка или кто-то ещё говорили ей, куда идти и что делать.

Ланни тактично задавал вопросы и решил, что у нее не было никаких следов того, что он называл "социальным" чувством. Она принимала великих и могущественных за тех, кем они себя объявляли. Она восхищалась ими и испытывала трепет, встречая их и выдумывая себе сказки о них. Она была снобом, но не самостоятельным. Она слушала мнения людей о себе, но никогда не пыталась спрашивать их. Богачами были те, кто имел право ими быть, потому что они были выше других. Бедные существовали для того, чтобы быть слугами, производить вещи, получать оплату и быть за это благодарными. Мир был садом наслаждений для семьи Холденхерстов и их друзей. И теперь Лизбет собиралась свободно вращаться в нем и делать то, что угодно ее фантазии.

Ланни мог бы научить ее некоторым из своих идей. Во всяком случае, он мог бы сделать слабую попытку, чтобы увидеть, какой интерес он мог разбудить. Но его язык был связан, его работа сделала его немым. Можно представить, что Лизбет говорит своему отцу: "Мистер Бэдд думает, что мы, богатые люди, имеем слишком много денег, и что подоходный налог справедлив". Можно представить, как она говорит гостям на яхте: "Мистер Бэдд считает, что на всех не хватает рабочих мест, и именно поэтому это вызывает недовольство трудящихся". Такая история могла бы дойти до ушей всего светского общества в течение нескольких дней. И как потом Ланни мог рассчитывать на конфиденциальные разговоры с Хуаном Марцем и герцогом Альба, с Шарлем Бедо и бароном Шнейдером, с Бивербруком, герцогом Виндзорским, а также с бывшим королём Испании Альфонсо? В юности Ланни подозревался в принадлежности к "розовым". Потребовались годы тщательных и тонких маневров, чтобы поставить себя в положение обитателя башни из слоновой кости и сочувствующего статус-кво. Даже его собственная мать и отец должны были оставаться в неведении, а людей, разделявших его тайну, можно было пересчитать по пальцам двух рук. Бернхардт Монк и супруги Пальма, президент Рузвельт и один из его помощников, а также члены семейства Помрой-Нилсонов в Англии. Это было все, и не должно быть больше.

Так что если бы Ланни попросил эту девушку выйти за него замуж, то он скрыл бы свою истинную сущность, и тем самым подвергнув опасности её счастье и своё собственное. Что она получит от его поездок в Германию, загадочных заметок и встреч на уличных углах в ночное время? От визитов в Вашингтон, о которых не может быть сказано ни одного слова? И предположим, что его схватили в Нацилэнде, как это несколько раз могло случиться в прошлом? Он мог бы услышать слова Лизбет, как он слышал слова Ирмы: "Какое ты имеешь право лгать мне? Если ты меня любишь, то почему ты не можешь доверять мне?" Имея в голове такие мысли, Ланни стал сдержанным. В то же время понимая, что эта сдержанность только делает его ещё более привлекательным.

XI

Холденхерсты должны были вернуть гостеприимство, какое им было оказано, и поэтому отец запланировал экскурсию. В первый же теплый и спокойный день, Ланни привёз свою мать и ее мужа, а Софи привезла своего мужа и Эмили к яхте около одиннадцати утра. И они отправились на восток вдоль побережья, с обедом на борту. В Монте-Карло они сошли на берег, посетили казино и испытали свою удачу в азартных играх. Они могли потанцевать или посетить киносеанс, пообедать в самом шикарном Сиро, а затем вечером вернулись домой. Восхитительная экспедиция для гостей, которые прошли семь восьмых пути вокруг света на Ориоле, и для учительницы французского языка и секретаря.

В ходе плавания Ланни оказался на палубе, прогуливаясь с хозяином, который только что послал ему чек на шестнадцать тысяч долларов, а теперь удивил его приглашением стать гостем для поездки в Соединённые Штаты. Они могли бы пройти вниз побережья Африки, но не высаживаясь на берег в районах лихорадки. Пересечь Атлантику в самом узком месте у Бразилии и нанести визит в Рио. Затем на север, возможно, в Гавану и на Багамы и во Флориду. Реверди всегда планировал свои круизы, чтобы прибыть в Чесапик по второй половине апреля. Но если дела призовут Ланни Бэдда, то он может сесть на самолет в Рио или в любом другом месте по пути.

Опытный человек сразу же понял, что значит такое приглашение. Он был тем, что его мир называл "подходящим", а Реверди был внимательным отцом, который не мог не отметить удовольствие своей дочери от компании этого подходящего человека. Реверди слушал разговоры Ланни, а также его игру на фортепиано. Он посетил его дом и познакомился с его матерью и людьми ее круга. Самое главное, он имел продолжительные разговоры со своим старым другом держателем салона в Каннах, которая знала как Ланни, так и Реверди с пелёнок и говорила с ними обоими, как мать. Реверди, не колеблясь, сказал ей, что было у него на уме, и задавал вопросы по поводу возможного зятя. Эмили объяснила развод Ланни полным эгоизмом Ирмы Барнс. Помогая составить этот брак, Эмили держала этот развод на своей совести, и она любила Ланни, как будто он был ее сыном.

Упомянула ли она, что отец Ланни никогда раньше не женился на матери Ланни и не разводился с ней, во что заставили поверить весь мир? Вероятно, так. Эмили знала горькую тайну и о самом Реверди, которая разрушила его семейную жизнь и воспрепятствовала его слишком суровому отношению к нарушениям других мужчин. Через несколько лет после женитьбы его строгая и добродетельная жена нашла его в объятиях горничной. Жена никогда не смогла простить его, несмотря на все его усилия искупить свою вину. Они никогда больше не были мужем и женой, хотя она держала дом и соответствовала всем приличиям. Она была красивой женщиной, богатой по своему происхождению, и посвятила себя музыкальной и другой культурной жизни своего родного города, который рос слишком быстро по её мнению. Реверди до сих пор обожал ее, и, возможно, как средство сделать жизнь терпимой, убедил себя, что жизнь целибата желательна для его деликатного состояния здоровья.

Несомненно, он принимал на себя много, планируя будущее своей дочери, не дожидаясь совета матери. Конечно, он делал это намеренно, когда предложил общительному и обворожительному Ланни Бэдду быть спутником дочери в течение десяти недель или около того. Лунный свет в тропическом и субтропическом климате, шелест воды под носом яхты и искры на волнах, шепот ветра в пальмовых ветвях на берегу, эти вещи, безусловно, не способствуют безбрачию. Что Реверди Джонсон Холденхерст говорил Ланни Прескотту Бэдду, всего лишь на десять лет или около того моложе его, можно было интерпретировать вроде этого: "Я предлагаю вам первый шанс перед всеми вздыхателями, которые будет ждать ее и начнут осаду сразу, когда она окажется под крылом своей матери".

И аналогично Ланни точно знал, что он делает, когда он ответил: "Вы оказываете мне честь, мистер Холденхерст, и я хотел бы принять её, но я только что получил письмо от моего отца, сообщающее, что он очень скоро будет в Париже, и требует, чтобы я сопроводил его в Германию. У меня тоже там есть бизнес, и обязательства, которые я не могу нарушить".

XII

Затем эти двое опытных человека поговорили о государственных делах. Реверди знал, что Ланни имел контакты с влиятельными людьми в больших столицах, и он спросил, каковы перспективы. Ланни должен был сказать ему, что он думал, что они были хуже некуда. Европа находится на грани войны, и вряд ли её можно отложить более чем на год. Ланни сказал, что ему было позволено рассказывать о подготовке в Германии, Франции и Великобритании. Он был в центре событий, потому что его отец производил истребители B-E P11 самую последнюю модель, хотя в Армии США у истребителя было другое название. Робби Бэдд поставил свое будущее на кон, веря в то, что такие самолеты будут решать судьбы народов, и теперь он выигрывал. Те же чиновники армии и флота, которые ранее оказывали ему холодный приём, теперь приезжали к нему, или звонили ему по телефону из дальних уголков мира. Раньше они были требовательны и медлительны. Теперь они будут принимать все, что смогут получить, и цена не была для них вопросом. Завод работал на полную мощность, как Робби мечтал о нём и обещал своим акционерам в течение многих лет.

Реверди было интересно. Он обнаружил, что занятие бизнесом слишком напрягает его, но ему нравилось слушать о делах других людей. Успех Робби Бэдда был типичен для Америки. Он провел всю свою молодость и зрелость под строгим надзором своего старого пуританского отца. И его дела были своего рода вызовом этому отцу, даже после того, как отец умер. Десять лет назад семья попалась на панике, и синдикат с Уолл-стрита захватил себе Оружейные заводы Бэдд. Но здесь у Робби было свое дело, показывающее его землякам, что он был лучшим из всех Бэддов. Если действительно разразится война, компания окажется в центре событий. Ланни видел это четверть века назад на примере Оружейных заводов Бэдд, и это произвело неизгладимое впечатление на его мальчишеский ум.

Возможно, все это произвело впечатление на инвалида, удалившегося от зарабатывания денег, но который до сих пор жил в мире, который управлялся деньгами? Он сказал: "Ваш отец должен быть замечательным человеком. Я хотел бы встретиться с ним".

Ланни, который также жил в мире денег, и которому никогда не было позволено забывать это, вежливо ответил: "Я уверен, что это доставило бы ему огромное удовольствие". Он не добавил: "Если бы вы могли доехать до Парижа". Это могло бы быть расценено, как рвение с его стороны.

"Я полагаю", – рискнул Реверди – "что бизнес расширяется так, что он всегда может использовать больше капитала".

– Да, действительно, это вечная проблема для него.

– Я в эти дни много не вкладывал, потому что, как вы знаете, наше правительство, похоже, решило уничтожить нас 'экономических роялистов'. Но несколько долларов у меня осталось.

Это была старая, старая песня в ушах Ланни, и он знал, что должен отнестись к этому серьезно и выглядеть трезвым, как на похоронах. Богатые становятся бедными, и все катится к чертям. Люди больших дел не могут видеть, как мир мог бы обойтись без них. И все же Ланни видел их, одного за другим, уходивших в свои могилы и становившихся бестелесными духами, пытающимися подавать советы через мадам Зыжински. И никто, кроме Ланни и его отчима, не обращал на них ни малейшего внимания!

XIII

Он не мог не рассказать матери о приглашении на яхтенный круиз. И, конечно, это было, как растревожить улей. – "О, Ланни! Как ты мог отказаться?" и – "Разве ты не видишь, что это значит? Девушка влюблена в тебя! Он никогда не думал приглашать тебя, если бы она не хотела этого". А потом шквал вопросов: "Что тебе действительно нужно делать в Германии. Робби знает всех там сейчас, и, что такое продажа картины по сравнению с шансом, как этот?"

Дамы улья получили занятие. Яхта должна была отплыть на следующий день, но Эмили Чэттерсворт, самая достойная и даже самая простая из хитрецов, села на телефон. Она вызвала виллу в местечке под названием Калифорни выше Ниццы, временно занимаемую некоем Эдуардом Альбертом Кристианом Эндрю Джорджем Патриком Давидом герцогом Корнуоллом и графом Честером, недавно произведённым в Виндзорские герцоги. Она говорила с новобрачной Его Милости, которая была урождённой Уорфилд и окрещенной Бесси Уоллис, и выросла в маленьком красном кирпичном доме на улице Биддл в Балтиморе. Это был немодный район, и лишь немногие балтиморцы обратили внимание на её рождение или крестины. Но сейчас они все слышали о ней и вспомнили, что ее мать была Монтегю. А Монтегю были "П.С.В.". Все, кто живет в той части мира, знает, что означает "Первые Семьи Виржинии".

Эмили сказала, что Ориоль собирался отплыть, но, казалось, что Холденхерсты должны встретиться с Уоллис и быть в состоянии рассказать дома, как живёт их самая известная дочь. "Уолли", конечно, никогда не забудет Балтимор или внушительный особняк из красного камня на Монумент Сквере, который был городским домом семьи Холденхерстов в ее детстве. Она должна была бы быть супер-человеком, если ей не понравится получить от них дань уважения. Уроженка родного города подтвердила это словом! "Приводите их к чаю завтра", – сказала герцогиня.

Так, конечно, отплытие яхты было отложено, и все дамы были в трепете, больше всего Лизбет. Она знала, что так ей быть не следовало, потому что, в конце концов, любой американец, также хорош, как и любой король, не говоря уже о бывшем короле или герцогини, надеявшейся быть королевой и не достигшей желаемого результата, кто мог сказать, насколько близкого? Но Лизбет хорошо знала, что первым вопросом у себя дома будет, встречала ли она "Уолли", и на что она похожа, что она сказала, и что она носит, и что у нее было, что у них не было, кроме герцога.

Конечно, идея заключалась в том, чтобы Ланни отвез Эмили и Реверди с Лизбет к чаепитию. Так как он уже был знаком с хозяевами, то не было бы никаких нарушений правил. Но упрямый парень заартачился. У него было назначено другое мероприятие, и он не собирался отменять его. В первый раз за всю свою жизнь, он отклонил просьбу своей почти приемной матери. "Нет, дорогая", – сказал он по телефону, – "Я не буду не на один шаг ближе к этой девушке. Я не люблю ее, и было бы несправедливо по отношению к ней, если я позволю ей думать, что я её люблю, или что я смог бы это сделать. Мне было достаточно Ирмы, и это должно быть понятно для всех моих друзей".

А правдой было, что он собрался в Château de l'Horizon, потому что узнал, что там был гостем Шарль Бедо. Этот француз, который сделал свои миллионы в Америке, был золотым рудником и сокровищницей для агента президента. Это был тот особый тип человека, который ослеплен известными именами и летит к знаменитости, как мотылек на пламя свечи. Он наблюдал подъем Муссолини, а затем Гитлера, а теперь Франко, и ему стало ясно, что это были люди будущего, которым будет принадлежать история. Он пристал к ним, обеспечивал их жильём, кормил их, финансировал их. У него было шато здесь на Ривьере, вилла в Оберзальцберге и охотничий дом в Шотландии, все они были всегда переполнены его фашистскими друзьями. Он знал их тайные схемы, инвестировал в их предприятия, переводил их доходы за границу и хранил их там в безопасности. Всё, что он просил взамен, было установление системы Бедо на предприятиях этих стран. Система Бедо определяла время каждой операции, произведенной каждым рабочим!

Шофер Эмили привез ее и ее друзей на виллу в Калифорни, в то время как Ланни сидел рядом с сине-зеленым бассейном и потягивал имбирный эль, рассказывая, как он почти был пойман французской полицией во время заговора Кагуляров в прошлом году. Это задало направление разговора. В течение нескольких часов после этого он слушал рассказ Бедо о новом перевороте, который начнётся из Алжира и французского Марокко. Так же, как переворот Франко начался с испанского Марокко, вы помните! В Бельгии также готовятся события. Через два или три года, вы не увидите, ни одного профсоюза в Европе, ни политического демагога, кормящегося на трудовом недовольстве, ни налога на прибыль и наследство, подавляющих "систему свободного предпринимательства". "Я экономический роялист", – заявил изобретатель системы Бедо с мрачным вызовом.

XIV

Общепринятые правила хорошего тона, конечно, вынудили Ланни сопровождать свою мать и ее друзей к причалу, чтобы увидеть отплытие Ориоля из гавани. До этого все они взошли на борт и выпили. Лизбет выглядела свежей и прекрасной в простой матроске, и Ланни подумал, что у неё не будет много проблем в поисках мужа в Балтиморе.

Перед тем как они расстались, отец сказал: "Я, вероятно, зайду в Нью-Йорк, и я мог бы прибыть в Ньюкасл и поговорить с вашим отцом."

"Конечно", – ответил сын. – "Если вы там будете, то посетите нас?"

– Я прибуду на яхте. Я мог бы прийти прямо в Ньюкасл, прежде чем я приду в Чесапик. Я полагаю, что лучшим способом было бы прийти в Лонг-Айленд с востока.

– Любым способом постарайтесь избежать перегруженности порта Нью-Йорка и Ист-Ривер. Может быть, я буду иметь удовольствие видеть вас в Ньюкасле. Я всё устрою, если смогу.

Он не мог сказать меньше, ибо в предыдущем разговоре он упомянул, что он вернётся в Америку, когда разделается до конца со своими делами в Германии. По дороге домой он подумал и нашел странным, что человек, который был вдали от дома в течение более полугода, минуя свой дом, делает большой крюк только для делового разговора. Ведь легко было бы связаться с Робби по телефону и назначить встречу с ним в Нью-Йорке. Но при этом там не будет ни Лизбет, ни сына Робби!

Чем больше Ланни думал об этом, тем больше он тревожился. Может быть, что Лизбет полностью подпала под чары американца. Который был наполовину европейцем, который играл на фортепиано лучше, чем кто-нибудь, кого она знала, и читал интересные лекции по искусству, и кто, в то же время, знал всех известных людей, о которых дебютантка из Балтимора никогда не слышала, и который, казалось, проводит большую часть своего времени во дворцах и замках? И того, кто не бегал за ней и за деньгами ее отца, как это делают другие люди, а, наоборот, отверг ее вежливо, но твердо! Что он хотел, чего у Лизбет Реверди Холденхерст не было?

Может быть, что Лизбет рассказала об этой проблему своему отцу и потребовала его помощь? Девушка, которая всегда имела все, что она хотела, с трудом откажется без борьбы не получив того, что она хотела больше всего. Может ли быть, что приглашение Ланни на круиз Ориоля была ее идея? И что она тогда уговорила своего отца посетить Ньюкасл, штат Коннектикут, прежде чем вернуться в свой дом, чтобы увидеть человека, которого она хотела иметь мужем, прежде, чем увидеть даже свою мать?

Ланни понял, что его судьба все еще решается!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Золото будет тебе хозяином

9

I

ОТ РОББИ БЭДДА пришла радиограмма. Он был на пароходе и собирался в Париж. Так Ланни упаковал чемоданы и написал несколько писем. Когда он собирался спуститься к своей машине, почтальон принес открытку, подписанную "Брюгге" и сообщавшую: "Я хочу показать вам картину". Искусствовед очень обрадовался этому сообщению, так как оно было подписано кодовым именем его старого друга Рауля Пальма, о котором он сильно беспокоился.

В прежние времена "салонной розовости" Ланни радовался возможности побывать в рабочей школе в Каннах и не делал секрета из своих симпатий к идеям школы. Но теперь он не мог позволить себе даже пройти рядом с этим местом или показаться вместе с Раулем или его женой. Пока этот директор школы был в Испании, Ланни обычно писал Джулии Пальма, называя час, когда он сможет забрать ее на тёмной улице и отвезти ее в сельскую местность. Это гляделось подозрительно окружающим, но мало кто мог предположить, что цель встречи состояла в том, чтобы дать ей деньги на поддержку социалистического образования.

Теперь Ланни напечатал письмо, назначавшее свидание. Он не подписал его, но запечатал его плотно в конверте с адресом Рауля. На конверте он напечатал: "Заплати два франка предъявителю", а затем сел в машину и отправился в путь, который лежал через город Канны. Школа находилась в рабочем районе, называемом "Старым городом" недалеко от гавани. За два или три квартала Ланни припарковал свою машину и пошёл пешком. Обнаружив бездельничающего парня, он предложил ему четыре франков за доставку письма, два заплатит Ланни, а два получатель письма. Парень согласился, а Ланни вернулся к своей машине и сел читать утреннюю газету, пока его испанский друг не сел на заднее сиденье автомобиля.

В лесу дружелюбных дубов, которые, несомненно, не выдадут никаких секретов, Рауль рассказал, что случилось с ним за последние шестнадцать месяцев. Он ещё не отошёл от своих воспоминаний. Бомбёжки иногда прерывались, но их ожидание никогда. И даже сейчас, когда в небе над головой слышался гул самолета, сердце Рауля замирало. В Барселоне в течение последних нескольких недель царил кошмар голода, болезней и смерти. Этот сотрудник пресс-бюро МИДа был всегда слишком оптимистичен, надеясь, что вторгшиеся войска будут отогнаны. Потом он надеялся, что Франко поступит цивилизованно со своими захваченными врагами. Только тогда, когда он понял, что фашисты хватают каждого чиновника правительства лоялистов вплоть до скромного клерка или привратника и ставят их у стенки и расстреливают их без всяких церемоний, он решил, что его испанское достоинство позволяет ему бежать.

Дороги были забиты и непрерывно обстреливались из пулеметов с воздуха. Поэтому пришлось идти пешком по бездорожью, и Рауль ослабел от длительного недоедания. Он и двое его коллег нашли рыбака, который согласился за очень высокую цену отвезти ночью их на весельной лодке вдоль берега. Они считали это преимуществом, а также возможностью отдохнуть. Но, к сожалению, была лунная ночь, и они были замечены итальянским гидросамолетом. Пилот забавлялся бомбардировкой и расстрелом из пулемётов больших и малых судов. Рыбак и один из пассажиров были убиты, а лодка была изрешечена пулями. Раулю и одному из его друзей удалось выбраться на берег и на деньги, вытащенные из карманов мертвого рыбака, они купили ослика. По очереди, один верхом, а другой шёл рядом, они сумели проделать путь через всю страну и подпольно проникнуть во Францию.

II

И вот здесь был этот бывший директор школы, похудевший на десяток килограммов и страдающей от несомненной язвы желудка. Его деликатно точеные черты лица никогда не проявлялись так ясно. Своими грустными глазами и черными неподстриженными волосами он выглядел как один из святых Гойи. Но был по-прежнему оптимистичен, уверенный, что Мадрид будет держаться. Он был там и понимал дух народа. Узнав о зверствах в захваченных городах Валенсии и Барселоне, каждый мужчина и женщина поймет, что лучше умереть в бою.

Ланни должен был сказать: "Вы можете также забыть и Мадрид, Рауль, считайте этих людей мертвыми, а также всю Испанию. Нельзя противостоять бомбардировщикам и артиллерии с винтовками и револьверами, по крайней мере, больше нескольких недель".

Слезы текли по бледным щекам социалиста, и он не пытался вытереть их. Он слышал, как другие говорили то же самое, и обвинял их в пораженчестве. Но он знал, что сын владельца Бэдд-Эрлинг Эйркрафт находился среди людей, которые решали судьбы народов. – "Это все товарищи, Ланни! Мы просто должны спасти их!"

– Мы просто не можем их спасти, Рауль. И зачем обманывать либо их, либо себя. Только несколько дней назад я разговаривал с человеком, который собрал деньги и уже внёс большую их часть. Чтобы то не было, он поставит оружие или уже поставил. Когда деньги уже в банке, а оружие закуплено и отгружено на борт судна, мы не можем это изменить, как не можем изменить приход весны или фазы луны. Давайте сосредоточимся на нашей следующей работе и попытаемся сделать её лучше.

– Что за работа, Ланни?

– Попытаемся спасти Францию. У нас здесь больше рабочих, и они лучше организованы, и если мы сможем заставить их понять, что затевается против них, то они могут начать действовать во время.

Так Рауль вытер слезы и вынул карандаш и бумагу и стал записывать то, что Ланни знал о Кагулярах, чей заговор свержения республики был раскрыт около четырнадцати месяцев назад, когда Ланни последний раз видел своего друга. Ланни не сказал от кого он получил эту информацию. Он старался быть всё более осторожным, ставя свои обязанности агента президента выше всех остальных. Но не будет никакого вреда рассказать о внутренних делах, которые Рауль изложил бы в статьях для социалистической прессы Франции. Такую помощь люди с обостренным чувством социальной ответственности могут оказать массам. И когда в последующие годы будут открыты архивы и раскрыты секреты, будет установлено, что в каждой стране были мужчины и женщины, боровшиеся против финансового деспотизма и находившие способы опережать своих противников.

Положение Марианны в изображении Ланни было на самом деле опасно. Кагуляры, или "Люди в капюшонах", были раскрыты, но никто не был серьезно наказан, а зачинщики заговора были настолько высокопоставленны, что они не были даже названы. Главы "двухсот семей", которые правили Францией, решили, что их интересы требуют свержения Третьей республики, а также создания своего рода диктатуры, которая переломила бы власть профсоюзов, как это было так эффективно сделано в Италии, Германии, Австрии и Испании. Сейчас заговорщики ушли "в подполье", но они были сильны, как никогда, и настроены решительно. Там были крупные промышленники и банкиры, члены кабинета и другие должностные лица, а также руководители армии и флота, такие люди, как адмирал Дарлан, генерал Вейган и маршал Петен, самые почтенные имена во Франции.

Такова была ситуация, а триумф Франко обещал её обострить. La patrie^10 была в тисках, враги находились по обе стороны от нее, а другие были внутри. Средние классы Франции уже были под воздействием фашистского яда, и каждый день оплаченная пресса кормила их новыми дозами. Единственная надежда была на рабочих. Это была задача Рауля и его друзей, чтобы заставить их осознать опасность, показать им ненавистный образ фашизма и убедить их, что для масс это был вопрос о свободе или рабстве, жизни или смерти.

Директор был дома всего лишь несколько часов, но уже был проинформирован женой о ситуации в школе. Там в миниатюре отражалась ситуация, существовавшая во всей стране. Мир рабочего класса был разделен на фракции, которые использовали большую часть своей энергии в борьбе друг с другом, вместо того чтобы сосредоточиться на общем враге. Коммунисты, безусловно наиболее активная группа, стремилась следовать по стопам России. Они дошли до такой крайности, что утверждали, что с точки зрения рабочих не было никакой разницы между буржуазной республикой и фашистской диктатурой. Поэтому, зачем бороться за Францию? Все войны были капиталистическими войнами, а рабочие никогда не могли их выиграть.

"Мы учили рабочих пацифизму в течение столетия", – объяснил Рауль – "и почти невозможно заставить их забыть выученное, даже после того, что они видели в Испании. Некоторые из наших лучших ребят перешли к коммунистам, потому что Джулия настаивала на том, что сейчас Франция должна вооружаться".

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт произнёс: "Человеку трудно исповедовать пацифизм, когда его сосед под его домом устанавливает динамит".

III

Ланни передал своему другу пачку банкнот, достаточную, чтобы содержать школу еще два-три месяца. Это не было дорогостоящим мероприятием, ибо здание было старым и изношенным, а Рауль и его жена жили скромно. Жена изобрела тетушку в Париже, которая должна была быть источником средств. Таким образом, Ланни, купаясь в роскоши, мог успокоить свою совесть мыслью, что он делал что-то конкретное для рабочих Юга Франции, с которыми ему было запрещено иметь прямой контакт. С детства ему хотелось узнать о таких людях, с которыми он сталкивался в окрестностях, о рыбаках, крестьянах, рабочих парфюмерной фабрики. Но теперь он был приговорен жить среди этих жадных и чёрствых людей, которые называли себя grand monde.

Ведя машину по знакомой трассе route nationalle вверх по долине реки Роны, Ланни размышлял над путаницей этого мира, в котором должен находиться. Люди изобрели средства производства, способные обеспечить всех, но их умственное развитие не поспевало за техникой, и их нравственность отстала на столетия. Они всё еще оставались хищными животными, пытающимися обогатиться за счет других, и тем самым, заполняя свои сердца ревностью и ненавистью. Если кто-нибудь предлагал развитие кооперативных методов, его называли "чокнутым". Или, как Максин Эллиот назвала Уинстона Черчилля, "социальной угрозой".

"Тот человек в Белом доме", другая такая угроза, сказал Ланни: "Считайте себя солдатом, выполняющим приказ". Так сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт будет продолжать вести двойную жизнь, связываясь исключительно с лицами, чьи идеи и цели, он презирал, изучая их желания, говоря, что они хотели услышать, придумывая способы, как заставить их раскрыть ему свои сокровенные тайны. Потом он удалится в свою комнату, запрётся в ней и напечатает то, что он узнал, и найдёт способ, как всё благополучно отправить по почте. Он будет это делать даже со своим собственным отцом. И не будет беспокоиться об этом, потому что он делал своего отца счастливым, подарив ему надежду, что его сын стал послушным и тем, что его отец называл "здравомыслящим".

IV

В аэропорту Ле Бурже Ланни ожидал, готовясь отвезти на своём автомобиле в отель Крийон президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и выслушать новости о большой семье Бэддов и о городе Ньюкасл, штат Коннектикут. Семейство между собой не ссорилось и считало, что они ладят, как и положено в семье. Среди них были различные виды эксцентриков, но все они были горды собой и научились приспосабливаться к своему миру. Все они делали деньги, или, во всяком случае, жили на то, что сделали их предки. Все они должны были гордиться Робби Бэддом, хотели ли они этого или нет. И осознание этого доставляло Робби удовлетворение, куда бы он не ездил.

Они называли его сумасбродом, а позже авантюристом и игроком. Он начал новую азартную игру в возрасте шестидесяти лет или около того, когда разумный человек был бы осесть и заняться хобби, коллекцией старинного фарфора, или постройкой игрушечных кораблей, или посылкой миссионеров к готтентотам. Все старые Бэдды, леса кишели ими, трясли головой и говорили, что он вылетит в трубу. Подумать только! Боевые самолеты! Но он прошел свой упорный путь и теперь он сидел за игровым столом, готовясь загрести монету, ухмыляясь на тех жителей города, которые отказались принять его приглашение.

Даже Робби был удивлен недавним всплеском интереса к своему бизнесу и хотел, чтобы Ланни рассказал ему, что случилось в мире. Только четыре или пять месяцев назад премьер-министр Великобритании вернулся домой со слезами радости на глазах и сказал своим людям, что это был "мир для нашего поколения", а тут все сразу правительства Европы были захвачены безумный порывом увеличить свою военную авиацию!

Ланни сказал: "Наконец-то они поняли Гитлера".

– Ты думаешь, что англичане решили драться с ним?

– Они должны где-то встать на защиту, и они почти достигли точки. Кабинет разделен, и различные члены раскачиваются туда-сюда. Даже почти фашист Бивербрук решил, что они не могут постоянно идти на уступки.

Ланни должен оказывать своему отцу такие услуги, служить своего рода мировым разведчиком и предсказателем. Робби был похож на фермера, который знает, как сажать и правильно возделывать культуры, но ему нужно сказать, будет ли увеличиваться или уменьшаться спрос на урожай, и как лучше продать урожай сразу или использовать его для откорма свиней. Бизнес Робби предусматривал заказ большого количества разнообразных материалов, а также сотни устройств, которые использовались в истребителе, и все они постоянно усложнялись. Они должны прибывать в сборочный цех завода точно по времени, иначе все остальное будет тормозиться. Заказы должны были быть размещены заранее и редко могли быть отменены. Так, по-настоящему, это была азартная игра, на кону которой стояло всё, чего он достиг до сих пор. Всё зависело от его способности угадать, что будут делать через шесть месяцев правящие группы полтора десятка больших стран.

Это была работа не для деда. Но он, казалось, процветал под таким бременем. Он был общительным, крепким человеком, и только его седые волосы указывали на его возраст. Он только что прошёл осмотр врачей и ограничил себя коктейлем перед обедом и вторым перед ужином и одной сигарой после каждого из этих приёмов пищи. Он гордился своей способностью подчиняться этим строгим правилам и был разумным человеком, ставящим главные вещи на первое место. О чём он никогда не переставал заявлять. На первое место он никогда не ставил получение больших сумм денег. И страшно обижался на это всю свою жизнь и при малейшей провокации постоянно объяснял это своему идеалистическому сыну.

Первым делом для него была защита своей родины, собственной страны Бога, величайшей в мире, самой свободной и лучшей. То, что Робби продавал в Европу, было просто побочным продуктом. Что на самом деле было важным, так это инструменты и ноу-хау, которые принадлежали Робби. Когда-нибудь Америка захочет иметь самолеты для обороны и захочет их в спешке, и тогда она получит Бэдд-Эрлинг в защищенном и безопасном месте всегда готовый к работе.

Мальчиком Ланни во всё это верил. Молодым человеком он считал, что это была "мура". Но теперь он опять согласился со своим отцом, по крайней мере, в том, что необходимо производить истребители. Вместо того, чтобы делать заносчивые замечания отцу и уходить смотреть картины или слушать концерты, Ланни был рад сопровождать своего отца везде, быть ему шофером и личным секретарём, помогать ему встречаться с нужными людьми, а потом сидеть и слушать, а то и вставить умное слово, чтобы направить разговор. Это были ценные услуги, и Ланни мог получить место на фирме и иметь щедрую зарплату, если бы он захотел этого. Но он сказал, что сделал много денег, гораздо больше, чем правительство позволяет ему иметь. Это высказывание было воспринято, как пощечина Новому курсу, и делало такой разговор приятным для богатых и могущественных.

V

Ланни наблюдал, как этот уравновешенный и жизнерадостный человек мылся после долгого путешествия и готовился к своим бизнес набегам. Ланни вспомнил высказывание "Тигра" Клемансо о правых, они были не просто глупы, они были безнравственны. Был ли Робби глупым? Конечно нет по обычным стандартам. Он был проницательным, хорошо осведомленным в тех пределах, которые он сам для себя выбрал. У него было чувство юмора, что делало его хорошим компаньоном. Но он был похож на человека, который строит дом под себя, а затем заходит внутрь и закрывает дверь, которую не откроет на любой стук. Робби Бэдд отказался беспокоиться о большей части Вселенной. Если кто-нибудь, в том числе Ланни, играл что-нибудь выше класса песен колледжа, он будет сидеть и думать о своём бизнесе. Он высоко оценивал изобразительное искусство, но так, чтобы картина выглядела, как вещь, которую она должна была представлять. Но более тонкие качества означали для него мало. Так мало, что Ланни, как школьному учителю, приходилось ему объяснять. У него не было никакой религии, он никогда не смотрел на звезды, и тайны рождения и смерти его вообще не беспокоили.

Был ли Робби безнравственным? Это снова зависит от стандарта суждения. Такой вопрос заставлял Ланни морщиться и на протяжении последних лет стоил ему много душевных страданий. Ланни любил своего отца, а в детстве обожал его. Теперь его отношение было полно противоречий, столкновение идей и эмоций, тайная война, которая внутренне продолжалась всякий раз, когда они встречались. Восхищение было смешано с отвращением, любопытство со скукой, нежность с гневом.

В своих собственных глазах Робби Бэдд был надёжным и здравомыслящим человеком, полезным гражданином и мастером своего дела, продемонстрировавший свою способность руководить тысячами других людей. Он получил это право, по его мнению, от Бога, и пусть кто-нибудь попытается отнять его у него! Он считал, что Новый курс пытается это делать, и он был готов, по своим словам, драться до последнего. Как далеко он мог зайти в этой борьбе, он, возможно, не думал. Но когда он прибыл в Париж, он не обнаружил никаких трудностей в ведении бизнеса с людьми, которые пошли так далеко, что организовали и финансировали тайное общество убийц. Если бы Ланни рассказал о том, что Кагуляры захватили братьев Росселли, редакторов итальянской антифашистской газеты Парижа, увезли их в лес и забили их до смерти, то Робби холодно ответил бы: "Ну, они напросились на это".

Обстоятельства сделали Робби при его собственном участии "торговцем смертью". Он начал продавать оружие, как только окончил Йельский университет, что было примерно сорок четыре года назад. Его мрачный старый отец пуританин снабдил его полным набором интеллектуальных и моральных защитных средств, подкрепленных многочисленными цитатами из Ветхого Завета. Робби забыл цитаты, но освоил методы продаж и заметно улучшил их. Теперь он был сбытовой машиной, и никогда не допускал мысли, что это не было самой высокой человеческой судьбой. Он называл это патриотизмом, здравым смыслом, природой жизни, которую создал не он и которую никто не мог изменить. Критику этого он отвергал с тихим презрением, которое превращалось в раздражение, если критика была слишком настойчива.

VI

Робби рассказал домашние новости, а потом выслушал, что там было в Бьенвеню. Там было не очень много. (Французский философ сказал: "Счастлив народ, чья история скучна^11".) Тогда без предисловий Робби начал рассказывать о целях этой поездки. Главная цель посетить Берлин и выяснить отношения с Германом Вильгельмом Герингом, рейхсминистром и рейхсмаршалом. Робби не удовлетворяли результаты сделки, которую он заключил с бароном-разбойником из прежних времён. Люди, которых Геринг послал в Ньюкасл, получали все, что было на заводе Бэдд-Эрлинг, а тем, кого Робби послал в Берлин, не позволяли видеть и знать то, что они хотели. Один из них сообщил Робби, что к нему был сделан подход с попыткой его купить. Всё было именно так, как ожидал Ланни. Об этом он предупреждал своего отца. Став теперь экспертом по искусству и приятелем толстяка маршала, его неблаговидные поступки он проигнорировал.

Робби сказал, что ему надоели нацисты. Они не играли по американским правилам. Он решил, что в долгосрочной перспективе отношения, которые он установил с бароном Шнейдером в Париже, скорее всего, окажутся более выгодными. Но ситуация была сложной, и Робби был готов выслушать данные, которые добыл его сын. Он внимательно слушал и задавал много вопросов. Шнейдер собирался производить самолеты Бэдд-Эрлинг в Чехословакии, и это означало, конечно, что в случае войны, Геринг получил бы как самолеты, так и завод. Робби это не беспокоило, поскольку он получил наличные деньги, и как бизнесмен, он должен был занять позицию, не имеющую ничего общего с ссорами Европы, и при которой не имело никакого значения, кто выиграет в следующей войне. Но если Германия добьётся успеха в преодолении линии Мажино, то Шнейдер будет "потерян", как клиент, и Робби мог бы пожелать сохранить свою дружбу с Der Dicke, независимо от того, насколько большим мошенником он был.

Ланни сказал, ну, если Германия вторгнется во Францию, то Англия, безусловно, должна вступиться, и в этом случае будет плотная блокада, и у Геринга могут возникнуть проблемы в получении самолетов Бэдд-Эрлинг, или с оплатой того, что он, возможно, уже был должен. Робби не любил англичан, так как они были слишком могущественными торговыми конкурентами, и их военные очень жесткими и чопорными. Но он согласился с замечанием Ланни, что британский флот будет тогда держать нацистов подальше от Лонг-Айленда.

Ланни утверждал, что в случае войны в Европе с участием Великобритании, Робби не придется беспокоиться, потому что это означало бы, что американское правительство будет вынуждено начать покупать самолеты для своей собственной защиты, и завод Бэдд-Эрлинг будет загружен полностью. Ответ Робби был: "Может быть и так, но у меня так мало веры в нашу военщину и в их способность предвидеть что-либо, так что я не буду ставить будущее нашего завода на них. Мне говорят прямо сейчас, что французское правительство достаточно напугано, и что я могу получить денежный заказ от них сразу. Если это так, то я буду в состоянии говорить начистоту с толстым Германом".

VII

Итак, это был план работ. Робби телеграфировал барону о своём приезде, и теперь Ланни позвонил секретарю и был приглашен вместе со своим отцом на ужин. Они достали свои вечерние костюмы и отдали их в утюжку. Так как шел дождь, они поехали на такси, чтобы Ланни не утруждался парковкой своего автомобиля. Они вошли в особняк, в котором в предыдущих случаях они встречали большую компанию. На этот раз не было никаких других гостей, и троих мужчин обслуживали дворецкий в торжественном облачении и лакей в ливрее.

Шарлю Просперу Эжену Шнейдеру было чуть больше семидесяти. Он был щеголем, элегантным, очень французским. Его, возможно, можно было принять за денди тому, кто не понимал этот народ. У него были тщательно подстриженные небольшие седые усы, и он говорил по-английски каким-то неестественным голосом. Но Робби хорошо знал его, и в нем никогда не ошибался. Он был человеком власти, одной из самых могущественных в мире. Он был тщательно подготовлен для этой роли своим отцом и дедом. Полученную семейную стальную и оружейную отрасль он расширил в империю. Он владел не просто огромными заводами в Ле Крезо, но и верфями и кабельным заводом в Гавре. Он контролировал еще большие заводы Шкода в Чехословакии. И вообще ему принадлежало или он контролировал около четырехсот предприятий тяжелой промышленности как дома, так и в различных частях Европы. Он был одним из ведущих умов Комите де Форж, реального правительства Франции.

Снаружи он был сама вежливость, спокойствие и обаяние. Но внутри одно беспокойство и напряжение, что для него было трудно скрыть в разговоре с друзьями из-за рубежа. Он с горечью оспаривал в судах действия, которые были приняты правительством Блюма по национализации Ле Крезо. Он ненавидел это так, что отгородил частную часть своего завода от той части, которая перешла в руки правительства, так что между ними не осталось никакой связи.

И иностранные дела беспокоили его еще больше, потому что его квалификация не позволяла ему управлять ни большевиками, ни нацистами, двумя злобными силами, которые возникли в его мире, вторая в результате первой, и каждая воюющая друг против друга. На протяжении более двух десятилетий барон и его соратники пытались подорвать империю Ленина и Сталина, но безуспешно. На протяжении более десяти лет они наблюдали подъем Гитлера, интересуясь, был ли это правильный ответ, попеременно испытывая надежду и страх, или даже одновременно, пытаясь составить свое мнение и, даже ссорясь между собой. Это был набор проблем, не имевших до сих пор аналогов в истории.

У Франции существовала одна самая старая проблема, которая была выражена в одном предложении проницательным старым Клемансо. Немцев было слишком много. Сорока миллионам французов противостояло восемьдесят миллионов наследственных врагов, если считать тех, которых Гитлер включил в свой Рейх или требовал взять под свою власть. У Франции был союзник, Великобритания, но Британия была морской державой, и не могла направить на континент армию, достаточно большую, чтобы хотя бы удержать баланс. В последний раз Франция была спасена своим союзником на востоке, но теперь этот союзник был поражён раком большевизма. Борьба внутри Франции была между левыми, которые заключили союз с красными, и правыми во главе с Комите де Форж, который хотел разрушить этот союз и дружить с Германией и присоединиться к ней, чтобы полностью уничтожить красных.

Такова была ситуация. Но теперь самые ужасные сомнения одолевали душу некоронованного оружейного короля Европы. Предположим, что он совершает ошибку! Предположим, что Гитлер откажется дружить с французскими королями стали! Предположим, что он был хуже, чем большевики, и откажется бороться с ними! Вот он, прожевав Чехословакию, планирует сжевать Польшу. И предположим, что он пришел к какому-то пониманию с большевиками. Где тогда будут Англия и Франция? Именно такого рода кошмар лишил сна барона Шнейдера из Шнейдер-Крезо, испещрил морщинами забот его лицо и угрожает ему язвенной болезнью желудка.

VIII

Что-то должно было быть сделано, объявил великий человек. Мобилизация армии в прошлом сентябре перед Мюнхенским урегулированием с Гитлером стоила Франции восемь миллиардов франков. Их необходимо собрать в виде налогов. А откуда? Профсоюзы восставали против роста стоимости жизни, а также против отмены сорокачасовой рабочей недели. В авиационной промышленности проходили отчаянные стачки, а там Франция была наиболее необходима лояльность и эффективность. Барон и его друзья требовали "сильного" правительства, которое не потерпит никаких глупостей. Премьер Даладье получил от Палаты право на управление "по указу". Он разогнал стачки, мобилизовав бастующих. В результате профсоюзы были доведены до бешенства и прибегли к саботажу, к своего рода тупой и медленной гражданской войне, шедшей все время. Внутренние враги грызли сердце Франции, в то время, как ее внешние враги угрожали ее жизни.

Барон не раскрыл бы никому эти мучения, за исключением своих близких. Но эти гости прибыли из счастливой земли из-за океана, которая сумела сохранить немного преуспевания старого времени. Возможно, они могли увидеть проблему свежими глазами и пролить свет на неё. Que faire, que faire? Робби Бэдд должен был сказать ему, что у него дома дела были не такими радужными. Там была злая штука под названием Новый курс, и страна в настоящее время переживала кризис и, возможно, еще одну панику. Единственное преимущество Америки заключалась в том, что между ней и любым возможным противником лежал великий океан.

Оружейный король Европы рассказал новости, которые не попали в американскую прессу, по крайней мере, в такой форме, которая привлекла бы к себе внимание Робби Бэдда. Муссолини требовал часть Французской Северной Африки, что на самом деле означало угрозу её захвата. "Это неблагодарный негодяй!" – воскликнул барон. – "Мы правые дали ему деньги, помогая ему придти к власти и боролись за него, поддерживали его в течение семнадцати лет, мы поддержали его претензии на Абиссинию, мы позволяем ему действовать в Испании, а теперь он лезет на нас! Он хочет иметь собственный 'Мюнхен' за счет la patrie!"

Неблагодарность с сердцем из кремня!12 Робби Бэдд испытал такое, хотя и не в таком космическом масштабе. Он выразил сочувствие, так тепло, что француз ответил, доверив ему ещё один секрет. Он планирует начать строительство большого оружейного завода в Канаде. Свергнутый монарх артиллерии и танков, возможно, хотел иметь у себя, по крайней мере, одно княжество!

"Существует, как вы, несомненно, знаете, мсьё Бэдд, небольшой анклав Франции в этой огромной стране. Его народ по-прежнему лоялен католической вере и не развращен цинизмом и извращениями своей несчастной родины. Уже не возможно предугадать, что ждет мою страны впереди, но я уверен, что ни один враг не сможет добраться до завода в Сореле, Квебек. Вы согласны со мной, мсье? "

Робби сказал: "Вы можете рассчитывать на то, что мы сами сможем защитить его, если возникнет угроза".

IX

Мысли барона Шнейдер разбегались, но к одной он постоянно возвращался. Франция должна иметь больше самолетов. На этот момент, он сказал, у неё было около шестнадцати сотен самолетов первой линии, в то время как в Германии их было в три раза больше. Робби Бэдд подтвердил это. В течение нынешнего 1939 года, барон продолжил, Франция построит около двадцати пяти сотен боевых самолетов всех типов – "и снова Германия будет бить нас три к одному. Не так ли?"

"По моей информации в этом году Геринг планирует производить от девятисот до тысячи самолетов каждый месяц". – Робби не нарушал никаких тайн, когда он сказал это, потому что знал, что толстый маршал надеялся получить то, что он хотел, устрашив своих врагов.

– "Eh, bien? Мы должны иметь больше без задержки, а это означает американские самолеты". Робби знал, что это означало Бэдд-Эрлинги. Оружейный король убедился, что у Робби был самый быстрый одноместный истребитель в мире, и с некоторыми изменениями он может удовлетворить французские требования.

"Что вы можете сделать для нас, мсьё Бэдд?" – Они поговорили о календарном плане работ, а затем хозяин сказал: "Я провёл небольшую кампанию и хочу, чтобы вы встретились с некоторыми из моих друзей". Через три дня в этом дворце состоится ужин, мальчишник, такой же, как тот, который Шнейдер устроил для Ланни год назад. Придут те же самые люди встретить отца и сына: Франсуа де Вендель, сенатор Франции и глава крупного горного треста. Макс Давид-Вейль, представляющий наиболее мощную банковскую группу во Франции. Рене Дюшмен из химического треста. Эрнест Мерсье, электрический магнат и так далее. Радикалы любят говорить, что Францией управляли две сотни семей, но Робби знал, что ни одна страна в мире никогда не управлялась таким количеством народа. Всегда было несколько человек, кому доверяли другие, и кто имел последнее слово. Это были люди, которые подписывали документы или произносили слова и направляли французскую промышленность двигаться в том или ином направлении. И Шарль Проспер Эжен Шнейдер во многих отношениях был самым могущественным из всех. Он предложил им встретиться с американским промышленником, солидным и основательным, как они сами, и еще проницательным человеком, который предвидел, что будет и подготовился к этому, а теперь в этом кризисе он мог бы переломить ход истории и сохранить Марианну от судьбы хуже, чем смерть.

X

Робби понимал, что для него это важное событие. И, наверное, наиболее важное из всех его событий последних лет. Оно может означать не только большой заказ на самолеты, но и новое расширение, свежий капитал. Эти люди имели золото, все золото Банка Франции, хранящееся в самом удивительном хранилище в мире, под тротуарами Парижа. Конечно, эти люди этим золотом не владели. Но они могли заставить его израсходовать политиков, чья карьера финансировалась ими и чье будущее они определяли. Если Робби действительно удалось напугать их. А он был экспертом по запугиванию, имея опыт сорока четырёх лет, То при этом трудно догадаться, что может выйти из этого. Заводы Бэдд-Эрлинг в Квебеке, в Северной Африке или даже в самой Франции?

Впервые с момента паники на Уолл-стрите десять лет назад, Ланни увидел, что его отец нервничал. Робби хотел поговорить об этом ужине и обо всех, кто собирался быть там. Он встречал некоторых из них, и в старые времена имел дело с ними. Но другие, на что они были похожи, и какие вопросы они задают? Робби послал за финансовым справочником и увидел впечатляющие списки директорских наименований и их связей. Захотят ли они посмотреть документы, или они отложат деловую встречу на потом? Понимают ли они по-английски? Робби нерегулярно говорил на деловом французском две трети своей жизни, и как-то обходился, но знал, что его произношение было далеко от совершенства, а ему хотелось звучать, как его сын.

Когда Робби захотел узнать об их личностях, Ланни сказал: "Не беспокойся об этом, там так много осложнений, что в них не разберёшься. Во Франция помнят дольше, чем даже в Новой Англии, например, де Вендель смотрит на Шнейдера свысока, потому что предок Шнейдера служил у них сотрудником, а потом ушел и создал конкурентный бизнес". Когда Робби спросил, о чём они хотели бы знать, то беспечный сын улыбнулся и ответил: "Не волнуйся, они тебе скажут. Они схватили меня и допрашивали, как будто я был в допросной камере по делу об убийстве".

"Не рассказывай им слишком много", – предостерег отец, зная, что его мальчик, так он по-прежнему думал о нем, владел, что называется, "шармом" и вовсю пользовался им.

"Упаси господь!" – ответил мальчик. – "Я не скажу ни слова, пока меня не спросят. Но не удивляйся, если они захотят знать о Гитлере больше, чем о Бэдд-Эрлинг".

XI

Вот здесь сидели правители современной Франции в столовой с гобеленами пяти вековой давности, изображающими крестовые походы. За столом уселись близко, так что дюжине мужчин можно было разговаривать, не напрягаясь. Согласно французскому обычаю хозяин сидел в середине, а не во главе. Робби, в качестве почетного гостя, сидел справа от него и Ланни на его левой стороне. Чтобы не задеть ничьих чувств, остальные были ранжированы по старшинству, самым молодым достались места наименьшего достоинства, au bout de la table. Некоторые из них были старыми, частично лысыми, с белыми волосами и тщательно подстриженными бородами или усами. Другие были образчиками современных должностных лиц в пенсне, и один с моноклем. Все выглядели официально педантично с быстрой реакцией, всё на французский манер. В свое время все они прошли военную подготовку, и никто из них не разваливался в своем кресле и не вел себя чересчур свободно, как американцы на обеде, где не было дам. Некоторые носили розетку Офицера Почетного Легиона, крошечный маленький красный значок, не больше ногтя, который вряд ли можно заметить, если не знать, что он значит в этой земле древней культуры.

Им подавали элегантную еду на блюдах из чистого золота. На каждом месте стояло несколько сияющих хрустальных бокалов, и слуги в бархатных штанах и в розовых плюшевых ливреях постоянно наполняли их правильным вином в соответствии с подаваемыми кушаньями. Когда еда была закончена, и эти люди ушли, хозяин встал и коротко сказал, что он предложил им встретиться с американским деловым партнером, проницательным человеком, который предвидел, что произойдёт в мире, и готовился к этому – "quelque chose que nous Français, helas, ne pouvons pas dire". Он говорил по-французски, что было сигналом для Робби сделать то же самое.

Гость стал вставать, но хозяин предложил, чтобы все говорили со своих мест, и, таким образом, сделать разговор менее формальным. Это было облегчением для Робби, кто чувствовал себя достаточно непросто. Но вскоре он разошёлся. В конце концов, он должен был сказать им то, что говорил тысячу раз в течение своей жизни. Он упомянул Оружейные заводы Бэдд, которые основала его семья, которые он около тридцати пяти лет представлял в Европе. Он рассказал, как, предвидя, что будущие войны будут вестись в воздухе, поставил себе целью построить завод на реке Ньюкасл, чуть выше территории, занимаемые Оружейными заводами Бэдд. Это было исключительно выгодное расположение, у входа в Лонг-Айленд и у оборонительных сооружений Нью-Йорка, таких мощных, какими их могло сделать только американское мастерство. Он описал транспортные пути, железнодорожные и водные по реке Гудзон и множеству каналов. Он рассказал о юном гении, которого он субсидировал и обучил, и о двигателе Тайфун, который до сих пор даёт больше лошадиных сил на единицу веса, чем любой двигатель в мире, хотя, конечно, их соперники сильно стараются их догнать, в том числе и французы. Очень тактично для докладчика из-за рубежа.

Робби рассказал о сегодняшнем объёме производства своего завода, а также рекордах, достигнутых истребителем Бэдд-Эрлинг р11. Он упомянул о своих попытках заинтересовать британские и французские авиационные власти, но они оказались очень медлительными, и ему пришлось признаться, что американцы были такими же. Робби был бизнесменом, и занял позицию, обслуживать первым того, кто первым пришел. Генерал Геринг, тогда он был в этом чине, сделал ему выгодное предложение для совместного использования производственных секретов. Это соглашение проработало в течение двух лет, и любая из сторон имела право выхода из соглашения. Будет ли соглашение действовать по-прежнему, зависит отчасти от того, что предложит маршал Геринг, теперь он был в этом чине, а отчасти от того, насколько будут заинтересованы французы в сотрудничестве с организацией Бэдд-Эрлинг.

Робби изложил все это кратко, как советовал его сын. Так как французы были очень самолюбивы, он не пытался говорить им о европейской ситуации или опасности, стоящей перед Францией. "Пусть они спросят твоё мнение, если захотят", – рекомендовал Ланни. Поэтому отец ограничился тем, что сказал, что он имел удовольствие очень хорошо знать главу немецкого Люфтваффе, и ему показали всю базу Кладов и другие секретные базы. То, что он видел, убедило его, так же, как убедило полковника Линдберга, что Германия была исключительно сильна в воздухе. Он свободно говорил об этом с разрешения Геринга. Германия не имела никаких секретов, как об этом объявил Рейхсмаршал.

Робби слегка улыбнулся, когда говорил это. А его слушатели улыбнулись еще более открыто. "Германия хочет мира", – добавил он, – "Во всяком случае, это то, что маршал уверял меня. Он хочет, чтобы другие страны уважали силу Германии и уступали ей то, что она считает, принадлежит ей по праву".

XII

Докладчик остановился. Хозяин поблагодарил его и спросил: "Нам всем хотелось бы знать, что считает Германия, принадлежит ей по праву?"

"Это политический вопрос", – уклонился Робби – "он вне моей компетенции бизнесмена. Гитлер говорил в своих многочисленных выступлениях о том, что он хочет".

"Да", – вступил в разговор сенатор де Вендель. – "Но он имеет в виду то, что он говорит? Он сказал нам: 'Я не хочу никаких чехов'. но теперь начинает казаться, что он хочет Прагу".

"Ну", – ответил американец, – "по-видимому, он имел в виду ответить действием, и тогда мы оба узнаем". Мужчины за столом засмеялись, но в их смехе не слышалось веселья. "Я никогда не встречался с герром Гитлером", – добавил Робби, – "но мой сын хорошо его знает".

Так компания обернулась к этому сыну, выросшему во Франции, ведшему себя правильно, давая своему родителю вести разговор. "Вы встречались с Гитлером после того, как вы в последний раз говорили с нами?" – спросил Мерсье, который контролировал большую часть электроэнергии своей страны.

Ланни ответил, что был в Мюнхене во время Пакта четырех держав в сентябре прошлого года и вскоре после этого имел беседу с фюрером в Коричневом доме. Фюрер казался очень веселым и довольным урегулированием. Он весьма высоко отзывался о красноречивом заявлении Чемберлена о мире. Он называл себя человеком мира.

– И вы считаете, что он имел в виду ограничить свои требования возвращением Рейху тех территорий, где проживают более пятидесяти процентов немцев?

"Я хотел бы дать вам тот ответ, который порадовал бы вас", – ответил Ланни. – "Но я узнал, что герр Гитлер является человеком настроения. Я бы сказал, что он имеет в виду то, что говорит, когда он говорит это. Но позже возникает какое-то новое обстоятельство, и он думает что-то другое". Это был ответ человека, который понимает, что его слова повторят, и который планировал в скором времени поехать в Германию.

Началось обсуждение, в котором все высказывали свое мнение, и Ланни слушал с большим вниманием, переводя глаза от одного выступающего к другому, и думая свою собственную думу с неортодоксальными мыслями. Это были люди денег, хозяева жизни Франции. Они говорили рабочим, где жить и какую работу выполнять. Они говорили редакторам, что печатать, и, таким образом, доносили французской публике, во что верить. Они говорили политикам, как голосовать, а это означало, указывать полиции, кого арестовывать, и солдатам в кого стрелять. Они устроили экономическую жизнь страны так, что нельзя купить заколку на платье жены или гвоздь для подковы лошади, не платя им дань. Здесь сидели они, наслаждаясь своими деньгами, насколько это было возможно. Им надо было постоянно думать, как защитить их и увеличить их. Две проблемы, которые были в основном одинаковы. Так как для того, чтобы удержать деньги, необходимо иметь их больше, чем у того парня, который старается их отнять.

Поэтому они были здесь, пытаясь выяснить, как получить больше денег, чем денежные воротилы Германии, которые превращают свои деньги в инструменты войны с целью подчинить себе денежных воротил Франции и лишить их денег. По крайней мере, это было то, чего боялись французы, и поэтому они собрались по зову своего денежного руководителя. Они действительно не могли думать ни о чем другом, потому что они были людьми денег. Деньги сделали их, и деньги держали их там, где они были. Деньги делали все возможным, а отсутствие денег делало все невозможным. С их деньгами все они были всемогущи, и без их денег они будут несчастны. Старые полубольные изгои, униженные и никому не нужные. Все, кто был рядом с ними, все, с кем они имели дело, думали об их деньгах и хотели что-то от них. Как может кто-нибудь думать о чем-то, кроме денег в таком мире денег?

У Ланни, наблюдавшего за ними и слушавшего их выступления, возникали старые вопросы: "Они глупы? Они безнравственные люди?" И, как всегда, ответ зависел от стандартов суждения. Они были тем, какими их сделал этот мир. Они были частью целой эпохи, этапом цивилизации. Системы, которую они называли бизнесом и которую Ланни называл капитализмом. Они имели одно и то же присловье, что и американцы: "Les affaires sont les affaires" бизнес есть бизнес. Но если говорить так, то нужно отбросить моральные соображения в сторону, как не имеющие значения. Человеческое братство и отцовство Бога были праздными мечтами. Свобода, равенство и братство были приманкой, чтобы поймать голоса. Единственный вопрос был, сколько стоит? Поэт Расин писал: ""Point d'argent, point de Suisse!" Нет денег, нет швейцарцев, имея в виду швейцарскую гвардию. Солдат можно было нанять, и если хочешь защитить свою жизнь, то плати стоимость плюс прибыль.

Так обстояли дела на этом ужине. Эта элегантность, это сложное наследственное достоинство, эта освящённая временем, постоянно проявляемая любезность, все это было ширмой. Эти люди сюда пришли не для дружбы, не для хорошего ужина, не за красивые глаза Робби. Они пришли, потому что Робби владел самой смертоносной машиной для убийства в мире, самой высоко летающей и самой быстрой. Сам Робби никогда не убивал никого в своей жизни. И вероятно, что эти французские господа никогда не делали этого. Они были членами "двухсот семей", правителями Франции, которые убивали, подписывая бумаги, и говоря по телефону, а также задавая вопросы и выражая мнения за сигарами, кофе и ликерами. Они не убивали в розницу, только оптом, и предпочтительно миллионами. На их руки не капала кровь, а на их совести не было даже вины. Они убивали по закону, вежливо и с достоинством. Если кто-то назвал бы их глупыми, то они знали бы, что человек был невоспитан, и если кто-то назвал бы их безнравственными, то они знали бы, что он был опасным большевиком.

"Оказалось, что мы должны обязательно иметь самолеты". – Так Шнейдер подвел итог дискуссии. "Мы не можем быть уверены, будем ли мы использовать их против Германии или против России, но в любом случае, желательно их иметь". – Он сказал это с улыбкой, но это был действительно очень серьезный вопрос, правители Франции не могли составить свое мнение, кого они выбрали врагом.

XIII

Кто-то, должно быть, дал команду, ибо события стали происходить сразу же после этого ужина. Президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был приглашен на конференцию с Ги ля Шамбром, новым министром авиации. Просто еще одним политиком, по мнению Робби, он ничего не знал, а только контролировал голоса в Палате депутатов. Так делались дела во Франции. Кабинет менялся каждый год или около того, большая перетасовка, и каждый должен был знать всё, а в результате никто ничего не знал. В какой бы стране Робби Бэдд не был, он мог бы рассчитывать на дискуссию с политиками.

Но в министерстве были подчиненные, знавшие свое дело, и прибыли армейские офицеры, знавшие больше, чем даже Робби. Также пришло приглашение для отца и сына в американское посольство, через дорогу от отеля. Посол хотел видеть их по срочному делу. Он был старым другом Ланни. У них были одни и те же идеи и идеалы в дни мирной конференции двадцать лет назад. Уильям Буллит, богатый филадельфиец, недавно был послом в Стране Советов, и возненавидел её всем сердцем. Теперь, как посол во Франции, он пылко работал против франко-русского союза.

Почему всё внезапно изменилось? У Ланни не было никакой возможности спросить его. Все, что он узнал, было, "Билл" хотел, чтобы Франция получила американские самолеты, и сделает всё возможное, чтобы добиться этого. Он узнал, что у Бэдд-Эрлинга был контракт на производство самолетов для американской армии, и в настоящее время Армия получает их. Он хотел согласия Робби поставить этот вопрос перед президентом Рузвельтом и получить от Армии эти самолеты для французов. Он даже хотел, чтобы Робби забрал самолеты из Армии и внес в них изменения, которые требовали французы. Захочет ли Робби отправить пилотов испытателей во Францию, и инженеров, чтобы обсудить эти вопросы?

"Я согласен", – сказал президент Бэдд-Эрлинг, – "если они оплатят расходы". Он сел на трансатлантический телефону и приказал двум своим лучшим специалистам прибыть вместе с секретарем, который знал бы французский язык.

Им повезло сесть на быстрый пароход, самолет встретил их в Шербуре. Такси доставило их в Крийон, и они пошли работать даже не имея времени умыться.

В гостиницу приходили различного рода чиновники. Они занимали у Робби весь день, а социальные обязанности отбирали у него ночное время. Это было, как будто кто-то сказал: "Этот американец очень важен, и его и его сына необходимо отнять у немцев". Приглашения приходили больше, чем Робби мог их принять. Когда он ворчал, а его сын улыбался и говорил: "La patrie est en danger" – боевой клич старой французской революции.

XIV

Во Франции женщины не голосовали, они интриговали. Этим искусством они владели несколько сотен лет, и все эти годы они совершенствовались. Они знали, как льстить и обхаживать, искать благосклонность и предоставлять её. Они умели выведывать секреты, а также делать тонкие намеки, а при случае угрожать. Они могли найти слабые места и играть на них, устроить скандал и повторить его деликатной инсинуацией, возможно, даже её выдумать. Они понимали мужчин, и как получить то, что они хотели от них. Как только какой-нибудь пылкий молодой человек из народа наберёт голоса и достигнет политической власти, то к нему придёт изысканная знатная леди, готовая пристать к нему и руководить его карьерой. Из-за этого она получит славу и возбуждение от власти, возьмёт верх над соперниками, которые, возможно, в прошлом ее оскорбляли. Между прочим, это была служба своему классу, способ сохранения французского консервативного правительства, сохранения стабильной политики.

Американский производитель самолетов и его сын были приглашены на soirée в дом богатой маркизы де Крюссоль, красивой голубоглазой молодой дочери семьи, сделавшей состояние на консервировании сардин, и жены французского аристократа. Ланни, знавшей всё, сказал, что они не должны пропустить это, так как здесь они, вероятно, встретятся с премьером Франции. И они не пропустили и пришли. Эдуард Даладье был человеком из народа, сыном пекаря, начавшим карьеру скромным учителем лицея. В политике он начинал радикальным социалистом, что во Франции означало либерализм и антиклерикализм старой традиции. В настоящее время на шестом десятке он был полноватым, грузным политиком, который узнал, что в общественной жизни своей страны было мало чести и доброй воли. Вместо того, чтобы кричать об égalité, он пытался сохранить свой кабинет, выяснив, как поддержать интересы большого бизнеса Франции. Он был благонамеренным человеком, но благоговеющим только перед богатыми и аристократами и страдающим нерешительностью, общей болезнью в своей стране на данный момент.

У него всё походило на капитана корабля в шторм, гнавший его в сторону скал. Капитан должен знать, что делать, но он не знает, и все от первого помощника до юнги кричат ему в уши. А чьим советом он должен воспользоваться? Даладье выслушал умиротворителей и уехал в Мюнхен и подписал документ Гитлера. Вернувшись домой, он нашел огромную толпу в аэропорту Ле Бурже и ожидал, что его затопчут, но они отнесли его на своих плечах к Триумфальной арке. Он думал, что все успокоится. Но, увы, спустя четыре месяца эти лавры увяли, и каждый оскорблял его. В его кабинете шла война между категоричными, твердолобыми мюнхенцами, и теми, кто хотел ехать на двух лошадях сразу, дружить с Гитлером и сохранить русский альянс, который мог понадобиться позже. Никто не ожидал большой лояльности во французском кабинете, ибо все его члены знали, что это было временным делом, и полдюжины надеялись занять место своего шефа. Так же происходило и в социальной жизни. Лицемерные друзья роились в доме его amie, ели его еду и пили его вино, выбирая случай свергнуть его и вцепиться в его политическую глотку. Вот так это было. А Робби и его сын встретили Бонне, министра иностранных дел, длинноносого с широко раскрытыми глазами, с его прогерманской женой. Эррио с очаровательной молодой актрисой из Комеди-Франсез. И Поля Рейно, министра финансов и неутомимого маленького интригана против Даладье, его начальника. Ланни сообщил, что у Рейно был шанс получить должность премьер-министра, так что было необходимо сделать что-то приятное ему и его amie, мадам де Партес. Нервная, впечатлительная, с глубоко сидящими глазами, она была каждой бочке политической затычкой, реакционеркой и другом всех мюнхенцев. Робби лучше поладил с ней, говоря, не то, чтобы он хотел бы помочь la patrie, а что он пытается заработать деньги как предприниматель, и что он не забудет наградить тех, кто ему помогал.

Но у этой роли также были недостатки. Франция была бедной, а ее налогоплательщики выполняли свои обязанности с большой неохотой, по отзывам всех политиков, которые должны были так говорить в целях сохранения своих политических жизней. Действительно это было сомнительным делом, чтобы тратить большие суммы за рубежом, предоставляя работу жителям в Коннектикуте, которую работники во Франции были в состоянии и готовы выполнять. А спешка при покупке самолетов была признанием, что кто-то проявил небрежность. А кто хотел взять на себя это бремя? На приемах и ужинах с посетителями из-за рубежа все будут вежливы, но будет большой процент желающих, чтобы они вернулись туда, откуда они прибыли, или прямо к чёрту.

Такая обстановка требовала понимания и такта, и в ней Робби была необходима неустанная помощь своего сына. Ланни, похоже, кроме этого было нечего делать, и он был настолько полезным, что Робби настоял на оплате его счетов компанией. Ланни знал большинство вовлеченных личностей. А если он не знал, то умел это выяснить. Он внимательно слушал все, что было сказано, и если задавал вопросы, то только для того, чтобы помочь Робби разобраться до конца в каком-то важном деле. Только изредка, когда отец был поглощен техническими вопросами, планами и спецификациями и ценами, Ланни запирался в своей комнате и ничего не говорил о том, что там делает. В Вашингтон Большому боссу будет напечатан и отправлен ещё один доклад.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Предвестники нависшей угрозы

13

I

"GAY PAREE" (Весёлый Париж) уже никогда не будет таким. Люди, имевшие деньги, казалось, не видели у них конца, и тратили их так, как если бы они боялись, что у них не хватит времени их потратить. На модных торговых улицах сразу за отелем Крийон элегантные дамы выходили из своих лимузинов, чтобы осмотреть драгоценности, меха и предметы роскоши, которые были привезены со всех уголков мира, чтобы искусить их воображение. Шляпники, портные осматривали их, обсуждали их "стати" и шептали советы, как усилить их прелести. Предыдущим летом король и королева Англии были с государственным визитом в городе. Королева меняла свои одежды три раза в день, и все, что она носила, было сфотографировано и поминутно изучено. Так что теперь в одежде был "английский тренд". Все дамы просили быть одетыми à l'anglaise. "Но, конечно же", – бормотали кутюрье, – "Все моды пришли отсюда, они все принципиально французские". Для того, чтобы стать одной из "десяти лучше одетых дам", не надо ехать в Лондон для ансамбля!

По вечерам блестящие лимузины выстраивались перед особняками, где две сотни семей давали приёмы и развлекали друг друга. А в окрестных театрах, шикарных ресторанах и ночных клубах шампанское лилось рекою. На сценах можно было увидеть сотни молодых женщин, с кожей, окрашенной во все цвета радуги, танцующих danse du ventre или что-то ещё, что могло возбудить пресыщенных стариков, толпящихся у рампы. Французы скажут, что такие развлечения были только для туристов, и что парижане не посещают их. И, возможно, что читатели газет могли бы найти это забавным, если кто-либо взял на себя труд устроить перепись.

Роскошный город удовольствий был окружён пригородами со старыми и новыми заводами, где рабочие ютились в переполненных пятиэтажных многоквартирных домах, стандартных для городов на всех пяти континентах. Снова наступали тяжелые времена. Массы были отданы на милость экономических сил, которые они лишь смутно понимали. Они жили в условиях нищеты и неуверенности, а их недовольство переходило в ненависть к их хозяевам, чей образ жизни демонстрировался в витринах, в газетах и на экране кинотеатров. Великая мировая столица моды был адом классовых антагонизмов. Рабочие видели в богатых погонщиков рабов с бичами, в то время как для богатых рабочие были дикими зверями в клетках. Где запоры сделаны не из стали, а из законов и установлений, которые теперь оказались на грани разрушения.

Ланни ходил по улицам этого древнего города, в одних местах настолько великолепных и так и в других в такой же степени гнетущих. Город был одним из его домов с детства. В его зданиях и памятниках он читал историю тысячи лет, в то время как другие места будили его воспоминания о приключениях с юности. Он знал, что Париж был осажден и оккупирован более чем один раз, что он был ареной революций и гражданских войн, но всегда ему удавалось выжить. Несомненно, что он переживёт все бедствия, которые были у него впереди. Но, зачем страдания, бесполезная трата жизненных сил! Страдания бедных, которые не играли никакой роли в славе завоевателей, в коррупции политиков, в вине предателей, но кто будет платить своей кровью и слезами на промахи и преступления!

Этот светский человек, кого в юности называли плейбоем, и кто до сих пор был одет и вел себя, как плейбой, остановился перед одним из киосков и обозревал на прилавке книги, газеты и журналы. Его сердце обливалось кровью и приходило неописуемое горе при взгляде на безумие, глупость, растрату человеческих усилий, которое было воплощено на прилавке! Ему не нужно платить ни гроша, чтобы оценить это. Ему даже не нужно читать заголовки. Названия газет рассказали ему всё. Эта пара, самые респектабельные газеты находились под контролем барона Шнейдера и его Комите де Форж. Они финансировали Огненные кресты, а затем, более тайно Кагуляров. Несколько газет были на содержании у нацистов и публиковали материалы, поставляемые им немецким министром пропаганды и народного просвещения. Эта газета представляла упадочных и довольно глупых роялистов, а другая была органом беспощадных "Королевских молодчиков". А здесь была газета Пьера Лаваля, предателя друзей народа, и как такой мерзкий человек мог появиться во французской общественной жизни. Рядом с ней, орган коммунистов, следующий партийной линии, которую не так легко предвидеть. Жалкой казалась газета Леона Блюма, старого друга, которого Ланни больше не осмеливался посещать. Он оставался еще вице-премьером, но с минимальным количеством власти, требуя защиты того, что осталось от Чехословацкой республики, и публично признавая свою грубую ошибку, не сумев защитить Испанию.

II

Через эти темные джунгли французской общественной жизни пробирались нацистские охотники, вооруженные самым смертоносным из всех видов оружия, золотом. Казалось, что они имеют его в неограниченных количествах. Аристократические и элегантные агенты покупали издателей газет, политиков, светских дам, влияние которых ценилось в гостиных. Вращавшиеся в менее высоких кругах, но не менее хорошо обученные агенты под сотней разных прикрытий сводили знакомство с клерками в военных учреждениях, работниками оборонных заводов, теми, кто имел доступ к секретам, которые могли бы быть полезными для страны, готовящейся напасть на своих соседей.

Тот факт, что нацисты так готовились, и что их бизнесмены, коммивояжеры, ученые, студенты, художники, туристы, работали на десятки правительственных учреждений, эти факты были известны всем, кто хотел их знать. Но эти обвинения утонули в общем шуме французской журналистики, французской политики, французской интеллектуальной жизни, в которой слова фашист и нацист, коммунист и большевик стали не больше, чем ругательством, и никто больше не воспринимал их буквально. Назвав своего противника cochon, никто не думал, что он хрюкает и ест из корыта, а назвав его chien, никто не думал, что он бегал на четырех лапах и поднимал одну из них в общественных местах. Это только означало, что он мешался и его ненавидели.

На одном ультра-светском soirée Ланни и его отец столкнулись с Куртом Мейснером. Робби довольно долго не встречался с ним, и теперь обрадовался встрече, продемонстрировав это. Музыка высоколобых ничего не значила для производителя самолетов, но другие люди восхищались ею, и Робби восхищался Куртом, как человеком, который выбрал себе дело и добился в нём успеха. Достойный и самодостаточный человек, а не длинноволосый и жирный гений. Тот факт, что Курт был секретным агентом германского генерального штаба в Париже во время мирной конференции, не беспокоил Робби. Он об этом не знал, пока все не закончилось, а потом он подумал, что это была хорошая шутка. Тот факт, что Курт сейчас играет ту же роль, и играет её в течение нескольких лет, должен был беспокоить только французов, если они считают это нужным. Робби знал, что все страны Европы шпионили друг за другом, он и сам нанимал множество секретных агентов.

Знал ли Курт, что Робби теперь собирается поставлять французам самолеты? Конечно, его делом было знать, а он был эффективным работником. Он поймет, что бизнесмен янки здесь, чтобы заработать деньги. Робби не претендовал на что-нибудь другое и хотел бы вести дело только на этой основе. Если рейхсмаршал Геринг хотел бы самолеты, то он предложил бы более высокую цену, а если он этого не сделал, это означало, что он дома делает достаточное количество самолетов и по качеству лучше. Что касается Ланни, он будет сопровождать своего отца, принимая вещи легко, как всегда. Курт будет относиться сердечно и к отцу и к сыну, потому что они были источниками информации и имели важные связи. Оба рейхсмаршал и фюрер открыто выражали симпатию к Ланни, и это было необычно. Это должно означать, что они от него что-то получают, вероятно, информацию о Великобритании и Франции.

Поэтому длинное серьёзное прусское лицо Курта просияло приветственной улыбкой. Он спросил о Бьенвеню, и о Бьюти Бэдд, чьим любовником он был на протяжении многих лет. Он достойно относился к этому факту, он был бесконечно благодарен женщине, которая научила его многому и на самом деле спасла ему жизнь. Он спросил о Марселине, которую он помогал воспитывать. Да, он слышал об ее успехе как танцовщицы, но многие его обязанности не оставили ему свободного времени, чтобы увидеть ее. Он был дома на Рождество и рассказал новости о Штубендорфе. К настоящему времени у него было шесть малышей в семье. Старшие еще помнят Ланни Бэдда и спрашивали о нем, хотя они не виделись длительное время. Старший брат Курта, генерал, теперь квартировал недалеко от Берлина, и Бэддам надо обязательно увидеть его при этой поездке в Германию.

III

В ходе вечера хозяйка попросила Курта сыграть им, и он сыграл. Он играл с чувством собственного достоинства и страстью свои собственные композиции, которыми бурно восхищался в последние годы Ланни. Теперь Ланни решил, что они были в основном "вторичными". Они были отголосками немецких классиков, которых эти двое знали наизусть. Но нужно было хорошо знать немецкую музыку, чтобы так судить, и лишь немногие в этой светской аудитории могли так сделать. Курт продвинул несколько своих композиций и играл их с несколькими симфоническими оркестрами Парижа, необычная честь. Для своих друзей он счетов не выставлял, и это было в порядке вежливой взятке хозяйке, что служило причиной, почему его постоянно приглашали.

Так он знал всех ключевых фигур не только в музыкальном и театральном мире, но и тех, кто управлял Францией, элегантных богатых и высокомерных дам, которые создают социальную атмосферу и могут изменить ход событий, выражая мнение своим мужьям или любовникам. Знаменитый немецкий Komponist будет учить этих дам уважать немецкую музыку. А потом он скажет им в своей серьёзный и помпезной манере: "Наши две страны являются истоками европейской культуры и её хранителями, почему мы не можем объединиться и защитить наше общее наследие. Мне было поручено передать это послание нашим друзьям здесь во Франции. Наш фюрер говорил мне в сто раз: 'Скажи им, что я уважаю французскую культуру как и свою собственную, и что я ничего больше в мире не желаю, как полного и постоянного мира и дружбы с Францией' ".

Ничто не могло быть более впечатляющим. Если случалось, что Ланни Бэдд был рядом, то Курт обращался к нему и говорил: "Вы тоже слышали, как он говорил это. Скажите, разве это не так?"

Ланни отвечал: "Это то, что он говорит постоянно". Ланни не нравилось говорить что-нибудь, что помогало нацистам, но это была его роль, и он должен был её играть. Он выразил свое беспокойство по этому поводу президенту Соединенных Штатов, и ему было сказано: "Информация, которую вы приносите, стоит цену, которую вы за неё должны заплатить".

IV

Дядя Джесс Блэклесс, уроженец Новой Англии, но теперь гражданин Французской Республики и член её Палаты депутатов. Он не ел с пиршественных столов богатых и не появлялся на их вечерах. Он по-прежнему жил в скромном многоквартирном доме на Монмартре, и не имел элегантной amie, а только свою жену, преданного партийного работника. В прежние времена Ланни мог прикусить их хлеб и сыр и хлебнуть их дешевого вина, но в последние годы он должен был быть осторожным. Он не мог себе позволить, чтобы его друзья реакционеры узнали, что он связан с одним из самых оголтелых "красных" во Франции. Кроме того, это обеспокоило бы его отца. Робби не решился бы запретить взрослому человеку посещать старшего брата своей матери, но эта мысль постоянно тревожила бы его, и, возможно, в его шляпе стал жужжать рой пчел. Так что пусть пчелы спят.

Париж был полон картин всякого рода, новых и старых, хороших и плохих. И это давало Ланни предлог. Он мог сказать: "Мне надо посмотреть картины". Он пешком дошёл до самых дорогих дилеров рядом с отелем. После осмотра он позвонил своему красному дяде, назначил встречу и забрал его на улице. Потом поездка по дорогам, где нельзя встретить богатых и известных. Их никто не заметит и не подслушает. Джесс принимал как должное, что его племянник собирал информацию для своего испанского друга Рауля и его английского друга Рика, оба социалиста. Как член Коммунистическая партии Джесс с социалистами не дружил, но не с Ланни. Они подшучивали друг над другом, и любой спор Ланни обращал в шутку. Они обменивались информацией, были откровенны друг с другом и наслаждались обществом друг друга.

Дядя Джесс был лыс с тех пор, как Ланни помнил его. Теперь он был стариком, худым и морщинистым, но все еще бодрым, полным задора и других специй. Он ненавидел богатых и все их дела. Он любил бедных, и в часы досуга рисовал их, следуя партийной линии, как в искусстве, так и в политике. В своей собственной революционной жизни, он был святым и первым познакомил своего племянника с левыми идеями. Это произошло четверть века назад, когда линия партии существовала только в головах нескольких фанатиков в России, так и тех, кто находился в изгнании за её пределами.

Ланни рассказал новости из дома, о побеге Рауля Пальмы из Испании, а также о новом малютке, который приходился внучатым племянником Джесса. Кроме того, о том, как Бьюти ладила со своим мужем и ее молитвами. Брат прокомментировал, что она добрая душа, но всегда была немного слаба на голову. (Это тоже была партийная линия: Религия опиум для народа!) Ланни и его отец пойдут посмотреть танцы Марселины. Но ее красный дядя сказал, что не пойдет, потому что это будет стоить ему много голосов, если его увидят в ночном клубе. Когда Джесс говорил такие вещи, у него в глазах светился огонек.

V

Почти шурин Робби хотел бы знать, что в Париже делает Робби, и Ланни сообщил, что у Робби было большое дело с правительством. Робби ненавидел даже имя Джесса, но у Джесса не было таких же чувств к нему. Робби подходил Джессу, потому что он прекрасно укладывался в формулы экономического детерминизма. Робби, большой капиталист, зарабатывает деньги, даже если он разрушает мир в этом процессе. Джесс может указать на своего почти шурина и сказать: "Вы видите?" И все сразу увидели бы всё. Джесс рассматривал Робби под "классовым углом", как любили говорить коммунисты.

Красный депутат только что выступил со страстной речью в Палате, осуждая сотрудничество правых с гитлеровцами, заявив, что светское общество в Париже кишит нацистскими агентами и назвал их поимённо. Газеты крайне правых ополчились на него. Еженедельник Гренгуар назвал его обезьяной, а также гиеной, эти два существа, казалось бы, довольно трудно совместить, даже в виде метафоры. Коммунисты, которые проповедовали диктатуру, использовали свободу Франции, чтобы уничтожить эту свободу. Капиталистическая пресса, писала, чтобы защитить свободу они предложили уничтожить свободу и создать против диктатуры антидиктаторскую диктатуру. Посмотрите на Даладье и его управление "по декретам"!

Ланни сделал своему красному дяде ряд "намёков", которые могли бы быть ему полезными. Он отметил, что барон Шнейдер колебался по вопросу о Мюнхене и Праге. Джесс ответил: "Дер Адольф заколеблет его до морской болезни". Джесс рассказал любопытный анекдот борьбы за союз с Советами, который был сутью французской политической жизни в течение последних двух-трех лет. Договор по-прежнему действовал на бумаге. Но французские генералы, большинство из них на восьмом десятке, а несколько и на девятом, не хотели позволить правительству осуществить сделку путем обмена информацией и планами. Шнейдер-Крезо должен был по контракту поставить большие пушки для советских укреплений, но не поставил. Советское посольство в Париже умоляло и спорило, но безрезультатно. Это было пару лет назад, когда правительство Блюма находилось в процессе национализации оборонных заводов, и Шнейдер боролся против национализации не на жизнь, а на смерть. Однажды директор Ле Крезо и член семьи барона пригласили советского посла и тактично предложили ему способ ускорить поставку орудий. Если советское правительство намекнёт французскому правительству, что оно не хочет национализации Крезо!

Ланни доходили слухи об этом эпизоде, и он спросил: "Вы действительно это знаете, дядя Джесс?"

А тот ответил: "Мне сказал это человек, которому было сделано это предложение".

VI

Этот франко-русский союз в мире Джесса Блэклесса был самой важной вещью. Критерием, по которому он судил все идеи, все страны и отдельных лиц. Теперь, когда исчезла Испания, этот союз представлял собой последний контакт России с западным миром, ее последнюю надежду на дружбу в Европе. Советы хотели защиты от гитлеризма и были готовы обещать защиту взамен. Они были готовы помочь Чехословакии, но английские тори и французские Правые продали эту маленькую республику. Теперь стоял вопрос о Польше. Что Россия могла бы сделать для Польши, когда поляки им не разрешали? Польша, по мнению Красного депутата, было не намного лучше, чем франкистская Испания. Страна управлялась кликой крупных землевладельцев и военных. Они не допустят русские армии на польскую землю даже для защиты Польши от Германии, и Франция не будет требовать от них изменить эту политику. Так, что Советский Союз должен был делать?

Сложная ситуация, это дело Ланни зондировать и исследовать. Всюду, куда бы он ни пошел, он спрашивал людей всех классов и групп, и разработал тонкие способы выявления их отношения. Теперь он сказал: "Я продолжаю слышать слухи о том, что Советский Союз может пойти на сделку с Гитлером, которая оставит их в безопасности и вне войны".

''Можешь выбросить это из головы, как пропаганду реакционеров", – был быстрый ответ красного депутата. – "Это самое худшее, что они могут сказать о нас. Будто бы у нас нет больше принципов, как у них самих".

– Вы никогда не думали о такой возможности, дядя Джесс? Советы много раз страдали от предательств, и почему им не сыграть зуб за зуб.

– Но сделка такого рода будет означать зеленый свет для Гитлера, чтобы напасть на Запад!

– Конечно. Но тогда, я мог бы назвать десятки реакционеров прямо здесь и в Лондоне, которые работают день и ночь, чтобы дать Гитлеру зеленый свет для нападения на Россию.

– Боже, Ланни! Ты думаешь, что люди в Кремле не видят дальше собственного носа? Если Гитлер прорвёт линию Мажино и возьмёт Париж, какой шанс будет у русских после этого? У Гитлера тогда будет открыт путь в Испанию, он создаст там свои подводные базы и аэродромы. И какие шансы у англичан удержать Гибралтар? После того, как Гитлер будет иметь Средиземное море, он возьмёт все Балканы. Он двинет на Кавказ и захватит нефть. А остальная часть России засохнет, как неснятый фрукт.

– Я надеюсь, что они это ясно видят, дядя Джесс.

– Конечно, они видят это. Выбрось это из головы. Это идеологически чудовищно. Мы во всем противоположны Гитлеру. Мы интернационалисты, пролетарии, современные люди, в то время как гитлеровцы поклонники крови и почвы, мистики человеческих жертвоприношений из темных лесов Германии до рассвета цивилизации.

– Я могу вам сказать, дядя Джесс, что фюрер имеет какое-то предложение в рукаве. Он только что произнёс длинную речь, и в первый раз он пропустил осуждение Советского Союза. Он может придти к вам с предложением в любой день.

"Мы дадим ему под зад", – сказал красный депутат. Только он использовал менее изысканный и элегантный язык.

VII

Герр фон Риббентроп, министр иностранных дел Германского Рейха был с продолжительным визитом в Париже месяц назад или около того. Он подписал торжественное заявление о дружбе с французами и произнёс бесчисленное число тостов под бесчисленное количество бутылок Поммери-Грено. Марка шампанского, над которым шутили остряки Парижа. Эту марку Рейхсминистр раньше продвигал на рынок, как коммивояжер, и на которой он женился. То есть его жена происходила из семьи, владеющей этим процветающим винным учреждением. Чтобы отпраздновать свое продвижение в мире, он уговорил тетю усыновить его и, таким образом, предоставить ему право на заветный "фон". Шампанское было не из лучших, но светский Париж им запасся, в качестве дополнения к своему знаменитому и в некоторой степени опасному гостю.

Бывший коммивояжер оставил после себя штат деятельных интриганов, снабжённых неограниченным количеством средств. Они нашептывали сомнения относительно добросовестности Великобритании, особенно ненавистной бывшему коммивояжеру. Англия всегда была готова сражаться до последнего француза, и теперь она заключила сделку с Муссолини, одним из последствий которой было расширение Италии за счет Франции. Никто не мог когда-либо расширяться за счет Великобритании! Отто Абец, статный и общительный интеллектуал, друг всех интеллектуалов Парижа, был неутомим в поисках талантов, и любой писатель, который мог бы убедить осознать опасность, которой британская интрига грозила французскому народу, мог быть уверен, что продаст свои труды. И некоторые издатели тоже. В списке Абеца была куча газет, и он платил им весьма щедро.

Среди сотрудников посольства был прусский дворянин, граф Герценберг, гостем которого Ланни был в его загородном поместье Шато-де-Белкур. Графской любовницей была австрийская актриса Лили Молдау, с которой Ланни и его мать подружились. И эта пара была неутомимыми интриганами. И на одном вечернем приёме Ланни был в группе слушателей Его высокородия, объяснявшего страстный интерес, который нацисты проявили к свободе украинского народа. В процессе дробления Чехословацкой республики нацисты стали называть провинцию Рутения новым именем. Теперь это была Закарпатская Украина. И как было бы хорошо для европейского благосостояния, если бы эти украинцы могли бы объединиться с остальными своими братьями, стонущими теперь в цепях большевизма!

Конечно, это было бы за счет России. И элегантные дамы и господа, которые танцевали в бальном зале герцога де Белломона и сметали всё с его вкусного шведского стола, запивая всё съеденное Поммери-Грено, с восторгом слушали, что Франция должна порвать с ненавистными красными и дать нацистам свой знак согласия на создание "независимой" Украины под нацистским протекторатом. Граф учтиво объяснил, что это, вероятно, обойдётся без войны, ибо большевики хорошо знают немецкую силу и понимают свое собственное бессилие. Все, что было нужно, это дружественный нейтралитет Франции, а затем два великих народа, могли бы разделить гегемонию над континентом. Германия возьмёт восток, как сферу своего влияния, а Франция запад. Конечно же, в доброжелательном и конструктивном ключе. Англия имеет столько земли за морем. Безусловно, Британия не должна вмешиваться в дела Европы!

Это означало бы мир в течение ста лет, может быть, и тысячи, объявил граф. – "Стремление к взаимопониманию с Францией стало почти навязчивой идеей фюрера. Он говорит об этом всем, кто бывает в Берхтесгадене. Герр Бэдд, который был гостем там много раз, может подтвердить это".

Так что еще раз Ланни должен был сказать: "Да, действительно, lieber Graf", избегая формальностей. Он знал большинство из этих гостей, а некоторые из них были его гостями в этой же гостиной. Этот дворец арендовала Ирма Барнс несколько лет назад, начиная свою карьеру, как salonnière.

Странные вещи происходили в этом современном мире, где партнеры менялись местами, как если бы брак был кадрилью. И не менее странные вещи происходили в дипломатическом мире, где так же свободно менялись местами союзники.

VIII

Беседуя с die schöne Lili, сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт заметил: "У меня не было возможности вернуть гостеприимство Его Высокородию, которое он мне предоставил в час опасности для меня. Прямо теперь моя сестра танцует в Шантеклер, и я полагаю, что она из себя что-то представляет. Вы позволите мне пригласить вас вдвоём туда как-нибудь вечером?"

Актриса, которой в один прекрасный день, возможно, придется вернуться к своей профессии, не могла позволить себе свысока глядеть на это предложение. И Лили сказала, что она слышала о Марселине, и была бы рада увидеть ее выступление. Она переговорит с графом. Они выберут какой-нибудь незагруженный вечер, и она позвонит Ланни. Он сказал: "Не медлите, потому что через несколько дней я с моим отцом должен уехать в Берлин, он пообещал увидеть маршала Геринга перед отъездом маршала в Италию".

Они поговорили о Der Dicke, но, конечно, не используя это неуважительное имя. Тем более, что он похудел. В результате диеты и он сбросил не менее двадцати килограммов, так он сказал Робби по телефону. Но это ослабило его сердце, и ему было приказано убыть в Италию на отдых. Робби подумал, было ли это так, или шеф ВВС Германии возможно пытался вытащить его от французов. Угадать было невозможно, и, конечно, Ланни не пытался угадывать в присутствии этой нацистской чаровницы. Вместо этого он отметил, что Герман Геринг стоит для Рейха несколько тысяч самолетов, и все они должны заботиться о нем. В случае необходимости Бэдды могут поехать и в Италию для встречи с ним.

Очевидно, Герценберг посчитал этот вопрос важным, и Лили позвонила на следующее утро. У них был свободный вечер, и она пригласила Ланни на ужин в её квартире, а потом оттуда они поедут в ночной клуб. Старший сын графа, Оскар, лейтенант СС, стал недавно атташе полпредства, и они взяли бы его с собой, если Ланни не возражает. Ланни сказал, конечно, он был бы рад встретиться с сыном графа.

А своему отцу он сказал: "Они хотят узнать о твоём бизнесе. Что мне сказать им?"

Робби ответил: "Скажи им правду. Я бизнесмен, и я здесь, чтобы продать самолеты. В настоящее время я еду в Германию, чтобы продать их там, если смогу. Конечно, ничего о моем недовольстве Герингом не говори".

IX

Но всё обстояло по-другому. Это была еще одна попытка заручиться услугами Ланни в деле франко-германского взаимопонимания. Уютный ужин на четверых. Графа, бритоголового пруссака верхней касты, носящего монокль и через него снисходительно обозревающего мир, хотя он был достаточно осторожен и не использовал его при сыне президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Хозяйки с золотисто-каштановыми волосами, прошедшей обучение в течение десяти лет в государственном театре Вены, и до сих пор играющей инженю в личной жизни. И следующего поколения, светловолосого высокомерного молодого аристократа с дуэльной шрамом на левой щеке, находящегося здесь, чтобы постичь технику налаживания контактов с первоклассным секретным агентом из праздного класса. В то время пока служанка Лили разливала консоме, Лили разливала лесть. Она продемонстрировала, что знала все о семье Бэддов, и о Марселе Дэтазе и его картинах и о его прекрасной жене. Она знала о высокой репутации Ланни эксперта по старым мастерам, а также о социальных триумфах, которые он выиграл в Мюнхене и Берлине. Затем, пока слуга опорожнял дымящуюся кастрюлю от двойных отбивных из ягненка с зелёным горошком на одном конце и шампиньонами на другом, граф доверительно говорил о ситуации Германии на данный момент. Конечно, никаких реальных секретов, но так, чтобы всё выглядело не подлежащим разглашению.

Ситуация в Центральной Европе прямо сейчас была самой деликатной. Нарушить баланс могла даже пушинка. Жалкие слабоумные чехи вместо того, чтобы добиться согласия с фюрером, вели идеологическую войну против него, угрожая великолепному правительству отца Тисо в Словакии, одобренному фюрером.

Безответственная британская пресса подстрекает их, не взирая на последствия для мира во всем мире. Даже сейчас, когда Мадрид собирается пасть, французские демагоги еще осуждают Франко и угрожают российским альянсом всей Европе. Это именно еврейские банкиры Парижа – "но я не должен рассказывать вам такие вещи, ведь вы, герр Бэдд прожили здесь большую часть своей жизни и понимаете ситуацию гораздо лучше, чем мы".

И так далее. Граф хотел тактично предложить герру Бэдду остаться в Париже на некоторое время, или вернуться после того, как сопроводит своего отца в Германию. Его помощь в консультировании сотрудников посольства и содействие развитию дружественных чувств между народами двух стран получит вечную благодарность не только от графа, но и от фюрера и всех его друзей в Германии. – "Я не решаюсь предложить любую награду человеку вашего высокого положения, герр Бэдд, но вы можете быть уверены, что, если есть что-то в нашем распоряжении, что вы захотите, то вам стоит только указать на это".

Действительно очень щедро. И Ланни сказал: "Будьте уверены, что я ценю вашу доброту, mein lieber Graf. То, что вы мне предлагаете, это то же самое, что рейхсмаршал Геринг предлагал мне более чем один раз. И то же самое, что фюрер предложил мне в Бергхофе. Я объяснил им обоим, что если я согласился бы на их предложение, как бы вежливо оно не было замаскировано, то я ограничу мою способность быть полезным для них. В первую очередь, они будут ожидать от меня больше, чем я буду в состоянии сделать, и, во-вторых, секрет скоро станет известен, и я потеряю те возможности, которыми я сейчас пользуюсь, встречая влиятельных людей везде, где я путешествую, и которые откровенничают со мною. Моя профессия искусствоведа приносит мне все, что мне нужно, и мне удобнее быть фрилансером и говорить то, что я думаю. Маршал Геринг был достаточно любезен и позволил мне продать некоторые из его картин, от которых он хотел избавиться, и это дает мне повод посещать его время от времени и рассказывать ему все, что я узнал, и что может быть полезно. Я буду рад сообщать вам это, насколько в моих силах. В Шато-де-Белкур есть много французских исторических картин, которые для вас, вероятно, не имеют особой ценности, а герцог де Белкур дал мне понять, что он смог бы рассмотреть цену на них. Если вы, как арендатор, согласились отказаться от них, то я мог бы заинтересовать ими некоторых из моих клиентов в Штатах, или рейхсмаршал мог бы иметь их для коллекции, иллюстрирующей различные периоды в истории Европы".

"Конечно, герр Бэдд, я не буду возражать. Я мог бы даже рассмотреть вопрос о приобретении одной из картин себе и предложить её в коллекцию рейхсмаршала".

Так всё было улажено самым элегантным способом, который можно себе представить. Граф считал, что этот учтивый американец так же хорош, как и цена, которую ему предложили. Очень дешево. Они могли бы перейти к обсуждению проблем Германии, ее надежд и страхов. А потом, заработав себе право на отдых, они отправились в ночной клуб с улыбками на четырёх лицах.

X

Шантеклер был местом ярких огней и очарования. Когда лимузин графа въехал в крытый подъезд, то его дверцы открыл величественный персонаж в пурпуре и золоте, а двери заведения уже открывал мальчик в небесно-голубой форме с четырьмя рядами медных пуговиц. Ланни, конечно, позвонил и заказал столик, рассказав Марселине, кого он привезёт. Так что все будет сделано при полном параде. Помощник церемониймейстера встречал их в переполненном вестибюле, кадр, знающий множество языков и хорошо умеющий кланяться. – "Bon soir, Ihre Hochgeboren", а затем: "Добрый вечер, мистер Бэдд".

Крашеные ночные бабочки, молодые, страдающие от недоедания, и бесконечно жалкие, роились в этом вестибюле, и одинокий джентльмен испытает большие трудности, пытаясь проникнуть в помещение без сопровождения. Но при такой помпезной встрече компания графа избежала назойливости. Церемониймейстер сам приветствовал их за их столом. Он знал, как правильно титуловать каждого, и когда он вернулся на свой подиум, то центр внимания был направлен на именитых гостей. Когда он представил их через громкоговоритель, каждый встал и "раскланялся". Члены посольства должны появляться в общественных местах, и аплодисменты, которые приветствовали их имена, показывали отношение к их странам со стороны тратящего деньги и ищущего удовольствия населения Парижа. Вид трех мужчин с только одной женщиной вызывал недоумение. Крашеные дамы жадно смотрели на них, проходя мимо. Обычно они бы представились, но в этом случае, вероятно, был дан какой-то тайный знак, который предостерег их.

Ланни заказал Поммри-Грено, что выглядело вывешиванием свастики над их столом. Они сидели, наблюдая представление среди публики, в котором пара юмористов отпускала шутки на счет политиков дня, в которых было полно жаргона и выражений, понятных лишь посвящённым, которые Ланни должен был объяснить своим гостям. Затем настала очередь Марселины. Взрыв музыки и она ворвалась в зал, одетая в довольно откровенные белые вуали, преследуемая своим партнером по танцам, юношей, которого она выбрала в казино в Ницце и тренировала уже почти год. Самой Марселине был всего двадцать один год, она упивалась своей юностью, свободой, успехом и деньгами, которые он ей приносил. Сам Ланни любил танцевать с детства и имел много учителей. Он начал учить свою сводную сестру, когда должен был держать ее за её ручонки. Позже, как ребенок, она попала в труппу танцующих детей на Ривьере Айседоры Дункан, и наблюдала великую артистку и слушала, как весь мир пел ей дифирамбы. В течение десяти лет она мечтала делать то, что делала Айседора. Прошлым летом она развелась со своим итальянским мужем и начала танцевальную карьеру. Она хотела подражать сначала Айседоре, а затем Айрин Касл, обеим американкам. Ланни говорил: "Никто никогда не видел ни одну из них танцевавших секс-танец. Они были молодостью, веселостью, весною. Пусть мужчины удовлетворяют секс своими фантазиями, если они хотят, и они будут. Но ты должна быть нимфой, которую они никогда не смогут поймать, мечтой, которую они никогда не смогут реализовать".

"Но разве это пройдёт в Париже, Ланни?" – возмутилась Марселина.

– Это пройдёт, если ты будешь делать это достаточно хорошо. Все знают, как быть соблазнительной, они знают все, что нужно знать. А у тебя единственный шанс быть другой".

Она имела успех в Каннах, потому что все ее друзья пришли в Coque d'Or, чтобы поддержать ее. Она была дочерью одного из величайших художников Франции, человека, который отдал свою жизнь за свою страну. Это была своего рода история, о которой легко писать и которую легко рассказывать. Солдат, горевший на разведывательном воздушном шаре, у которого обгорело лицо. Он носил на лице белую шелковую маску и выражал на холсте своё горе и ненависть к врагу. И, наконец, когда у la patrie наступили последние безысходные часы, он возвратился в бой и погиб на Марне. Кто мог забыть такую историю. Конечно, не на пресс агенты. Это были времена счастья Франции, и Марсель видел это и нарисовал. И вот пришла его дочь перевоплотить это в себя.

XI

Она гляделась красивой и грациозной в каждом движении. Она убегала быстрыми шагами, и ее робко преследовал ее партнер, словно боясь поймать ее. Возможно, она полностью исчезла бы, если преследование было бы слишком смелым. Она насмешливо бросала взгляды на него. Она сделала себя воплощением той счастливой безответственности, которой никогда не существовало в природе, но которую поэты приписали природе. Это была сама Марселина, говорившая: "У меня есть всё, что я хочу. Я самодостаточна. Ни один мужчина никогда не сможет удержать меня". Она чувствовала себя в достаточной безопасности от своего партнера, вызывая смеющиеся взгляды ужинающих, которым удалось поймать ее фантазию. Она пройдет рядом с ними, задев их просвечивающейся вуалью, а затем как колибри перелетит к следующей группе цветов.

Зная, кто пришёл с Ланни, она приготовила небольшое представление. Она остановилась, когда подошла к их столу, музыка также прекратилась. Её партнёр отступил, как будто в страхе от таких важных особ. Марселина поклонилась каждому из них, а затем протянула руку Ланни. Ей не нужно было ничего говорить, потому что она делала то же самое много раз в разных компаниях. Где бы они ни оказались, они развлекали своих друзей танцами. Они знали все прихоти друг друга, и одного слова было достаточно для целого танца. Ланни встал и взял ее за руку. Музыка заиграла вальс Венский лес, и они унеслись в танце. Церемониймейстер объявил: "Мадемуазель Марселина танцует со своим братом мистером Ланни Бэддом, Ньюкасл, штат Коннектикут". Странное индейское имя места за пять тысяч километров звучало гораздо более романтично, чем Ривьера, где каждый принимал солнечные ванны! Зрители аплодировали, и пара угощала их водоворотом белых вуалей, взлетающих, как сливки в сепараторе.

Они вернулись к столу на фоне шквала аплодисментов. Марселина, тяжело дыша, кланяясь во всех направлениях. Ланни посмотрел на своих друзей, и заметил, что младший из двух немцев смотрел на прекрасную танцовщицу с открытым ртом и восхищенными широко открытыми глазами. Марселина не преминула заметить это, как и то, что она видела. Это был красивый юноша, хорошо сложённый, солдат и аристократ в эффектной и элегантной форме. Его щеки пыхали здоровьем, а символический дуэльный шрам их не обезображивал. У Оскара были ярко-голубые глаза, и только сейчас они не видели ничего, кроме дочери Бьюти Бэдд и ее французского художника.

Она улыбнулась и протянула руку, и этого было достаточно. Молодой пруссак вскочил на ноги, поклонился в пояс и быстро занял место Ланни. Нет никаких "фантазийных танцев". Марселина не знала, на что он был способен, а пытаться и не суметь, было бы унизительно. Они будут танцевать так, как умели танцевать все джентльмены в те дни, серьезно и вяло. "Мадемуазель Марселина танцует с герром лейтенантом Оскаром фон Герценбергом, сыном Его Высокородия графа фон Герценберга из немецкого посольства в Париже". Объявление порадовало всех, Умиротворение было настроением и лозунгом часа. Ура нацистам фашистам и долой красных!

Ланни наблюдал молодую пару, так хорошо подходящую друг другу и так очевидно довольную друг другом. Его голова была полна мыслей, которые он не произносил. Марселина был глубоко обижена в своей личной жизни и в ярости она заявила: "Следующий мужчина, который захочет меня, будет платить". Будет ли платить этот красивый Юнкер? Чем он будет платить? Будет ли его отец, который содержал актрису, поддерживать идею своего сына следовать тем же курсом? Ланни мог видеть, что юноша был опасно обаятелен. И узнает ли Марселина о коричневорубашечниках таким же болезненным образом, как она узнала о чернорубашечниках? Он знал, что политические идеи ничего не значили для нее. Она была воспитана быть красивой, которой можно восхищаться, и, само собой разумеется, веселиться и развлекаться.

Один тур по залу был достаточен. Марселина вернула своего партнера на его место, а затем еще раз оркестр сопроводил ее полет от реальности. Ее партнер проводил ее уход со сцены вежливыми аплодисментами. Молодой пруссак с покрасневшими щеками и сияющими голубыми глазами воскликнул: Herr Budd, Ihre Schwester ist ein Frühlingslied!" Весенняя песня. Ланни знал, что в Париже скоро наступит весна, и что лейтенант Оскар не преминет снова прийти в Шантеклер, и что, если он пошлет свою визитную карточку танцовщице, она не отправит её туда, куда отправила много других, в мусорную корзину.

XII

Уикэнд в Шато де Брюин был для Робби Бэдда обязательным всякий раз, когда он посещал Париж. В противном случае чувства этой семьи были бы глубоко оскорблены. Дени отец не был приглашен на ужин, который барон Шнейдер давал Робби и французским магнатам, и вся семья знала причину. Дени и его два сына были в тюрьме, и, хотя это было честью, но это была также сенсация, бросающаяся в глаза, а очень богатые люди не любят вещи такого рода. Они предпочитают не демонстрировать то, что они делают, и содрогаются при мысли увидеть свои имена в газетах. Не все двести семей были солидарны с Кагулярами. И особенно тогда, когда этих "Людей в капюшонах" схватили, а в их дома нагрянула полиция, и были опубликованы фотографии бетонных укреплений, которые они построили на своих усадьбах! Дени к Кагулярам привёл Шнейдер, но теперь он уже начал думать, что, возможно, зашел слишком далеко, или во всяком случае слишком рано, и поэтому он оставил Дени без ужина, на который он пригласил де-Венделя и Мерсье и других, которые все еще играли с политиками кабинета. Дот был разрушен и вывезён, что было одним из условий, на которых эти трое были освобождены. Так что теперь сад говорил только о мире, который царил здесь семнадцать или восемнадцать лет назад, когда Мари де Брюин впервые привела Ланни сюда. Ветви деревьев и кустарников стояли ещё голыми, но земля была черной и влажной и уже теплой у стены, обращенной на юг, и несколько маленьких зеленых растений робко выглядывали из хорошо обработанной и хорошо удобренной почвы. Скоро будет весна, и абрикосовые деревья забросят свои ветви на стену, как виноградные лозы, устроят завесу из розовых цветов, прежде чем покажутся зеленые листья. А ирисы, фиалки и тюльпаны образуют внизу своего рода цветник. Седой старый садовник говорил Ланни: "Comme madame les aimait, m'sieu'!"

Из пяти женщин, которых любил Ланни в ходе своей пестрой жизни, Мари де Брюин была той, что дала ему больше всего счастья. Уже больше, чем десять лет её не было в живых, но все её вещи были на месте, цветы, пианино, книги. Секреты остались только в его памяти о ней. Сразу после ее смерти он получил то, что можно было бы представить духовной связью с ней. Но она прервалась, и у него был только один вопрос, на который он никогда не мог получить удовлетворяющий его ответ, существует ли еще где-то и в каком-то виде в этой странно непостижимой вселенной тот нежный благоприятствующий дух. И есть ли шанс увидеть ее или снова услышать ее голос. Две женщины, которые любили его в настоящее время были в этом мире духов. Мари и Труди, одна француженка, а другая немка, слишком разные во всём, как языки, на которых они говорили. Но обе были женщинами, и обе любили его, и они не ссорятся друг с другом в том месте, где не было никакого брака или разрешения на брак.

Мари, женщина несчастная в своём браке, завещала Ланни на смертном одре, сделать всё возможное для благополучия её двух сыновей. Ланни не знал, как называть себя, приемным отцом, отчимом, крестным отцом. Но здесь он был своего рода побочным членом семьи по обычаю, свойственному Франции. Он посещал их всякий раз, когда мог, и делал всё возможное, чтобы видеть их должным образом женатыми, а их семьи должным образом устроенными. Снова по обычаю французов, в чьих аристократических и католических семьях сохранились патриархальные отношения. Дени старшему шёл девятый десяток, и он чувствовал свой возраст. Это началось, по его словам, в тюрьме, хотя к нему относились с учтивостью и позволяли ему приобретать всё необходимое для комфорта. Попытка свергнуть свое правительство является древним и респектабельным обычаем в Европе, и только нацисты слишком жестко обходятся с этим.

XIII

В гостиной, полной старой мебели, книг и предметов искусства, перед камином сидели трое французов и двое американцев и говорили от всего сердца о своих двух странах. Все пятеро согласились, что обе страны находились в руках злых и некомпетентных людей. У Франции опасность была выше, потому что ей не хватало преимущества в пяти тысячах километров защиты океана. Франция должна заключить мир со своим наследственным германским врагом. Но этого ей не позволяют коррумпированные и некомпетентные политики. И в скором времени будет слишком поздно, а потом придет "l'irréparable". Под словом люди их образа мышления понимают войну между Германией и Францией.

Робби Бэдд много сказать не мог, чтобы утешить своих друзей. Он задавал вопросы армейским офицерам и предпринимателям, а также техническим специалистам, которых он привез из-за океана. Все согласились с тем, что французская авиация, по сравнению с немецкой, была в отсталом состоянии. Это было не просто потому, что бастовали рабочие и был распространен саботаж. Всё было так, но многие производители были некомпетентны. Заводы были небольшими, а отцы передали управление сыновьям, которые были робкими и старомодными в своих идеях и боялись тратить деньги на новые разработки.

Одной из самых больших опасностей, была концентрация производства самолетов в Париже и его окрестностях. Это было бы фатальным в военное время. О "децентрализация" бесконечно говорили, но ничего не делали. На юго-западе Франции было большое количество карьеров, которые предоставляли превосходные места для укрытия производства воздушных судов. Была проведена топографическая съёмка местности и вычерчены планы, но для запуска линий электропередач и железных дорог в эти места не было предпринято никаких шагов. Кроме того, и что было хуже всего, было пренебрежение производством двигателей. Любой может в спешке произвести самолеты, но двигатели требуются литейных цехов и точных инструментов. А Франция была страной второго класса в этой области. Для Робби Бэдда все эти беды были результатом так называемой дикой "демократии". Профсоюзы вмешиваются в политику и избирают демагогов, которые осмеливаются говорить бизнесменам, как им вести их дела. Хуже всего был Красный бизнес "национализации" авиационных предприятий, что для Робби в моральном плане означало разбой на большой дороге. Во Франции эта программа произвела хаос, ибо ни один производитель не знал, когда придет его очередь. И их деловая жизнь зависела от их знаний, каких политиков купить. Заводы, лишённые руководства, также выходили из бизнеса. Материалы не прибывают вовремя, следственные комиссии отрывают администраторов от их работы, стандарты были делом каприза, а рабочие места вопросом политических привязанностей. Все это знал Робби от своих собственных экспертов, которые разбирались в условиях на одном "национализированном" заводе с целью внесения изменений в самолеты Бэдда-Эрлинг согласно французских требованиям.

Ланни слушал этот рассказ о проблемах с тайным удовольствием, потому что он тоже говорил с этими же экспертами. И он знал их вывод о том, что этот правительственный завод находился в конкуренции с одним из самых мощных частных заводов во Франции, а частный нанял французского министра авиации в качестве частного адвоката. Помощник директора государственного завода, человек, ответственный за большую часть хаоса, информировал людей Робби, что ему не надо беспокоиться никаких расследований, так как у него было такое политическое влияние, что его нельзя тронуть. Эксперты Робби доложили ему этот факт, но Робби не счел его достаточно важным, чтобы упомянуть его в разговоре. То, что большая частная фирма делает во Франции, было именно тем, что Робби делал бы, если он столкнулся бы с конкуренцией правительства дома. Клин вышибают клином!

XIV

Дени де Брюин отец был акционером предприятия Бэдд-Эрлинг, так что у него был двойной повод желать, чтобы его страна была обеспечена этими самолётами. Контракт не шёл так быстро, как надеялся Робби. И Дени напросился на приём к генералу Гамелену, начальнику штаба французской армии, а также к человеку, который определяет, какое оружие, эта армия должна иметь. Дени приняли в Эколь Милитэр, где генерал занимал кабинет, который когда-то служил его великому начальнику Жоффру, чья конная статуя теперь стояла на площади перед этим зданием. Дени описал зал Луи XV, украшенный золотыми коронами и лилиями, а также большими картинами, представляющими битвы при Фонтенуа и Лауфельде, которые французская армия выиграла почти двести лет назад и которые мечтала повторить. Сам генерал был аккуратным маленьким человечком с круглой головой, яркими розовыми щеками и легкими шелковистыми усами, закрученными вверх на концах, как у кайзера Вильгельма. Он был дружелюбным и вежливым к главе старой французской семьи и обсудил с ним довольно откровенно проблемы la patrie. Стояла всё та же самая старая проблема, немцев было в два раза больше. И это вынуждало французов копать большие ямы в земле, выравнивать и покрыть их бетоном. Французские ямы назывались Линией Мажино, а немецкие ямы напротив называли Линией Зигфрида, и, по мнению французского начальника штаба, каждой армии суждено было в них провести много времени. Какая сторона будет достаточно безрассудной, чтобы выйти первой, несомненно, проиграет. Этот старый джентльмен достиг пенсионного возраста, но оставался на службе, потому что был единственным генералом, которого леваки ненавидели не очень активно. Он искренне заявил, что верит в самолеты, они будут полезны в получении информации и, возможно, в случае чрезвычайной ситуации в доставке продуктов питания и боеприпасов к конкретным укреплениям. Но использование самолётов в качестве активного наступательного оружия, в это он не мог заставить себя поверить.

Так что, по-видимому, заказ для Робби не собирался быть таким уж большим, как он надеялся. Он был, конечно, раздосадован и отметил, что, к сожалению, французы не смогли продолжить свои ямы вдоль бельгийской границы к морю. Они рассчитывали на свой союз с королем бельгийцев. Но монарх придерживался идеи оставаться нейтральным, если сможет, что поставило французских республиканцев в наиболее неудобное положение. Они оставили Робби альтернативу. Так ему необходимо держать свою линию сборки полностью загруженной, то, если он не сможет убедить французов защитить себя, то будет вынужден пойти на сделку с маршалом Герингом.

Дени старший, сильно обеспокоенный, сказал, что пойдет в понедельник утром на встречу с премьером Даладье. Человеком, которого он не любил, потому что тот был небрежно и не очень чисто одет и всегда пах абсентом. Аннет, очень смышлёная молодая жена Дени сына взяла на себя посещение дома 103 на Авеню Анри Мартена, где жила приятная голубоглазая Мари-Луиза герцогиня де Крюссоль д'Юзес, и попытку убедить ее в серьезности ситуации. Она была той, с чьим мнением считался больше всего премьер. И это был способ, как делались дела в современной Франции!

____________________________________

КНИГА ВТОРАЯ

Опасайся бед, пока их нет

14

____________________________________

ГЛАВА ПЯТАЯ

Повадился кувшин по воду ходить

15

I

ЧАРЫ ясной погоды позволили Ланни убедить своего отца ехать в Берлин на автомобиле. Они могли бы отправиться после рабочего дня и ехать вверх по долине Уазы ночью, провести ночь в Бельгии и добраться до места назначения в следующую ночь. Ланни имел собственные планы на машину, которой он хотел воспользоваться позже. А эксперты Робби вернулись в Коннектикут с чемоданом, полным документов, в том числе несколькими контрактами, не столь большими, как надеялся Робби. Но так всегда случалось в общении с политиками и военными. Это было неизбежной судьбой Робби общаться то с одной, то с другой стороной или сразу с обоими. И ему было бы трудно определить, какая сторона нравилась ему меньше. Для президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт величайшей тайной жизни было отсутствие гармонии между производством и сбытом. Если первое было так легко, то второе так трудно. Производительность была богом Робби, а плохой спрос на продукцию был для него адом, и во всех мировых религиях эти две силы конфликтовали.

Двигаясь на скорости ночью по прекрасной военной дороге с водителем, который знал её хорошо, отец обсуждал свои проблемы, прошлые и будущие. Он дал французам все шансы. Но они были настолько скупы, требуя долгосрочных кредитов и упорствуя с каким-то остервенением за каждую унцию того золота, которое лежало у них под улицами Парижа. Пусть их безумие падёт на их собственные головы. Не в первый раз Робби Бэдд объявлял, что все, что может случиться с Третьей республикой, не будет беспокоить его. Проблема теперь состояла в том, как получить как можно больше заказов из Германии. Но это требовало умелых действий, в Германии было очень мало золота, а американские банки в эти дни неохотно принимали гитлеровские бонны. Немецкие американцы все еще собираются вместе и хайлят друг друга и произносят нацистские гортанные речи под свое пиво, но когда дело доходит до инвестиций, то большинство из них предпочли AT&T. Об этом доктор Шахт жаловался Робби, и в этот раз он не лгал.

Весь путь из Парижа в Берлин Робби говорил, что не собирается иметь дело с Der Dicke, который уже не такой толстый. Он показал себя недобросовестным человеком. Но потом, ведь и все другие были бы не лучше в такой ситуации, в какой оказалась Германия? Толстый Маршал был настроен на войну. Почему ему не строить воздушные силы? В случае войны, Британия могла быть держать Германию в блокаде, и симпатии Америки были бы на стороне Англии. Всё, что Геринг дал Америке, он отдаст Великобритании, поэтому, естественно, он хотел бы получить как можно больше и отдать как можно меньше.

Хорошо, встретимся с бароном-разбойником из прежних времён на его собственной земле, посмеёмся вместе с ним и воспримем его мошенничество, как само собой разумеющееся. Не ссорься с ним. Если он сердится, то от него ничего не получишь. Помни, что он может выиграть следующую войну, и с ним снова придётся иметь дело. "Вот так я считаю", – сказал осторожный бизнесмен, принимая теорию своего сына за свою собственную, – "если Америка вступит в войну, мне не придется беспокоиться, будет рынок для каждого самолёта, который мы сможем произвести. Проблемы возникнут в случае нашего нейтралитета, я не хочу сделаться врагом победителя, и я, конечно, не хочу иметь никаких бумаг проигравших. Лучше беспокоиться о том, какие заказы за наличные я смогу получить".

Вот так существовал этот мир, и не дело Ланни было к нему придраться. Ланни рассказал отцу все, что знал о британских, французских и немецких лидерах, и в свою очередь он получил право задавать вопросы, имеющие важное значение для него. Он будет делать вид, что заинтересован в стоимости акций, или, что он рассчитывает иметь в качестве возможного клиента какого-то человека, или просто, что ему были интересны слухи. Это было частью жизни в большом мире. Можно услышать так много занимательных историй. Так Ланни рассказал отцу о бывшем сенаторе от штата Мэриленд, который каждую зиму ходил по всему миру на яхте и хотел прибыть в Ньюкасл, чтобы обсудить возможность вложить деньги в Бэдд-Эрлинг. Робби сказал: "Присылай его. Я всегда найду возможности их использовать". Ланни не рассказал о его дочери на выданье, не желая, чтобы отец расспрашивал его на эту тему.

II

Жизнь Ланни Бэдда вошла в более или менее привычную колею. Он жил некоторое время на Ривьере, а затем в Париже. Посещал Германию, а затем Англию. В каждом месте он одевался соответствующим образом и делал всё, чтобы быть интересным для богатых и могущественных. Он рассказывал им то, что они хотели знать, и тактично направлял разговор в нужную для себя сторону. После каждого успешного разговора он направлял отчеты, только не из Германии. Там он никогда ничего не писал на бумаге. О некоторых вещах он ничего и нигде не писал. Когда такой информации накапливалось у него достаточно много, он направлялся в страну своих отцов, чтобы убедиться, что Большой Босс получил все его доклады, а также чтобы услышать его комментарии и вопросы. И набраться побольше мужества и решимости.

Временами у Ланни возникал вопрос, как долго он сможет двигаться по этой колее? Он знал старую поговорку о кувшине, который слишком часто ходил по воду, где ему и голову сломить. Как долго он мог продолжать вести эту двойную жизнь? И обо что он разобьёт себе голову? Возможно, если он знал бы об этом заранее, то мог бы избежать этого. Он обсудил этот вопрос с молодым астрологом в Мюнхене, который сказал ему, что он умрёт в Гонконге. Ланни спросил: "А что, если я откажусь ехать в Гонконг?" и ответ был: "Если вы сможете отказаться от поездки, то на звездах не было бы записано, что вы умрёте там".

Что Ланни стремился узнать в Берлине? Прежде всего, когда Гитлер собирается ударить снова, и в каком направлении? Сейчас только этот вопрос стоял перед всем миром. Ланни рассказал Ф.Д.Р., что весной этого года он захватит либо Прагу, либо Польский коридор. Он не хотел, чтобы это произошло, но, естественно, он не мог не чувствовать удовлетворения всякий раз, когда его пророчества сбывались. Так же, как радовался Робби Бэдд, когда выпускал самый лучший истребитель в мире. Так что, когда несколько миллионов человек потеряют свободу, сын Робби Бэдда мог бы сказать: "Ну, губернатор, вы помните, что я говорил вам при моем последнем посещении?"

Теперь, проезжая по северо-востоку Франции и Бельгии, где была сосредоточена большая часть промышленности Европы, этот конспиратор думал: "Что я собираюсь спросить у Геринга" а потом: "Что я буду говорить, если он слышал о ком-нибудь из моих красных друзей?" Он будет думать о Шахте, и Круппе фон Болен, и Шарле де-Венделе и других, кого он собирался встретить, и о том, что он хотел узнать у них. Он будет думать о Гессе, и о каких новых параномальных событиях ему надо рассказать, Рудольф быть тем, кто жил по совету духов и астрологов. Прежде всего, Ланни думал о том странном человеческом существе, полу-гении, наполовину сумасшедшем, за чьей карьерой он следил почти семнадцать лет, и конца ей не было видно. Об ефрейторе, имя отца которого было Шикльгрубер, и за чьи страдания и унижения в детстве и юности весь человеческий род платил кровью и слезами.

III

Отель Адлон расположен на углу Вильгельмштрассе и Унтер-ден-Линден в самом центре Берлина, недалеко от статуй, памятников и огромных холодных серых правительственных зданий. По американским стандартам это был не большой отель. В нём всего шесть этажей, но прочных и величавых, и внутри всё очень элегантно. Это было место, куда селились все американцы, если могли себе позволить цены праздного класса. Они называли здешний бар и холл "клубом", и если жить там достаточно долго, то можно встретить "всех", так же, как в Крийоне в Париже или в Савойе милого старого Лондона. Дипломаты, крупные бизнесмены, корреспонденты газет, не ограничивающих их в расходах, и искатели удовольствий с высокими доходами, все находили здесь домашний комфорт. Сзади был сад, очень приятный в летнее время. В зимнее время в помещении температура поддерживалась по американским стандартам, и жаловались только англичане.

Президент Компании Бэдд-Эрлинг и его сын здесь были известны долгое время и оставили благоприятное впечатление. Когда они телеграфом заказали апартаменты, то им не смели отказать. Здесь все видели, как шестиколесный голубой и хромированный лимузин маршала Геринга останавливался у дверей и увозил их. Это поставило их в один ряд с обитателями Олимпа, и даже высокомерные офицеры СС в вестибюле гостиницы кланялись им. Точно так же прислуга радостно улыбалась им, зная, что все услуги будут щедро вознаграждены. Администрация отеля предупреждала газеты, и их всегда ждали журналисты, готовые спросить, что привело их в Германию. Так было удобно информировать своих друзей о прибытии в город. Для Ланни это было особенное удобство установить связь с Бернхардтом Монком.

В этом "Палас отеле" можно приобрести любую роскошь, но конфиденциальность и безопасность ни за какие деньги. Это была не вина отеля. Такие привилегии не достижимы в Нацилэнде. Прибыв поздно ночью усталым после долгой езды, попав в конце в метель, Ланни отвернул льняное покрывало и мягкие теплые одеяла своей постели и там увидел клочок бумаги. Он поднял его и прочитал: "Achtung. Abhörapparate im Zimmer!" Внимание. Комната прослушивается! Не говоря ни слова, он передал записку своему отцу, который прочитал её. Они без звука обменялись многозначительными взглядами, поскольку оба были осведомлены о том, что новый аппарат Гестапо слышит малейший шепот.

О смысле этого сообщения можно было легко догадаться. Der Dicke знал об их приезде, и о месте, где они всегда останавливаются. Для него было важно узнать, что они хотят и как себя поведут. У людей в отеле не было иного выбора, кроме как сотрудничать и информировать власти, когда американцы должны были прибыть и какие номера для них были отведены. Слуги, конечно, знают все, что происходит в таком заведении де люкс. Слухи распространяется как лесной пожар, и все узнают, что пришли агенты гестапо и установили аппаратуру в апартаментах, и, возможно, прослушивают его в соседнем. Среди прислуги были старожилы, красные и розовые, принявшие коричневую защитную окраску. Все, что хочет гестапо, было ненавистно этим лицам. И предупреждение двух американских гостей было актом саботажа. А американцы могли бы удвоить свои Trinkgeld всему персоналу как выражение их благодарности.

Ланни подержал бумажку над унитазом и зажег ее. Когда пепел упал, то он направил его в отлично работающую канализационную систему столицы Рейха. Ни он, ни его отец не взяли на себя риск поиска крошечного вибрационного диска, или провода внутри ножки кровати. Они будут следовать с удвоенной осторожностью правилам, которым продавец оружия учил своего сына с детства, никогда не говорить ничего, кроме хвалебных вещей, о стране пребывания. Ограничить все откровенные разговоры, пока не окажешься в своём автомобиле, предусмотрительно заглянув в багажник до отправления.

Поэтому Ланни сказал: "Ты заметил в этой поездке, как много заводских труб во Франции и Бельгии были мертвы, но в Германии мы не увидели ни одной не дымящейся трубы". Он позволил себе улыбнуться, поскольку диктофоны до сих пор не оборудованы телевизионными приложениями.

Его отец ответил тем же тоном. – "Они чудесный народ, немцы. Я только хотел найти способ поучиться у них". И Ланни снова: "Интересно, пригласит ли нас Герман в Каринхалле в этот раз. Ведь сейчас эта прекрасная малышка должна научиться ходить!" Они знали из предыдущего опыта, что такую наживку на эту тему Der Dicke и его любимая Эмми не смогут не проглотить.

IV

Робби хотел сначала встретиться с двумя людьми, которые в течение длительного времени был представителями Компании Бэдд-Эрлинг в Германии по организации обмена патентами и техникой с Герингом. Робби не стал разговаривать с ними ни в своей гостинице, ни в гостинице, в которой жили они. Он хотел, чтобы Ланни посадил их в машину, единственное по-настоящему безопасное место. В машине было тепло при работающем двигателе. А Ланни мог ехать, куда ему захочется.

Он был там, чтобы оказывать одолжение, и он сказал: "O.K." Робби устроился на заднем сиденье, по обе стороны от него сели его люди. Ланни повёз их в сторону Потсдама и дальше мимо заснеженных полей. На одном из них он увидел, как двигались большие танки, точь-в-точь как, как стадо слонов, мчащихся, поднимая облака снега с оглушительным ревом. Но все трое едва на них взглянули. Они были поглощены в изучении диаграмм и графиков. Каждый из этих трех принес с собою плотно набитый портфель, и их разговор был полон цифр и технических терминов, которые озадачили даже Ланни, привыкшего к терминам производства и эксплуатации самолетов за многие часы муторных разговоров. Они обсуждали некоторое время кофейник, а затем будильник, а затем птичью клетку. Ни один из этих объектов, как показалось бы постороннему, не должен был бы летать в воздухе выше десяти километров над землёй. Но эти люди так не считали и не улыбались, когда говорили это.

Конечно, кофейник имел официальное обозначение. Это был 32-7o8-4B, но это было трудно произнести и еще труднее запомнить. Это был обогреватель для кабины пилота, крепившийся к выхлопному патрубку. Оператор в металлическом цехе, который первым изготовил его, назвал его кофейником, потому что походил на него формой. Название распространилось по всему заводу и прижилось. Редуктор выглядел как будильник. А гарнитура в хвостовом оперении выглядело как машинка для игры в кости, известная как "птичья клетка". Таким же образом трубы, поддерживающие сидения, были флейтами, а электрические провода, сложенные в коробки, были спагетти. Где-то в этой сложной конструкции были хомуты и рогатки, грабли и колки скрипки, бабочки, локти, звезды, пальцы, полумесяцы и даже уши кролика. Все это, конечно, подходило для Коннектикута. Для вдумчивых немцев это звучало бы, как оскорбление величества.

Солнце стояло низко в зимнем небе и вышло из-за серостальных облаков. Они остановились, чтобы размять ноги. По широкой магистрали прошагала большая колонна людей в шерстяных серо-зеленых мундирах. Целый батальон, тысячу или более молодых пруссаков в самом расцвете сил, крепкие и грозные, груженные тяжелым снаряжением. Движение в походном порядке, несомненно, длинном, ибо они не могли знать, когда могут понадобятся Фатерланду. Они должны быть всегда готовы зимой и летом. Приближаясь к машине, они грянули песню: "Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра весь мир". Это был вызов для иностранцев в автомобиле с французскими номерными знаками. Американские мальчишки в таких условиях улыбались, пока шли, но на этих лицах не было улыбки. Большинство из них смотрели прямо перед собой, как если бы они были на параде вместо утомительного марша. Это был Гитлерюгенд, который был у фюрера уже шесть лет. Ланни хотел сказать: "Спеши и улучшай свои самолеты, Робби, и не делись больше секретами с Der Dicke!"

V

Вернувшись в отель, Ланни остановился в вестибюле и поэтому нарвался на приключение. Он наткнулся на небольшую, похожую на птичку леди, быстро передвигавшуюся и заглядывающую по сторонам, как это делает птица, когда ищет, чем поживиться. Леди, возможно, было лет тридцать, и она выглядела бы моложе, если сняла бы золотое пенсне. Она была довольно хорошенькой и носила коричневое клетчатое пальто из английского твида с норковым воротником, которое было уместно в феврале месяце на равнинах, которые когда-то были болотами Бранденбурга и по-прежнему продувались ледяными ветрами с Балтийского моря и покрытых снегом гор на севере.

Бдительные глаза леди углядели моложавого вида джентльмена в твидовом пальто и шляпе Хомбург, всё из Лондона. Глаза не показали никаких признаков интереса, но джентльмен остановился и воскликнул: "Ну, ну, разве это не мисс Крестон?"

"Да", – ответила дама и остановилась. "Но-" – начала она.

"Разве вы не помните меня?" – На самом деле это выглядело очень невоспитанно, но у Ланни вышла ссора с ней в последний раз, когда они встречались, и он решил подразнить ее.

"Вы поставили меня в невыгодное положение", – ответила леди с той твердостью, которая была частью ее личности.

"Я троглодит", – представился человек.

– О, я помню. Вы мистер, мистер …

Опять Ланни подождал, просто чтобы выглядеть скромным. Потом сказал: "Бэдд, искусствовед, который живет в башне из слоновой кости и ничего не знает о политике или человечности, кого не волнует ничего из этих этических вещей".

"Я вижу, что оскорбила вас", – ответила леди, выпрямляясь в полный рост. – "Я прошу прощения".

"Не портите все это", – ответил другой. – "Вы меня сильно впечатлили. Теперь я нахожу вас в тех местах и среди тех людей, которым вы объявили войну!" Он произнёс это со своей лучшей улыбкой. И когда он увидел, что она не знала, как это воспринимать, то порадовался ещё раз. "Вы остановились в Адлоне?" – спросил он.

–Нет, мистер Бэдд, я просто писатель и даже близко не подхожу к плутократу.

– Но здесь хорошая точка для восприятия местного колорита! Вы заняты в данный момент?

Когда она призналась, что нет, он предложил: "А не могли ли бы мы сесть и расширить наше знакомство? Мы находились в одной комнате всего час, и большую часть времени мы слушали других людей".

Он подвёл ее к паре тяжелых кожаных кресел, которые находись вдали от других. И когда они уселись, он отважился: "Вы захотели увидеть этот новый мир своими глазами? Я не буду спрашивать вас, довольны ли вы тем, что вы уже увидели. Некоторые люди здесь меняют свое мнение, в то время как другие только его подтверждают".

– Я человек с устоявшимися принципами, мистер Бэдд.

– Я это понял из нашей дискуссии в гостиной моей знакомой Софи, и я заинтересовался тем, что вы сказали. С тех пор я искал ваше имя в журналах, которые я видел, но там я ничего не нашёл.

– Мне посчастливилось опубликовать рассказ в текущем номере Bluebook.

– Спасибо за подсказку. Я найду его в обязательном порядке.

– Я не уверен, что вы найдете его здесь в Берлине, и, возможно, я лучше посоветовала бы вам забыть это. Рассказ называется Троглодит.

"О, как мило!" – воскликнул социально обученный человек. – "Вы имеете в виду, что я имею честь быть в нем?"

– Мы писатели должны использовать материал, который нашли, но, естественно, мы меняем вещи. Один персонаж становится состоящим из многих.

– Я осмелюсь сказать, что вы видели более одного человека, который любит красоту и мир и пытается держаться в стороне от омерзительности, которую видит вокруг себя. Действие вашего рассказа происходит на Мысе Антиб?

– На Капри, где я побывала.

– Но вилла, которую вы описали, имеет некоторое сходство с виллой баронессы де ля Туретт?

– Возможно в некоторых деталях.

– Это может развлечь вас, услышав, что моя мать, обсуждая нашу маленькую стычку, предсказала, что та комната и все, что в ней находится, появится в вашем рассказе. Она видела, как вы делали мысленные заметки.

– Объясните матери, мистер Бэдд, что писатели должны жить.

– Доктор Сэмюэл Джонсон однажды заметил, что он не видит в этом необходимости.

– Я знаю, но он продолжал жить и даже сделался жертвой своего остроумия.

VI

Встреча Ланни с Лорел Крестон была необычной, и каждая её деталь была еще жива в его памяти. Она слышала, что кто-то заметил, что Ланни лично знал Гитлера. Она ненавидела Гитлера и открыто говорила об этом. Ланни тоже ненавидел Гитлера, но не мог так говорить, скрываясь за своим камуфляжем. Он был искусствоведом, обитателем башни из слоновой кости в стороне от политики. Откровенная леди назвала его троглодитом, что сильно шокировало приличную компанию. Большинство из которой не знало, что означает это слово. Когда они узнали, что оно означает обитатель пещеры, то подумали, что у мисс Крестон не самые лучшие манеры. По дороге домой после этого Бьюти назвала ее совершенно одиозным существом, а ее своенравный сын воздержался от дальнейших обсуждений.

Всю свою жизнь Ланни был в окружении женщин, и теперь ему их здорово не хватало. Конечно, он встречался со многими, но все они были светскими дамами, чьи взгляды он презирал. Он вынужден был лгать им, и это не доставляло ему удовольствия от женской компании. В старые времена с Розмэри, а затем с Мари и некоторое время с Ирмой он мог говорить, что думает, и иметь общие интересы и удовольствия с женщиной. Но теперь он не видел, как секретный агент снова мог пользоваться этой привилегией. Но когда он наткнулся на женщину, которая верила в то, во что в тайниках своей души верил он, то, естественно, ему захотелось общаться с ней, и он находил удовольствие даже в короткой беседе в холле гостиницы. Он не посмел бы это на Ривьере, где все его знали, и где встреча в гостиной Софи стала предметом сплетен. Но здесь было всё по-другому. По-видимому, мисс Крестон не обзывала фюрера плохими словами в берлинском пансионе, где она остановилась!

Она возбуждала у него любопытство, он предполагал, что писатель интересовался разного рода людьми, даже троглодитами. Он пояснил, что находится здесь по своим искусствоведческим делам и специально не упомянул своего отца из-за страха спровоцировать дискуссию по этическим аспектам производства и сбыта орудий убийства. Он спросил, путешествует ли она в одиночку, и она ответила, что путешествует в компании с одним или несколькими короткими рассказами. Ей нравятся такие спутники, потому что они всегда делают именно то, что она хочет. Ланни заметил, что он слышал о вымышленных персонажах, которые брали в свои руки авторов и заставляли их делать, что они хотели. На что мисс Крестон ответила, что такое может случиться только с великим писателем, но она таковым не является, а была просто наблюдателем людей и стремилась узнать их мотивы и способы, как они обманывают себя.

Один из этих людей спросил: "Когда я прочитаю Троглодита, я узнаю, как я обманываю себя?"

Женщина ответила: "Если вы действительно обманываете себя, то вы это не узнаете".

Он засмеялся. – "У меня есть друг драматург, который, по его словам, несколько раз вставлял меня в свои пьесы, но я никогда бы не узнал себя, если бы заранее не был предупреждён".

– Ну, вы знаете, что говорит на эту тему Роберт Бернс. Я не буду утомлять вас его цитатой.16

– Может быть, вы обладаете даром, который позволит мне узреть себя со стороны? Если это так, то я обещаю щедро вознаградить вас.

– В чем будет заключаться награда, мистер Бэдд?

– Я пытаюсь придумать, что может быть приемлемым. Самое ценное, чем я обладаю, это знания об искусстве. Моя мать была моделью для художников, и я знаю художников и их работу с тех пор, как я себя помню. С тех пор, когда Марсель Дэтаз стал моим отчимом, я наблюдал за ним и слушал его наставления во время наивысшего периода его творчества. Теперь я зарабатываю себе на жизнь в качестве знатока картин, чьи суждения некоторые из наших коллекционеров готовы принять. Вас это интересует?

– Очень, мистер Бэдд.

– Ну, тогда я думаю, вам будет интересно посетить один или два знаменитых музея здесь в Берлине, а также прослушать несколько лекций, которыми я привык смущать и очаровывать наших американских меценатов и лоренцев медичей и убеждать их находить причины расставаться со своими богатствами. Однажды я убедил наследницу с Лонг-Айленда обменять четыреста восемьдесят тысяч банок спагетти с томатным соусом на кусок холста площадью в одну десятую квадратного метра. Так получилось, что на поверхности этого холста была изображена Яном ван Эйком Царица Небесная в ее золотых одеждах^17.

– Вы хотите обрушить горящие уголья на мою голову, мистер Бэдд?18

– Нет, я предлагаю вылить их в ваши уши. Вы считаете час или два моих лекций достаточной компенсацией за возможность узреть себя вашими глазами?

Они назначили встречу на следующий день.

VII

По просьбе своего отца, Ланни позвонил в официальную резиденцию рейхсмаршала, которая находилась недалеко от отеля. Ответил оберст Фуртвэнглер, приветствуя его со своей обычной сердечностью. Но, конечно, никто не мог сказать, что любой нацист думает на самом деле. Им было предложено посетить резиденцию в одиннадцать часов следующего утра. Их не приглашают на обед, объяснил штабной офицер, потому что Его Превосходительство сидит на жёсткой диете, живёт на молоке, кашице и других продуктах детского питания. Поэтому находиться с ним в обеденное время было действительно огорчительно. Ланни воспринял это серьезно, как это должно было быть, так как прусские штабные офицеры не шутят о своих высоких начальниках.

Робби хотел наилучшим образом использовать свое ограниченное время и вспомнил о людях, с которыми он может встретиться в этом промежутке времени. Доктор Шахт, прожив в Соединенных Штатах, любил встречаться с американцами. Он знал все, что происходило в Гитлерлэнде, и был хорошим собеседником. Стол в обеденном зале может прослушиваться, но это были бы трудности доктора, а не Робби. Ланни позвонил, и великий человек сказал, что свободен для обеда и придет с удовольствием. Когда последний раз эти американцы беседовали с доктором, Ялмар Хорас Грили Шахт был нацистским министром экономики и президентом Рейхсбанка. Тогда он был необычайно пессимистичен в разговоре, но Ланни догадался, что все это притворство. Нацисты хотели, чтобы остальная часть мира думала, что они становятся банкротами, и поэтому весь остальной мир не будет вооружаться. Но теперь, когда прошло больше года, бедствия свалились на квадратную прусскую голову самого страшного финансового кудесника в мире. Сначала он потерял работу в правительстве, а несколько дней назад он был отстранен от поста главы Рейхсбанка. Поэтому на этот раз не могло быть никаких сомнений в подлинности его пессимизма. Видимо, он пришел сюда ради удовольствия излить своё горе на двух посетителей из-за рубежа.

Пруссак выглядел смешно, как карикатура, нарисованная кем-то, кто не любил эту породу. Он был высокий и большой, его квадратная голова была покрыта шишками, его красное лицо напоминало луковицу. У него за большими очками были водянистые голубые глаза, и огромный кадык за аномально высоким стоячим воротничком. Он был любитель поесть и поговорить, и эти два вида деятельности конфликтовали между собой. То он быстро выплеснет из себя предложение на английском языке, а потом вдруг он вспомнит о своих устрицах в раковинах. То скажет, то глотнёт, то глотнёт, то скажет, и так далее. Каждый раз, кадык будет подниматься вверх, а затем будет снова тонуть в воротничке. По-видимому, финансовый кудесник думал, что с ним что-то не в порядке, потому что он будет нервно поправлять воротничок, а затем возобновит изливать причитания.

Некоторое время спустя Ланни заметил, что эти два действия совпадали с движениями официанта в этом благопристойном обеденном зале отеля. Когда официант появлялся, гость что-то глотал, даже если это был только кусок хлеба. Когда официант отходил, разговор возобновлялся. Однажды, когда человек слишком долго задержался около них, старый индюк повернулся к нему. – "Что вы тут стоите? Занимайтесь своими делами!" Официант убежал, а гость заметил: "Этот отель полон шпионов. Вся Германия полна шпионов. Но мне все равно, я сказал им, что я думаю, я сказал это самому Номеру один. Если он доверяет финансы великой страны простому клоуну, который половину времени пьян, на что можно надеяться?"

Оказалось, что герр доктор больше всего желает высказать свое мнение о другом герре докторе, которого звали Функ и который захватил оба его поста с помощью мерзкой и гнусной интриги. Он был ленивым толстяком и называл себя "капризным художником". Он хотел стать актером и считал себя музыкантом. "Представьте себе, если сможете", – воскликнул Шахт, – "Человек, который не может выбрать, хочет ли он играть на пианино или руководить Рейхсбанком!"

"В нашей семье мы разделили роли", – с усмешкой ответил Робби. – "Мой сын пианист, а я финансист".

– Именно так. Но когда Функ принимает гостей и играет для них на пианино, они все согласны, что он великий финансист! Когда он выступает с речью перед руководителями партии, говоря им, как он собирается отменить золотой стандарт по всему миру и заставить все страны, которые хотят торговать с Европой, пользоваться рейхсмарками вместо фунта стерлингов, то каждый заявляет, что он является одним из самых замечательных музыкантов Германии.

VIII

До того, как всё было съедено, американцы узнали полную биографию этого нового администратора финансов. Доктор Функ поднялся в этом мире тем же способом, что и Риббентроп, через женитьбу на богатой. Он был с Рейна, и в первые дни увидел свой шанс и свёл Гитлера с Тиссеном и другими стальными и угольными магнатами Рура. Они взяли на себя обязательство финансировать его, а Функ прицепился к нему. Шахт, хорошо знавший английский язык, процитировал горькие слова кардинала Вулси: "Служи я небесам хоть вполовину С таким усердьем, как служил монарху, То в старости меня бы он не предал, Столь беззащитного, моим врагам"19. Огромное тело бывшего министра было покрыто одеждой из черной ткани викуньи, но он чувствовал себя обнаженным политически. Сила была той вещью, которую он жаждал, и для которой он менял свое политическое пальто много раз на протяжении всей своей карьеры.

Он изобрел "заблокированные марки" и другие финансовые инструменты, в результате чего рейх мог убедить другие страны расстаться со своими товарами. Незадолго до своего недавнего увольнения он вёл переговоры с Монтегю Норманом, управляющим Банка Англии, разрабатывая план, как помочь евреям, которые хотели уехать из Германии. Предполагалось, что те могут забрать свои деньги, но эти деньги должны быть использованы для приобретения немецкого импорта в стране, куда они прибудут. Водянистые голубые глаза финансового кудесника, казалось, светились, когда он рассказывал об этом. Он был очень горд финансовыми инструментами и способами для продвижения немецких кредитов за границей, и он улыбнулся, когда Робби сказал: "Не боитесь ли вы, что это будет способствовать продвижению погромов?"

Все эти финансовые тонкости теперь прекратятся, и Рейх ждёт дикая инфляция при беспечном и радостном руководстве доктора Функа. Печатные машины собирались выпускать вещь под названием Steuergutscheine, или налоговые сертификаты, которыми должны оплачиваться все государственные обязательства. "Они являются просто средством финансирования огромных кредитов партии, которые выросли так, что начали высасывать жизненную основу нации. Это было мое преступление, когда я отказался санкционировать это". – Почтенный доктор понизил голос и нервно огляделся. Такое поведение было настолько распространено в этом Haupstadt, что получило специальное название – Berliner Blick, Берлинский взгляд.

Официант ушел за еще одной бутылкой вина, так что гость продолжил: "Эти кусочки бумаги подлежат уплате в течение следующего года, а это означает, что правительство не будет иметь никакого дохода. Что мы должны делать?"

– Очень многие люди боятся, что вы можете быть вовлечены в войну, доктор Шахт.

"Никто не боится этого больше, чем я, мистер Бэдд. Глава нашего государства принимает худшие советы в эти дни". – Говоривший бросил еще один нервный взгляд, а потом сказал: "Я консервативный человек, уверяю вас, многие мои меры были нестандартными, но все они были практическими шагами, направленными на восстановление экономики Германии до полного объема производства. Что было сделано. И теперь я чувствую, что я больше не смогу приносить пользу моей родной стране".

Теперь стало ясно, почему бывший президент Рейхсбанка пришел так быстро по приглашению американского промышленника. Не для роскошного обеда, а для того, чтобы узнать, знает ли этот джентльмен какую-либо группу финансистов, которые могут использовать его таланты для их личного обогащения! Правительства были неблагодарны, а частная промышленность была свободна и может предложить место убежища для человека скромных вкусов такого, как доктор Хорас Грили Яльмар Шахт.

Увы, президент Компании Бэдд-Эрлинг должен был сказать ему, что Америка больше не является той сладкой землёй свободы, которую он посетил несколько лет назад. Те же злые тенденции возобладали и за океаном. Прожорливая партия и рой бюрократов переместил центр власти с Уолл-стрита в Вашингтон. Девять лет назад Робби был озлоблен против Уолл-стритовской публики, которая отобрала у семьи Оружейные заводы Бэдд. Но теперь, если послушать его, можно было бы подумать, что крупные банки Уолл-стрита управляются надёжными консерваторами, как сам доктор Шахт. Робби их очень хорошо не знал, но он пообещал немедленно навести справки по возвращении. Он сказал, что американские финансисты должны оценить способности человека, который сумел убедить завоевателей Германии дать ей взаймы миллиарды долларов, с помощью которых заплатить им репарации. Робби сказал это без тени иронии, а герр доктор принял это, как элегантный и заслуженный комплимент. Они расстались, как деловые люди, которые прекрасно понимали друг друга.

IX

Адлон находится всего в паре минут ходьбы до министерской резиденции Германа Геринга, а погода на следующее утро была изумительной. Но пойдёт ли Робби Бэдд пешком? Не пойдёт! Возьмёт ли он такси? Опять же, нет! Он скажет, чтобы шофер отеля в ливрее взял автомобиль Ланни и управлял им, а затем ждал их в надлежащем месте. Все должны понимать, что поездка к нацисту нуммер цвай, рейхсминистру, маршалу авиации и комиссару четырехлетнего плана, это только три из дюжины титулов, это церемония. Шепот шёл повсюду, и даже высокомерные офицеры СС в баре отеля терялись в догадках.

Прямо через дорогу от резиденции находилось здание изысканной архитектуры Рейхстага, где был пожар. У нацистов было шесть лет отремонтировать сгоревший купол, но они не пошевели пальцем, чтобы сделать это. Они оставили развалины как памятник "Красного" злобного умысла. А если в Германии и были люди, которые знали, что нацисты подожгли это здание, то эти люди держали эти знания при себе. Ланни сказали, что там от резиденции Геринга в здание Рейхстага был проложен стометровый туннель, и он всегда думал о нём всякий раз, когда он шел или ехал мимо. Здание охранялось, но не использовалось. А сам Рейхстаг один раз в год или около того собирался в здании Кролль оперы, где слушал речи Гитлера и единодушно одобрял все, что он сделал или обещал сделать, и сразу закрывался на неопределенный срок.

Охранников СС у дверей резиденции не было, без сомнения, им было сказано о прибытии двух американцев. Внутри их встретил оберст Фуртвэнглер со всеми знаками радушия и сопроводил их по широкой лестнице в личный кабинет маршала. Тяжелый черного дерева стол в центре, тяжелые золотые шторы на окнах, ковер из львиной шкуры перед камином и живой львенок на нем, все это было принадлежностью власти и представляло собственный вкус могущественного человека. Геринг шокировал их своим внешним видом. Когда резко сбрасываешь вес, то на коже остаются морщины и складки, и кажется, что нет иного способа удалить их кроме хирургической операции. Подогнать одежду, конечно, можно легко, и ярко-синий мундир маршала с широкими белыми отворотами и манжетами был новым и прекрасно сидел. Но сам великий человек выглядел плохо. Углы его рта поникли, и он не встал, чтобы встретить своих гостей, а протянул вялую руку, горестно говоря: "Вы меня извините, я сам не свой".

У Ланни появилась мгновенная мысль: "Ты, старый мошенник, лицедействуешь!" У Геринга, возможно, были недоразумения с сердцем, как и сообщалось, но он остался бароном-разбойником из прежних времён таким же, как и раньше. И у него были все основания ожидать неприятный разговор с президентом компании Бэдд-Эрлинг.

Два посетители могли спокойно рассчитывать, что Геринг прочитал стенограмму их беседы в гостиничном номере, так что они не будут отклоняться от намеченного плана. Они были рады видеть его, они надеялись, что скоро все будет в порядке. И как поживают прекрасная маленькая Эдда и прекрасная большая Эмми? Маленькая Эдда была названа в честь дочери Муссолини, жены графа Чиано. И, по мнению Ланни, все трое, отец, дочь и её супруг были самые неприятные личности в мире. Он подозревал, что Геринг имел такое же мнение. Но политика делает странных партнёров. И в этом случае, что за странное имя получила нордическая белокурая девочка. Ланни пропел дифирамбы малышке, оставив своему отцу пропеть то же самое бывшей королеве сцены, статной и эффектной второй жене Der Dicke.

X

Со временем они перешли к делу. И через очень короткое время все следы депрессии Геринга исчезли. Он превратился в жадного торговца, которого Ланни встретил шесть лет назад в этой же комнате, за тем же самым столом из черного дерева и с теми же золотыми шторами, но с другим львенком из берлинского Зоопарка. Тогда Нуммер цвай был полон решимости отнять у еврейского Schieber каждый доллар, которым тот владел. Теперь он пытался удержать то, что он уже получил от торговца янки, и стремился получить ещё больше, если сможет добиться этого своим дружелюбием и блефом.

Ланни наблюдал за ними, как за фехтовальщиками на рапирах. Ланни должен был держать строгий нейтралитет. Даже если он увидит какой-либо способ помочь своему отцу, он не осмелится вставить даже слово, потому что дорожил дружбой с Герингом, хотя Робби мог ссориться с ним. Бизнес президентского агента является более важным, чем дела любого продавца чего-либо. Ланни должен оставаться учтивым светским человеком, комбинацией плейбоя и любителя искусств, который знается со всеми известными людьми двух континентов и весело рассказывает об их жизни и целях. Когда этот деловой поединок закончится, он должен будет рассказать этому похудевшему толстяку, что нашёл клиента для другой картины, а также об ужине с французскими финансистами, и каковы были результаты визита Риббентропа в Париж и подписания договора о дружбе.

Шла борьба за понимание смысла определенных слов в тщательно выверенном контракте. Включают ли, "все основные дополнительные устройства" боевого самолета в себя, например, его нагнетатель? Устройство, которое сжимает воздух и подаёт его в карбюратор, что позволяет самолету летать выше и получить преимущество над своим противником. Робби считал, что у него был лучший истребитель в мире. Но сейчас ему сообщили, что Мессершмитт летает выше, чем Бэдд-Эрлинг, и Робби настаивает, что он не получал доступа к документам. Геринг настаивал на том, что нагнетатель не был включен в сделку. И в любом случае он не располагал его тайнами. Нагнетатель производился частной фирмой, и правительство не владело патентами на него. Это, конечно, была чепуха, потому что не возможно было иметь никаких секретов от правительства нацистской Германии. Если нагнетатели и производились на отдельном заводе, то только потому, что Геринг, без сомнения, отдал такой приказ, чтобы защитить себя в данном трудном положении.

Но Робби не мог позволить себе так говорить, если он не хотел ссориться. Он должен был сказать: "Хорошо, Герман, если это ваша интерпретация, я буду руководствоваться ею в будущем". Эта фраза предвещала угрозу и означала: "Хорошо, Герман, у меня тоже все устройства будут производиться на отдельных заводах, а ваши наблюдатели в Ньюкасл никогда не услышат о них". Вот так шли бизнес-поединки, по крайней мере, в самых верхах. Никто не кричит "Туше!" А просто жмут сильнее на жизненно важные места и с самой смертельной концентрацией.

Пары часов было слишком много для рейхсмаршала с возможно ослабленным сердцем. Он откинулся на спинку кресла и тяжело дышал, говоря: "Боюсь, я переусердствовал". И вот тогда, конечно, Робби пришлось уйти, говоря, что ему было жаль. Инвалид, настоящий или мнимый, как правило, говорит, что он будет вынужден отдать эти решения своим экспертам. Робби сказал, со всем должным вниманием, что он был бы рад встретиться с ними. Так что на некоторое время они говорили о веселых вещах. Ланни рассказал, что нашёл клиента для одного из Каналетто на двадцать две тысячи долларов, и Герман сказал, что он оставляет это целиком на усмотрение Ланни. Деньги должны были быть зачислены на счет Германа в нью-йоркском банке. Его Герман открыл довольно давно и не счел нужным объяснить причину. Ланни слышал, что нацистские лидеры аккумулировали свои средства в Стокгольме и Цюрихе, Буэнос-Айресе и Нью-Йорке. Он понял, что это предмет не для обсуждения, и его больше не касался.

Вместо этого он спросил рейхсмаршала о его предполагаемой поездке в Италию и упомянул, что сам может туда отправиться по картинному бизнесу. Он передал очень хорошие новости из Парижа. Крах красных в Испании произвёл ошеломляющий эффект, и сторонники русского альянса находятся в безысходном положении. Der Dicke никогда не рассказывал Ланни о своих агентах в Париже. Но Ланни там встречал так много нацистов, что мог легко догадаться. И он назвал нескольких и дал о них хорошие отзывы, короче говоря, все это позволило полуинвалиду удалиться в хорошем настроении. Вот так можно добиться социального успеха. А затем при получении необходимой информации агент президента мог на автомобиле перевалить через перевал Бреннер и провести несколько приятных дней в древнем средиземноморском городе Сан-Ремо, где в далекие дни участвовал в международной конференции, когда ничего не было слышно о летчике асе мировой войны по имени Герман Вильгельм Геринг.

XI

Ланни подошел к швейцару в отеле Адлон, полиглоту и персонажу с международным нравом, который привык выполнять необычные поручения. Ланни вручил ему банкноту в пять марок и попросил его найти где-нибудь в Берлине февральский номер журнала Bluebook. Когда он вернулся из резиденции министра, то нашел этот номер лежащим на секретере в своих апартаментах. Он тут же сел, чтобы выяснить, что собой представляет беллетрист Лорел Крестон. Раньше он видел себя действующим лицом в спектаклях Эрика Вивиана Помрой-Нилсона, и однажды его карикатурно изобразил журналист, который был раздражен взбалмошным разговором молодого "салонного социалиста". Сейчас ситуация странно обернулась. Ланни стал почти фашистом, его назвали Троглодитом и "розовый" писатель сорвал с него маску. Это был бесперспективный сюжет для редакторов и издателей в Нью-Йорке, которые, как правило, разделяют преобладающее мнение, что фашисты представляют собой оплот против большевизма. И редко любая другая точка зрения появлялась в одном из многотиражных журналов.

Лорел Крестон решила проблему, придумав небольшую мелодраматическую комедию. В ней некие светские американцы сняли виллу на острове Капри. По крайней мере, автор сказал, что это Капри, хотя во всех деталях это был дом Софи, включая скобяную леди из Цинциннати, чьим крашеным хной волосам было разрешено поседеть. Софи с громким смехом и острым языком была отведена роль, которую сыграла в доме Софи сама мисс Крестон. Она спорила со светским молодым щеголем, который называл себя эстетом, обитателем башни из слоновой кости. Но вымышленная Софи назвала его Троглодитом, пещерным человеком, потому что у него не было никакого социального видения, и он не обращал внимания на нищету и коррупцию, которые всем бросались в глаза. Позабавило, что в споре принимал участие местный фашистский чиновник, который вполне мог бы быть Витторио ди Сан-Джироламо, бывший муж Марселины. Вполне возможно, что мисс Крестон встречалась с ним, или, во всяком случае, слышала историю о том, как он украл три картины Дэтаза из кладовой поместья Бьенвеню. Во всяком случае, обсуждение в этой истории было прервано воплями из верхнего этажа. Горничная увидела человека, грабящего шкатулки хозяйки. Грабитель убежал, а фашистский чиновник побежал его искать. Кульминации рассказа приходилась на встречу чиновника с грабителем в близлежащих лесах и дележе драгоценностей. Этот хитроумный план они разработали, как способ наказать американку, которая кощунственно отзывалась относительно дуче и его новой Имперо Романо. Будучи виновной в совершении такого преступления, она едва могла рассчитывать, что фашистские чиновники будут упорно работать над возвращением ее собственности.

Что заставило редакторов принять этот рассказ? По мнению Ланни, это были искусство создания образов и остроумные диалоги. Кульминация этой истории была тщательно подготовлена. Фашистский чиновник был настолько мягким и терпимым, что нельзя было понять, как к нему относиться, получив идею, что последователи дуче были склонны быть несколько самонадеянными. Но обнаружив, кем чиновник был на самом деле, то эффект был подобен удару хлыста, как у О.Генри.

Ланни подумал, что происходит внутри этой маленькой женской головке! Здесь был писатель, который знал, что хочет, старательно собирал материал для этого, и ткал из него материал, вызывавший иронический смех. Ланни, конечно, не беспокоило, как она изобразила его самого. Это был не Ланни, а маска, которую он носил. Он не ожидал, что любой человек с социальной проницательностью будет восхищаться ею. Совсем наоборот, он любил тех людей, которые не любили эту маску. Явление, которое тревожило его мать, которая была так раздражена мисс Крестон. "Это похоже, что ты, посмотрев на неё, в нее влюбился!" – воскликнула Бьюти. Ланни не собирался идти на такие крайности. Но думал, что с ней было бы приятно познакомиться. И он пытался представить себе, на каких условиях они могут стать друзьями. Это должно было бы быть более или менее скрытно, потому что ей не нравились его богатые и важные знакомства, и он не мог объяснить им свой интерес к писателю, который так явно принадлежал к стану врагов.

Мог ли он доверять ей, хотя бы частично? Ланни рассматривал эту проблема в связи с другими людьми, с которыми он встречался. Без исключения, те, кто разделяет его тайну, были старыми и испытанными друзьями. Он приносил им информацию в течение многих лет, и они привыкли к мысли, что он жил двойной жизнью. Они понимали, что они не должны говорить о нем. И если бы их спросили о нём, они покачали бы головами и заявили, что, к сожалению, он потерял интерес к "делу". Но мог ли он ожидать от любой новой знакомой оценки важности этого и сохранения такой тайны? И уж тем более от писательницы, которая жила, превращая свои ограниченные личные переживания в рассказы? В его руках был рассказ под названием "Троглодит". А предположим, что он когда-нибудь попадёт в рассказ под названием "Секретный агент" или, возможно, "Шпион", или "Подполье"?

XII

Погода была приятная, и в пансион он на машине не поехал, чтобы не привлекать к себе внимания. Это было недалеко от музея кайзера Фридриха, и мисс Крестон казалась активным человеком. Он назвал свое имя горничной, и пансионерка спустилась вниз, одетая в то же коричневое клетчатое пальто с норковым воротником и крошечную шляпку в тон. Во время прогулки он рассказал ей, что прочитал ее рассказ. Его оценка литературных качеств рассказа ей понравилась. То, что он ничего не сказал о своём присутствии в нём, вероятно, она сочла любезностью. Он высоко оценил ее работу, и то, что писатели переживают. Без этого жизнь пуста. А с этим все становится возможным. Ее щеки пылали, и, возможно, от зимнего холода, плюс от усилий при ходьбе. Или опять же, возможно от присутствия привлекательного мужчины, хотя и живущего в пещере!

Сейчас он рассказывал ей об этом великом nouveu riche городе, и о значении этих памятников кайзерам, генералам и славе. Большинство одетых гранитом зданий возникло в последние три четверти века. Это был прусский вкус, остальной части Германии это не нравилось. Слово preussisch имело полдюжины смыслов в полудюжине разных частях страны, и все неблагожелательные. Идя вниз по Зигесаллее, можно увидеть самые смехотворные скульптуры в мире. При этом линия разговора могла принять слегка розоватый оттенок, но Ланни ограничивался только искусством.

Музей кайзера Фридриха стоит на стрелке острова в середине небольшой реки Шпрее. Его здание плотно прилегало к берегам, и он выглядел, как большая двухэтажная баржа, идущая вверх по течению. В настоящее время река замерзла, и конькобежцы скользили под мостами. Но летом, сказал Ланни, можно смотреть из музейных окон и видеть темную воду, текущую мимо, и баржи с грузом кирпича или бруса и кропотливо орудующими шестами мужчин со смуглой кожей и низкими лбами, потомков коренных Вендов, жителей болот и лесов Бранденбурга. Эта река принадлежала им на протяжении многих веков, и они, вероятно, до сих пор думали, что она по-прежнему принадлежит им, мало зная и ещё меньше заботясь о великой цивилизации, которая переполняла берега реки и распространялась на километры в каждом направлении.

Музей носил имя Гогенцоллернов, но его душа была доктора Боде, так объяснил Ланни. Этот великий Kunstsachverständiger прожил восемьдесят четыре года, и ему поклонялись любители искусства во всей Европе. Он создал образцовую коллекцию. Ланни взял свою ученицу на второй этаж, где были картины, и начал лекцию, которую обещал. Здесь были работы Дефреггера, и он рассказал, как он нашел пару хороших работ в Вене, а Nummer Eins повесил их в своем горном убежище. Это были простые жанровые картины крестьянской жизни, которую знал художник и которую любил созерцать на расстоянии этот государственный деятель. Безвредный вкус, но то же самое нельзя сказать о всех вмешательствах этого персонажа в искусство. Ланни понизил голос и оглянулся по берлинской моде, объясняя: "Вы понимаете, что в связи с этим не принято называть имен".

А ещё работы Ленбаха. Вот был настоящий немецкий художник. Сын каменщика, он приучил себя к долгому и кропотливому труду. "Сочетание грубияна и царедворца", – сказал Ланни. – "Он восхищался миром великих, и нашёл свой путь в него. Носил длинную бороду и очки. Ему были интересны люди, и он рисовал их, когда они бывали в Берлине, гордых, холодных, методичных, деятельных, сильных, полных мыслей и забот. Его мало занимали их мундиры или фактура ткани их одежды, он не уделял много внимания рукам и ногам. А вот их лица могли рассказать всю их историю, и он изучал эти лица ежеминутно, даже был готов изучать их на фотографиях, что большинство художников расценивало как нечестную форму конкуренции. Глядите на суровую линию рта, морщины, жесткие глаза, хмурые брови. Бисмарк, граф фон Мольтке, Принц цу Гогенлоэ-Шиллингсфюрст, это те люди, которые создали современную Германию, поставив ее впереди, убирая другие государства с ее пути. Это люди, которые верили в науку, в точное знание, в вещи, которые они могли потрогать и которыми могли обладать. Я, конечно, говорю о классе господ, о людях, которые взяли власть и удерживали её. А не о мечтателях, сентиментальной публике, которая не знает, что делается с ними или со всем миром, в котором они живут".

И работы Рембрандта, одна из лучших коллекций этого великого мастера. "Он был первым современным художником", – сказал Ланни. – "Я имею в виду то, что он рисовал то, что хотел рисовать, вместо того, что ему кто-то заказывал. Он заплатил за это жизнью печали и испытаний. Он изображал себя часто, и поэтому у нас есть свидетельство того, что делает время и страдания с прекрасным человеческим лицом".

Остановка перед портретом Хендрикье Стоффелс: "Здесь вы видите прекрасную и трогательную молодую женщину, которая была его служанкой и стала его второй женой. Этот брак был преступлением, которое его современники не могли ему простить. Мы наблюдаем ту же ситуацию в жизни Бетховена. Только не композитора, а его брата, который хотел жениться на женщине ниже его социального статуса, и это был композитор Бетховен, который был шокирован и из этого устроил большой скандал. Нам кажется странным, потому что мы думаем о Бетховене как о демократе. Мы не в состоянии понять, насколько народы Европы были ограничены по кастовому признаку, и остаются такими же до сих пор".

"Я не премину заметить это", – заметила писательница. – "Но что это за разговоры у эстета из башни из слоновой кости? Я не верю, что вы почти такой же троглодит, каким вы пытаетесь выглядеть, мистер Бэдд!"

Achtung, Ланни!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Клин клином вышибают

20

I

ПОХУДЕВШИЙ МАРШАЛ отправился в Италию со своим окружением, а Робби остался договариваться с его подчиненными. Эти джентльмены были настолько вежливы, насколько это было возможно, и отвечали на все вопросы, кроме тех, которые были важными. Они обещали навести справки, но никогда не давали ответов, и стало ясно, что они больше не собираются приобретать самолёты Бэдд-Эрлинг и не имеют права что-либо решать. Они просто "вешали лапшу на уши". Робби сказал сыну, что эти двое могут продолжать играть в свои игры. Он поедет домой и применит те же методы к техническим специалистам, которых Der Dicke держал в Ньюкасле.

Он предложил сделать остановку в Лондоне и еще раз попытаться с тамошними вояками. У них наверняка были веские причины опасаться, и тот факт, что Робби приехал из Берлина, должен был усилить их беспокойство. Ланни поедет с ним? Ланни ответил, что ничем не сможет помочь, и что он узнал о кое-каких картинах в Данциге, что, возможно, стоит их посмотреть. Кроме того, он хотел встретиться с Гитлером, если возможно, узнать, был ли он доволен купленными картинами, и предоставить ему возможность попросить еще. Робби сказал: "Береги себя, ездя в такую непогоду".

Перед отъездом у промышленника янки состоялся еще один разговор с экспертами Люфтваффе, и результат заставил его разозлиться еще больше, чем когда-либо. "Они думают, что дурят меня", – сказал он и добавил: "Возьми меня покататься". Это означало, что у него есть что-то важное, что сводит его с ума. Когда они были в Тиргартене на пустой дороге, Робби сказал: "Остановись и осмотри багажник и под задним сиденьем". Автомобиль стоял в гараже отеля, и у Робби несколько раз возникал вопрос, есть ли у нацистов какой-то записывающий аппарат, который можно было бы спрятать внутри или под машиной.

Ланни произвел обыск, но ничего не нашел. И когда они поехали дальше, отец открыл свои заботы: "Хотел бы я знать, есть ли какой-нибудь способ овладеть одним из этих новых нагнетателей".

"Черт возьми!" – воскликнул сын. – "С чего это ты придумал?"

– Ты понимаешь, я бы не думал об этом, если бы не заплатил за него Герингу полную стоимость и, возможно, дважды.

– Конечно, я это знаю.

– Я хочу это, потому что я имею на это полное право, и все, что я слышал, заставляет меня поверить, что эта вещь работает по новому принципу и может быть очень важной. Я уверен, что Геринг не рискнул бы порвать со мной, если только это было не так. Я готов отдать до сотни тысяч марок за одну из его новых моделей.

– Это много денег. (Это было около сорока тысяч долларов.) Ты не знаешь, как это сделать?

– Я подумал, что ты, возможно, знаешь адрес кого-нибудь из тех красных, с которыми ты встречался здесь.

– Номер не пройдет, Робби! Ты знаешь, я давно бросил все это. Одна из причин этого заключалось в том, что я понял, как это тебя беспокоило.

– Всё так, и я не хочу, чтобы ты взялся за это снова. Но если ты найдешь кого-нибудь из этих людей и дашь ему достаточно денег, чтобы приехать в Ньюкасл, то я смогу разобраться с этим, и в любом случае ты не будешь в этом участвовать.

Такой подход не так сильно удивил Ланни. Поскольку он знал, что его отец всю жизнь работал по принципу, клин вышибают клином. Ланни объяснил: "Все эти люди смотрят на меня как на отступника. Они должны были прочитать в газетах о моей дружбе с Гитлером и Герингом, и они могут даже подумать, что я предал их гестапо. Их арестовали, а некоторых убили, и ты можешь быть уверен, что остальные не рекламируют своё местонахождение".

– Я все это знаю, и, может быть, мне придется привлечь Боба Смита к этой работе. Пусть найдёт пару хороших старомодных американских гангстеров, которые приедут и сделают для меня эту работу. Но если ты подумаешь над этим, то можешь вспомнить о человеке, который ненавидит нацистов и будет рад заработать немного денег, чтобы бороться с ними.

– У меня есть имя, но я не уверен, смогу ли я найти этого человека, и, что он рискнёт взяться за это дело. Знаешь, с нацистской точки зрения это была бы государственная измена, и ему за это отрубили бы голову топором.

– Нет сомнений, и я не хочу, чтобы ты вмешивался в это. Тебе не нужно ничего говорить человеку, даже не признаваться, что ты знаешь, в чем дело, просто дай ему деньги на поездку и сверху, и пусть он получит туристическую визу и приедет в Ньюкасл.

"Я подумаю над этим", – пообещал Ланни. "Нам нужен пароль, чтобы человек мог идентифицировать себя".

Вокруг них были газоны и красивые деревья знаменитого парка Берлина. Робби сказал: "Скажи ему 'Тиргартен' ".

Сын подтвердил, а затем добавил: "Если я напишу тебе, что у меня не было возможности посетить Тиргартен, ты поймешь, что я не смог найти человека, и, что я был вынужден бросить это занятие''. Ланни привык к подобным кодам со времен до начала мировой войны, когда его отец носил пояс, который скрывал длинный список слов, которые он использовал при общении с дедушкой Бэддом с Оружейных заводов Бэдд.

II

Ланни, конечно, вспомнил такого человека, и им был Бернхардт Монк. Но его отцу не следует знать, что он поддерживает контакты с немецким подпольем. И, во всяком случае, у него не было никаких сведений от Монка, как и не было никакой уверенности, что он их получит. Доставив Робби на аэродром Темпельхофер-Фельд и увидев, как он благополучно поднялся в воздух, Ланни ехал некоторое время, ломая голову, как связаться с бывшим капитаном. Прибытие Бэддов было упомянуто в газетах, но, возможно, Монку не довелось эти газеты увидеть. Он мог находиться в другом месте Германии или за её пределами. Он мог быть болен. Он мог быть в руках гестапо или уже похоронен в могиле из негашеной извести по нацистской моде.

Подполье не могло долго работать без денег, и рано или поздно, если бы Монк был еще жив, Ланни получил бы от него сообщение. Но Ланни не мог ждать, и ему надо было сообщить о своём присутствии в Германии. Он вспомнил о берлинце, чья карточка была подарена ему около шести лет назад: Doktor phil. Aloysius Winckler zu Sturmschatten, Privatdozent an der Universität Berlin. Это был нацистский прихлебатель, который знал, как и где распределять денежные средства, и во время персональной выставки Дэтаза в Берлине зарекомендовал себя компетентным пресс агентом. С тех пор он дважды звонил в Адлон, предлагая свои услуги, но Ланни пришлось сказать ему, что он не занимается рекламой картин.

Теперь при условии, что герр приват-доцент был все еще жив и нуждается в средствах, от него можно было бы получить услугу. Его не было в телефонной книге. Но секретарь рейхсмаршала мог найти любого человека в Германии за пять минут и был рад оказать такую услугу другу рейхсмаршала. Ланни отправил телеграмму по найденному адресу, и через очень короткое время в отеле Адлон появился ученый в очках. Ланни вспомнил, как он носил шляпу дерби, а в середине лета вешалку, на которой можно повесить шляпу, тем самым сохраняя и комфорт, так и респектабельность. Теперь, зимой, ему не нужна была вешалка, он держал шляпу в руке в вестибюле гостиницы, и его голос, как всегда, был таким маслянистым и в то же время высокопарным.

Ланни объяснил: "Герр приват-доцент, я не уверен, что то, что я предлагаю, будет для вас очень важным. Позвольте мне сразу разъяснить, что я ничего не рекламирую, и не собираюсь платить вам деньги. Мне пришло в голову, что с вашими прекрасными журналистскими связями вас может заинтересовать взять интервью на тему вкуса фюрера в искусстве, основанного на том, что я узнал о нем за время, прошедшее с тех пор, как я в последний раз получал удовольствие сотрудничать с вами".

Круглое румяное лицо учёного журналиста засветилось, словно полная луна, выходящая из-под тени земли. – "Wunderbar, Herr Budd! Ausgezeichnet!"

– Вы можете вспомнить, что во время нашей выставки в Мюнхене фюрер выразил восхищение картиной Дэтаза Сестра милосердия, которую я привозил к нему. С тех пор я несколько раз посещал его в Берхтесгадене, и он купил шесть работ Дэтаза и поместил их в Бехштайнхаусе в своём имении, а также поручил мне найти в Вене пару работ Дефреггера. И в этом и других случаях он доверял мне свои взгляды на живопись и архитектуру. Я знаю, что он стремится содействовать улучшению вкуса в Германии. И может, что вашей общественности будет интересно узнать свидетельство этого от иностранца.

Приват-доцент потер бы руки, если бы они не были заняты шляпой дерби и портфелем из искусственной кожи. Он выразил свое удовольствие огромным количеством прилагательных, и хотел немедленно приступить к работе, чтобы эта золотая возможность каким-то образом не выскользнула из его рук. Ланни пригласил его в номер и расчистил стол. Журналист разложил блокнот, опробовал свою авторучку, а затем сказал: "Darf ich bitten, Herr Budd."

Ланни говорил в течение часа или больше. Он рассказывал многим людям о взглядах фюрера на искусство и на свою память не жаловался. Он был знаком с немецкой публикой и нацистской идеологией, поэтому он точно знал, что сказать и как сказать. Он не говорил о себе, за исключением ответов на вопросы интервьюера. Как только последний заметил в тоне завистливого поклонения: "Наверное, дело Kunstsachverständiger чрезвычайно прибыльно, герр Бэдд!" Ланни тут же использовал возможность, которую он хотел. Он самодовольно улыбнулся и ответил: "Я зарабатываю больше денег, чем знаю, что с ними делать". Это войдет в интервью. И когда Монк прочитает интервью, он поймёт намёк!

III

Другое свидание у Ланни было с Лорел Крестон. Она сердечно поблагодарила его за его лекцию. Она даже сказала, что никогда в своей жизни не узнала так много в одно утро. Это практически означало, что он должен продолжить в том же духе. Конечно, в Берлине были и другие большие коллекции, особенно Национальная галерея. Казалось, что Ланни обязан сопроводить ее туда. В один прекрасный день она, возможно, захочет написать рассказ под названием "Эксперт по искусству", и каким бы сатирическим он бы ни был, было бы лучше, если бы у нее были факты.

То же самое относилось к музыке, которой она увлекалась, но обладала небольшим техническим знанием, как она призналась. Он взял ее на выступление Берлинского симфонического оркестра, дирижировал Фуртванглер, который помирился с нацистами, но не был родственником оберста Фуртвэнглера из штаба Der Dicke. До и после концерта Ланни прочитал ей лекции о трех Б немецкой музыки и, кстати, рассказал, что он сам стучал по клавишам с раннего детства и несколько раз имел честь играть для фюрера всех людоедов и троглодитов.

Короче говоря, Ланни позволял себе наслаждаться компанией очаровательной и умной женщины и удовольствием производить на нее впечатление. Леди, в свою очередь, не могла не осознавать, что это был необычный человек, и с ее проницательным умом она начала понимать, что в нем есть что-то таинственное. Его Weltanschauung, как называют это немцы, оказалось в состоянии Verwirrung. Он выразил такое полное равнодушие к политике, что так раздражало ее на первой встрече. Но вскоре, в ходе обсуждения искусства или музыки, он высказывал мысли, которые, бесспорно, были политическими. Она была дамой, которая владела хорошими манерами, хотя не всегда пользовалась ими, и теперь она не оспаривала его замечания, но слушала и складывала их все вместе, и задавалась вопросом, не мог ли его бизнес вызывать такую крайнюю сдержанность. Он рассказывал забавные истории о своих богатых клиентах, хотя никогда не называл их. Все ли они были так нетерпимы к любой политической или экономической ереси, что искусствовед должен был изменить всю свою жизнь, чтобы угодить им?

В Национальной галерее была картина Дэтаза. Ланни заметил: "Мы продали её им шесть лет назад после нашей персональной выставки в Берлине. Мы отдали её за символическую цену, потому что мы думали, что она окупит всё, находясь здесь". Это была абсолютно новая точка зрения на искусство, которую получила Лорел Крестон. Этот гениальный мистер Бэдд не был жадным человеком. Почему он должен столько говорить о деньгах и делать их так много?

Они стояли перед картиной, вид на римские руины Антиба, и Ланни рассказывал историю Марселя Дэтаза, веселого, но мудрого француза, который был советчиком растущего мальчика. Про его технику и идеи, которые он стремился выразить, и про некоторые эпизоды его жизни. Они плавали на яхте Bluebird, принадлежащей производителю мыла, и Марсель писал каждый день, в то время как другие гости пытались выиграть друг у друга деньги в бридж. Они посетили греческие острова, прославленные лордом Байроном. Они сидели среди развалин Афин и позже Карфагена. "Руины всегда очаровывали его", – сказал пасынок художника. – "Вы видите, как он пытается передать вам чувство меланхолии, тщетность человеческих трудов. 'Даже мои картины когда-нибудь будут руинами', – говорил он с улыбкой, – 'все наши усилия в постоянстве обречены на провал, И единственное, что выживает – это перемены' ". Он процитировал сонет Шелли: "Я — Озимандия, я — мощный царь царей! Взгляните на мои великие деянья, Владыки всех времён, всех стран и всех морей! Кругом нет ничего… Глубокое молчанье… Пустыня мёртвая… И небеса над ней…"21

IV

Позже Ланни рассказал о трагических изменениях, которые произошли в жизни самого художника. Про войну и опасность его любимой patrie и про его службу в армии, и как сгорело его лицо, и как он сидел в своей мастерской в Бьенвеню в белой шелковой маске и рисовал шедевры. – ''Его страдания во многом были связаны с его славой, потому что кажется, что человечество должно иметь мучеников. Но техника Марселя завоевала похвалу самых взыскательных критиков. Мы не прилагаем никаких усилий, чтобы продвигать его работы, но на него есть постоянный спрос, и чем больше мы поднимаем цены, тем больше людей, кажется, ценят его работы. Всего несколько недель назад в Каннах появилась американская яхта, и владелец попросил посмотреть работы и настоял на покупке двух из них''.

''Как называлась яхта?'' – спросила мисс Крестон. И когда Ланни сказал: ''Ориоль'', она воскликнула: ''Как странно, её владелец мой дядя''.

Значит, у них появилось что-то еще, кроме картин, о чём можно было говорить. Ланни не задавал никаких личных вопросов о мисс Крестон. Но теперь он узнал, что она была из Балтимора, дочерью сестры Реверди Холденхерста. Она ничего не говорила о своих родителях, или почему она уехала из дому, что необычно для южных дам. Она сказала, что несколько лет назад была на одном из круизов Ориоля, и Ланни упомянул, что Реверди пригласил его в путешествие в Штаты. ''Боюсь, вы нашли бы это путешествие довольно медленным'', – заметила она.

Она спросила, кто был на борту, и он назвал нескольких гостей, людей, которых она знала. Он упомянул Лизбет, но, конечно, не сказал ничего о заговоре своей матери и ее друзей, которые огорчили его. ''Очень милый ребенок'', – заметил он. И женщина ответила: ''На данный момент она должна быть больше. Боюсь, она немного испорчена''.

''Она обожает своего отца'', – возразил Ланни с обычной любезностью.

– Она должна знать, что он несчастливый человек, он хотел бы сделать что-то полезное, но его желания превышают его возможности. Я думаю, что это верно для всех членов нашей семьи.

''Я не знаю'', – галантно сказал Ланни. – ''Если бы меня спросили о вас, первое, что я должен был сказать, что вы точно знаете, что вы можете сделать, и делаете это''.

Женщина улыбнулась смелой улыбкой и ответила: ''Это означает, что вы прочли один из моих коротеньких рассказов, но вы никогда не видели кипу рукописей дома, не говоря уже о всем пепле!''

V

Герр приват-доцент опасался задержек с публикацией своего интервью, потому что всё, что касалось фюрера, должно было быть передано сотруднику его штата, который специально был назначен для этой цели. Но очевидно, что неизвестный персонаж был дружелюбен к американскому гостю, потому что разрешение было предоставлено немедленно, и интервью появилось в Фёлькишер беобахтер. Это была собственная газета фюрера, издаваемая его близким другом герром Амманном, который также издавал Майн кампф и огромное количество другой партийной литературы. Отсюда фюрер получил свой доход. Поэтому он мог сказать, что он не получает зарплату в качестве рейхсканцлера и тем самым повышал свою репутацию святости.

Интервью с герром Ланнингом Прескоттом Бэддом было сдержанным и достойным, и даже мир искусства из слоновой кости не мог назвать его льстивым. Там был представлен факт, что Ади Шикльгрубер любил искусство, и прикладывал все усилия, чтобы поощрить его. Его вкусы были ограничены и несколько обычны, но в пределах такого вкуса было много хорошего, и Ланни говорил об этом. Включая работы Марселя Дэтаза. Рассказ о них немецкой публике был деньгами в карман Ланни. Он не возражал, чтобы власти, заведующие искусством, подозревали, что это было его мотивом помимо восхваления фюрера. Он хотел сохранить себя в тесном контакте с внутренним кругом и продолжить свои визиты в Бергхоф и в офис в здании Новой канцелярии на Вильгельмштрассе.

"Все" читали эту статью, а те, кого Ланни встречал, хвалили ее. Он купил пачку номеров газеты и отправил их по почте. Один – авиапочтой Робби, чтобы сообщить ему, что происходит, и один – Герингу в Сан-Ремо, чтобы сообщить ему, какого компетентного эксперта по искусству он имел. Номера также Курту и Лили Молдау и другим немцам в Париже. Форресту Квадратту в Нью-Йорк и другим нацистским агентам и сочувствующим там. Это был шанс закрепить отношения с множеством людей, которых он мог бы использовать. У него будет несколько номеров в запасе для использования в тех случаях, когда и где бы он ни попытался объявить себя в качестве друга Neue Ordnung.

Естественно, он послал номер и Лорел Крестон. Ее немецкий язык был далек от совершенства, но она схватит суть, и любой человек в пансионе был бы рад помочь ей. Он не вручил номер ей лично, потому что он торчал рядом с отелем, на случай, если позвонит Монк. Между тем он вел воображаемые споры, в которых статья приводила ее в бешенство, и она называла его противным нацистом. Он забавлялся тем, что позволял ей изливать ее раздражение, а затем раскрывал ей правду, видя ее ужас и принимая ее извинения. Всё это, конечно же, в его воображении.

Как ни странно, эта последовательность сцен была совсем не новой для Ланни. Поскольку это был способ, предложенный Ниной Помрой-Нилсон, одной из его старых друзей, как он мог бы найти себе жену. Он встретит какую-нибудь женщину антинацистских взглядов, и она будет сердиться на него и будет спорить с ним. Он будет ее слушать с уважением и постепенно позволит ей обратить себя. Пока он не узнает ее достаточно хорошо, чтобы доверять ей, и быть уверенным, что он ее любит. И вот волшебная развязка! Он расскажет ей правду о себе, и они схватят друг друга за руки и будут счастливы навсегда.

Но где? И как? Разве женщина откажется от своего антинацистского мира, уйдет и спрячется где-нибудь, не сообщив никому из своих друзей, что она общается с нацистским сторонником, известным своей близостью с Гитлером, Герингом и Гессом? Разве она откажется писать антинацистские рассказы, или она будет публиковать их под псевдонимом, скрывающим ее личность даже от издателя? Это была цепочка фантазий, далёкая от правдоподобия. Как, например, она получала бы свои гонорары?

Так Ланни оставался рядом с отелем и следил за своей почтой. Безусловно, теперь, если Бернхардт Монк был жив и находился где-нибудь под Берлином, то он увидел это опубликованное интервью или услышал о нём от друзей. Конечно, он поймет, что это предложение денег. И какой политический агитатор не захочет денег!

И вот письмо. Ланни узнал его, как только ему его вручили у стойки отеля. Простой конверт без обратного адреса и непримечательный почерк. Ланни сел в холл, не показывая никакой спешки. Он небрежно открыл конверт и прочел:

"Сэр, я хочу обратить ваше внимание на работу талантливого живописца, и я был бы рад, если бы вы позвонили в среду вечером в восемь. Если это не совсем удобно, я буду ждать вас в любой удобный вам вечер. С уважением, Браун".

Текст не возбудит подозрений ни у одного агента гестапо! Нигде не было упомянуто о месте, потому что ранее они договорились о месте на том же углу улицы в Моабите, рабочем районе, где Труди Шульц привыкла встречать Ланни в прежние дни, прежде чем она стала его женой. Absit omen!

VI

Финансируя подполье против нацистов, сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт разработал технику, которая для него стала полуавтоматической. Во-первых, надо было получить деньги, источник которых не мог быть прослежен. Крупные купюры из банка будут обмениваться в магазинах, где продаются предметы роскоши, красивые коробки конфет, дорогие цветы, игрушки для детей. Беременная и трудолюбивая маленькая светловолосая супруга Курта в Штубендорфе по достоинству оценит полезные подарки для своих шестерых малышей и расскажет об этом Курту, и оба найдут это трогательным, что этот богатый плейбой помнит старые времена и свои счастливые посещения тех мест. То же самое относилось и к семье Генриха Юнга. У Ланни в записной книжке были имена всех этих малышей, и он мог положить в подарки карточку для каждого.

Конфеты были для княгини Доннерштайн, которую надо было подкормить. Цветы были для какой-нибудь другой хозяйки, которая развлекала его, или для какого-нибудь владельца картины, которую недавно купил Ланни. Так делаются и поддерживаются контакты в die grosse Welt. Поэтому у Ланни были карманы полны банкнотами различных достоинств и без последовательных серийных номеров. И если гестапо поймает одного из подпольщиков, они не смогут выяснить, откуда взялись у него деньги.

После этого конспиратор должен был ехать всегда ночью к месту, назначенному на какой-то тёмной и пустой улице. По пути он сделает несколько поворотов, наблюдая в зеркале заднего вида автомобиля, что за ним не следят. Приближаться к месту он будет медленно, словно ищет номер дома. Увидев своего человека, Ланни подтянется к обочине несколько впереди него, и если в последний момент вдруг появится какой-то признак, что за ними следят, человек будет идти, не обращая внимания. Если все будут в безопасности, человек проскользнет на сиденье рядом с водителем, и они поедут быстрее, не забывая завернуть за несколько углов и проследить, чтобы за ними не шла ни одна машина.

На этот раз человек Ланни, по-видимому, путешествовал по поддельному паспорту. У полиции были его фотографии, отпечатки пальцев и досье. Они были для всех в Германии и для всех, кто когда-либо бывал в Германии. Если бы по какой-либо причине они смогли выследить его, то это означало бы его конец. Его голова была бы отрублена на публичной церемонии палачом в специальном костюме. Это означало, что Монк, впрочем, как и Герцог, так и Брантинг, не считая Брауна, не мог остановиться ни в одном отеле или жилом доме, так как все такие посетители должны были сразу же зарегистрироваться в полиции. Он не мог оставаться в доме, где были слуги, без риска доклада в полицию, тогда всю семью бросили бы в концлагерь. Он должен был оставаться в укромном месте днем и никогда не появляться в любом общественном месте, где его мог узнать один из его многочисленных врагов.

Ланни понятия не имел, как ему удавалось всё это. Первый принцип подполья, не задавать вопросов и не отвечать на них. Вопросы возбуждали подозрения. В далекие дни, которые сейчас в ретроспективе казались такими счастливыми, социал-демократы были похоже на амеб в пруду. Там можно свободно перемещаться и встречаться с тысячами других. Но теперь оставшиеся немногочисленные амебы образовывали цепочки. Одна знала ту, кто была рядом, но не знала ту, кто была связан с другой. Если исчезал ваш товарищ, приходилось ждать в страхе и трепете, ослаб ли он под страшными муками, которые ему пришлось бы вынести. Если приходил новый человек, трудно было убедиться, был ли он другом или потенциальным предателем. И за ним надо долго наблюдать, прежде чем сообщить ему, что вы были кем-то другим, а не самым верным слугой фюрера. Эта была "жизнь в опасности", как советовал Ницше.

Ланни доверял Бернхардту Монку, потому что у него была рекомендация Труди. Но полностью он уверился в этом человеке, увидев, как тот шёл с Интернациональной бригадой на защиту Мадрида. С тех пор для Ланни этот бывший моряк и профсоюзный лидер был олицетворением антинацистского движения. Среди светской публики была мода насмехаться над "салонными розовыми", как Ланни, и изображать их жертвами коварства "красных", таких как Монк. Но Ланни считал, что если на этой земле есть героические души, то ими были мужчины и женщины, которые хранили искры правды и свободы, все еще горящие в аду жестокости и мучений, которым стала Германия.

VII

"Я видел это интервью о Гитлере", – начал Монк. – "Wirklich fein!''

"Оно предназначалось для вас", – последовал ответ.

"Na klar! Я ждал, пока не получу что-то важное, и теперь оно у меня есть". – Монк помолчал. – "Скажите, вы могли бы немедленно покинуть Германию?"

– Я еще не закончил то, для чего прибыл, но я мог бы уехать и вернуться, если понадобится.

– Ситуация такая. У меня есть информация, которую необходимо срочно широко распространить. Она носит такой характер, что я не ее записывал, а запомнил, и вы должны сделать то же самое. Вы сможете найти способ опубликовать её.

– Я попробую, если это так срочно, как вы говорите.

Вы помните, что в Пакте четырех держав, подписанном в Мюнхене в сентябре прошлого года, Гитлер обещал гарантировать границы Чехословакии, поскольку они там были согласованы. С тех пор Риббентроп неуклонно уклонялся от выполнения этого обещания. Англичане и французы давили на него, но не очень.

"Несомненно, не очень", – сказал Ланни. – "Они до смерти боятся спровоцировать Гитлера на новый приступ сильного гнева".

– Он предъявляет новые требования к чехам, и переговоры ведутся в течение нескольких месяцев, но внешний мир не знает, в чем состоят эти требования. Несколько дней назад Гитлер предъявил ультиматум: 'Примите ультиматум, или я возьму Прагу'. У меня есть эти условия.

– Это действительно важно, Монк. Вы уверены, что действительно имеете их?

– Я не могу дать вам ни малейшего намека на то, как я их получил. Я дал клятву. Но я заверяю вас, что все условия соответствуют, вне тени сомнения. Они сводятся к превращению страны в марионеточное государство. И я считаю, что остальной мир должен узнать, что происходит сейчас за занавесом.

– Если вы захотите доверить мне эту информацию, то я отправлюсь из Германии и добьюсь, чтобы она была опубликована.

– Вы можете заняться этим без особой опасности для собственной работы?

– Вы помните, как были опубликованы документы Труди, этот же канал все еще открыт.

– У вас хорошая память?

– Ну уж так, вы можете дать мне время?

– Сколько хотите. Я сначала подытожу условия, и позволю вам оправиться от шока.

Монк начал читать: "Первое: полное открыие чешских границ. Второе: присоединение Чехословакии к Антикоминтерновскому пакту. Третье: выход из Лиги Наций. Четвёртое: резкое сокращение численности военных. Пятое: отказ от большей части чешских запасов золота. Шестое: поставки чешского сырья за чешскую валюту, находящуюся сейчас в Судетской области. Эта валюта сейчас ничего не стоит, вы понимаете. Седьмое: товары из судетской области получают полный доступ на чешский рынок. Восьмое: запрет чешской промышленности конкурировать с ними. Девятое: чешское антисемитское законодательство должно соответствовать Нюрнбергским декретам. Десятое: увольнение всех государственных служащих, нежелательных для Германии. Одиннадцатое: разрешение всем немцам в Чехословакии носить нацистские значки и носить нацистский флаг.

"Ну, я буду проклят!" – сказал Ланни Бэдд.

"Так и чехи, если они поддадутся этому вооруженному налёту", – ответил подпольщик.

VIII

Агент президента без колебаний принял решение. Он сказал: "Я вывезу эту информацию", а затем медленно поехал по бульварам Берлина, заучивая и декламируя наизусть урок. В дни своей юности он посещал класс Библии Деда Самюэля в Ньюкасле, и там он научился читать наизусть Десять Заповедей и, по крайней мере, несколько статей, содержащихся в брошюре Краткая сводка Бостонского исповедания веры. Несколько позже, выполняя свои обязанности секретаря-переводчика на Парижской мирной конференции, он выучил Четырнадцать пунктов Вудро Вильсона. И теперь таким же образом он заучивал одиннадцать пунктов, которые были разработаны для заупокойной службы Чехословацкой Республики. Он декламировал их один за другим, а затем два по два, а когда он продекламировал их три раза от начала и до конца без ошибки, его наставник сказал, что достаточно.

"Я уеду завтра утром, а с информацией начну работать ночью", – сказал он, не рассказывая, где и как, а Монк не спрашивал – "У вас еще что-нибудь?"

– Не сейчас, но, возможно, позже, если вы вернетесь.

– Я вернусь через три дня, если все пойдет хорошо. Моя почта будет ждать меня здесь. Вам нужны деньги

– Мне они понадобятся позже.

– Возьмите лучше их сейчас, мне пришлось потрудиться, чтобы подготовить их для вас. Ланни передал большой пачку банкнот, а затем сказал: "Теперь кое-что личное, что может быть важным для вас или не может. Мой отец только что был здесь, и он почти решил расстаться с Герингом. Он не получил то, что хотел. Это длинная история, и вам не нужны детали. Дело в том, что у Люфтваффе есть новый тип нагнетателя для самолетов, а мой отец имеет право на эту конструкцию. Последнее, что он сказал перед тем, как уехать, было, что, если бы я мог найти кого-нибудь, кто мог бы вывезти один из этих нагнетателей из Германии, то он заплатил бы за это сто тысяч марок".

"Herrschaft!" – воскликнул Монк. – "Он не хочет многого за свои деньги!"

– Возможно, это будет нелегко, но я помню, что у Труди когда-то был человек в офисе Геринга.

– Я даже не знаю, жив ли этот человек.

– Ну, если это нельзя сделать, то и ладно, я должен сказать это прямо с самого начала, сам я в этом не участвую. Это дело моего отца, и вы должны судить об этом на этой основе. Мой отец – бизнесмен, и он зарабатывает деньги для себя и своих акционеров. Он хочет, чтобы истребитель Бэдд-Эрлинг был самым лучшим в мире, и, конечно же, Геринг хочет обмануть его, если сможет. Я предупреждал его, что это так и произойдет, но он вполне уверен в себе и думает, что может соперничать с ходами Der Dicke. В настоящий момент ход за Робби, а Der Dicke скалит зубы.

– Вы рассказывали отцу обо мне?

– Ни слова, Считается, что я порвал с красными, так называет их мой отец. Он ненавидит их, но он не против их использовать. Он спросил, могу ли я найти кого-нибудь из них, и я сказал, что я попробую. Он хочет, чтобы я не вмешивался в это, и предложил отправить человека в Ньюкасл, притворившись, что я не знаю, для чего это нужно. Но, конечно, это будет пустой тратой времени. Если вы достанете нагнетатель, то все, что вам нужно сделать, это отвезти его моему отцу. Он человек слова, и он заплатит деньги на месте.

– А что такое нагнетатель?

– Устройство для приема разреженного воздуха, его конденсации и впрыскивания в самолетный двигатель. Цель состоит в том, чтобы самолет мог поддерживать свою скорость на больших высотах.

– Каков его вес?

– Трудно догадаться. Каждый производитель самолетов стремится снизить вес всего, и заслуга этого нового аппарата заключается в том, что он выполняет больше работы на единицу веса. Мой отец хочет узнать, чего добились инженеры Геринга. Мое лучшее предположение – тридцать пять или сорок пять килограммов. Вы, конечно, понимаете, что чертежи тоже сойдут.

– Это будет зависеть от того, с кем я смогу установить связь – с конструкторским бюро, производством или с одним из аэродромов. Вы знаете, где это производится?

– Один из наших людей убедился, что его производит Сименс здесь в Берлине.

– Ну, конечно, я бы хотел заработать кучу денег для движения. Я сделаю запрос и дам вам знать.

– Должно быть ясно одно: нужна только новейшая модель. Если есть какая-то неопределенность, то мой отец покажет вам, что у него уже есть, и какие у него характеристики.

"Надо быть дураком, чтобы появиться на заводе вашего отца, а потом вернуться в Германию!" – рассмеялся бывший матрос. – "Нет, на самом деле, это работа, которую нужно выполнить в безлунную ночь. Если пропадут устройство, или чертежи, гестапо начнёт работать по всему миру, и вы можете быть уверены, что место вашего отца будет одним из первых".

– Это правда, и вы понимаете, что моего отца ни в коем случае нельзя называть никому, это будет практически то же самое, что назвать меня. Нужно сказать, что это устройство хотят англичане или французы, это совершенно правдоподобно. И, без сомнения, они заплатили бы за это хорошую цену. Не думаю, что вашим товарищам было бы очень важно знать, кто его возьмет.

– Мы бы согласились с тем, что все, что может навредить нацистам, поможет нам. В наших глазах это банда преступников, и речь идет не о патриотизме.

– Хорошо, как скоро я могу рассчитывать услышать о перспективах?

– Трудно догадаться, я должен проконсультироваться с тем, кто знает ситуацию лучше, чем я, и он должен начать цепочку запросов. Может быть, день или два, а может быть и неделя.

– Я не знаю, как долго я могу оставаться в Германии, но вы можете написать мне в Адлон или Жуан. Давайте назовем устройство Дефреггером, вы можете сказать, что можете получить Дефреггера или всё, что вы хотите мне сказать о Дефреггере, если вам удастся доставить его в Англию или в Канаду, то вы можете оттуда связаться с отцом по телеграфу или телефону. Ключевое слово для него - Тиргартен. Все, что вам нужно сделать, это сказать это слово, и он пришлет кого-нибудь с деньгами.

"Так всё просто!" – сказал Монк.

IX

Ланни высадил своего друга на улице, которую тот выбрал, а затем поехал обратно в свой отель. Его голова гудела от новой работы, которую он на себя взял. Обычно, когда он оправлял по почте отчёты агента президента, он выезжал в Голландию или Швейцарию. Но на этот раз он планировал поездку в Польский коридор. Причина была связана с его последним разговором с Адольфом Гитлером. Пытаясь выяснить намерения фюрера относительно Польши, Ланни придумал, особенно не раздумывая, сказку о том, что подумывает о покупке недвижимости в Коридоре, где хотел укорениться. Разумеется, цены на недвижимость будут зависеть от действий нацистов. Если бы туда вошли нацисты, то многие поляки покинули бы эти места. Гитлер улыбнулся и сказал, что немного позже герр Бэдд сможет получить лучшие цены.

Теперь герру Бэдду было нелегко, потому что он знал, что фюрер никогда не забывал никаких подробностей, даже самых маленьких. Он вернулся бы к теме разговора и задал бы вопросы, и лучше было бы знать, что отвечать. – "Где находится недвижимость?" – "Каков её размер?" – "Сколько они просят за неё?" Ланни показалось, что лучше поехать и посмотреть на объекты недвижимости и выбрать тот, который выглядел бы правдоподобным. Поэтому он сможет ответить на вопросы, и у него появится предлог для возобновления важного вопроса о Коридоре. "Ади" заведётся и произнесёт речь, в которой смешает с грязью поляков, их британских, французских и еврейских сторонников. Он будет кричать, что он собирается сделать с ними, и, возможно, даже укажет дату!

Этот Польский коридор проходил между Германией на западе и Данцигом и Восточной Пруссией на востоке. Это давало Польше доступ к Балтике и представляло собой одну из ярких идей Парижской мирной конференции, в которой в юности Ланни сыграл свою маленькую роль. Двадцать лет назад, возможно, в тот же день он отвез Линкольна Стеффенса и полковника Хауса на квартиру своего красного дяди, где они встретили трех представителей страшных большевиков. Это было частью плана президента Вильсона по организации конференции между русскими и западными союзниками. Как Ланни и его либеральные друзья мучились из-за ошибок, допущенных этими пожилыми государственными мужами, настолько безнадежно отличавшихся своими взглядами друг от друга! Молодые либералы кричали, предвидя множество бедствий, но не таких ужасных, которые произошли в реальности.

В Европе появился Гитлер. Хитроумной комбинацией обмана и силы он повёл за собой слепо фанатичный немецкий народ, как и он сам. Всякий раз, когда он хотел захватить какую-то территорию, в этом месте его нацисты начинали петь, кричать и избивать своих оппонентов. Когда правительство прекращало беспорядки, то это вызывало возмущение отношением к Herrenrasse, как одному из видов зверств. Доктор Геббельс помещал описание этих зверств на первых страницах газет, которые он контролировал, это были газеты внутри Германии и в пограничных странах, так и во многих больших городах мира, включая Нью-Йорк и Чикаго.

Одной из первых жертв такой техники был "свободный город" Данциг, который должен был находиться под контролем Лиги Наций. Данцигские нацисты захватили правительство, и Лига отказалась от борьбы. Гитлер теперь требовал, чтобы и Данциг, и Коридор были переданы ему. Переговоры с Польшей продолжались так же тайно, как и с Чехословакией. Ланни планировал отправиться в Коридор и выслать условия ультиматума чехам авиапочтой. Затем вернуться в Берлин и развернуть кампанию, чтобы узнать условия для Польши.

X

В Нацилэнде крутилось множество американских журналистов, и сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт с трудом держался от них подальше. Он не хотел никакой рекламы, за исключением, конечно, своей деятельности эксперта по искусству. Поэтому он обычно быстро шел через вестибюль Адлона и никогда не заходил ни в бар, ни в комнату для отдыха, которые эти журналисты называли своим "Клубом". Но в тот вечер он сделал ошибку. Он столкнулся с Пьетро Корсатти в холле, лицом к лицу, и не мог не узнать его. Пит был его другом, начиная с тех дней, сразу после прихода Муссолини к власти и когда его бандиты забили социалиста Маттеотти. Ланни, посетивший Рим, узнал об этом и сообщил об этом Питу, а затем был выдворен из Новой Римской Империи Дуче.

Всё было давным-давно и было забыто, и должно было остаться таким. Ланни должен был выдумать какое-то быстрое оправдание и нырнуть в лифт. Но у него была слабость, он любил людей. А здесь был человек, которого он не видел уже несколько лет. Пит помог Ланни жениться на Ирме Барнс, и, естественно, хотел спросить, как там Ирма, как Ланни и что он делает в Берлине. Этот рожденный в Бруклине американец итальянского происхождения, который называл уроженцев своего отечества "макаронниками", теперь работал разъездным корреспондентом, подбирая интересные истории, где бы он их ни находил. Иногда Ланни видел его материалы в нью-йоркских газетах, которые можно было купить в газетных киосках отелей в столицах, которые он посещал.

Они немного поболтали, и со стороны Ланни это было самооправданием, потому что Пит был одним из тех журналистов, который не восхищался нацистами и фашистами. И, конечно же, шпионы в Адлоне возьмут на заметку всех, с кем он разговаривал. Вскоре он сообщил: "Я собираюсь к польской границе, я пронюхал там одну историю".

Затем Ланни сделал что-то еще более неразумное, сказав: "Я ранним утром уезжаю в Коридор. Могу забрать тебя в свою машину?"

– Место, которое я должен посетить, находится дальше на юг у границы недалеко от Шнайдемюля.

"Я могу поехать и таким путём", – сказал Ланни. – "Я буду рад твоей компании".

– Договорились!

С опозданием предостережение пришло к агенту президента – "Тут одно дело, Пит, ты не должен вводить меня ни в какую историю. У меня есть на то свои причины".

"Ну, конечно", – ответил журналист. "Никогда не забывай, я держал в секрете тебя и Ирму, и это было не просто, поверь мне!"

XI

Они рано позавтракали и покатили серым зимним утром по плоским равнинам Пруссии, глубоко засыпанным снегом. Почва, которая лежала внизу, была песчаной и бедной. А когда стает снег, то туда привезут польских рабочих сажать картошку, основной продукт питания немецких рабочих. Земля была разрезана множеством небольших ручьев, но где они проходили, нельзя было узнать с дороги, которая была четырехполосным автобаном, которые инженер Тодт построил для войн своего фюрера. По обычаю этой бережливой страны по обе стороны дороги были посажены фруктовые деревья. По размерам деревьев можно было бы сказать, когда была построена дорога. Дорога была очищена от снега, и по ней можно было двигаться с любой скоростью.

По дороге журналист рассказал о том, что его позвало в дорогу. Кто-то рассказал ему, где он может найти отца Гершеля Гринспена. Имя звучало знакомо, но Ланни не мог его вспомнить, пока его друг не рассказал ему о еврейском юноше, который застрелил Эдуарда фон Рата из нацистского посольства в Париже. О, да, вспомнил Ланни. Он не сказал, что встречался с этим прусским дипломатом в Париже за год до его смерти. Еврейский мальчик, которому всего семнадцать лет, разрядил в него свой револьвер, и теперь он был пленником французов, ожидающим приговора. Пит получил информацию, что семья мальчика принадлежала тем десяткам тысяч польских евреев, которых выгнали из Германии всего за неделю или две до убийства. Весьма вероятно, что жестокость к его родителям вынудила его к этому безумному поступку. Во всяком случае, человек с нюхом на новости решил, что миру будет интересно узнать об этой семье, и что ее члены могли бы рассказать о сыне и его преступлении, и о трагических последствиях, которые он навлек на беспомощных евреев, находящихся все еще Нацилэнде.

Они говорили об этих ужасных событиях, Ланни, конечно же, следил за каждым своим словом. Прошли те времена, когда он был молодым бунтарем, полным мечтаний о более счастливом обществе и готовым рискнуть за дело неудачников. Здесь вместо этого был безмятежный светский человек, который знал, что несчастную планету нельзя изменить за одну ночь, и что старый европейский континент был устроен особенно бедственным образом. Ланни объяснил, что его профессия эксперта по искусству обязывала его встречаться с разными людьми, а его отец, как производитель военных самолетов, заставил его вести дела с нацистами. Сын обнаружил, что он восстанавливает против себя всех, кого он знал, и решил, что его единственный путь – забыть политику.

Секретный агент много раз использовал этот камуфляж. Но это всегда причиняло ему боль, и он не был утешен ответом Пита, что он мог понять, как чувствовал себя Ланни, поскольку у него была такая же проблема. Он был репортером, и ему не предлагалось выражать свое мнение, а просто рассказывать то, что он видел и слышал. Его работа зависела от его способности и желания "принимать политику", как это формулировали газетчики. Ланни оставалось только гадать, действительно ли так думал его старый друг, или он просто пытался успокоить сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. В первом случае это означало, что Пит был коррумпирован, а во втором это означало, что теперь Ланни помогал развращать его плохим примером. В любом случае это было болезненно, и Ланни пожалел об этой совместной поездке. Он снова решил, что он не должен позволять себе роскоши встречаться с друзьями своих розовых дней. Кроме того, он отказался от мысли, которая приходила ему в голову, о том, что Пит может быть тем человеком, который может показать всему миру требования фюрера к правительству Чехословакии!

XII

Поездка в Шнайдемюль, столицу провинции Гренцмарк, заняла около трех часов. Это было у самой границы, и они получили визы и вскоре были в Польше. Это можно было узнать сразу, потому что дороги, а также дома выглядели значительно хуже. Они искали деревню с избытком согласных в ее названии. Просёлочная дорога, по которой они следовали, была расчищена от снега только на ширину единственного транспортного средства. При встрече с другим транспортным средством, нужно было вернуться к месту разъезда. Вскоре они прибыли в деревню, а затем столкнулись со странными явлениями. Они искали еврея по имени Давид Гринспен. Но никто не знал, где жили какие-то евреи? Более десяти тысяч их были разбросаны по всей границе, и никто не знал их имен, или даже, что они у них были.

Надо было перемещаться с одной дорожке на другую и расспрашивать каждого встречного еврея. – "Bitte, wo wohnt David Grynspan?" Все они понимали немецкий язык, но не все отвечали. Они не были глухими, но от страха были немы. Любой в автомобиле должен быть Autorität, что означало больше проблем для детей Израиля. Когда Ланни понял это, он решил сказать: "Wir sind Amerikaner". Это волшебное слово развязало языки, но не принесло информации. Не существовало никаких списков ссыльных, не было средств связи, и никто не знал никого, кроме тех немногих, кто был соседом по несчастью.

Эти толпы польских евреев были собраны со всей Германии прошлой осенью. Многие никогда не были в Польше и не знали ни слова на этом языке. Но потому, что их родители приехали из этой страны, они были поляками. Их погрузили в вагоны для скота, вывезли на границу и высадили только с теми вещами, которые они могли унести в своих руках или на голове. Польша не хотела их, и не допустила их в страну. Они существовали в самой невероятной беде на некой "ничейной земле" вдоль границы, всегда на польской стороне, потому что германская сторона была отделена колючей проволокой, и вооруженные нацисты были готовы стрелять в любого, кто осмеливался перебраться через нее. Изгнанники укрывались в палатках или в спешно построенных дерновых хижинах, многие из которых находились наполовину под землей, и покрыты жердями, старыми досками и обрывками просмоленной бумаги и жести. Где они получали пищу, у путешественников не было возможности спросить.

Понадобилось несколько часов, чтобы найти семью Гринспенов. Они жили в заброшенном коровнике с грязным полом и крышей, которая текла от таящего снега. С ними вместе там находились ещё три семьи, у каждой из которых был свой угол. Давид Гринспен, чернобородый мужчина лет пятидесяти, закутанный в старый халат, сидел, дрожа, в углу этого плохо отапливаемого помещения. Его сильно встревожило появление двух хорошо одетых незнакомцев, и даже слово Amerikaner не успокоило его. Он не хотел общаться и не хотел говорить ничего о своем сыне. Он был потрясён тем, что сделал мальчик, и ужасным погромом, который последовал в Германии. Так много новостей пришло из-за границы.

В углу Гринспенов была его сгорбленная и морщинистая жена, также сын и дочь, оба старше несчастного Гершеля. Они были ортодоксальными евреями, а у них говорить или молчать мог только старший из домочадцев. Они были грамотными людьми, отец был портным в течение двадцати шести лет в Ганновере, и они думали, что они немцы, и что пожизненная тяжелая работа и честная жизнь гарантировали им безопасность. Ланни, чей немецкий язык был лучше, чем у Пита, должен довольно долго стоять, там не на что было сесть, стараясь объяснить, что они друзья, и что единственный способ помочь евреям, это дать знать внешнему миру об их состоянии. Польское правительство очень нуждалось в дружбе Америки, и опубликованная там история может послужить поводом для убеждения поляков в том, чтобы предоставить ссыльным работу.

"Они позволят нам работать на полях весной", – сказал отец. – "Но зимой нет никакой работы".

Мало-помалу Ланни удалось завоевать доверие несчастного человека. Он был сильно избит агентом гестапо во время депортации, и не был уверен, что он поправится. Со времён нацизма ни одному из его семьи не разрешили работать в Германии, и они выживали, время от времени продавая свое имущество. Вот почему у Давида теперь не было пальто перед лицом суровой зимы на польских полях. Ценой тяжелых жертв семья отправила Гершеля в сельскохозяйственную школу во Франкфурте-на-Майне, чтобы подготовиться к эмиграции семьи в Палестину. Но неприятности с арабами свели на нет этот план, и мальчик уехал в Париж, где стал работать на швейной машинке у дяди. Он всегда был тихим, прилежным парнишкой и никогда не принимал никакого участия в политике, единственной организацией, к которой он принадлежал, была еврейская Мизрахи.

Когда отец попытался говорить об убийстве, он сломался, и его жена должна была обнять его и удерживать. Он не слышал ничего о мальчике со времени трагического события и не знал, что случилось. Старший брат написал Гершелю, рассказывая ему об избиении отца и депортации семьи. Без сомнения, что это известие свело Гершеля с ума. Никто из семьи никогда не слышал об Эдуарде фон Рате. Можно только предполагать, что мальчик решил расстрелять первого высокопоставленного нацистского чиновника, к которому он мог бы подойти. Ланни ничего не рассказывал об ужасных зрелищах, свидетелями которых он был в Мюнхене и Регенсбурге, сразу после того, как известие об убийстве дошло до Германии.

XIII

Это был конец разговора. Ланни хотел дать пару сотен марок несчастному, но он боялся последствий. Как мог бы еврей разменять такие банкноты или избежать ограбления? Об этом пошли бы рассказы, и внимание немецких властей могло бы быть привлечено к визиту и посетителям. Ланни вынул из кармана мелочь, какая у него была, и журналист сделал то же самое. Бедный изгнанник не мог отказаться и попытался излить свою благодарность, но снова сломался. Оба американца поспешили прочь, потому что их воспитывали в другом мире, и вид этих страданий заставлял их мысленно, если не физически страдать.

Они сели в машину и поехали обратно в деревню со слишком многими согласными в ее названии. По дороге им было стыдно за себя, за их образ жизни и за слова, которые они произносили в течение дня. Они проехали мимо Быдгоща, так поляки произносили название Бромберг. Корреспондент хотел там написать и отправить свою историю, поскольку её нельзя было отправить из Нацилэнда. Ланни Бэдд, смущенный, должен был сказать: "Не говорите ничего о том, кто у вас был в компании, Пит. Это может быть очень плохо для меня. Я бы предпочел, чтобы вы не говорили обо мне вообще". Пит сказал, что не будет. И Ланни подумал: "Каким подлецом он, должно быть, меня считал!" Он успокоился, запершись в своем гостиничном номере, установил свою маленькую портативную пишущую машинку и отпечатал программу из одиннадцати пунктов Адольфа Гитлера ликвидации Чехословацкой Республики.

Он сделал копию и добавил на другом листе дополнительную информацию, которую он получил у герра доктора Шахта и у авиационных экспертов. Один комплект этих документов он положил в конверт, который он запечатал и обозначил "103", и запечатал это в большой конверт, адресованный человеку по имени Бейкер в маленьком кирпичном доме в Вашингтоне. Другой комплект был адресован миссис Нине Помрой-Нилсон, в малоизвестной деревушке на реке Темзе. Оба авиапочтой. Ланни посылал важные письма Нине, потому что Рик был известен как писатель, а женское имя меньше привлекает внимание.

Рик, будучи бывалым антинацистским пропагандистом, сразу почувствует мировую сенсацию, как только увидит. У него была договоренность с Ланни, что он никогда не использует такой материал под своим именем, что могло бы вызвать подозрения агентов гестапо к Ланни. Рик знал члена парламента, который прочитал бы этот документ в Палате общин, сохраняя в тайне источник, из которого он его получил. Так клин выбивают клином. И именно поэтому Адольф Гитлер ненавидел демократию с такой яростью и не мог вынести демократической страны нигде рядом с ним, или даже где-нибудь на одной с ним планете.

ГЛАВА

СЕДЬМАЯ

Heute gehört uns deutschland

22

I

ПОЛЬСКИЙ КОРИДОР находится на так называемой Прибалтийской равнине. Равнина с множеством озер и небольших ручьёв, пробивающихся в разных местах. Если бы её не осушали, и то эти места были бы болотами. Это сельскохозяйственная страна со смешанным населением. С самого начала истории за неё дрались и покоряли жители Померании и Бранденбурга, Польши, Дании и Франции. Оставшиеся в живых обосновались тут и, казалось, готовы были спокойно жить, если им это позволили бы их политики. Но они не позволят. Только сейчас нацисты, расхаживая в своих блестящих сапогах, требовали свободы, которой они лишили всех.

Там было много небольших имений, подходящих для джентльмена. И возле небольшого городка Картузы Ланни нашел подходящее. С дороги к нему вела аллея из древних буковых деревьев. Дом, казалось, был в хорошем состоянии, там был сад, и ручей, в котором водилась форель, или это был карп? Во всяком случае, запрашиваемая цена, тридцать две тысячи марок, была справедливой. "Это мой дом", – сказал себе путешественник с внутренней усмешкой. Поместье выглядело опустелым с голыми деревьями и снегом, но весной здесь было бы достаточно приятно, хотя и одиноко, хотя он мог здесь плодить и выращивать местных дворянчиков.

Хозяином был поляк, ветеран последней войны, лет пятидесяти, высокий, прямой, с мерцающими темными глазами и черными усами, начинающими седеть. Он был взволнован появлением американского миллионера. Таким выглядел Ланни со своей прекрасной машиной. Поляк настоял на том, чтобы посетитель зашел внутрь, чтобы осмотреть дом, а затем после этого подал кофе. Он очень хотел найти покупателя и объяснил множество причин. Он был вдовцом, двое его сыновей были офицерами в армии, он имел дела в Варшаве. Всё так. Только он не упомянул, что боялся нацистов и тех бед, которые должны наступить. Ланни привлек его к разговору, потому что стоило знать, что думают поляки. Этот был в кавалерии, и его длинная пика весела на стене его курительной комнаты с саблей и перевязью пистолетов под ней.

Огонь битвы все еще тлел в его глазах. Он заявил, что поляки являются миролюбивыми людьми, но гордыми. Их никогда нельзя растоптать. Они построили великолепный новый порт у начала этого Коридора и хотели сохранить его. Они видели, что случилось с чехами. С поляками такого, конечно же, не случится. Как будто нынешний говорящий снял бы пику и поскакал на правнуке своего боевого коня, на котором он проделал путь до самого Лемберга, который он писал, как Львов, а произносил, как Львуф. У Ланни внезапно появилось видение польской кавалерии с вымпелами на их пиках, атакующих ужасные танки, которые он видел, ревущими на полигонах под Берлином и Мюнхеном. Любой из них мог уничтожить целый эскадрон лошадей и людей. Но он ничего не сказал. Он был здесь, чтобы слушать.

Землевладелец забыл свою роль продавца, и говорил о железной решимости своей страны. Дух армии был великолепен, и нацисты, если бы они рискнули напасть, испытали бы удар. Но, конечно, удержание столь выдвинутого района будет зависеть от незамедлительной поддержки со стороны Запада. Разве мосье Бэдд, они говорили по-французски, а не на ненавистном немецком, полагает, что французы по достоинству оценят важность быстрого нападения? Ланни ответил, что трудно сказать. Линия Мажино не планировалась для нападения, и отношение Бельгии было проблематичным.

"Я полагаю, вы не примите помощь у русских", – заметил посетитель, а другой ответил: "Jamais, jamais! Les Bolcheviques sont pire que les Nazis-si une telle chose est possible".

Бывший кавалерист свободно рассказывал о событиях в Данциге, которые находился в получасе езды, где нацисты захватили власть и пытались вырвать у поляков контроль над иностранными делами города. Пограничные инциденты были частыми. Все они были построены одному образцу: агрессия, сопровождаемая наглой ложью в нацистской прессе. Цивилизованному человеку было трудно поверить, что такие вещи могут происходить. У польского хозяина, казалось, была идея, что если он сможет убедить этого американца в фактах, то тот, выйдя, сможет исправить ситуацию.

Только, когда гость был готов уйти, он, похоже, понял, что вёл себя неправильно, как продавец недвижимости. Он поспешил заявить, что ни один из этих фактов не должен беспокоить американца. Немцы очень уважали этот народ из-за взбучки, которую они получили в Мёз-Аргоне, и которую не скоро забудут. Ланни сказал, что понял это. Он осматривает объекты недвижимости, но ещё не принял решения. Хозяин выразил удовольствие встретиться с ним, и гость-полиглот ответил: "Dziękuję tobie, panie", что он выучил в этой стране, когда был там в последний раз семнадцать лет назад.

II

Возвращаясь в Берлин, Ланни включил радио и настроился на станцию, передававшую аранжировку Восьмой симфонии Бетховена. Нацисты играли Бетховена постоянно. Они играли всех классиков, имея очень мало собственных творческих личностей, а те немногие были третьестепенными. Бетховен в связи с пропагандой доктора Геббельса всегда будоражил мозги Ланни. Он взял на себя смелость быть душеприказчиком великого композитора и говорить от его имени, что не хочет иметь ничего общего с этой бандитской командой, этими отравителями цивилизации. Подобно тому, как Бетховен разорвал страницу посвящения в Героической симфонии, когда Наполеон принял корону, и теперь он отвергает восхваления, исходящих от наймитов Юппхена Геббельса.

Пессимистические мысли осаждали любителя искусства на этой одинокой дороге. Ему казалось, что Германия Бетховена умирает, по крайней мере, четверть века. Бесстрашные и проницательные люди были убиты или томятся в концлагерях, будучи физически и морально надломленными. Современная Германия была садом, в котором цветы были вырваны с корнем, а сорняки превратились в ядовитые джунгли. То же самое было в отношении Италии Гарибальди и Мадзини. Это было верно в отношении Испании, а теперь и Австрии. Скоро это будет справедливо для Чехословакии, а затем для Франции. С детства Ланни он наблюдал, как революционная Франция медленно разлагается. 1939 год был годом самых мрачных перспектив!

Но музыка Бетховена продолжала танцевать, продолжала петь, продолжала взывать к Ланни Бэдду. Великий покоритель душ был обременен множеством забот, страдал от боли, испытывал мучения, зная, что его глухота усиливается, и что он больше никогда не услышит ни свою собственную музыку, ни музыку других. Но он поднялся выше этих печалей и написал эту веселую симфонию без печали. Быстрые темы возвращались снова и снова, приглашая Ланни к смеху, приветствуя его. В них был Бетховен в его "непринуждённом настроении", которому нельзя сопротивляться. Он провозглашал, что в человеческой груди надежда вечна. Что возникнут новые поколения людей, которые станут сильнее, храбрее и мудрее, чем те, кто в настоящее время так неудачны в своих свершениях. Пройдут беды, и Бог не всегда будет насмехаться.

Музыка подлетела к тому кульминационному моменту, который обычно воспринимается как пародия на напыщенную музыку времен Бетховена, удары и рев, которым каждый композитор считал необходимым заканчивать каждое сочинение любого размера. Ланни, отвлеченный от печалей Европы, подумал: "Что такое шутка в музыке, и как можно быть уверенным, что это шутка, если композитор не говорит об этом?" Он подумал: "Как много из критиков сегодня узнали бы, что это шутка, если им не рассказали бы об этом в музыкальной школе? Сколько неподготовленных слушателей знают об этом, и многие считают, что это великий и волнующий кульминационный момент, какой должен быть у всякой композиции любого размера?"

Эти вопросы заставили Ланни вспомнить о Лорел Крестон. Она спрашивала об этом, а он отвечал ей еще одной ученой лекцией. Он любил говорить, и ей, судя по всему, нравилось слушать. Они отлично ладили друг с другом, и теперь казалось естественно, что мисс Крестон должна была услышать Восьмую симфонию и хотела бы узнать, что он думает о ней, и что его сводная сестра Бесс и ее муж Ганси Робин говорили об этом. В искусстве хранится масса человеческого опыта, который обсуждался и комментировался в миллионах книг и миллиардах разговоров. Это называется "культурой", а у мисс Крестон она была, и она хотела её ещё больше. В воображении агента президента часто возникали её вопросы.

III

Работа Ланни Бэдда требовала одиночества. Здесь в стране, с населением в семьдесят миллионов человек, только что увеличивавшимся до восьмидесяти миллионов, не было ни одного человека, которому бы он мог поведать свои настоящие мысли. Монк был частичным исключением, но Ланни даже не был уверен, что снова встретится с ним. Но здесь была одна женщина, с которой он мог, по крайней мере, поговорить о музыке и искусстве, семье, друзьях и доме. C ней он мог бы, как минимум, пошутить на тему о смешном поведении немцев zu Hause. Великий соблазн, и Ланни обдумывал это с многих сторон. У него только что был опыт встречи со своим старым другом Питом, и он его не порадовал. Каким он будет с этим новым другом?

Трудным со всех точек зрения, какие он мог придумать. До сих пор он встречался с мисс Крестон почти тайно. Но как долго это может продолжаться? Она жила в пансионате, и Ланни знал, что эти места – очаги сплетен. Его друг Джерри Пендлтон женился на дочери хозяйки одного такого в Каннах и помогал управлять им. Он рассказывал о нём смешные истории. Все знали всё обо всех, и Ланни мог быть уверен, что в пансионе Баумгартнер в Берлине все уже задавались вопросом об этом элегантном американском герре Бэдде, с которым "die Miss" выходила.

Несомненно, они прочитали статью об американском Kunstsachverständiger по имени Бэдд, который пользовался дружбой фюрера. Ланни мог вообразить шум: "Ach, Fraulein, ist das Ihr Herr Budd?" Это ваш мистер Бэдд? Она вряд ли могла ответить Nein. И если бы она сказала Ja, то у всех у них появилось бы жгучее желание встретиться с ним или, по крайней мере, взглянуть на него в следующий раз, когда он придет. Для слуг и гостей пансиона фюрер был Богом. Настоящим и просто Богом без каких-либо оговорок. Конечно, не еврейским богом с длинной седой бородой, а современным echt deutscher Gott с маленькими усами а ля Чарли Чаплин. Preis und Ehre sei Gott!

И что могла бы die amerikanische Miss сказать об этом Боге? Будет ли это чем-то меньше, чем полное почтение? Если так, то произойдёт скандал. Американка встречалась с близким другом фюрера, но она сама хмурилась, морщилась, ухмылялась или, во всяком случае, демонстрировала что-то меньшее, чем адекватное понимание величия величайшего человека в мире. Этот скандал мог продолжаться до тех пор, пока он не станет предметом внимания гестапо.

И мог ли Ланни предупредить леди о такой опасности? Мог ли он сказать: "Я веду дела с этими нацистами, и мой отец делает то же самое. Наши интересы заставляют нас притворяться, что мы любим их и восхищаемся ими. Если я должен брать вас на концерты и в художественные галереи, вам придется притвориться, что вы чувствуете то же самое?" Он уже говорил что-то в гораздо более мягкой форме в доме Софи, и в ответ дама назвала его троглодитом. Теперь он будет по сути говорить: "Я троглодит и намерен оставаться им". Разумеется, это его право. Но кто захочет слышать, что троглодит думает о Бетховене, Рембрандте или о каком-нибудь великом покорителе душ всех времён?

Нет, этого он просто не будет делать. Он не мог продолжать поддерживать дружбу с этой женщиной-писательницей в Берлине. И где еще в мире он мог её поддерживать? Наверное, не на Ривьере, где она уже устроила скандал с ним! Ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке. Эти пять мест, прибежища Ланни, были, с точки зрения светского общества, самыми важными в мире. И никто из них он не мог бы там сохранить свои отношения в тайне. У него был свой круг, и мисс Крестон имела свой, но эти круги пересекались на Мысе и, несомненно, пересекутся в любом другом месте.

Лорел Крестон собиралась уехать из Гитлерланда, чтобы написать о нём рассказы. С этой целью она наблюдала за людьми пансиона Баумгартнер. Она так много об этом рассказывала. Её описания их выглядели сатирическими. И в её рассказах не будет их описаний с чисто человеческой точки зрения, в стиле Посмертных записок Пиквикского клуба. Нет, она будет высмеивать их как поклонников Бога Чарли Чаплина. Вполне возможно, что ее рассказы станут хитом, и из них получится книга, которая получит широкую известность. Доктор Геббельс мог бы написать статью о ней в Das Reich. А в досье к гестапо будет записано, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, друг ведущих нацистов, был близким другом этой женщины, очернительницы расы господ и её фюрера, посланного небесами. Nein, Nein и снова Nein! Это игра с динамитом и форма измены на посту агента президента! В жизни Ланни Бэдда просто не могло быть больше Лорел Крестон. Так он решил раз и навсегда.

IV

Прибыв в Берлин, Ланни получил почту. От Монка ничего не было, поэтому он вернулся к своим обязанностям сборщика слухов. Он позвонил княгине Доннерштайн, которая была давним другом Ирмы, и которая знала всех, кто был кем-то в Германии. Своеобразное психологическое явление, отношение этих старинных прусских аристократов к нацистским выскочкам – смесь презрения и недовольства. Они были грубы, они были нелепы, но они пришли и, по-видимому, останутся на некоторое время. Поэтому постарайтесь извлечь пользу из них и получите все, что сможете. Они были, по сути, мерой доверчивости немецких масс. Они были тем, что требовалось, чтобы удерживать эти массы. И хотя было унизительно представлять страну такими людьми, по крайней мере, собственность аристократов была в безопасности, и больше не было красных агитаторов, которые могли бы вмешиваться в политику или промышленность.

Итак, в уединении в гостиной, убедившись, что слуги не находятся в пределах слышимости, можно было бы отдохнуть от забот, повторив самые последние анекдоты о том, что Die Nummer Zwei снова принимает наркотики и притворяется, что это вызвано стремлением похудеть. О последнем астрологическом наставнике Die Nummer Drei и о высокой цене шампанского Die Nummer Vier. Не у каждого был номер, и хромая коротышка доктор пропаганды все еще спал каждую ночь с новой актрисой, несмотря на строгие приказы фюрера. Доктор Лэй был пьян каждую ночь, как и доктор Функ. Ходили слухи, что доктор Шахт хотел переехать на Уолл-стрит, и что Фриц Тиссен бежал в Швейцарию и собирался рассказать историю о том, как и почему он отдал фюреру пять миллионов марок.

Ланни сидел в уютной гостиной княгини Хильде перед камином и смотрел на эту тонкую и довольно беспокойную даму, которая курила много сигарет и получала какое-то удовольствие от чувства превосходства перед остальным миром. Это казалось ему мало приятным удовольствием, но многие наслаждались бы этим, и миллионы отдали бы свою правую руку за право называться "княгиней" и иметь возможность встречать всех этих великих и могущественных людей. Это спасало Ланни много времени вместо посещений утомительных приемов, и он отплатил hohe Dame, рассказав ей последние новости из Парижа, как французы приняли Риббентропа и что сказал тот и тот член Кабинета министров о продавце шампанского и о его предложении дружбы. Прусская аристократия не любит, когда люди врываются в их неприкосновенный круг методом усыновления. Они презирали этого Emporkömmling и с трудом сохраняли патриотизм с ним в качестве министра иностранных дел.

Ланни рассказал, что погромы больше всего ослабили престиж Германии во Франции, и Хильде без колебаний с ним согласилась. Он заметил, что французы откладывают судебный процесс еврейского мальчика Гринспена, потому что они боялись вызвать манифестации от имени евреев. Голубые глаза Хильде заблестели, и она сказала: ''Вы слышали, что случилось на похоронах Рата?'' Ланни этого не слышал, и княгиня встала, подошла к двери своей гостиной, открыла ее и выглянула. Церемония, означающая, что сейчас будут произнесены опасные слова.

– Они с помпой доставили тело в Дюссельдорф, гроб был установлен в церкви, пришел старый отец оплакать сына. Die Nummer Eins пришёл и стал утешать его, говоря, что сын умер за Германию, и что все Нация отомстит за убийство, но отец остановил его: 'Я не хочу слышать о мести', – сказал он, – 'вы виновны в смерти Эдуарда, ваши жестокие преследования заставили бедного еврейского мальчика впасть в безумие'. Die Nummer Eins, бледный от ярости, повернулся на каблуках и вышел, отказавшись произнести похоронное обращение, но не посмел наказать отца или даже поспорить с ним из страха скандала. По-видимому, мы, старая аристократия, по-прежнему, пользуемся определенным иммунитетом.

''Не слишком много рассчитывайте на это'', – предупредил американец. – ''Помните генерала фон Шлейхера!''

V

Следующим в списке был Генрих Юнг. Ланни позвонил ему домой и услышал, как один из сотрудников Гитлерюгенда воскликнул: какое очаровательное и информативное интервью опубликовал Фёлькишер. Все говорили об этом интервью, и Генрих гордился тем, что мог сказать, что с детства знал Ланни Бэдда и действительно был первым, кто познакомил его с национал-социалистическими идеалами. – "Как далеко мы ушли за двадцать пять лет, Ланни! И как мы были бы удивлены, если бы смогли это предвидеть! Без сомнения, мы будем еще более удивлены, если сможем предвидеть следующие двадцать пять!"

Генрих хотел представить этого знаменитого Kunstsachverständiger своим партийным коллегам. Разве он не придет на ужин и прием на следующий вечер? Более скучного занятия Ланни не мог придумать, но это был его долг, и он согласился. Он взял подарки для детей, и их оценили как молодые, так и старые. Генрих был, по-видимому, одним из немногих партийных чиновников, которые не зарабатывали деньги на стороне. Во всяком случае, он жил в стиле, соразмерном своей зарплате. Кроме того, он и его жена одни из немногих соответствовали арийским идеалам. Они оба были светловолосы и приятны для глаз, если не обращать внимания, что мужчина средних лет здорово увеличил объём своей талии, и что мать выводка стала пухлой и толстой.

Как они гордились принимать в их скромном доме этого изящного светского человека. И что они не делали для него, впихивая в него пищу, смеясь над его остротами и делая все, что в их силах, чтобы продемонстрировать его Parteigenossen! Живое доказательство того, что великая заморская страна прибыла, чтобы оценить расу господ, её фюрера и прекрасное движение, которое он построил! Действительно, это было так, как если бы сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был сам по себе Америкой и немного ещё Францией и Англией. На приём пришла Германия. Они, руководители гитлерюгенда, были в большинстве своем людьми незнатного происхождения, Kleinbuerger, как и сам Гитлер, а теперь они отвечали за новые поколения и учили их, что думать, и как готовиться к защите Фатерланда и к распространению его миссии и его славы всему миру.

Они прямо сейчас сидели на вершине этого мира. Они видели, как их замечательный фюрер идет от одного триумфа к другому, и убедил всех, что ничего существует, что он не мог бы сделать. Он ввёл войска в Рейнскую область, восстановил призыв в Германскую армию и заставил союзников отказаться от контроля над германским производством вооружения. Он получил Австрию, а затем Судеты. Неимоверные победы! Мюнхенское урегулирование показало всем партийным камрадам крушение британского и французского сопротивления воле фюрера, и они сочли само собой разумеющимся, что Прага, Данциг, Мемель, Вильно, Коридор – все упадут как кегли. Потом придёт время колоний и Украины. Фюрер предложил им подумать о чудесах, которые он сможет выполнить, если у него будут пшеница, уголь, масло, никель и марганец на этой обширной территории. И они думали об этом. Они делали это в присутствии герра Бэдда, который был не чужим, а кровным братом. Хорошо известно, что лучшей нацией в Америке были немцы, а второй англичане, родом из Германии. Это доказывали все основные слова на их языке: Gott und Mann, Vater und Mutter, Blut und Land und See und Himmel und Donnerwetter.

Это было семейное воссоединение, такое утомительное, каким такие дела, должны быть. Мужчины почти все были ветеранами мировой войны, что означало, что они были близки к пятидесяти. У них были толстые шеи и красные лица, а когда они съели колбасные бутерброды и выпили пиво, их шеи стали толще, а лица краснее. Все они были пропагандистами, получив продвижение такими средствами, а это означало, что они выступали даже при разговоре друг с другом. Ланни Бэдд заслужил их почёт потому, что у него был здравый смысл признать их и их достижения. Он сиял отраженным светом и был благодарен за то, что этот свет пролился на него. Parteigenossen брызгали слюной и кашляли глотками, набитыми гортанными звуками и колбасой. А Ланни не должен был вздрагивать от любой атаки, будь то слюнная или диалектическая. Это был Neue Ordnung, и лучше поторопиться и научиться любить его.

VI

Рудольф Гесс, заместитель фюрера и рейхсминистр, также прочитал статью в Фёлькишер и нашел ее в порядке. Так он сказал по телефону. Он был очень занят, так как на нём было все руководство НСДАП. И по мере того, как рейх расширял свои границы, так же расширяла их и партия, а партийный руководитель должен был отбирать и назначать новые группы подчиненных. Но он нашёл время, чтобы пригласить Ланни на обед в ресторане Хорхерс на Лютерштрассе, место, часто посещаемое ведущими нацистами. У них был отдельный кабинет, и они долго сидели, обсуждая то, что было близко их сердцам.

Ланни потрудился продумать паранормальные вопросы, которые смогут заинтересовать его хозяина. Ибо этот чернобровый, суровый фанатик, который приводил в ужас всех самонадеянных и самоуверенных партийных вождей, по своей природе был мягким человеком. Он встречался с паранормальными явлениями, но он не мог разобраться, что может быть истинным, а что не может. Он был покровителем всякого рода эксцентричных астрологов, хиромантов, гадателей по числам и предсказателей по чайным листьям. Ланни привозил к нему мадам Зыжински и мог привести ее снова, и это было одной из причин, по которой он всегда имел доступ к главе НСДАП даже в самое напряженное время.

После их последней встречи Ланни посетил Америку и узнал о работе, проводимой в Университете Дьюка. Там эту работу называли "парапсихологией". Ланни предпочитал иметь дело с правдой везде, где истина служила его целям. Поэтому теперь он рассказал, как сотнями тысяч опытов было доказано, что один человек действительно может увидеть лицо игральных карт, которые другой человек переворачивал в другой комнате. Некоторые люди могли даже сказать, какие карты перевернут до самого события. Астрологи, хироманты и ортодоксальные психологи могли бы легко убедить, как это сделал со своими современниками Галилей, когда он приглашал их смотреть, как он бросает тяжести из падающей башни Пизы. Ланни рассказал об этом Гессу, и депутат с готовностью прислушался и, без сомнения, воспримет это как повод верить всему, что скажет ему какой-нибудь из его астрологов и хиромантов.

В своих собственных целях Ланни заставил Гесса поверить в паранормальный дар некоего престарелого профессора оккультных искусств Прёфеника, который практиковал в Берлине. Теперь Ланни спросил, видел ли его Гесс в последнее время, и заместитель ответил, что он был у него еще один раз, и ему было сказано много важных вещей, в том числе, что фюрер вскоре должен добиться еще одной великой победы. "Добьётся ли он?" – улыбаясь, спросил американец. И ответ был таким: "Похоже, что ему придется, хочет он того или нет". Это было замечание, которое не требовало предсказателя для толкования.

Ланни поинтересовался, как поживает фюрер, и его преданный заместитель хорошо отозвался о его здоровье, но его беспокоил комплекс проблем, возникших из мюнхенского урегулирования. Оба фюрер и его заместитель говорили с Ланни об их опасениях, и теперь заместитель сказал, что эти опасения были оправданы. Жалкие чехи, отбросы творения, не благодарили за оказанную им любезность, позволившую им сохранить свою "независимость". Они стремились сорвать мероприятия, которые фюрер приготовил для администрации Словакии, и, конечно, англичане и французы подстрекали их. "Они, похоже, полны решимости выяснить, долго ли мы будем терпеть", – заметил заместитель. – "Они могут сделать открытие, что наше терпение будет короче, чем они думали".

Ланни сказал: "Я слышал сообщения о том, что фюрера раздражают те, кто убедил его принять мюнхенское урегулирование".

– Хорошо, герр Бэдд, вы знаете, как он, у него есть предчувствие, и он научился следовать ему. Если он ослабевает и уступает другим, то в результате бывают неприятности, как сейчас. Он, естественно, говорит: 'Я должен сделать то, я что хочу. Я тот, кто знает!'

"Значит, мы оба в одной собачьей упряжке?" – Они говорили по-английски, который Гесс знал так же хорошо, как и немецкий, родившись и воспитываясь в управляемом англичанами Египте.

"Я бы не сказал, что это так уж плохо", – улыбнулся заместитель, приветливый человек для всех, кто попал под его обаяние, – "Во всяком случае, с вами такое не случится".

– И поэтому Герман решил отдохнуть в Италии?

Заместитель улыбнулся еще шире. – "У меня не было возможности спросить его, но я предупреждал его много лет назад, насколько легче не прибавлять в весе, чем снова худеть".

Ланни знал, как это интерпретировать. Гесс был бойцом, спортсменом, который поддерживал себя в порядке. Как его обожаемый фюрер, он не пил и не курил. Но Геринг был одним из тех нацистов, который испытывал ненасытную жадность как к деньгам, так и к еде и питью. Что было позором в глазах заместителя. Наверное, не стоило ожидать слишком многого, чтобы номер три полностью одобрял номера два. Однако Ланни знал, что Геринг и Гесс довольно близки друг к другу в своих взглядах на политику. Они были консерваторами из группы, окружавшей фюрера, и хотели, чтобы он шел медленно и помирился с Великобританией и Францией, по крайней мере, сейчас. Геббельс и Риббентроп были радикалами и активистами. Эта пара испытывала жгучую ненависть к Герингу и Гессу. Но фюреру нужны были все четверо, и он управляли ими, как дрессировщик множеством диких животных.

VII

Ланни сидел, изучая лицо этого апостола национал-социализма. Его тяжелые черные брови срослись над глазами, образуя прямую линию на его лице. Его губы образовывали еще одну такую же линию, когда он был в суровом настроении, которое бывало часто. У него были серовато-зеленые глаза, и, когда он смотрел ими на какого-то члена партии, не выполняющего своих обязательств, то приводил того в дрожь. Первые дни он был секретарем фюрера и помогал ему писать Mein Kampf в крепости Ландсберг. Он был фанатичен в своей преданности, а Ланни достаточно насмотрелся на мир, чтобы понять, что такое качество принадлежало немногим.

Это был человек, с которым Ланни мог дружить в счастливые дни. Возможно, они играли бы в теннис и гуляли бы в горах. Они, возможно, исследовали бы природу и причины паранормальных явлений и попытались разобраться в причудах этой вселенной подсознания. Но они родились в период войн и революций, и судьба развела их по разные стороны. Кто из них был прав, это решит история. Между тем Гесс был фанатически настроен заставить Европу идти его путем. А Ланни был здесь коварным другом, наблюдавшим за ним и стремившимся выведать его секреты, с намерением в конечном итоге сбить его с ног и связать его по рукам и ногам.

Всякий раз, когда Ланни хотел что-то получить, он сначала щедро отдавал. Он проанализировал отношение французских политиков к новому германскому соглашению о дружбе. Он рассказал о банкете Шнейдера и о том, что там было сказано. Крах красных в Испании почти сломал им хребет в Париже, и теперь "умиротворение" было воспринято как неизбежность. То же самое было и в Лондоне, где Ланни ещё раз побывал с тех пор, как в последний раз видел Гесса. "Вы не должны слишком обращать внимание на их коммерческую прессу", – заявил американец. – "Люди, которые действительно управляют Великобританией, теперь почти созрели для урегулирования с Германией".

"То, что вы сказали, для меня очень много значит", – ответил собеседник. – "Я только что рискнул своей репутацией у фюрера по этому вопросу. Он плохо знает английский, и вопрос заключается в том, послушает ли он меня или Риббентропа".

– Это потребует времени. Но я уверен, что при доброй воле с обеих сторон, трудности могут быть устранены.

Ланни упомянул о своей поездке в Коридор, чтобы еще раз взглянуть на свой будущий дом. "Я жду", – заметил он с улыбкой, – "потому что я не хотел бы жить в Польше".

– Я думаю, вы можете быть уверены, что ситуация не останется в нынешнем неудовлетворительном состоянии.

– Да, но я меркантилен. Я не вижу никаких причин платить поляку больше денег, чем я должен.

"Я не уверен, что цена упадет", – заметил заместитель фюрера. – "Очень много немцев имеют те же желания, что и вы, и планируют перебраться в Коридор и в Данцигский район, как только он станет частью рейха".

"Может быть, и так", – рассмеялся Ланни, – "но этот польский помещик не встречал никого из них. Он вел себя как еврейский владелец магазина поддержанной одежды, пытаясь привлечь клиента".

– Кто-то должен объяснить этим людям, что они не могут вести себя так, как это делали чехи несколько месяцев назад, и делают это до сих пор. У фюрера нет настроения попадаться на удочку во второй раз, и я сомневаюсь, что кто-нибудь попытается. Я знаю, что я точно не собираюсь.

"И Герман тоже?" – с усмешкой спросил Ланни.

VIII

Ближайший друг фюрера больше всего на свете хотел узнать об отношении Франции к их союзу с большевиками. Идут ли в рамках этого союза военные приготовления? А тайные обмены планами и информацией? Ланни рассказал о визите Дени де Брюина к генералу Гамелену, немного его приукрасив. Французский высший командный состав был старым и усталым. А мировая война была для них слишком большой, и они ничего не узнали за двадцать лет. Они смотрели на Россию с тем же отвращением, что и Гесс, и их представления о правопорядке мало отличались от нацистского. С каждым днем они стали более ясно понимать, что российская сделка привела их в неправильный лагерь.

"Ради Бога, постарайтесь разбудить их! " – воскликнул Гесс. – "Эта ситуация вечная провокация для нас, красная тряпка, машущая в лицо фюреру. Почему французские лидеры не могут решиться, быть им нашими друзьями или нашими врагами?"

– Необходимо время, чтобы преодолеть наследственный антагонизм между двумя странами. Фюреру нужно набраться терпения.

– Терпение не является самым заметным из его качеств, герр Бэдд. Мы видим нашу страну в окружении интриг и предательств, а мы люди, которые знают, что хотят, и откровенно говорят о том, что думают.

– Я знаю, поэтому я здесь, как ваш друг и друг фюрера. Скажите мне вот что: есть ли какая-нибудь правда в слухах относительно возможности вашей сделки с русскими?

– Никто не может сказать, что может или не может выйти из этой ситуации. Я могу только рассказать вам о своем собственном отношении. Я бы счел это величайшим бедствием в истории. Все мои надежды опираются на дружбу между Германией и Англо-Саксонскими народами, в том числе и вашим. Это потому, что я частично англичанин, выросший в английском окружении и хорошо знающим их. За двадцать лет, что я был секретарем фюрера и ближайшим его соратником, я пытался убедить его в этом, и я знаю, что у меня было какое-то влияние. Можно увидеть много следов этого в Mein Kampf. Но я не всесилен и не могу творить чудеса. Одна уступка за другой, но британские правящие классы кажутся безнадежно привязанными к их традиции баланса сил. Как мы можем убедить их доверять нам?

– Я вижу много признаков того, что вы продвигаетесь вперед, герр Гесс.

– Они наши друзья, пока они видят Францию богатой и сильной. В тот момент, когда Франция проявляет признаки слабости, они вновь становятся нашими врагами. Они играют в грязные политические игры с большевистскими бандитами, достаточно, чтобы беспокоить нас и принуждать тратить огромные суммы на вооружение. Когда фюрер представляет мне новые доказательства этой предательской политики, что я могу сказать в ответ? Когда он цитирует мне древнюю фразу, perfide Albion, то я могу ему показаться, только мечтателем и простофилей?

– Надеюсь, что вы не уступите, мой друг. Я знаю кое-кого из компании Риббентропа и слышал аргументы, которые он представляет фюреру.

– Не проходит и дня, чтобы я не слышал их, герр Бэдд. Германия и Россия являются естественными союзниками, потому что мы индустриальная страна, а они сельскохозяйственная, они могут снабжать нас неограниченным количеством сырья, принимая взамен наше машины. Наши враги в прошлой войне установили барьеры, чтобы держать нас в отдельно, и ничто в мире не причинило бы этим врагам столько боли, как увидеть, как мы разрушаем эти барьеры и разделяем землю между нами. Ничто не стоит на этом пути, кроме идеологических различий, а люди, которые циничны и не имеют реальных убеждений, могут легко снять одно пальто и надеть другое.

– Это действительно очень больно, герр Гесс. Некоторые, кто утверждает, что знают всё, говорят мне, что в Москве сейчас сильна прогерманская партия.

– Я не думаю, что Сталин расстрелял их всех, и, возможно, жалеет, что не расстрелял так много.

– Я собираюсь скоро уехать в Лондон, и один из первых вопросов, которые задаст мне лорд Уикторп, это возможность умиротворения между вами и Советами. Ничто так не волнует британцев.

– Это самый опасный элемент в этой ситуации. Мы используем эти угрозы, чтобы вызвать беспокойство друг у друга, и в настоящее время мы попали в ситуацию, когда у нас возникает соблазн осуществить угрозы. Я бы предпочел, чтобы вы сказали правду, что я смотрю на эту идею с отвращением и изо всех сил стараюсь разрешить все проблемы, стоящие между нами и Британией и Францией.

– А что я скажу об отношении фюрера?

– Я думаю, он предпочел бы рассказать вам об этом сам.

– У него будет время увидеться со мной?

– Я уверен, что он найдёт время.

– И он не слишком сердится на меня за то, что убеждал его в Мюнхенском урегулировании?

– Он сердится на меня, потому что я немец, и он думает, что я не должен позволить втянуть себя в лагерь врагов Германии. Но для него совершенно естественно, что американец должен умолять о терпении и понимании. Как британцам удалось втянуть Америку в ссору, и он, конечно, не хочет, чтобы это повторилось.

– Конечно, нет, герр Гесс, моему отцу и мне так больно наблюдать, как вы ищите сотрудничества с большевиками.

– Скажите об этом фюреру и попытайтесь убедить его не слишком серьезно относиться к лондонской прессе. Я собираюсь встретиться с ним завтра и постараюсь устроить вашу встречу. И настроить дружелюбно, насколько это возможно, хотя я не могу обещать, потому что сейчас жалкие чехи ведут себя как шайка хулиганов на нашем заднем дворе.

IX

Несмотря на все свои решения и заботы, Ланни думал о Лорел Крестон. Жила ли она по-прежнему в пансионате Баумгартнер, и если да, то чем она занималась и, в особенности, что она думала о нем? С его стороны было крайне грубо прервать знакомство без единого слова. А какое слово он мог бы сказать? В конце концов, если он брал даму на концерт и водил её в музеи два раза, то является ли это обязательством приглашать ее еще куда-нибудь или объяснить, почему он этого не сделал? Она знала, что он здесь по делу, и не могла бы она предположить, что он внезапно оказался занятым и просто не имеет времени на осмотр достопримечательностей?

Но Ланни знал, что она так думать не будет. Она предположила бы, что он потерял к ней интерес. И решила бы, что она не оправдала его ожиданий, какими бы они ни были. Ну, это было бы его правом. И, безусловно, и никаких моральных ошибок. Она получила право рассказать ему, что она думает о нем. И он, разумеется, имел право больше не слушать об этом, если он этого не хотел! Он удовлетворил свое любопытство и теперь решил отправиться в другое место и встретиться с людьми, которые будут говорить ему приятные вещи или, по крайней мере, не будут называть его длинными именами греческого происхождения.

Ей было бы больно. И Ланни был мягким человеком, который не хотел обижать чьи-то чувства, особенно той, кем он восхищался и был бы рад иметь другом. Об этом, конечно, не могло быть и речи. Он обдумывал это со всех точек зрения и считал это безнадежным. Он не мог написать ей вежливую записку и дать какое-то оправдание, потому что не было никаких оправданий. Сказать, что он был слишком занят, было бы хуже, чем ничего не говорить. Потому что его работа была явно не такой. Он наверняка нашел бы пару минут, чтобы позвонить и сказать, что его вызвали из города. Теперь он вернулся в город. И если она увидит его или прочтет о нем в газете или кто-то из пансионеров расскажет о нем, все будет ещё хуже.

Он просто должен был бросить ее. У него не могло быть никакой подруги, кроме тех, кого он уже имел. Большинство из них в возрасте его матери. Его долг требовал этого. Но Мать-Природа создала человека так, что он часто вступает в конфликт со своим долгом, чаще всего искусственно созданной вещью. Ни природа, ни Бог не создавали агентов президента и не налагали на них запрет притворяться любить то, что они ненавидели, и ненавидеть то, что они любили. Матушка-природа продолжала втискивать Лорел Крестон в мысли Ланни Бэдда и заставляла его волноваться, потому что он обращался с ней с бессердечной несерьезностью.

Нечего было думать о ней, так он сказал себе. Что она за человек на самом деле и как она додумалась до мыслей, резко отличавшихся от идей "хорошего общества" в консервативном старом Балтиморе? Однажды он может снова столкнуться с ней, будь то у Холденхерстов или у своих друзей на Ривьере. И он был вынужден представить, как он будет вести себя при встрече, и о чем они будут говорить. Он не должен быть слишком сердечным. Нет, скорее холодным, обладающим чувством собственного достоинства, чтобы сказать: "Да, конечно, я тот, кем вы можете меня называть. И меня это нисколько не беспокоит". Ланни, в своей двойной роли, должен был научиться чувствовать эмоции, которые он выражал, и когда он произносил такие речи, он должен был спокойно презирать дерзкую мисс Крестон.

Но потом, в другом настроении, ему стало любопытно, что она за писательница. Талантливая женщина, которую действительно следует поощрять. В большой Прусской государственной библиотеке, которая находилась в Унтер-ден-Линден рядом с гостиницей Ланни, были многочисленные толстые тома справочников Reader's Guide, в которых перечислены все статьи, которые были опубликованы во всех американских журналах. Эти тома восходили к началу века, что было значительно дальше, чем период творчества Лорел Крестон. У Ланни возникло соблазн остановиться и посмотреть ее имя, и он нашел полдюжины коротких рассказов. Три были в переплетенных книгах в библиотеке. Так Ланни провел часть дня в компании той леди, от которой он только что окончательно отказался.

Он нашел эти рассказы, похожими на тот, который он прочитал ранее. Полные острого и даже едкого юмора. Все они описывали американцев из праздного класса, в котором автор был воспитан. Местность не имела значения, так как такие американцы всегда были одинаковыми, исполненными благих намерений, но бесполезными. Мишенью сатиры было их чванство. Они все хотели быть "кем-то". Им было скучно дома, но они уезжали, беря с собою дом, куда бы они ни ехали. Они привозили только несколько ярлыков на чемоданах и несколько избитых иностранных фраз. Один из рассказов в заумном журнале назывался "Coelum Non Animum". Название было взято из строки Горация: "те, которые едут за море, меняют лишь небо, а не душу". Все три рассказа имели то, что Ланни было приятно назвать "социальной" точкой зрения. Когда он вышел из библиотеки, ему хотелось высказать автору свое истинное мнение.

Потом он сказал: "О, черт!" И вернулся в Адлон, чтобы узнать, нет ли сообщений от Монка или Гесса.

X

Ланни наблюдал за согласованной прессой в Берлине. Утренние, дневные и вечерние выпуски не отличались друг от друга, тиражи продолжали падать, потому что немцы думали, зачем платить деньги, если заранее знать, что найдёшь? В эти первые дни марта именно Прага занимала первые страницы, потому что Прага нападала на правительство отца Тисо, которое нацисты создали в Словакии. Берлин неистовствовал по отношению к Праге, и было очевидно, что что-то готовится. И не за горами. В своем выступлении перед Мюнхенским урегулированием Гитлер отрицал, что есть такая страна, как Чехословакия, и теперь он доказывал это, отделяя словаков от чехов, готовя для каждого отдельную судьбу.

И в это время Лондон взорвался заголовками газет. Одна из его ненавистных "демократических" газет опубликовала то, что, по ее утверждению, было ультиматумом, который Гитлер предъявил Праге. Скоординированная пресса Берлина не указала, каковы были предполагаемые условия, но объявила их фантастическими, не имеющими ничего общего с действительностью, а затем продолжила объяснять невозможность ведения дел с людьми, чья печать была бесконтрольна и безответственна, принадлежала евреям и финансировалась большевиками или банкирами. Ланни понял, что авиапочта дошла до Рика, и Рик знал, что с ней делать. Он понимал также, что нацисты узнают, что среди них есть высокопоставленный шпион, и существует серьезная утечка в их тщательно сконструированном дипломатическом аппарате.

В тот вечер Ланни планировал посетить приём в городском доме своего старого друга графа Штубендорфа. Там соберётся цвет нацистов, и Ланни знал, о чем бы они ни говорили, первым делом в их мыслях была бы эта загадка. Они будут смотреть друг на друга и внутренне спрашивать, кто был предателем, который продался, или дураком, который проболтался? Ланни видел их мысленно, поскольку он несколько раз бывал в этом дворце из серого шведского гранита на Конигине Августаштрассе и встречал элегантную компанию в обшитых панелями гостиных. Он видел противного маленького доктора, хромающего там и сям на своих косолапых ногах. Его не обманывала его собственная пропаганда. Он знал, что кто-то предал фюрера, и он будет вглядываться своими острыми темными глазами в лица всех, пытаясь проникнуть в их тайные мысли. Очень опасно находиться рядом с "Юппхеном" Геббельсом в тот вечер!

И продавец шампанского, красивый, с изысканными манерами, выглядящий как дипломат из кинофильма. Циничный, беспринципный и с огнем ненависти, горящим в его сердце к Англии и англичанам, которые считали его клоуном и ни в коем случае не джентльменом, к чему тот стремился. Он ненавидел американцев, потому что они говорили по-английски и выглядели, как англичане, и, как правило, были на стороне англичан, когда дело доходило до раскрытия карт. Он оглядит комнату и неожиданно обнаружит там американца. По всей вероятности, единственного, потому что Штубендорф был юнкером из юнкерства Восточной Пруссии, и только он терпел внука президента Оружейных заводов Бэдд, потому что тот с детства был гостем в замке Штубендорф и знал старого графа и, кроме того, был женат на одной из самых богатых женщин в мире.

Риббентроп не знал этого. Его глаза высветили бы Ланни, и его мысли были бы такими: "Что, собственно, делает этот чужак среди нас, а может ли он быть источником этой опасной утечки?" У других может тоже возникнуть такая же мысль, и любой из них может взять телефон и позвонить в штаб Гестапо и поговорить с бывшим школьным учителем с чистым лицом и душой демона, шепча: "Вам когда-нибудь приходило в голову посмотреть на этого парня Ланни Бэдда, который может похвастаться тем, что он друг фюрера?" Генрих Гиммлер никогда не ходил на приемы, у него не было времени на такую ерунду. Днем и ночью он был в своем кабинете, устраивая ад своим подчиненным, потому что они не ликвидировали эту утечку. Он будет рыться в своих досье и в своей памяти, пытаясь получить какой-то намек на личность предателя или дурака. И если когда-либо его внимание будет обращено на Ланни Бэдда, то карьере агента президента придёт конец. Даже если у них не будет ничего определенного, они будут следовать за ним всюду, куда бы он ни пошел, вскрывать всю его почту, подвергать перекрёстному допросу его друзей и вообще не позволять ему наслаждаться жизнью в Нацилэнде.

XI

Ланни решил вести совершенно неприметную жизнь в течение следующих нескольких дней. Он вспомнил Эмиля Мейснера, брата Курта, которого обещал навестить. Звук голоса Ланни по телефону затронул глубокие чувства прусского генерала. Он слышал голос не эксперта по искусству средних лет, а маленького американского мальчика, который приехал в качестве гостя к его отцу домой на Рождество, с изумлением глядя на огромный замок со снегом на башнях и любя всех и все немецкое. Ланни Бэдд завоевал сердце матери и отца Эмиля, теперь уже умерших. Он был верным поклонником Курта и его покровителем в течение долгих лет. И эти вещи делали его членом семьи Мейснеров, если он захочет. "Приходите обедать по-семейному", – сказал Эмиль, и Ланни ответил: "Прекрасно!"

Мейснеры никогда не были богатыми людьми. У отца была скромная зарплата управляющего большого имения Штубендорф. Но у Эмиля был прекрасный дом и он жил с размахом, намного превосходящим его зарплату генерала рейхсвера. Он следовал практике прусской касты офицеров и не женился, пока не смог найти дочь богатой буржуазной семьи и побудить родителей невесты дать ей хорошее приданое. Поскольку нельзя получить всё, жена Эмиля была несколько долговязой и костлявой. Но она родила ему полдюжины детей. Мальчики были в военных училищах, готовые идти по стопам отца. Фрау Мейснер, дочь производителя кожаных изделий, прекрасно понимала своё высокое положение и была одета элегантно даже для семейного обеда, сидела прямо как шомпол, следила за каждым движением слуг и редко высказывала своё мнение.

Ланни мог оглянуться назад на то время, когда лейтенанту Эмилю Мейснеру было интересно изложить гегелевскую философию, очень абстрактную и метафизическую, и такую же патриотическую разработку Фихте. Тогда он посещал художественные выставки вместе со своим младшим братом и играл на флейте на семейных рождественских торжествах. Но эти дни были в далеком прошлом. Генерал Эмиль Мейснер был теперь профессиональным военным, поглощенным техническими проблемами самого быстрого и эффективного уничтожения своих собратьев. Как это ни странно, его очень мало интересовали те силы, которые могли привести к войне. "Я оставляю политику политикам", – заметил он, подразумевая достойное и патрицианское презрение к подобным действиям. Задача армейского офицера была проще и элементарнее: быть готовым к войне на тот момент, когда будет отдан приказ, и с этого момента двигаться вперед к победе.

Задача Ланни состояла в том, чтобы узнавать что-то от каждого человека, с которым он встречался. Так теперь он стал сыном производителя самолетов, знакомого с техническими условиями этой отрасли как на английском, так и на немецком языках. Эмиль воодушевился, поскольку его специальностью было координация авиации с деятельностью пехоты и артиллерии. Он и его коллеги развлекались, ставя перед собой такие задачи. Этот высокий, длиннолицый, торжественный и туго застегнутый офицер достал схемы и диаграммы и вел себя, как ребенок с своим первым набором оловянных солдатиков.

Так Ланни, который ни разу в жизни не убивал и не собирался этого делать, научился рассчитывать убийство тысяч и даже десятков тысяч с помощью математики, функций траекторий, огневой мощи, скоростью расширения газов и других наук с длинными техническими названиями. Его старый друг не скрывал от него никаких секретов, поскольку Ланни был Бэдд-Эрлингом, и Эмиль много знал об эффективности самолетов Бэдд-Эрлинг, но не знал, что отец Ланни находится на грани ссоры с главой Люфтваффе. Ланни внимательно слушал и запоминал всё, что смог, потому что Рик был летчиком, как и сын Рика, Альфи, и они были близки с людьми королевских военно-воздушных сил, которые были бы рады получить эту информацию. Кроме того, это могло бы быть интересно для Дени де Брюина для того, чтобы привести розовощекого старого генерала Гамелена в подобие умственной деятельности.

XII

Вернувшись с этого тихого вечера, Ланни обнаружил в своей почте одно из тех незаметных писем, отчего его сердце забилось быстрее. Письмо сообщало ему в одном предложении, что есть возможность получить хорошего Дефреггера, нужно встретиться сегодняшним вечером или следующим. Сегодняшним вечером уже было поздно, поэтому Ланни пришлось провести целый день довольно беспокойно. Он пытался заняться картинным бизнесом, раздумывая, почему все его подпольные дела сошлись так близко. Если самые важные секреты Вильгельмштрассе и Люфтваффе будут выкрадены на одной и той же неделе, то гестапо просто сойдёт с ума!

Бернхардт Монк влез в машину Ланни в точно назначенное время. И по своему обычаю сразу перешел к делу. – "Я не могу сказать определённо, но я уверен, что у нас есть хороший шанс получить то, что мы хотим. Мне не сообщили никаких деталей, кроме того, что если это можно будет сделать, то это сделают в следующую субботу вечером. Идея состоит в том, что всё раскроется не раньше утра понедельника, что даст нам время, чтобы вытащить материал из страны".

– Это чертежи или образец?

– Образец. Я предполагаю, что это заводская работа, кто-то на заводе.

– Вы узнали что-нибудь о размере или весе?

– Речь идет о размерах двух чемоданов, расположенных рядом, а вес около двадцати килограммов. Проблема в том, как добраться до границы. Мои связи с кораблями утрачены, и я боюсь пытаться их возобновить. У Труди были контакты с машинистами локомотивов, которые раньше возили посылки для нее, но большинство этих товарищей сейчас находятся в концентрационных лагерях. Сейчас литература ввозится контрабандой в Германию под грузом сена в крестьянских повозках, но на это нужно время. И если будет объявлена тревога, они будут осматривать каждое транспортное средство, покидающее страну. Я подумал о возможности разобрать устройство и разделить его на части или, возможно, спрятать их в разных местах автомобиля или под ним. Образец, как мне сказали, состоит в основном из труб, и я полагаю, что эксперты вашего отца будут знать, как собрать их снова.

– Это обоснованное предположение.

– Самый лучший способ вывоза образца, это быстрый автомобиль, который доставит меня до голландской границы за несколько часов.

Это звучало как намек, и Ланни сказал: "Я хотел бы помочь вам, Монк, но я рассказал вам о своих обстоятельствах".

– Все, что я ищу, - это совет - две головы лучше, чем одна. Денег, которые вы мне дали, будет достаточно, чтобы купить хороший автомобиль, единственная проблема в том, что если я сделаю покупку, а образец будет недоступен, то я потрачу много денег.

– Автомобиль можно продать снова, и в любом случае, не колеблясь, воспользуйся возможностью. Когда мой отец чего-то хочет, то он этого хочет, и он использует дюжину машин, чтобы добиться результата.

– Хорошо, если это так, то я пойду дальше. Я могу договориться, чтобы мне купили мундир шофера, и если автомобиль будет зарегистрирован на имя какого-то человека, который живет за границей, то я думаю, что смогу пересечь границу, если не будет объявлена тревога.

– Мне это кажется рискованным проектом, Монк.

– Конечно, было бы лучше, если бы у меня был пассажир, кто-то, кто будет владельцем автомобиля, и кто будет выглядеть так, что его постоянно возит шофер. Знаете ли вы человека с либеральным складом ума, который мог бы прокатиться на автомобиле, скажем, до Гавра?

Ланни ответил: "Даже если бы я знал либерального человека в этой стране, я бы не осмелился общаться с ним, и он вряд ли доверял бы искусствоведу, который только что публично восхвалял Гитлера".

"Это правда", – согласился Монк. – "Но если бы у меня было бы имя заслуживающего доверия человека, то я мог бы обратиться к нему сам или сделать так, чтобы кто-то ещё это сделал".

"Подождите немного", – сказал искусствовед. Он подумал: "Пит Корсатти! У него циничные высказывания, но он порядочный человек в душе. Он показал это, когда встретил этих несчастных евреев". И затем: "Да, но он журналист, и даже если бы он ничего не написал об этой истории, вряд ли можно было бы ожидать, что он не расскажет об этом своим друзьям".

Вслух Ланни сказал: "Полагаю, что если я смогу найти честного человека, то вы могли бы связаться с ним, не раскрывая, что я в этом замешан".

– Что-то вроде этого я и имел в виду.

– Человеку даже не нужно знать о нагнетателе. Это может быть просто предложение помочь подпольщику бежать из Германии.

– Правильно.

– Даже если этот план не удался бы, и полиция поймала вас, я думаю, что это не было бы таким серьезным делом для иностранца. Он купил машину и нанял шофера, чтобы отвезти его, или вы пришли к нему, сказав, что у вас есть машина напрокат и предложили отвезти его туда, куда он пожелает. У вас могут быть рекомендательные письма, полагаю.

– Их легко приготовить, и люди редко проверяют их.

– Я думаю о своём друге венгре Золтане Кертежи, возможно, вы слышали, как я говорил о нем в Париже. Он эксперт по искусству и научил меня большей части того, что я знаю о торговле. Я могу позвонить ему и сказать, что у меня есть на примете отличная картина, он сел бы на самолет и немедленно прилетел бы. Если бы у него была картина, которую нужно было вывезти, а я не был бы в состоянии его отвезти, то он принял бы предложение человека, который выезжал бы на машине и предложил подвезти его за разумную цену.

Звучит неплохо. Но затем, подумав об этом, Ланни умерил пыл. – "Проблема в том, что Золтан попрыгунчик, он был в Лондоне в последний раз, когда он писал мне, а сейчас он может быть в Нью-Йорке. Тогда и телефонные звонки - дело прослушки, и телеграммы открыты для гестапо. Этим должен быть кто-то, кто уже здесь, и с кем вы можете общаться напрямую".

XIII

Они катались по широкому бульвару мимо огней множества автомобилей. Богатые берлинцы выезжали на свои развлечения или возвращались с них. В больших городах ночь не отличалась от дня. Пока Ланни соблюдал правила дорожного движения, никто не мог остановить его машину. Он мог ездить повсюду всю ночь, если пожелает. А Монк сказал, что он не торопится.

Наконец пришла новая многообещающая идея. – "В этом городе находится проездом американская леди, писательница и умница. Она симпатична, и я уверен, что она честна. Я имею в виду, что даже если она откажется помочь вам, то она сохранит ваш секрет. Я мало знаю её. Но у неё никогда не должна появиться мысль, что я связан с этим делом".

– Как я с ней встречусь?

– Она живет в пансионате, и я боюсь, что вам придется пойти туда и вызвать ее. Риск одного посещения будет небольшим, потому что горничная, которая открывает дверь, вряд ли имеет доступ к досье гестапо.

– Наверное. Но я не могу ни с кем разговаривать в общественной приемной пансиона.

– Вы должны тщательно подобрать слова, убеждающие ее, что вы честный человек, и уговорить ее выйти с вами прогуляться по какой-нибудь не слишком пустой, но и не очень оживлённой улице.

– Что я могу объяснить, как узнал о ней?

– Один из служащих пансиона заметил выражение ее лица или слышал кое-какие слова, которые она произнесла. Это заставило вас пойти в Государственную библиотеку, где вы нашли её имя в справочнике Reader's Guide и отыскали несколько ее коротких рассказов. Вы прочитали их и сделали вывод, что она человек, которому можно доверять. За вами охотится гестапо, и вам необходимо выбраться из Германии, ваши друзья достали деньги на машину, и она должна купить её и взять вас шофером. Когда вы окажетесь за пределами Германии, то автомобиль перейдёт в ее собственность.

– Donnerwetter!

– По мнению моего отца, это будет небольшая цена, а с точки зрения леди, это будет опыт, полезный для ее карьеры писателя. Пока ее наблюдения ограничиваются одним небольшим кругом. А вы могли бы преподать ей больше знаний о Германии за один день, чем она узнала бы в пансионе Баумгартнер за год.

"Все это кажется достаточно разумным", – заявил подпольщик. – "Конечно, вам нужно будет рассказать мне о ее рассказах, я не могу пойти в Государственную библиотеку".

– Конечно, я расскажу вам все, что знаю о ней. Но я не могу принять такое решение без оценки ситуации. Мне нужно будет перебрать все детали операции и выявить все моменты, которые могут привести ко мне. Если женщина попадёт в беду, полиция будет расспрашивать всех в пансионе, и станет известно, что я имел с ней контакты. Я в невыгодном положении, потому что не знаю, как вы спрячете нагнетатель в машине, и поэтому, каковы будут риски. Я должен предусмотреть множество чрезвычайных ситуаций, к которым вы должны быть морально подготовлены. Дайте мне время до завтрашнего вечера, и я дам вам знать.

XIV

Ланни вернулся в свой гостиничный номер, разделся и лег в постель, но не заснул. Он лежал, ругая себя, потому что снова нарушил свои обещания. Он делал то, чего не должен был делать, и пренебрег всем, что должен был сделать, и нет целого места в нём. Так говорило учение епископальной церкви, которое он давно изучал в академии Сент-Томас. Ты же, Господи, помилуй нас и разреши нам в последний раз сделать это, и мы обещаем быть вечно праведными!

Дело было в том, что должность агента президента Ланни должна быть основной. Её он должен был бы выполнять в первую очередь, а всем остальным не заниматься. Он должен был оставить похищение нагнетателей Бобу Смиту, бывшему ковбою, который был секретным агентом Робби в течение тридцати лет и в настоящее время возглавлял частную полицию на заводе Бэдд-Эрлинг. Вместо этого он поддался соблазну помочь заработать сотню тысяч марок для антинацистского подполья и, кстати, помочь самолетам своей страны догнать самолёты Der Dicke. Это были определенные и осязаемые вещи, тогда как доклады для Ф.Д.Р. казались стрелами в пустоту. Неужели этот перегруженный работой человек действительно их читает и помнит, что он читал? И использует ли он когда-нибудь что-нибудь из них. Отклонит ли ход человеческих событий на миллионную часть градуса все блуждания Ланни Бэдда по земле, его интриги, расспросы, печатание отчетов и их рассылка?

Ланни всегда говорил себе, что не верит в тревоги. Но на этот раз, по его мнению, это была не тревога, это было предвидение. Он ожидал возможных событий и принимал необходимые меры. Он представлял себе дюжину различных способов упаковки чемодана двойного размера в автомобиль, не позволяя ему выглядеть таким, каким он был. А затем много разных способов убедить пограничников, что нагнетатель в действительности был косметичкой леди или чем-то ещё. У него накопилось много всего, что он должен был рассказать Монку. Он не осмеливался делать письменные заметки, но он фиксировал их на своих пальцах и учил наизусть, как он делал это с одиннадцатью пунктами требований Гитлера в отношении Чехословакии. Он разработал всю последовательность визита Монка в пансион. Он выдумал всю его речь шепотом, которая убедила бы должным образом воспитанную светскую леди из Балтимора выйти на прогулку с бывшим матросом, которого она никогда не видела прежде, и который мог показаться ей чем-то вроде грубого субъекта.

Ланни особенно не беспокоился о Лорел Крестон, потому что, в конце концов, никто её не мог заставить выйти на прогулку, если она этого не захочет. Она может не отправляться в автомобильное путешествие. Если бы она согласилась. Ну, Ланни подумал о замечании Франца Листа относительно какой-то женщины, у которой был голос, но не было темперамента, так что он захотел жениться на ней и разбить ее сердце так, чтобы она могла действительно запеть. Если бы Лорел Крестон действительно испугалась нацистов, то это внесло бы трепет в ее писания, а если бы они арестовали ее, и она попала бы в газеты, то она вчетверо увеличила бы цены, которые она могла бы взимать с редакторов журналов.

Но тут же Ланни подумал: "Господи, она может написать об этом эпизоде! Она вставит его в рассказ!" Поэтому он загнул ещё один палец на еще одно предостережение, которое он должен передать Монку. Он должен взять у благородной леди торжественное обещание, что она никогда не будет писать ничего, что могло бы дать гестапо какой-либо намек на методы, с помощью которых подполье ввозит своих эмиссаров в Нацилэнд и вывозит! Наверное, было почти утро, когда Ланни впал в смутный сон. После этого он не мог вспомнить, что произошло, но, должно быть, это было ужасно. Потому что, в конце концов, он оказался привязанным к плахе, и над ним стоял Der Dicke, восстановивший свой полный вес и мускульную силу. Он был одет во фрак, какой надевает нацистский палач в государственных случаях, но его грудь была украшена наградами, включая большую золотую восьмиконечную звезду. Его лицо исказилось от ярости, и он помахал над головой Ланни огромным окровавленным боевым топором и кричал: "Dummer Narr! Mit solcher Stümperei wollst du mich hinters Licht führen?23" И Ланни, судорожно стараясь освободиться от пут, открыл глаза. И обнаружил, что он забыл выключить отопление в своей комнате, и на него была наброшена перина, которую называют plumeau, которые в Германии толстые, как подушки, но короткие. Поэтому половина туловища потеет, а вторая половина мёрзнет.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Лицом с опасностью

24

I

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Ланни планировал долго гулять в Тиргартене. Он еще не решил, что он скажет, да или нет. Два коротких слова, которые решали судьбу людей и империй. Он хотел снова проанализировать все трудные моменты и проверить по пальцам те вещи, которые Монку необходимо выучить наизусть. Но он не успел умыться и побриться, одеться и съесть поздний завтрак, как раздался телефонный звонок. Звонил герр обер-лейтенант СС Джекел из личного окружения фюрера, которого Ланни встречал в Берхтесгадене и вёз на своей машине на последний партийный съезд в Нюрнберге. Ланни спустился в холл, церемонно поклонился и пожал руку молодого офицера. Секретари, помощники и адъютанты великих людей являются важными личностями. Они договариваются о встречах, делают тонкие намеки, и то и дело создают или разрушают карьеры. Они начинают осознавать своё собственное могущество и с подозрением относятся ко всякого рода подходам. Поэтому имея дело с ними, необходимо соблюдать точно выверенное количество достоинства, но с оттенком сердечности и осведомленности о них, как о человеческих существах.

Ланни проинформировали, что фюрер примет его в своем новом офисе в канцелярии два часа дня. Это было, конечно, королевское повеление, и для агента президента самое главное в мире. Герр Бэдд сказал, что для него это большая честь, и что он явится точно в срок. Итак, Ланни отправился на свою прогулку в парке в лёгкий и скорее приятный снегопад. Ни Монк, ни мисс Крестон не занимали его мысли. Все его мысли были сосредоточены на Ади Шикльгрубере. Он думал, что можно получить от него, и, как подойти к каждой теме.

Такой разговор, как сражение, и командир, который желает победить, должен изучить противника, а также карты местности, и предвидеть каждый шаг противника и планировать свои ответные ходы. В этом случае местностью была душа Ади, и Ланни изучил её тщательно, бывая гостем в его доме. Он изучал её при различных обстоятельствах. Ади был личностью, патологически испытывающей сильное пристрастие, и его рефлексы были автоматическими, как у электрической машины. Если нажать определенные кнопки, машина будет работать гладко и в течение длительного времени. Но если нажать другие, то у машины произойдёт короткое замыкание, и, возможно, она взорвётся и взрывом выметет вас из помещения. Achtung, Ланни!

II

Здание старой канцелярии вполне устраивало кайзеров, но не устраивало бывшего обитателя приюта для бездомных в Вене. В Гитлере жил несостоявшийся архитектор. Он хотел следовать этой профессии и теперь хотел показать Австрии и Германии, что они отвергли и унизили одного из великих строителей всех времен. Так, теперь вдоль Вильгельмштрассе простиралось трехэтажное гранитное здание, похожее на казарму. Этот эффект подчёркивался вооруженными автоматами охранниками СС из собственного лейбштандарта фюрера. У Ланни был пропуск, и он прошел в огромный длинный коридор с красными мраморными полами. Пройдя по этому коридору, он подошел к двойным дверям с бронзовым гербом, составленным из инициалов AH. Открыв одну из этих дверей, он встретил секретаря, который знал его лично и проводил его во внутреннее святилище.

Было бы оскорблением величества предположить, но Ланни был совершенно уверен, что фюрер скопировал идею офиса у Муссолини точно так же, как он скопировал его программу, его технические приёмы и множество его атрибутов. Офис диктатора должен быть огромным, чтобы поразить посетителя. Стол должен быть огромным, и посетитель должен был пройти длинный путь к нему, совершенно один, чтобы ничто не могло поддержать его нетвёрдые шаги. Конечно, сам диктатор должен был быть сверхчеловеческого роста, как скульптурный египетский фараон. Но, к сожалению, Дуче был приземистым парнем, любившим хорошо поесть, а Фюрер был едва среднего роста, и его можно было бы принять за владельца Kolonialwarenladen в маленьком немецком городе, то есть бакалейной лавки.

Комната была обшита панелями из темного дерева и имела большие двери, ведущие в парк Канцелярии, покрытый снегом. Там был камин с пылающими бревнами, над ним весел один из нескольких портретов Бисмарка работы Ленбаха. Рядом была статуя Фридриха Великого, намного превышавшая настоящие размеры этого маленького человека. Там были тяжелые шторы, толстые ковры и огромные люстры, свисающие с высокого потолка. На столе лежали очки в роговой оправе, которые фюрер надевал, когда хотел читать, но которые он не надел бы ни на одно публичное мероприятие даже за десять миллионов марок.

На нем был простой деловой костюм и приятная улыбка. Он встал и сказал: "Wilkommen, Herr Budd,", и повел своего гостя к одному из больших кресел перед огнем. Ланни сказал: "Sie erwiesen mir eine grosse Ehre, mein Führer", а затем он подождал королевского выражения интереса к приёму данного посетителя.

''Вы были в Америке с тех пор, как я вас видел в последний раз?'' – поинтересовался фюрер всех немцев.

– Да, Exzellenz, также в Британии и Франции.

– У вас самая восхитительная профессия, герр Бэдд. Мне больше всего хотелось бы путешествовать по миру, выбирая шедевры для великих коллекций произведений искусства.

''Вы были бы другим доктором Боде, если бы взяли на себя такие обязанности''. – Это был комплимент, который один Kunstsachverständiger мог сделать другому.

''Вы знаете, как мне польстить'', – ответил фюрер. Улыбка показала, что он принял комплимент, но этого было мало. Спустя мгновение великий человек добавил: ''Руди сказал мне, что вы поговорили с некоторыми из наших друзей в Лондоне и Париже''.

Итак, это был намёк. Фюрер хотел услышать мнение Ланни о международной ситуации. Ади был в положении солдата, который идёт ночью через поле, которое его враги усеяли смертоносными минами. Каждый шаг, это новое решение. И если бы только кто-то наблюдал за посевом и смог сделать карту поля! Того фюрер будет слушать с удовольствием. Но когда тот закончит, то фюрер не будет абсолютно уверен, действительно ли его фаворит знает то, что он утверждает, и точно ли нарисована его карта. В конце концов, великий человек решит следовать тому, что он называет своей ''интуицией'', поднимая ногу и одновременно закрывая глаза.

Говорить о мнении правящего класса в Лондоне и Париже – это специальность агента президента. Он слушал их разговоры подряд часами, неделями и месяцами, и при каждом предложении, которое он откладывал у себя в памяти, он замечал: ''Это заинтересует Ади!'' Затем при следующем предложении: ''Это скажет ему больше, чем он должен знать!'' Деликатный вопрос, который постоянно взывает к совести Ланни. Чтобы поддерживать интерес этих высокопоставленных нацистов, он должен приносить им информацию, которая стоит того, и какое-то время должна быть актуальной. Но если он передаст секреты, которые слишком сильно помогут им, то он может сокрушить свое дело.

Что, в частности, должен был сделать Ланни с войной, которую он теперь считал неизбежной? Собирался ли он подтолкнуть её или отложить? Во время нападения на Испанию он хотел войны, потому что знал, что диктаторы к ней не были готовы и должны были отступить. Теперь у них было почти на три года больше времени, за которое они могли подготовиться. Для достижения этой цели они напрягали все свои ресурсы. Англичане и французы должны были делать то же самое. Их усилия ограничивались частично общественным мнением из-за отсутствия у него информации. А отчасти потому, что их правящие классы на самом деле не хотели бороться с фашизмом, а наоборот хотели того же в своих собственных странах, чтобы противостоять профсоюзам, но в модифицированной форме, чтобы не выглядеть столь грубо или так противно, как Муссолини, Гитлер и Франко!

III

Эта позиция была предметом выступления Ланни Бэдд. Он рассказал о банкете, который дал барон Шнейдер в своем городском доме, и о том, кто там присутствовал, и что именно говорил. Ади, как женщина, проявлял интерес к личностям, особенно к тем, от кого он ожидал что-то получить. Он тщательно их изучал и помнил о них всё. Эти ведущие французские финансисты были для него просто именами. И он хотел бы знать, как они выглядели, их семейное положение и интересы в бизнесе, и просто, как к ним можно подойти. Несколько из них понесли потери в связи с изменениями, связанными со Шкодой и другими предприятиями в Чехословакии. Они поднимают шум вокруг этого, и Гитлер, который рассчитывал взять себе все и везде, был приверженцем законности и был готов платить взятки, если они не будут слишком большими. "Они должны спросить кого-то в этой стране", – сказал он. – "Мои предприниматели не имеют каких-либо проблем со мной. Они сейчас делают в три раза больше денег, чем они когда-либо делали в своей жизни. Это в буквальном смысле".

Это действительно был вопрос огромной важности. Для этого плейбой Бэдд вернётся к вражеским финансистам, и то, что он скажет им, будет принято во внимание. Так Ади перешёл к частностям. – "Когда я пришел к власти, более сорока процентов немецких предприятий были не в состоянии вообще выплачивать какие-либо дивиденды. До моего прихода среднее значение всех выплаченных дивидендов составило 2,8 процентов. Когда сегодня средняя выплата превышает шесть процентов".

– Вы не возражаете, если я это запишу?

"Конечно, нет, герр Бэдд'', – и Гитлер повторил цифры, а Ланни быстро записал их. – "Вы, несомненно, знаете, доктора Круппа фон Болен унд Гальбах. Он сказал мне на днях, что валовой доход его металлургического бизнеса увеличился более чем в семь раз за последние шесть лет, и в настоящее время составляет более половины миллиарда марок. Или спросите Кирдорфа, почетного председателя нашего стального картеля, он скажет вам, что в прошлом году он заплатил пятипроцентный дивиденд, и в то же время выделил на расширение завода и в качестве резерва для покрытия амортизации сумму больше, чем первоначальный капитал своей корпорации. Мы заставляем нашу промышленность работать, герр Бэдд, иногда даже быстрее, чем ей нравится".

"Я понимаю вас, герр рейхсканцлер", – сказал Ланни, отвечая на улыбку великого человека.

– Наши враги скажут вам, что это происходит потому, что мы вооружаем нашу страну, но наш ответ состоит в том, что мы можем повернуть те же силы на дело мира в любой день, когда они будут готовы предоставить нам наши права и разрешить нам наслаждаться чувством безопасности.

– Я рад иметь точные цифры, и я эффективно использую их. Люди, о которых я говорил вам, хорошо осведомлены о ваших достижениях, и немало завидуют им. Это особенно справедливо в отношении Англии, где у них нет тех же наследственных подозрений в отношении немецких достижений.

– Скажите откровенно, герр Бэдд, что, по вашему мнению, является основным препятствием на пути к Британо-немецкому взаимопониманию? Я уверен, что не нужно повторять, что эту цель я больше всего желаю достичь.

– На данный момент, Exzellenz, это, кажется, вопрос о Праге. Везде, где я пытался спорить с людьми, я слышу: 'Да, но он гарантировал независимость Чехословакии, и теперь он не намерен выполнять свои обязательства'.

– Но когда я гарантировал независимость страны, разве это означало, что я гарантировал им право вести идеологическую войну против меня? Я хочу мира на моей восточной границе. А что я нахожу? Постоянные оскорбления и унижения, булавочные уколы в мой адрес. Я считаю, британская и французская пресса толкает чехов на поддержание пропагандистской войны. Если я возражаю, мне рассказывают, что означает свобода печати. Если я говорю о подпольных еврейских влияниях, меня называют фанатиком. Но я узнаю крысу, когда я вижу её, и особенно, когда я чувствую, что она грызёт кончики пальцев моих ног.

Ланни не хотел, чтобы Ади начал охоту на крыс, которая может продлиться оставшуюся часть дня. И он не хотел говорить о судьбе Чехословакии. Поскольку он считал, что эта несчастная маленькая страна уже находится в желудке боа-констриктора, о чём он так и доложил Ф.Д.Р. Он поспешил сказать: ''Я могу сообщить вам только то, что слышу, Exzellenz. Второе возражение связано с вашими намерениями в отношении Польши''.

– И снова у вас есть ответ на это, герр Бэдд. Они упрекают меня такой же ситуацией, что и в Судетской области. Я вижу, как немецкие граждане подвергаются насилию и ущемляются в своих правах умственно недоразвитыми и отсталыми людьми, и, если я возражаю, то меня называют агрессором и тираном. Я могу лишь ответить, что агрессия была совершена Версальским диктатом, и что я не собираюсь отдыхать до тех пор, пока те земли, в которых проживает большинство немецкого населения, не вернутся в мой рейх, которому они принадлежат и полны решимости там быть.

– Я так и привык отвечать, герр рейхсканцлер, и, кстати, вам может быть интересно узнать, что я только что вернулся из поездки в так называемый Коридор.

– Вы купили то поместье, о котором говорили?

– Я поехал еще раз взглянуть на него. На данный момент оно выглядит не так весело, покрыто снегом, но через пару месяцев все изменится, я полагаю.

– Каков размер поместья?

– Около двадцати гектаров. Это немного, если быть фермером, но этого достаточно для частной жизни и семьи. Оно принадлежит польскому джентльмену, который воевал с пикой против ваших войск в прошлой войне. Я воспользовался случаем, чтобы рассказать ему о нынешней ситуации, и узнал, что он считает, что польская армия полностью подготовлена и готова продемонстрировать себя лучшей в Европе.

– Те, кто поощряет польский народ в таких тщеславных заблуждениях, оказывают ему плохую услугу. Я терпелив и вежлив с поляками, потому что я знаю, что они просто пешки, которых используют более сильные и коварные силы. Но при увеличении оскорблений и унижений, кровь будет не на моих руках.

''Я держу моего польского кавалериста в полной зависимости'', – сказал искусствовед с одной из своих очаровательных улыбок. – ''Я не сказал ему, что не соглашусь жить в Польше, но я намекнул, что беспокоюсь о ближайшем будущем''.

''Он может посеять в Польше еще один урожай'', – ответил фюрер немцев. – ''Но я думаю, что вы можете с уверенностью сказать, что он пожнёт его в Германии. Но ему нечего бояться, потому что мы не грабители, и будем относиться к нашему польскому меньшинству с беспристрастным правосудием, конечно, при условии, что они подчинятся нашим законам и будут держать язык за зубами''.

Так вот оно было, и казалось, что президентский агент полностью окупил свою автомобильную прогулку в Коридор и обратно.

IV

Некоторое время они говорили о том ужасе, который скрывался на другой стороне Польши, так назвал это фюрер. Он сказал, что не хотел ссориться с бедными трогательными поляками, die armen traurigen Polen, по одной из причин. Эта причина была в том, что они были достаточно умны, чтобы ненавидеть большевиков, и были политическим и географическим барьером для них. Тактично, насколько возможно, Ланни подвёл к тому, что государственные деятели Франции и Англии теперь были обеспокоены слухами о секретных переговорах, ведущихся для достижения какого-то взаимопонимания между Германией и Россией. Фюрер вскипел: "Это их совесть страдает от сознания вины! Франция сама совершила это преступление против западной цивилизации. И Британия уже годами преследует ту же идею. Теперь их пугает страх, что я могу выстрелить первым".

– Они действительно напуганы, герр рейхсканцлер. Они задают мне вопрос: 'Это серьезно или это блеф?' Что вы хотите, чтобы я рассказал им?

– Скажите им, что в мире всеобщего недоверия, который они создали, невозможно отличить реальность от блефа. Что, является блефом сегодня, становится реальностью завтра. Я простой человек из народа, герр Бэдд, и не знаю трюков этих тонких дипломатов, я говорю, что думаю. Совершенно случайно я сделал открытие, что это самая эффективная форма дипломатии. Все готовы верить в то, что я имею в виду, за исключением того, что я говорю. Разве это не странно?

– В этом есть свои юмористические аспекты, Exzellenz.

– Nun wohl, позвольте им наслаждаться юмором, если они могут. Я говорю им, что я пытаюсь защитить западную цивилизацию от самого скверного бедствия, которое появилось в современной истории. И я приглашаю их помочь мне. Если они захотят это сделать, то все в порядке, мир в безопасности. Но если они попытаются продать западную цивилизацию, то речь пойдёт, кто получит плату. Тогда пусть у них дрожат колени при мысли о том, что я могу оказаться впереди. Как вы говорите на своем диком Западе, я выстрелю быстрее, чем они.

"Я удивлен, узнав, что вы знакомы с нашими американскими обычаями", – улыбнулся Ланни.

– Вы забыли, что я воспитывался на рассказах Карла Мая. Неужели я не показывал вам свою коллекцию Верной руки в Бергхофе?

– Я слышал о ней, герр рейхсканцлер.

– У меня есть целая комната, заполненная первыми изданиями и реликвиями этого восхитительного романтика, который сделал вашу страну живой в моем юношеском воображении. От него я узнал, какую большую роль сыграли немцы в создании вашей культуры. И это одна из причин, почему я хочу так сохранить дружбу, которая никогда не должна была быть нарушена войной. Вы читали что-нибудь из этих книг, герр Бэдд?

– Должен признаться, что я никогда не слышал о них, пока не имел честь познакомиться с вами, Exzellenz. Затем я прочитал несколько из них, потому что я хотел понять ваши мысли и влияния, которые их сформировали.

Ланни хотел бы добавить: "Мне показалось, что создатель Верной руки читал о Кожаном чулке Купера". Но он знал, что подобное заявление вычеркнуло бы его из жизни. Вместо этого он заметил: "Говоря о Бергхофе, я вспомнил о мадам Зыжински и о странных опытах, которые мы проводили с ней. Она снова вернулась на Ривьеру и уже поправилась. Мы провели еще несколько экспериментов с интересными результатами".

V

Этот вопрос очень интересовал фюрера, но он не хотел, чтобы об этом знали, поскольку он запретил оккультные искусства в своем рейхе и не мог позволить себе нарушать свои собственные законы. Ланни заверил его, что держит обещание никому не говорить об этом, но добавил: "Я живу в надежде, что исследование подсознания и его секретов вскоре станет таким же респектабельным, как, например, исследование природы атома. Несколько дней назад я рассказывал герру Гессу о работах, которые сейчас идут в Университете Дьюка в штате Северная Каролина".

Ланни долго говорил о "экстрасенсорном восприятии" и "психокинетическом эффекте", а также о других явлениях с длинными и впечатляющими названиями. Даже в немецком университете они прозвучали бы респектабельно. Гитлер заметил: "Возможно, я могу организовать, чтобы наши авторитеты рассмотрели эти вопросы, и, возможно, летом мы с вами сможем провести некоторые из этих экспериментов. Надеюсь, к тому времени я освобожусь от множества мелких недоразумений, которые в последнее время занимали мои мысли. Я собираюсь сделать все возможное для достижения этой цели".

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт улыбнулся одной из своих самых обаятельных улыбок и заметил: "Все мы в ожидании истории, Exzellenz, вы ее создаете". И после того, как позволил своей лести проникнуть в диктаторский ум, продолжил: "Знаком ли Exzellenz с глубоким высказыванием Наполеона, что 'политика – это судьба' "

Гитлер сидел и смотрел в пылающий камин. Это замечание пришлось именно по его вкусу, как знал Ланни. "Один из величайших умов", – проговорил задумчиво фюрер. – "Очень жаль, что он не был немцем и не имел справедливой возможности испытать свои политические идеи".

В течение девяти лет Ланни пристально изучал фюрера немцев. Он понял, что судьба всех диктаторов слушать лесть и становиться более восприимчивым к ней. Немногие осмеливаются сказать "нет" в их присутствии, и им всё меньше хочется слышать это самонадеянное слово. Точно так же, как Ланни наблюдал при каждом посещении, как щеки Ади становятся немного круглее, и его луковичный нос немного худеет, он наблюдал растущую удовлетворенность великого человека самим собой. И как могло быть иначе? Когда все в его стране считают его творцом чудес, почему он должен быть тем, кто не верит им?

Ланни считал, что можно с уверенностью сказать: "Наполеон начал свою карьеру полтора столетия назад, герр рейхсканцлер, и человечество многому научилось за это время. Я действительно верю, что для второго 'маленького капрала' будет возможно достичь того, о чем мечтал первый, то есть объединения Европы".

Второй маленький капрал воспринял это так же, как и ожидал Ланни, то есть, как само собой разумеющееся. – "Вы, герр Бэдд, можете видеть мою карьеру только издали, и, возможно, вы не понимаете, насколько жизнь легче для вас, чем для меня. Для человека больших дел жизнь слишком часто принимает вид ряда вероломств его врагов и глупостей его последователей. Жизнь такого человека подобна шагам ощупью в темноте по неведомой тропе, окруженной ловушками и обрывами".

– Вся жизнь такая, Exzellenz, и великий человек – тот, кто знает свою дорогу и держится за неё. Время от времени вспыхивает молния, которая делает ее ясной для всего мира: Рейнская область, Аншлюс, Мюнхен, и что дальше?

– То, что дальше, оказалось чередой жалких интриг, тщетных действий, оскорблений и унижений, что заставило меня почувствовать, что то, что мир называет моей последней победой, а на самом деле оказалось моим первым поражением. Я принял ваш совет, вы помните, я ждал, действовал осторожно, искал компромиссов, и что я вижу? Мои оппоненты решили, что я слабак, что я не думаю, что я говорю, что меня можно обмануть, и что надо мной можно издеваться. Чехословакия, это гнездо многих видов паразитов, с которыми я, предполагается, должен жить в мире, чтобы они могли гудеть под моей кроватью и находить их, извивающихся у меня в тарелке! Знаете ли вы этих несчастных 'патриотов', с которыми мне приходится иметь дело? Со словацкими, русинскими, закарпато-украинскими и какими ещё политиками, к чьей идиотской болтовне я должен прислушаться и чьи предательские заговоры я должен расстраивать?

"Да, Exzellenz", – смиренно ответил Ланни, – "я читаю вашу прессу, и я слушаю ваше радио".

VI

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт знал, что он виноват в глазах Ади, и он принял положение школьника рядом с учителем с поднятой линейкой. Он был готов к тому, что сейчас получит удар по пальцам. Но в критический момент его спасло одно из тех совпадений, которые заставляют людей размышлять о возможности экстрасенсорного восприятия. Дальняя входная дверь открылась, и в комнату вошел благопристойный, одетый в черное секретарь, очень робко, как будто не был уверен, что его примут, и был готов испариться, как минимум, при первом намеке на враждебность. Фюрер обернулся и посмотрел, затем стал ждать. Так поощряемый человек быстро подошёл, почти пробежал через большую комнату.

В руке он держал полоску бумаги, которая, по-видимому, была лентой от телетайпа. Ни слова не говоря, он положил ее в протянутую руку фюрера, и великий человек взглянул на нее. Если бы его кресло было подключено к электричеству, которое внезапно включилось, таков был эффект. "Teufelsdreck!" – вскричал он и подскочил один раз, а затем второй сильный удар поднял его на ноги. Затем последовал поток слов, которые не могли быть напечатаны ни в одной немецкой книге. Поток был прерван одним взглядом на секретаря и словом – "R-r-r raus!" Человек убежал даже быстрее, чем вошел, и Гитлер сделал полдюжины шагов по комнате, яростно выругался, затем повернулся и подошел к своему гостю, протягивая клочок бумаги: "Sehen Sie, Herr Budd-die gottverdammten Schurken!"

Ланни взял клочок и прочел четыре слова: "Hacha hat Tiso abgesetzt". Ему не нужно было задавать никаких вопросов. Он действительно не мог этого сделать, потому что Гитлер снова пошёл по комнате, гневно бушуя таким хриплым голосом, который весь цивилизованный мир знал по радио. Это была одна из его особенностей, которой Ланни не переставал удивляться, он кричал так же громко на одного человека, как на десять тысяч, и был готов ругать или увещевать, воспитывать или вдохновлять как одного человека, так и миллионы. – "Видите, герр Бэдд, что я должен терпеть! Это убогое, самонадеянное существо было представлено мне как прирученный чех, человек, который будет развивать дружбу с Германией, слабак, больной человек, который ничего не может сделать, даже если пожелает. Но этот человек интригует, лжет моим агентам, ставит препятствия на моем пути почти полгода. Он осмеливается быть недовольным правительством, которое отец Тисо возглавил в провинции Словакия, и на каком основании, кроме того, что этот способный священник благоприятен для нашей национал-социалистической идеологии и больше не допустит, чтобы его родная земля стала жертвой еврейских интриг, и чтобы его крестьян грабили еврейские ростовщики! И вот я читаю: 'Гаха низложил Тисо!' Неповиновение моей воле, моих точных наставлений! Итак, вы видите, как это происходит, они больше не верят, что я думаю то, что я говорю, они заставляют меня снова учить их. Gut, Sie sollen haben was Sie wollen!"

Фюрер бросился к столу и нажал кнопку. По-видимому, какой-то телефонный аппарат погрузился в стол, и, вероятно, аппарат не требовал громкого голоса, но голос фюрера всегда был громким, когда он сердился. – "Ich wünsche Ribbentrop! Keitel! Rudi! Sie sollen so schnell wie möglich kommen!" Можно подумать, что в Германии произошла революция, когда глава правительства упомянул этих августейших людей без их титулов. Разумеется, кайзер никогда бы не сделал этого, независимо от того, кто бросил вызов его имперской и властной воле!

VII

Хорошее воспитание предполагало, что при данном стечении обстоятельств Ланни Бэдд должен уйти. Но его обязанности агента президента побудили его остаться и услышать, что Ади Шикльгрубер собирается делать с этим роем паразитов, которые гудели над его постелью и извивались в его тарелке с одним яйцом-пашот на вершине. И, видимо, это устраивало Ади. С ним должен был быть кто-то, перед кем он мог неистовствовать до прибытия в здание Новой канцелярии его министра иностранных дел, его фельдмаршала и его заместителя фюрера и главы партии. Если бы в такой чрезвычайной ситуации он остался бы один, то у него мог бы лопнуть кровеносный сосуд, или даже его легкие!

Ланни видел несколько раз Гитлера в таком состоянии исступления, и всегда оно было то же самое. Он ходил по полу, почти бегом. Изливал поток слов, так быстро, что для иностранца было трудно понять их, особенно, когда он переходил на иннтальский диалект места, где он родился. Он тряс кулаками на своих мнимых врагов и назвал их самыми мерзкими именами, которые он знал, Marxisten, jüdische Schweinehunde, Agenten der plutocratischen Democratie. Было довольно неприятно находиться близко от него. Выкрики сопровождались мелкими брызгами. Постепенно они собирались в уголках его рта и создавали пену. Ланни слышал много раз, что, когда такой гнев достигал кульминации, он становился своего рода приступом эпилепсии, и Ади Шикльгрубер бросался на пол и жевал ковер. Но Ланни никогда этого не видел.

Конечно, он должен был согласиться со всем, что говорил фюрер, в противном случае это был бы конец их знакомства. Да, конечно же, словаки имели право на независимость, которую для них требовал отец Тисо, и Глинкова гвардия, которую он сформировал, была организацией героических патриотов. Гаха, президент Чешской Республики и набожный католик, был, несомненно, марксистским орудием. Генерал Кейтель наверняка согласится немедленно мобилизовать войска. ВВС, без сомнения, были готовы действовать. Гитлер бросился к передающему устройству и потребовал передать сообщение Герингу, приказав ему сразу вылетать из Сан-Ремо независимо от состояния его здоровья.

В слепом гневе, который наблюдал Ланни, была специфическая особенность. Ади точно знал, что он делал, частью своего ума наблюдая и вычисляя происходящее. В богатых домах, особенно среди американцев, Ланни видел испорченных детей, которые научились получать что хотели, впадая в такие истерики. Они тоже знали, что они делают, и когда они получили то, что они хотели, истерика прекращалась. Они даже знали, что существуют определенные лица, которые не поддаются истерике, и с этими людьми они использовали другую тактику. Ланни подозревал, что сын старого Алоиса Шикльгрубера, единственный ребенок обожающей его молодой матери, узнал, как жевать ковер, когда ему было год или меньше, и продолжал это, потому что обнаружил, что это пугало людей и заставляло их уступать его требованиям.

VIII

Прибыл Рудольф Гесс, а через пару минут маршал Кейтель, недавно назначенный начальником Верховного командования рейхсвера. К этому времени Ланни узнал столько, сколько ему нужно было знать, и ему действительно пора было убираться. Он сказал, что уверен, что у фюрера есть государственные вопросы для обсуждения, и что он должен извиниться и откланяться. Что оценили прибывшие люди. Он появился на Вильгельмштрассе всего за несколько минут до появления дополнительных выпусков газет. "Юппхену" Геббельсу, le diable boiteux^25, не нужно было ждать указаний от своего фюрера. Они сотрудничали почти два десятилетия и знали технику друг друга. Ланни читал заголовки газет и думал, что печать Нацилэнда стала средством распространения фюрерских истерик всей немецкой публике. То же самое состояние ума, те же слова, те же образы, те же угрозы. Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт мог представить, что с наступлением темноты каждый Spiessburger Фатерланда будет валяться на полу, жуя собственный коврик или, возможно, бетонное городское покрытие места, в котором он проживал.

Для агента президента здесь было делать нечего. Обо всем этом он уже сообщил своему шефу. И теперь телеграф и радио распространяли новости о мобилизации немецкой армии и о том, что готовится ультиматум Праге. Ланни пришлось выкинуть из головы все международные дела и решить, хочет ли он дать зеленый свет Бернхардту Монку. Вмешается ли в проект Монка приезд маршала Геринга и приведение в боеготовность немецких ВВС? Наверное, нет, если это была "заводская работа". Но Ланни не мог быть в этом уверен, и ему пришлось подождать до вечера, чтобы спросить об этом своего коллегу конспиратора. Был четверг. Если делать работу, то она должна быть сделана в субботу вечером. Это означало, что Монку понадобится два дня и две ночи, чтобы убедить Лорел Крестон, купить себе машину и получить необходимые документы, чтобы выехать из Берлина в Голландию. Нельзя терять время на колебания!

Было бы действительно трудно сказать "нет", когда дело зашло так далеко, и другого плана не предвиделось. Ланни не мог думать о других планах. И когда он встретил своего друга в тот вечер, его первый вопрос был: "Что вы решили? " Монк ответил: "Я ничего не решил, я ждал вашего решения. Кроме того, я в шоке". Ланни сказал: "Хорошо, вы можете попробовать мисс Крестон, если хотите. Что бы она ни делала, я уверен, что она вас не выдаст".

IX

Двое подпольщиков долго ездили по улицам главного города Нацилэнда, держась главных бульваров, где хороший автомобиль ничем не отличался от любой другой хорошего автомобиля. Тщательно соблюдая правила уличного движения и двигаясь ни быстро, ни медленно, водитель наблюдал в зеркале заднего вида за отсутствием слежки. Тому, кто водил машину четверть века и занимался конспиративной деятельностью почти так же долго, такие вещи были второй натурой и очень мало мешали разговорам.

Ланни рассказал всё, что знал о Лорел Крестон, о ее характере, ее идеях, ее манерах и воспитании. О её дядюшке, её двоюродной сестре, их яхте и семье в Балтиморе. Затем о её коротких рассказах и журналах, в которых они появились, и как можно их найти в Прусской государственной библиотеке на Вильгельмштрассе. О литературном стиле эпизодов, их социальной значимости и обо всём, что могло бы пробудить интерес марксиста бывшего моряка и профсоюзного лидера, получившего образование самостоятельно и любящего читать. Ланни рассказал о пансионате Баумгартнер, о людях, которые там жили, и которых Монк скорее всего увидит, и которые увидят его. После того, как он убедился, что его друг все это хорошо усвоил, он, как отличный драматический актёр произнёс красноречивую и трогательную речь, которую Монк должен был повторить в надежде убедить эту даму выйти на улицу со странным человеком. То, чего не делала ни одна настоящая леди из Балтимора за триста лет с тех пор, как английский лорд впервые основал этот город.

Монк задавал вопросы о психологии таких леди, так резко отличавшейся от его собственной. Ланни объяснил, что они сдержаны, и не пожимают руки человеку, когда знакомятся. Им не нравятся возбуждение, громкие голоса или сильные эмоции любого рода. Какими бы сатирическими не выглядели их рассказы, которые они пишут о своем собственном классе, они подсознательно связаны с его манерами, предрассудками и отвергают всё чужое или эксцентричное. Монку не надо выглядеть человеком, во всем следующим моде, но он должен быть одет в не привлекающий внимания костюм и быть чисто выбритым. Он должен говорить по-английски, не обязательно хорошо, но медленно и отчетливо. Его манера должна быть спокойной и сдержанной, и он должен льстить леди только одним способом, предполагая, что у неё есть понимание психологии, а прозорливость ее ума позволит ей признать его целостность и идеализм, когда она с ними встретится. "И, конечно, без даже самых слабых намеков на секс", – добавил старомодный Ланни Бэдд.

X

Итак, в девять часов утра, после того, как работающие постояльцы успели уйти на работу, "Die Miss" вызвали к телефону. Она услышала, как глубокий голос произнес на отчётливом английском: "Мисс Крестон, меня зовут Антон Зиберт, вы никогда не слышали обо мне, но я являюсь большим почитателем вашего литературного таланта, и я позволю себе просить разрешения сказать вам об этом".

На данный момент леди из Балтимора еще не достигла той стадии, когда число ее "поклонников" стало обузой, и она не могла не порадоваться, как и испугаться. "Я не знала, что у меня есть читатели в Германии", – ответила она.

– Я только что прочитал все ваши произведения, которые можно найти в нашей большой государственной библиотеке, и на меня огромное впечатление оказала социальная проницательность и спокойная ирония, которые я нашёл в ваших рассказах. Я знаю, что я очень самонадеян, когда звоню вам, но существует братство в мире литературы, которое выходит за рамки обычных социальных условностей.

– Могу ли я спросить, мистер Зиберт, как вы узнали, что я здесь?

– Я знаю лиц, проживающих в этом пансионе, и слышал, как они говорили о вас. Это заставило меня прочитать то, что вы написали, и теперь я прошу оказать мне честь выслушать моё почтение. Так случилось, что я много путешествовал по миру, и у меня есть опыт, который вы, возможно, найдете подходящим для своего пера. Именно поэтому я прошу вас простить это необычное обращение.

Был момент, когда результат висел на волоске. "Ну, действительно, мистер Зиберт ..." – начала обеспокоенная леди.

– Уверяю вас, вы найдете во мне уважительного человека, и я обещаю не тратить много вашего времени. Мне не потребуется много времени, чтобы дать вам представление о моей истории, и я предлагаю её совершенно свободно. Я должен ясно заявить, что я человек, который преуспел в этом мире, и история о том, как я это сделал, решительно отличается от обычной.

Леди, пытающаяся писать для популярных журналов, не может не знать об ограниченности своего опыта, и если ее не зовут Джейн Остин, она не может оставаться в атмосфере званых чаепитий и не более того. Лорел Крестон ответила: "Вы очень любезны, сэр. Когда вы хотите зайти? "

– Я в вашем районе, и был бы рад приехать сейчас, если вы позволите. Я обещаю уйти, как только вы скажете мне, что у вас есть другие дела.

И женщина, чувствуя себя восхитительно смелой и нетрадиционной, ответила: "Вы можете прийти, сэр".

XI

Она вышла в гостиную пансиона, одетая в сшитый на заказ шерстяной коричневый костюм. Он увидел, что она маленькая, довольно красивая, с карими глазами и каштановыми волосами. Она носила очки и была довольно бледна, как будто слишком долго сидела в закрытом помещении суровой берлинской зимой. Она увидела мужчину крепкого телосложения, с широкими плечами, бычьей шеей и руками, очевидно, привыкшими к грубой работе, с темными коротко стрижеными волосами на круглой голове, которую он склонил к ней с почтением. Она решила, что он очень немецкий, но не могла ни о чём больше догадаться. Она ожидала встретиться с интеллектуалом, и здесь, похоже, был моряк или что-то в этом роде, и что он мог понять в ее замысловатых историях о богатых праздных американцах? Она устремила на него пару встревоженных умных глаз и приготовилась открыть для себя что-то новое в этих чужих и явно пугающих людях.

Он сел на стул в нескольких шагах от нее и не наклонился к ней, а сложил руки перед собой и начал говорить на слегка запинающемся английском и таким тихим голосом, что она едва могла его услышать. – "Мисс Крестон, как я мог понять из ваших рассказов, моя попытка установить контакт должна показаться вам странной, но я также знаю, что вы разбираетесь в людях. Вас гипнотизируют проблемы личности, вы внимательно следите за людьми и пытаетесь понять, что действительно ими двигает. Часто их мотивы бывают не самыми высокими, и чтобы не слишком сильно расстраиваться, вы учите себя улыбаться их притязаниям. Это правда, не так ли?"

"Я должна сказать, что это разумное предположение обо мне", – ответила чопорная леди.

– Я надеюсь, что вы примените свои психологические приёмы к нынешней ситуации. Незнакомец из совершенно другого мира, человек, который прожил тяжелую и трудную жизнь. Но у него есть фундаментальные человеческие качества, целостность духа и моральная добросовестность, которую где угодно можно распознать и чтить. Я надеюсь, что вы найдете во мне эти качества.

– Продолжайте, мистер Зиберт.

– Я начал работать мальчиком и очень мало учился, но я читал всякий раз, когда у меня была возможность. История, философия, поэзия, все, что попадало мне в руки. То, что я собираюсь сказать, не должно демонстрировать мой литературные навыки, а имеет гораздо более важную причину. Были времена и места, когда ученые и мыслители считали желательным говорить притчами, использовать метафоры, исторические аллюзии, ссылки на древнюю мифологию и религии.

Эту заученную речь Ланни Бэдд втолковал своему другу, и он знал её почти наизусть. – "В истории Рима, мисс Крестон, были два брата, которых звали Гракхами, их рассказ был рассказан Плутархом, вы случайно об этом не помните?"

– Боюсь, я забыла своё классическое образование, мистер Зиберт.

– Тогда давайте перейдем к истории Виргинии. Вы читали что-нибудь о Патрике Генри?

– Конечно.

– Он произнес речь, я не могу утверждать, что прочитал ее, но там есть одна фраза, семь слов, которые мне говорили, знает каждый школьник в вашей стране. Не произносите эти слова, а просто скажите, что вы знаете их.

– Я их хорошо знаю.

– Подумайте о них немного, но не как в школе, а как о реальности этого часа.

Странный посетитель сделал паузу, чтобы позволить леди, рожденной недалеко от Виргинии, сказать себе: "Дайте мне свободу или дайте мне смерть". Затем он продолжил: "Вот из таких чувств создается великая литература, возможно, не такая, которая популярна в журналах. Но она затрагивает глубочайшие чувства человеческой души, и она призывает ко всему лучшему и самому благородному в нас. Вы знакомы с поэзией лорда Байрона?"

– Конечно.

– Он написал сонет о старинном замке, который стоит на озере в Швейцарии. Не помните ли вы его, случайно?

– Да, я думаю, что да.

– Первые слова: 'Свободной Мысли вечная Душа'. Может показаться, что я устраиваю вам экзамен, но есть определенные причины для такого моего выступления. Посетитель осмотрел гостиную пансиона. Еще один Berliner Blick!

– Полагаю, я понимаю, что вы имеете в виду, мистер Зиберт.

– Напомните себе первые две строки сонета, если сможете. – Он подождал, пока она мысленно повторит:

Свободной Мысли вечная Душа,

Всего светлее ты в тюрьме, Свобода!

Затем он продолжил: "У каждой нации есть свои стихи, связанные с этой высокой темой, и когда мы ее читаем, в нас что-то шевелится, и у нас возникает чувство единства с поэтом. Вы может вспомните, что в последней строчке этого сонета есть слово 'Бог'. Я не религиозный человек, но у всех нас есть чувство идентичности с Вселенной. Вы знаете отношение Вордсворта, без сомнения".

– Он - поэт, которого я хорошо знаю.

– Он любил природу и отождествлял себя с ней каким-то пантеистическим образом, это был вопрос чувства, инстинкта, который он вряд ли смог бы оправдать своим разумом. Он был счастлив, когда находился на открытом воздухе, гуляя среди любимых им красот природы, которые приносили пользу его здоровью, и в то же время давали темы его стихов. Он избегал часто посещаемые места. Вы помните, он писал: 'Чрезмерен мир для нас'.

Снова говоривший остановился, и его глаза бродили по комнате с тремя дверьми и множеством оконных штор. Может быть там и не было подслушивающего устройства, но кто мог быть уверен?

– Иногда поэт бродил по холмам один, но в остальное время он радовался, когда с ним был его друг, и они обсуждали великие события тех дней. Вы помните эти события, мисс Крестон?

– Смутно.

– Они дали тему великой поэзии Вордсворта, Байрона, Шелли и других поэтов разных стран. Они также стали темой беллетристики. Многие писатели были бы рады услышать из первых рук о таких событиях, От тех, кто на самом деле был свидетелем тех событий и испытал героизм человеческих усилий и глубину человеческих страданий и отчаяния. Гениальный писатель может представить себе эти вещи, но даже он должен иметь местный колорит и детали личности. Шекспир ухватился за истории в хрониках Холиншеда и за итальянские россказни о кровопролитиях и ужасах, которые он слышал. Эти вещи много значат для писателя. Не слишком много времени я у вас отнимаю, мисс Крестон?

– Вовсе нет, мне очень интересно.

– Я заметил, что сегодня довольно приятное утро, серое небо, но это лучшее, что мы можем ожидать в марте. Вордсворт учил любить такие небеса и туман на холмах его Страны Озер. Вы могли бы прогуляться и насладиться свежим воздухом. Это было бы хорошо для вас и доставило бы мне удовольствие сопровождать вас и разговаривать с вами во время прогулки.

Таинственный человек сказал свое слово, тщательно используя притчи, метафоры, исторические аллюзии и ссылки на мифологию, все, что было преподано ему ученым Ланни Бэддом. Он ждал, пока леди всё обдумает, тем временем не сводя с нее глаз, встречая ее вопросительные и, возможно, испуганные взгляды. Она много читала о том, что происходит в Нацилэнде, и знала, что здесь должна действовать свободной мысли вечная душа, некоторые храбрые и преданные души должны бороться с террором. Своими странными косвенными словами этот человек передал ей, что он был одним из этих людей, и хотел передать свой опыт американскому писателю. Это могло быть опасно, но также интересно, и в ее душе была война между леди из хорошего общества и начинающим писателем.

Гость прервал свое замечание: "Само собой разумеется, что, когда воспитанный мужчина идет с дамой, он разрешает ей выбирать маршрут, чтобы она могла чувствовать себя в полной безопасности".

Так начинающий писатель одержал победу во внутренних сомнениях. "Я думаю, мне понравится прогулка, мистер Зиберт", – заметила она. – "Подождете, пока я оденусь?"

XII

Подпольщик стоял у окна, выглядывая наружу, но время от времени поворачивая голову, чтобы увидеть, есть ли признаки того, что за ним следят. Появилась дама из Балтимора, одетая в то же пальто и норковую шляпу, что и при ее выходах с Ланни Бэддом. Они вышли, и она решила идти в направлении Бранденбургских ворот. Они шли рядом, и перед ними и за ними никого не было видно. Мужчина глубоко вздохнул и без всяких предварительных вступлений начал:

"Мисс Крестон, я ценю то, что вы в вашем положении приняли незнакомого человека и доверяете ему, как вы это делаете. Я благодарен вам и уверяю вас, что вы найдете во мне человека, достойного вашей доброты. Я пытался окольно рассказать вам, что я один из тех немцев, которые отказались подчиниться нынешней диктатуре и активно борются с ней. Могу я рассказать вам немного о своей жизни?"

– Для этого я и пришла, мистер Зиберт.

– Во-первых, я в Германии нелегально по поддельному паспорту, и полиция активно ищет меня.

– Но тогда, как вы можете ходить по оживлённой улице?

– По той причине, которую я вам объяснил.

– Разве не разумнее было бы пойти по какой-нибудь более спокойной улице, чем Унтер-ден-Линден?

– Я ведь обещал позволить вам выбрать маршрут, мисс Крестон.

– Мы свернём в первый переулок. У меня нет желания подвергать вас ненужному риску.

Также тихо и медленно, чтобы сделать как можно меньше ошибок в языке, который он только наполовину знал, человек рассказал о своем детстве в промышленном районе возле одного из каналов. О поиске знаний в социалистической рабочей школе. О работе профсоюзов и кооперативов. О жизни моряка, который не отказался от своих убеждений и упорно учил своих товарищей в строго дисциплинированном немецком торговом флоте. Он рассказал о войне, в которой был призван на судно, прорывающее блокаду и попавшее в плен к британскому эсминцу. О своём возвращении в Германию и попытку построить социалистическое государство, которая потерпело неудачу, поскольку лидерам не хватило смелости подавить милитаристов и крупных промышленников своей страны. О борьбе с коммунистами с одной стороны и нацистами с другой. О долгой агонии инфляции и депрессии, а затем приходе Гитлера. Монк не называл никаких имен, но рассказал о своем опыте в концентрационных лагерях и о двух своих побегах. Это были рассказы, которые вызвали головокружение у дамы, воспитанной в спокойной обстановке. Он предложил пощадить ее, но она ответила "нет", если некоторые люди могут терпеть пытки, другие должны быть в состоянии услышать о них.

XIII

Длинная прогулка и долгий разговор. Монк рассказал историю о Труди Шульц, не называя ее имя, не намекая на её мужа или на деньги из Америки. Он рассказал о миллионах брошюр, незаконно ввезенных в Германию, говорящих правду о нацистах и их режиме. И также о документах, вывезенных за границу и там опубликованных. Он рассказал о многих преданных камрадах, которые были пойманы, и о которых больше никто не слышал. Он рассказал об Испании и Интернациональной бригаде и о героизме молодых людей, прибывших со всех уголков земли, чтобы бороться с фашизмом на поле боя, выбранном фашизмом. "Видите ли, мисс Крестон", – сказал подпольщик, – "это борьба, которая требует всех, у кого есть совесть. Когда я читал ваши рассказы, я сказал: 'Вот женщина, чье сердце с нами, и когда она узнает факты, она сыграет свою роль' ".

– Но где здесь моя роль, мистер Зиберт? Что может сделать посторонний?

– Сейчас я нахожусь в особо опасном положении. За мной охотятся днем и ночью, и везде, где я нахожусь, я подвергаю смертельной опасности моих товарищей. Я не могу остановиться ни в никакой гостинице или пансионате, так как отпечатки пальцев на моих паспортах приведут меня прямо в полицию. Я должен выехать из страны без промедления, и я надеюсь быть вашим шофером и отвезти вас в Голландию.

– Но откуда у вас такая идея, мистер Зиберт? У меня нет автомобиля!

– Вы должны понимать, что за мной стоит движение. У меня есть друзья, которые хотят спасти меня и готовы вложить в это деньги. Я сейчас в состоянии вручить вам сумму, достаточную для приобретения среднего по цене автомобиля. Он будет зарегистрирован на ваше имя и будет вашей собственностью. Когда вы достигните Голландии или Англии, если вы будете готовы путешествовать так далеко со мной, то автомобиль будет вашим.

– Мистер Зиберт, у меня дух захватывает. Я не умею водить машину, и я не мог позволить себе роскошь её иметь.

– Тогда вы могли бы её продать, это полностью зависело бы от вас.

Ни разу за время этой долгой прогулки женщина не глядела на мужчину рядом с ней, ни он на нее. Они шли прямо, поглощенные своим разговором, за исключением моментов, когда кто-то проходил мимо их, и они останавливались на середине фразы. Теперь человек поднял взгляд и увидел, что женщина кусает губы.

"Я знаю, что вам кажется, что это безумное предложение", – продолжал он. – "Но позвольте мне объяснить мое затруднительное положение. Я въезжал и выезжал из страны десятки раз. Но только теперь все мои старые прибежища наблюдают, и большинство из моих старых соратников мертвы или в тюрьме".

"Мистер Зиберт", – воскликнула она, – "вы просите ужасную вещь!"

– Я не буду заставлять вас, мисс Крестон. Это вопрос вашей совести. Я указываю, что проблема состоит не в том, что я ищу что-то для себя. Я мог бы жить свободно и безопасно в Германии, если бы я был готов отказаться от моей веры в человеческую порядочность, как это и сделали многие другие. К тому же, так случилось, что у меня есть информация, имеющая жизненно важное значение для внешнего мира, если я смогу вывезти её. Германия тюрьма, но вы обладаете волшебным ключом. Вы американка, и вы принадлежите к тому классу, который имеет привилегию свободно передвигаться по миру и пользоваться уважением.

– Вы ошибаетесь, мистер Зиберт, если вы думаете, что я богатая женщина или что-нибудь рядом.

– Тот, кто смотрит на вас, или кто слышит, как вы говорите, будет знать, что вы, что называется настоящая леди, что вы не переправляете контрабандой товар, не водите компанию с красными, и имеете право на приобретение автомобиля и иметь шофера, который будет возить вас по Европе. Охранники на границе будут вежливы и спросят, какое количество немецких денег вы вывозите, и, возможно, попросят показать ваш кошелек. Они только глянут на вашего слугу и возьмут его разрешение на выезд без комментариев.

– А вдруг всё пойдёт не так? Предположим, что кто-нибудь узнает вас?

– В этом случае у вас будет совершенно ясная история. Вы планировали купить машину и нанять водителя, и появился незнакомый человек, который представился шофером и принес вам рекомендательные письма. Я предоставлю их вам. Они не будут подлинными. Но легко поверить, что вы приняли их и наняли человека. Насколько я понимаю, вы не встречали никаких красных или антифашистов в Германии. Поэтому ваше досье чистое. Нацисты не доставляют много хлопот американцам. Они хотят, чтобы ваша страна держалась подальше от следующей войны, когда она наступит. Мое твердое убеждение, что ваша страна не сможет остаться в стороне, и поэтому вы когда-нибудь поймёте, что помогая мне бежать из сумасшедшей Европы, вы также помогаете своему собственному народу.

XIV

Прогулка оказалась долгой. Такой долгой, что силы женщины иссякли, и она захотела присесть на скамейку в парке, около которой они проходили. Но скамья была покрашена в желтый цвет и на ней была большая черная буква "J". Спутник должен был объяснить ей и провести ее дальше туда, где была "арийская" скамейка. Там они посидели некоторое время, и никто не обращал на них особого внимания. Лорел Крестон задавала вопросы один за другим. Вопросы, которые она не задавала бы, если бы всерьез не думала удовлетворить просьбу этого человека. Он сумел с помощью прекрасных слов, которым его научил Ланни Бэдд, полностью убедить ее, что он был тем, за кого он себя выдавал. Ей даже в голову не приходило, что он может быть профессиональным преступником, пытающимся скрыться от немецкой полиции, скажем, фальшивомонетчиком или контрабандистом драгоценных камней, не говоря уже о руководителе банды, которая собирается ограбить завод Сименс унд Хальске и украсть нагнетатель для истребителя!

Лорел Крестон хотела знать, когда он хочет уехать, и он сказал ей, что воскресенье лучший день для пересечения границы. Будет много прогулочных машин, и охранники будут заняты. – "Мы выедем примерно в девять часов утра и на границе будем в пятнадцать".

– У меня не будет времени, чтобы уладить все мои дела, мистер Зиберт.

– Я ничего не могу сказать об этом, но вы и не должны улаживать все свои дела, так как вы скоро могли бы вернуться в Берлин. Вы могли бы придумать в Англии друга, который заболел, и которого вы решили навестить и помочь. Этот друг мог быстро выздороветь, и вы могли бы вернуться без каких-либо комментариев.

– Но мне придется купить машину и получить необходимые документы.

– Вы можете сесть в такси и доехать до дилера, а через десять минут вы станете владельцем автомобиля и документа, подтверждающего вашу собственность.

– И лицензия на автомобиль и все такое?

– Для американской леди дилер с удовольствием позаботится и об этом и доставит машину, куда она захочет. Я заберу автомобиль, а в девять часов утра в воскресенье я предстану перед пансионом в форме настоящего шофера, и вы отбудете при полном параде.

– Кажется, вы все продумали!

– Нужно научиться делать это, когда вступаешь в войну с гестапо. Иногда бывают промахи, но я не думаю, что они будут в этом случае. Ваша собственная позиция слишком безопасна.

– И вы полагаете, что вы сделали мне это необычное предложение исключительно на основе моих рассказов, которые вы прочитали?

– Вы не представляете себе, как много себя вы вложили в свои рассказы, мисс Крестон, я обнаружил там одновременно и теплое сердце, и острый ум, две вещи, которые не всегда сходятся. Я понял, что писатель знает, что такое паразитизм, и как он ослабляет и, в конце концов, уничтожает человеческий характер. Я рискнул предположить, что такой писатель не мог бы быть поклонником нацистской диктатуры и, разумеется, не предал бы доверия, оказанного ей.

– Я восхищалась тем искусством, с которым вам удалось передать мне свои идеи в том пансионе, не сказав ни слова, которое кто-нибудь мог бы понять.

– Естественно, я долго думал об этом и подготовился, пользуясь книгами. Позвольте мне спросить, действительно ли вы знаете этот сонет Байрона.

– То, что я знаю лучше, это более длинное стихотворение под названием Шильонский узник. Речь идет о человеке, который боролся за свободу Швейцарии и был заключен в темницу.

– Его имя было Бонивар.

– Да, я не уверена, что смогу вспомнить сонет.

– Я выучил его по этому случаю. Позвольте мне прочитать его для вас и заранее указать на то, что буквально сотни тысяч мужчин и женщин, никто, кроме гестапо, не знает, сколько их, находятся в застенках по всей Германии в этот момент. И ни за какие-то преступления, только за то, что они отказались подчиниться воле невежественного и фанатичного деспота. Позвольте мне прочитать строки Байрона, которые применимы к нынешней ситуации, не меняя ни одного слова.

"Пожалуйста, читайте", – сказала женщина, и Монк произнёс:

Свободной Мысли вечная Душа,

Всего светлее ты в тюрьме, Свобода!

Там лучшие сердца всего народа

Тебя хранят, одной тобой дыша.

Когда в цепях, во тьме сырого свода,

Твоих сынов томят за годом год,

В их муке зреет для врагов невзгода

И Слава их во всех ветрах поет.

Шильон! Твоя тюрьма старинной кладки

Храм. пол — алтарь: по нем и там и тут

Он, Бонивар, годами шаг свой шаткий

Влачил, и в камне те следы живут.

Да не сотрут их — эти отпечатки!

Они из рабства к богу вопиют!26

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Для кого время скачет галопом

27

I

ЛАННИ БЭДД многому научился, чтобы не волноваться, когда это не приносит пользы. В пятницу вечером он отправился на просмотр американского фильма, а затем заснул, и если у него и были какие-то кошмары, то он о них не помнил. Утром его руки немного дрожали, когда он открыл письмо, подписанное Брауном. В письме было: "Леди поможет мне найти хорошего Дефреггера". Ланни подумал: "Ну, она запала на это". Так же, как Ланни западал очень часто, начиная с четырнадцати лет, когда его красный дядя отвёл его к итальянской синдикалистке Барбаре Пульезе. С тех пор он часто сталкивался с трудностями, пытаясь помочь людям, которые боролись за новую свободу в области экономики. В случае с Лорел Крестон всё было бы не так плохо, сказал он себе, потому что она не была агентом президента и, конечно, могла научиться понимать борьбу против нацистско-фашистской контрреволюции и написать об этом.

Ланни сжёг записку и отправил золу в канализацию. Затем он сосредоточился на кричащей нацистской прессе. Он увидел, что Гитлер снова собирается воевать. Во всяком случае, он будет продолжать идти своим путем, а другие народы Европы могут противостоять этому вооружённой борьбой, если они этого захотят. В эту субботу 11 марта подлые чехи терроризировали немцев на всех их территориях. По крайней мере, этому верили немцы, которые читали газеты Гитлера или слушали радио Гитлера. Ланни решил, что у него достаточно материала, и он готов его вывезти. Но ему не стоило уезжать одновременно с вывозом нагнетателя. Поэтому он пошёл на концерт и прослушал симфонию Брукнера.

Этой ночью предполагалось совершить кражу нагнетателя, и Ланни захотел иметь несокрушимое алиби. Поэтому он позвонил оберсту Фуртвэнглеру из штаба Der Dicke, извинился за то, что долго не встречался с ним, и пригласил его и его очень унылую провинциальную жену в спектакль "Летучая мышь". Затем он отвез их в ночной клуб, где они смотрели гротескно развратные танцы. Эсэсовский офицер и его леди выпили достаточно много шампанского и домой идти не хотели. Ланни отвел их на еще одно "мероприятие". Была мода совершать обход злачных мест. И в четыре часа утра он отвез их домой и шутил о времени, чтобы прочно закрепить это время в их сознании. Они жили на некотором расстоянии в пригороде и думали, что не стоило ему возвращаться в Адлон так поздно, поэтому они пригласили его занять свою свободную комнату. Разбейте это алиби, если сможете!

Ланни лежал в чужой постели и считал овец, делая все возможное, чтобы не думать о том, что Монк делает в тот час. Он и его товарищи конспираторы разбирают нагнетатель с помощью гаечных ключей или ацетиленовой горелки или того, что может потребоваться. Несущая конструкция, или корпус, и то, что в этом устройстве содержалось, будет разрезано на две или более плоские секции и приварено под шасси автомобиля, где будут незаметными. Трубы и все, что было внутри, отрезали до нужной длины и свертывали в пучки, чтобы они выглядели как наборы инструментов. Они будут спрятаны под задним сиденьем, а поверх них будет сидеть мисс Крестон и лежать ее чемоданы и шляпки. Пограничники вряд ли будут двигать все это. Если не будет объявлена тревога, и все в Германии не будет перевёрнуто с ног на голову.

II

В воскресенье утром оберст и его леди страдали похмельем, Ланни претворился, что страдал тоже. Он читал утренние газеты и время от времени включал радио, потому что, если бы была объявлена тревога, то о ней могли бы объявить. Однако, Ланни ничего не слышал. Его хозяева убеждали его остаться, и это был безопасный способ провести воскресное утро. Он знал эту пару уже около пяти или шести лет и всегда старался быть любезным, поэтому, если у них когда-либо были подозрения о нём, то они уже давно рассеялись. Он был искусствоведом, который пользовался благосклонностью фюрера и заработал много денег для генерала Геринга, продавая картины, которые Геринг купил задёшево у богатых евреев. Рейхсмаршал уполномочил его продать остальную часть этих сокровищ за цену, которую он сможет получить, и, естественно, ожидал, что эксперт быстро получит выручку. Но Ланни вел себя по-другому. Он был очень добросовестен и настаивал на получении хороших цен, тем самым зарабатывая свои комиссионные во много раз больше. И великий человек, и его помощник оценили это, и ни одному из них не пришло в голову, что Ланни использует такую тактику, как повод для приезда в Германию несколько раз в год и наслаждения честью близости с нацистским номером два.

Сейчас этот похудевший толстяк вернулся из Италии и был занят подготовкой немецких военно-воздушных сил к действию. Их не нужно было много готовить. Они получили опыт над Мадридом и Валенсией, Барселоной и Герникой и над многими другими городами Испании. Они отработали подготовку к бомбардировке Вены, а затем Праги, и теперь опять была Прага. Оберст гордился тем, что все, что его шеф должен был сделать, это нажать несколько кнопок и сказать несколько слов. Это был немецкий Gründlichkeit, и нацисты довели его до совершенства.

У Ланни состоялись разговоры с Гитлером и Гессом, и оба сказали ему, что то, что они говорили, не является конфиденциальным, они хотели, чтобы это стало известно миру. Поэтому Ланни обрадовался и обольстил верного адъютанта, повторив слова этих всемогущих персонажей. Взамен адъютант говорил свободно о своем собственном начальнике, о том, что он сказал и что он планировал сделать. Это было все в духе пожеланий герра Бэдда, поскольку он тоже хотел мира между Германией и Западной Европой, предоставив Фатерланду свободу рук на востоке. Рейхсмаршал умолял фюрера пойти на Мюнхенское урегулирование, но на этот раз он, конечно, не стал бы умолять, и тысяча бомбардировщиков была загружена и готова к взлету, ожидая команды.

III

Ланни решил, что для него было бы разумно снова увидеть Геринга до отъезда из Германии. Трудно решиться на это в понедельник, когда наиболее вероятно Der Dicke узнает о пропавшем нагнетателе. Узнав это, он будет в ярости, и, конечно, одна из его первых мыслей будет об отце и сыне Бэддах. Он мог бы даже сказать что-то об этом. И Ланни рассудил, что будет лучше продемонстрировать ему свой испуг и дать торжественное заверение, что он ничего не знает об этом. Указав, что Англия, Франция и Россия имеют агентов в Германии, более активных и более способных, чем американцы. Геринг вполне мог в это поверить.

Но устроить такой визит надо, конечно, совсем не через общественную приемную, где Ланни встретит десяток видных нацистов, многие из которых не знают его, кроме как понаслышке. Геринг был его другом, и в такое кризисное время для Ланни было бы неприлично уехать, не услышав, какие сообщения рейхсмаршал хотел бы передать лорду Уикторпу, Джеральду Олбани и другим высокопоставленным друзьям Ланни в Англии. Кроме того, были картины. Ланни сказал бы: "Я думаю, что я получу предложение для этого Каналетто, и, может быть, скоро сообщу вам о Сардженте". Der Dicke удивил Ланни, попросив его собрать коллекцию репрезентативных американских картин, и он не хотел, чтобы их отправляли в Германию, а чтобы их хранили в Нью-Йорке. Это было что-то многозначительное. Теперь, когда нацистская военная машина была готова к прыжку, их лидеры готовились к чрезвычайным ситуациям, складывая вещи в безопасных уголках мира!

Ланни спросил Фуртвэнглера, сможет ли Его превосходительство найти время увидеть его во время выполнения его многочисленных обязанностей, а оберст ответил, что Его превосходительство всегда имеет время. Такой руководитель имеет компетентных подчиненных и видит, как они выполняют свою работу, оставляя его свободным для собственных дел. Ланни поблагодарил двух своих хозяев и вернулся в отель в начале полудня. Его мысли были заняты балтиморской леди и ее шофером, приближающимися к голландской границе, и многими разными вещами, которые могут произойти с ними. Он включил радио в своей комнате и сидел, слушая записи Бетховена, Моцарта и Шуберта, прерываемые нацистскими ораторами, поносившими чехов. Было три часа, и теперь машина должна быть на границе. В любой момент радио может сообщить, что известный красный диверсант и преступник был арестован, пытаясь вырваться из страны, выдавая себя за шофера американской писательницы. Были передачи новостей на одной радиостанции, а затем на другой, и ладони Ланни были влажными, когда он вращал рукоятку настройки.

Но таких новостей не было, и тогда он подумал: "Пропажа еще не обнаружена, её обнаружат в семь часов утра или около того". Тогда он подумал: "А её может и не быть вообще! Возможно, они не достали устройство!" Возможно, Монку пришлось позвонить мисс Крестон и сказать ей, что в машине возникла какая-то проблема, и поездку придется отложить. Если бы это случилось, Ланни, по-видимому, получил бы утром записку. Возможно даже, что пропажа никогда не будет обнаружена. Если бы это была внутренняя работа, то не будет никаких следов взлома. И если устройств было много, то они хранились бы в хранилищах, и как часто они проводят инвентаризацию? Кто-то может решить, что был просчет. Или какой-либо подчиненный может обнаружить ошибку и сохранить ее в тайне, опасаясь быть обвиненным. Может случиться так, что тот, кто проводит подсчет, мог быть тем, кто совершил кражу! Разные возможности занимали воображение человека, сидевшего перед радио и слушающего нацистские марши, песни и боевые клики. Этот человек задавался также вопросом, а не летит ли тысяча бомбардировщиков к красивому и романтичному старому городу на реке Влтава, изображаемой в симфонической поэме композитора Сметаны.

IV

В понедельник утром Ланни снова сидел, приклеенный к радио, и между передачами просматривал газеты. По всей видимости, вся Германия была поглощена проблемой Праги и тем, что фюрер намеревался сделать с чешской наглостью. Отца Тисо, премьера Словакии, интернировали в монастырь, который казался подходящим местом для священника. Но теперь преподобный государственный деятель бежал из монастыря и направлялся к Гитлеру просить защиты от своих обидчиков. Немецкие войска были на пути к границе, этой новой границе Чехословакии, которую фюрер "гарантировал" менее полугода назад.

О похищении нагнетателя ничего не сообщалось. И в сотый раз Ланни задал себе вопрос, объявят ли они общую тревогу, или гестапо будет действовать секретно, предупредив всех своих агентов на границе? Хотели ли они сказать миру, что у них есть секретный нагнетатель для истребителей? Ланни всё еще не пришёл ни к какому выводу, когда зазвонил телефон. Это был Фуртвэнглер, сказавший, что Его превосходительство будет рад, если герр Бэдд придет на обед. Конечно, герр Бэдд был тоже рад. И тут же подумал: "К нему, должно быть, еще не поступила информация, иначе он меня бы не кормил!"

Это впечатление усилилось, когда Ланни вошел в министерскую резиденцию, и Der Dicke вышел, приветствуя его обеими руками. Отдых великого человека в стране солнца и цветов принёс ему пользу, и он забыл, что у него были проблемы с сердцем. Он также забыл о своем страхе перед своим ожирением, судя по тому, как он напал на палтуса, за которым следовала вареная оленина, которую он предложил своему гостю. Он был таким же толстым Германом, которого Ланни знал последние шесть лет, говоря о своей еде, не прекращая жевать, рассказывая анекдоты, многие из них сексуальные, и в целом показывал свою радость, что был таким бесподобным человеком.

Очень быстро он ясно показал причину своей радости. Он приказал ВВС быть в готовности к действиям на следующий день, и они должны были быть готовы и должны были действовать. Мечта всей жизни Германа, которую он лелеял уже четверть века. Со времени скромного лейтенанта в окопах, который ухитрился самостоятельно попасть в авиацию, в течение двадцати лет он строил национал-социалистическое движение и в течение шести лет строил ВВС, и теперь, наконец, у него будет шанс показать, что он может сделать! Ланни воспринял это строго профессиональное отношение. Как внук президента Оружейных заводов Бэдд и сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт он относился к этому с должной доброжелательностью. Красивый и романтичный старый город будет превращён в пыль и щебень, несколько десятков тысяч мирных жителей будут уничтожены, а толстый Герман скажет миру: "Станьте на колени перед своим хозяином!"

"Фюрер дал мне слово", – заявил он. – "И на этот раз он не собирается отступать. Мы видели, что это ни к чему хорошему не приводит". Ланни понял, что Геринг решил плыть по течению.

"Картинные дела призывают меня в Англию, а затем в Штаты", – заметил искусствовед. – "Что вы хотите, чтобы я там сказал людям?"

Поэтому маршал авиации перешёл к долгому перечислению тех неудобств, которые испытывало его правительство со времени Мюнхенского компромисса. Ланни уже слышал, как Гитлер говорил об этом, и он об этом до отвращения начитался в газетах и наслушался по радио. Толстяк говорил с набитым ртом, зрелище неприятное, но Ланни просил об этом и вежливо слушал. В конце концов, он не удивился, когда великий человек продемонстрировал, что он действительно не так полностью уверен в своих действиях. "Вы думаете, что Англия или Франция будут сражаться?" – спросил он.

"Я уверен, что это не будет Англия или Франция", – сказал Ланни, просто чтобы подразнить его. – "Но если будет, то это будет Англия и Франция".

– Это будет так?

– У меня не было возможности спросить, но если вы хотите знать, что я думаю, то они этого не сделают. Я знаю, что они, конечно, не хотят войны, и как бы сильно их туда не толкали. Ну, я сомневаюсь, что это знает сейчас сам Чемберлен. Я сомневаюсь, что он хочет знать.

Ланни хотел бы поставить встречный вопрос: "Что вы будете делать, если они станут настаивать на своём?" Но он был совершенно уверен, что Герман не знал ответа на этот вопрос. Герман делал то, что сказал Гитлер, и Гитлер сам не знал этого, как не знал Чемберлен. Чемберлен вёл дела с грехом пополам на английский манер, а Гитлер следовал своей интуиции на манер Гитлера. Так крутился мир. Гитлер блефовал, и когда он увидел, как его противники отреагировали на его блеф, то решал, как реагировать на их блеф.

V

"Я не думаю, что в таком кризисе вы захотите говорить о картинах", – заметил посетитель. И хозяин ответил: "Почему бы и нет? Если бы я должен был принимать решения в такой поздний час, я был бы очень плохим руководителем". Не считая это так, Ланни сказал: "У меня с собой моя машина, и, возможно, стоило бы вывезти Каналетто, поскольку я уверен, что получу хорошее предложение".

"Ausgezeichnet!" – ответил Der Dicke.

Ланни продолжил обсуждать Уинслоу Гомера, чьи картины волн и действия матросов и рыбаков неожиданно привлекли внимание военного. Он рассказал о Гранте Вуде и других американцах, чьи работы стали получать признания. Лучше заполучить работы новых художников раньше, чем их цены поднимутся слишком высоко. Ланни понял, что когда Герман Геринг покупал произведения искусства, он ожидал, что с них он получит дивиденды, точно так же, как с акций Герман Геринг Штальверке. Если наступит время, когда ему придётся отправиться в Америку через Португалию и Острова Зеленого Мыса, картины, которые он приберёг в Нью-Йорке, даже не увидев их, будут стоить достаточно, чтобы устроить имение на холмах Покантико.

Вероятно, сейчас мысли Der Dicke были посвящены этому, после того, как он одобрил рекомендации Ланни продать старых мастеров, которых американские коллекционеры сильно переоценили, и купить американских художников, которые пока еще очень недооценены, толстяк внезапно выдохнул: "Скажите мне, Ланни, неужели возможно, что французские воздушные силы так слабы, как мне докладывают?"

Гость ответил: "Я расскажу вам историю, которую Дени де Брюин слышал от члена кабинета около полугода назад. Прежде чем Даладье приехал в Мюнхен, чтобы обсудить это урегулирование, он вызвал Дарлана, Гамелина и Вуйимина в министерство и спросил: 'Итак, господа, скажите мне откровенно, насколько хорошо подготовлена Франция, если начнётся война?' Дарлан ответил: 'Военно-морской флот полностью готов'. Гамелин ответил: 'Армию можно мобилизовать за три дня'. Затем Даладье повернулся к начальнику ВВС, который колебался, пока премьер не заставил его отвечать. Потом тот сказал: 'Через две недели после начала войны у нас не останется ни одного самолета, способного сражаться. Будь это моя политика, я бы пустил бы вперёд пилотов второго сорта, чтобы спасти лучших, пока я не получу хорошие самолеты' ".

Ланни рассказал эту историю, потому что знал, что она ходила по всему Парижу, и был уверен, что такие люди, как Герценберг, Абец и Курт Мейснер, наверное, её слышали. Когда Геринг добавил вопрос: "Что они закупали за последние полгода?" Ланни ответил: "Вы знаете, сколько самолётов можно купить за шесть месяцев. Я не знаю, что они заказали у моего отца, но я знаю, что он был очень раздражён, когда покидал Париж. Вы знакомы с ситуацией. Они разделены на дюжину фракций, которые ненавидят друг друга больше, чем они могут ненавидеть внешнего врага".

"Бог знает, что мы не хотим с ними драться", – заявил Der Dicke. – "Все, что мы хотим, это оторвать их от России, и привести к власти наших друзей".

"Конечно, так будет, если вы дадите этому время", – ответил посетитель и добавил с улыбкой: "Но я понимаю, вы больше не будете говорить это фюреру!"

VI

Ланни вернулся в Адлон, полностью убежденный, что Герман Геринг еще ничего не знал о пропаже своего нагнетателя. Он просто не мог быть таким хорошим актером! Получив свою почту, гость увидел открытку с цветной фотографией, которую можно было купить за пять пфеннигов в газетных киосках. На ней был штемпель Нидерландов, а на фотографии ратуша голландского города Зютфен, получившего известность из-за раны сэра Филиппа Сидни и чашки с водой, которую он отдал раненому солдату. На открытке было написано: "Тетя Салли чувствует себя лучше, и я провожу ее в Лондон".

У Ланни не было тети Салли, и он не использовал такое имя, как код. Но на марке и штемпеле было все, что было ему нужно, и на этом Монк, конечно, сыграл. Ланни принёс открытку наверх и сжег ее. Затем он написал несколько заметок и отправил несколько телеграмм, и к тому времени из министерской резиденции прибыл курьер и привёз Каналетто, не очень большую картину, тщательно обернутую клеенкой и холстом. С ней был документ, разрешающий её вывоз из страны. А также разрешение на выезд Ланни. Оберст всегда оказывал ему услуги такого рода.

Путешественник решил подождать до утра, решив, что могут произойти события, которые необходимо объяснить. Он нанёс Хильде фон Доннерштайн послеобеденный визит и услышал последние внутренние сплетни нацистской машины. Некоторое время они слушали радио. Отец Тисо бежал к фюреру, чтобы просить о помощи, и ему она была обещано. Гаха, дерзкий чех, был вызван в Берлин, куда и прибыл. Их всех учили прибывать на вызов хозяина. Ланни заметил любопытный факт, что эта искушенная дама, которая рассказывала столько историй, высмеивающих нацистов, тем не менее, гордилась тем, что именно немец отдавал команды. Ланни, конечно, должен был согласиться с ней. Единственным возможным существованием порядка в Центральной Европе было для меньших племён делать то, что им говорят.

Но ничего о нагнетателе или о краже на заводе Сименс унд Хальске! Утром после обычной лишённой напряжённости рутины Ланни принял меры предосторожности и позвонил оберсту Фуртвэнглеру, поблагодарив его за его многочисленные услуги и попрощавшись. Никаких намеков на что-либо, кроме сердечности. Поэтому Ланни велел снести и уложить в машину свою картину, сумки и портативный радиоприёмник, раздал надлежащие чаевые и покатил на запад. В ту ночь он собирался сесть паром в Хук-ван-Холланд, где его каюта будет подключена к системе связи, за которой будет присматривать портье. Другие люди зальют масло в двигатель и смажут автомобиль, а в бак зальют бензин, воду в радиатор, в шины накачают воздух. Как удобно все было устроено и как все хорошо для тех, у кого было много денег весной 1939 года!

По дороге он слушал Берлин, и когда уставал от Берлина, он мог переключиться на Амстердам, Брюссель, Париж, Лондон, то есть всякий раз, когда машина была на открытой местности. Важные события стремительно ускорялись. Президент Чешской Республики, так нацистское радио и пресса с осторожностью назвали его, так как они признали независимость Словакии, Гаха прибыл в Берлин вместе со своим министром иностранных дел и своей дочерью. Дочь сопровождала его из-за плохого самочувствия. Их приняли с воинскими почестями, с цветами и даже коробкой конфет для дочери. Никто никогда не скажет, что фюреру не хватало обходительности! Бедный старик собирался сдать свою страну, и поэтому её не бомбили. Никто никогда не скажет, что фюреру недоставало милосердия!

В Прагу бросился рой газетчиков, и теперь весь мир, включая Ланни, движущегося на запад со скоростью сто километров в час, мог выслушать одного американского корреспондента, рассказывающего миру, как люди в Праге воспринимали перспективу подчиниться воле Гитлера.

Будут ли они сопротивляться или нет? Поможет ли им Британия или Франция? Другие американцы в Париже и в Лондоне обсуждали намерения этих правительств. Но как корреспонденты газет и радио могли предсказать поведение государственных деятелей, которые находились в состоянии роя пчел, когда кто-то переворачивает их улей вверх дном?

VII

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт некоторое время слушал, а потом его мысли переместились к нагнетателю, который к этому времени должен быть в Лондоне. Монку не потребуется много времени, чтобы извлечь детали устройства из автомобиля. После чего ему следует подняться на борт ближайшего парохода. Монк, конечно, не стал бы задерживаться. Он обладал украденной собственностью, и если гестапо вышло бы на его след, они могли бы обратиться к британским властям и посадить его в тюрьму.

С Лорел Крестон всё было по-другому. У нее не было украденного имущества. У нее была машина, которую она купила в Германии, заплатив наличные деньги и получив квитанцию дилера. Ланни было весело размышлять над вопросом, что она будет делать с автомобилем. Научится ли она водить его и жить по последней моде, или она продаст его и использует деньги, чтобы продлить свое европейское турне? Конечно, она заслужила всё это. Она, должно быть, была в большом нервном напряжении с того момента, как она дала согласие в пятницу утром, до воскресенья днем, когда она миновала голландскую границы. Это было проверкой характера, поскольку Ланни был уверен, что она сделала это не ради денег. Она сделала это для дела, которое представлял Монк. Он убедил ее в том, что это было дело свободы и чести.

У Ланни не было никаких проблем с воображением сцен, поскольку он знал обоих действующих лиц и написал весь сценарий. Это было испытанием женского хладнокровия, а также ее веры в дело. Ланни подумал: "Она настоящий человек. Я должен узнать ее получше". Опять в его сознании начался этот старый спор. Как он мог узнать ее? Как его можно было увидеть с ней, или её с ним? Нет, так думать было абсурдно, и он просто уклонялся от своих обязательств перед Ф.Д.Р. Почему он всегда должен поддаваться искушению и думать о какой-то женщине? Прямо сейчас ему следовало бы подумать о том, какое сообщение он отправит в Вашингтон, и какую информацию он даст Седди Уикторпу и другим сотрудникам министерства иностранных дел в Англии.

В Хук-ван-Холланд Ланни взошел на борт длинного узкого ночного парома, очень удобного, очень безопасного. Теперь он был в свободной стране и заперся в своей каюте, поставил свою переносную пишущую машинку и начал работать. Он писал, что Гитлер определенно решил заняться Данцигом и Коридором и что это займёт не больше шести месяцев. Он писал, что Гитлер, вероятно, расширит предмет спора и займёт всю западную половину Польши. Прежнее заявление фюрера о том, что он не хочет никого, кроме немцев, теперь было забыто, как он показал это в случае с чехами. Агент президента писал, что Гитлер всерьез думает о сделке с русскими, возможно, отдаст им восточную половину Польши и, таким образом, опережая других. Он добавил, что высокопоставленные нацисты сомневаются в успехе этих предприятий и выводят деньги и собственность за границу. Но воля фюрера неумолима, и когда дело дойдёт до решения проблемы при помощи силы, никто не откажется повиноваться ему.

VIII

Проход через Северное море занял всю ночь. Это была бурная ночь, и когда паром вышел в открытое море, его качало самым возмутительным образом. Ланни начал чувствовать себя странно внутри и продолжал чувствовать так себя в течение многих часов. Если бы он обладал каким-то экстрасенсорным даром, который он так увлеченно изучал у других, он мог почувствовать тягостные события, происходящие в Берлине в здании Новой канцелярии, которое он посетил всего несколько дней назад. Это была ночь, или, вернее, первые часы утра, когда был подписан смертный приговор Чешской Республике.

Бедный старый президент Гаха! После военных почестей, цветов и коробки конфет он и его министр были приняты в великолепном кабинете Гитлера, и перед ними был положен соответствующий документ. Фюрер произнес краткую речь. Это было соглашение, и все, что было предложено паре, это поставить на нем свои имена. Богемия и Моравия должны были стать частью Третьего Рейха, а Прага должна быть оккупирована на следующий день. Если Гаха и его министр откажутся подписывать, взлетят тысячи бомбардировщиков, и город будет уничтожен. Это все. Других предложений не будет.

После своей речи Гитлер подписал свое имя, а затем вышел из комнаты, оставив пожилых инвалидов ласковым милостям Риббентропа и Геринга. Два чеха протестовали против произвола, а ответ Геринга был, что воздушные силы уже получили приказ. Вылет назначен на шесть утра. Вот документ. Подписывай. Геринг протянул ручку, и когда шокированный президент оттолкнул её, Геринг подошёл к нему. Подписывай или посыплются бомбы.

Гаха упал в обморок, и ему потребовалась медицинская помощь. Заботливый фюрер приказал, чтобы врачи были под рукой, и больной был оживлен. Он заявил, что не может подписать, не посоветовавшись со своим кабинетом. Хорошо, там была прямая телефонная линия, и внимательный фюрер тоже это заметил, и президент может сразу же получить консультацию. Президент снова рухнул и снова ожил. Это была дуэль воль, которая продолжалась всю ночь, в то время как Ланни Бэдд качался на огромных волнах, пришедших с Северно-Ледовитого океана, спустившихся по побережью Норвегии к югу Северного моря словно в воронку. Было половина пятого утра, когда почти мертвый поставил свое имя на смертном приговоре своей страны. А в десятках мест немецкие войска уже пересекали границу.

Пока Ланни покидал Харидж, они входили в Прагу, а когда он добрался до Лондона, в дополнительных изданиях газет сообщалось, что сам фюрер уже собирался триумфально въехать в чешскую столицу.

IX

Во времена, подобные этим, человек ни о чем не мог больше думать, кроме политики. Сойдя на берег в Харидже, Ланни позвонил Рику, сказав, что у него много новостей. Рик сел на поезд, и как только Ланни заселился в Савойе, там появился его друг. И тогда какой у них был праздник! Они были уверены, что этот гостиничный номер не прослушивается, и им не нужно кататься на автомобиле, чтобы насладиться уединением. Они могли сказать то, что они думали, на небольшом островке, который был свободен со времен Великой Хартии. Но как долго он будет свободен? Деспотизм распространяется как черные грозовые тучи над европейским небом.

Эрик Вивиан Помрой-Нилсон был человеком, полностью погружённым в политику. Его вера в демократический социализм была для него религией, и для него события этого часа не были никакими расплывчатыми и далекими абстракциями, а были личными трагедиями, свидетелем которых был его разум, и ощущавшимися глубиной души. Он был в ярости, смешанной с отчаянием, со времени "Мюнхена". И теперь он видел, как наихудшие из его предчувствий оправдались. Действительно грустное удовлетворение. Случилось, что внезапная смерть Праги совпала по времени с последними муками Испании. В эти черные часы предатели разрывали эту республику на куски, а голодный, измученный болезнью Мадрид должен был пасть через пару недель.

Рик был всего на полтора года старше Ланни, но в его волосах уже появлялись следы седины. У него не было счастливой способности своего друга укрываться в музыке или в изучении прекрасной живописи. Он беспокоился о мире, который не мог спасти. Он видел, как мир устремился к обрыву, и кричал предупреждения, к которым прислушались очень немногие. Он был успешным драматургом, и мог оставаться им, если был бы готов угождать богатой театральной публике. Вместо этого он писал политические статьи и переводил новости, которые Ланни привозил ему, в злые обличительные памфлеты, подписанные "Катон". В последнее время он так буйствовал в своем антифашизме, что Ланни боялся посещать его дом и встречался с ним наедине в гостиничных номерах.

Ланни никогда не упоминал Ф.Д.Р. своему другу, и теперь он не рассказал о нагнетателе. Но он свободно рассказывал о своих переговорах с нацистскими лидерами и об их намерениях. Рик, опытный журналист, знал, как использовать эту информацию, не раскрывая ее источника. В течение многих лет он и Нина избегали упоминать Ланни в разговорах со своими друзьями. И все считали, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт потерял интерес к левым и их идеям. Этого следовало ожидать. Это соответствовало материалистическому истолкованию истории, и когда это случилось, жесткие марксисты пожимали плечами и говорили: "Видите ли, это классовая борьба".

Рик был в таком состоянии, что едва мог сидеть. Он шагал по полу, несмотря на своё искалеченное колено. "Слепые идиоты" – это самая лучшая фраза, которую он нашёл, чтобы охарактеризовать людей, которые руководили судьбами его страны в этом кризисе. Он рассказал то, о чем ему рассказал старший сын Альфи. В предыдущий день в Лондоне газетная реклама буквами высотой в двадцать сантиметров провозгласила: "ЕЩЁ ОДНО РЕШИТЕЛЬНОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ!" "И как ты думаешь, что это было?" – осведомился отец. – "Решительное сопротивление Британской империи против сумасшедшего, который разрывает Европу на куски? Нет, это был матч по крикету!"

Любимый тезис Рика состоял в том, что эта слепота британских правителей не была случайной. "Класс - это больше, чем страна", – была его формула, описывающая "Кливлендскую клику", как её называли. Они не хотели воевать с Гитлером, потому что считали, что он нашел ответ на риски, сопряжённые с профсоюзным движением, которое неуклонно посягало на привилегированные классы во всех странах, где индустриализация продвинулась вперед. Гитлер научил рабочих знать свое место и собирался завершить свою карьеру, уничтожив большевизм. Если бы он это сделал, лендлорды и лорды прессы, пива и угля, судоходства и денежные лорды были бы вполне готовы в качестве награды позволить ему захватить большую часть Европы.

Никогда этот тезис не казался более обоснованным, чем в эти последние критические дни. "Правительство, конечно, обеспокоено", – заявил бывший авиатор. – "Они боятся каких-либо перемен, особенно когда они происходит внезапно, но им наплевать на Чехословакию, им наплевать на республику, им наплевать на свободу. Когда они знают, что совершается убийство, они просто смотрят в другую сторону. Наша утренняя пресса сегодня вызывает рвоту".

"Прошлой ночью мне хватало рвоты на канале", – улыбнулся Ланни. – "Я так понимаю, что я был прав, когда говорил Гитлеру, что Британия не будет сражаться за Прагу".

– Ты был прав, но я не думаю, что ты должен был говорить это ему.

"Поверь мне, старик, у меня были причины". – Это всё, что мог агент президента сказать в своё оправдание.

X

Рик отправился обсуждать с редактором информацию, которую принес ему Ланни. И Ланни сел на телефон и позвонил в министерство иностранных дел в Уайтхолл. Он догадался, что в такое время трудолюбивый Седди Уикторп будет на месте, он там и был. "Я только что из Берлина", – сказал американец. – "Я разговаривал с номером два позавчера и с номером один за день до этого. Они передали мне для вас сообщения".

"Потрясающе!" – воскликнул его светлость. – "Можешь зайти?"

– Без сомнения ты сейчас занят. Свободен на обед?

– Приходи в клуб, и у нас будет отдельный кабинет, я приведу Джеральда.

"O.K.", – ответил американец.

"Между прочим", – добавил четырнадцатый граф Уикторп, – "премьер-министр собирается сделать заявление в палате общин через пару часов. Ты хотел бы присутствовать".

– Конечно, спасибо.

День острых ощущений для любителя международных кризисов! Ланни поймал Прагу по своему радио и услышал, как корреспондент описывает поведение людей в этом городе при входе немецких войск. Видимо, захватчики еще не установили цензуру, и репортер описывал женщин, стоящих на тротуарах со слезами на глазах. А потом, чуть позже, все радиостанции замолчали. Гитлер собирался рассказать чешскому народу об их будущем. Ланни слушал этот хриплый голос, который он так хорошо знал, выкрикивающий тему Lebensraum, которая была навязчивой идеей Ади в течение последних двух десятилетий. С тех пор, как полицейский шпион в Мюнхене, руководивший группой из семи сбитых с толку баварцев, которые называли себя национал-социалистической немецкой рабочей партией. Всего полгода назад фюрер кричал миру: "Я не хочу чехов!" Теперь он сказал тем же чехам: "На протяжении тысячелетия богемские и моравские земли были частью Lebensraum немецкого народа. По закону самосохранения германский рейх решил снова решительно вмешаться, чтобы установить основы разумного европейского порядка и соответственно законодательно их оформить. Германия уже доказала в своем тысячелетнем прошлом, что в силу своего размера и характера немецкой нации, только она предназначена для решения этих проблем".

После чего Ланни отправился в Вестминстер и вошел в эту массу облицованных коричневым песчаником готических зданий, в которых размещалась "Мать парламентов". Уикторп достал ему билет в галерею посетителей, и он забрался на одно из самых высоких мест, с которых можно разглядеть внизу узкую комнату, всего двадцать метров в длину, в которой обсуждались судьбы Британской империи. Спикер сидел во главе длинного стола в центре в парике на голове и булавой перед ним. Участники сидели на неудобных скамьях, расположенных по обе стороны продолговатого стола. До недавнего времени они все носили цилиндры. Затем лейбористы объявили социальную революцию, появившись в кепках. Сейчас шли горячие споры, и посетителю из-за океана были созданы все условия, чтобы он мог убедиться, что там было очень мало членов этого высокого органа, которые проявляли интерес к свободе и демократии и имели возможность кричать об этом всему миру.

Появился высокий и долговязый одетый в черное серьёзный промышленник. Он когда-то был лордом-мэром Бирмингема, а теперь возглавлял Консервативную партию и британское правительство. Он оставил свой свёрнутый черный зонт в гардеробе, но принёс свое старое лицо и бросающееся в глаза адамово яблоко за старомодным воротником. Сухим тусклым голосом он сказал своей партии, своему народу и другим людям, которые могли бы прочитать об этом, что он "часто слышал обвинения в нарушении веры", в чём, как ему казалось, "не было достаточных оснований". Далее он заявил: "Естественно, что я должен с горечью сожалеть о том, что произошло. Но, в конце концов, это не позволит нам отвлечься от нашего курса. Давайте помнить, что желание всех народов мира сосредоточено на упованиях на мир и возвращении к атмосфере понимания и доброй воли, которая так часто нарушалась".

Вот так. И фюрер немцев мог быть уверен, что когда он захочет погубить другую республику, то британский премьер-министр будет горько сожалеть об этом. Ланни вернулся в свой отель, чтобы переодеться на ужин. И там он включил радио и услышал, что венгерские войска перешли границы Закарпатской Украины, гоня перед собой дезорганизованные чешские войска. Ожидается, что к власти придет новое венгерское правительство, которое будет пронацистским и антисемитским. В передаче говорилось, что Гитлер согласился позволить этому правительству иметь ту часть Чехословакии, которая непосредственно примыкала к Венгрии.

XI

Четырнадцатый граф Уикторп был серьезным и добросовестным английским джентльменом. Он обладал великолепным поместьем, и его богатая американская жена не хотела, чтобы он когда-либо беспокоился о высоких налогах, которые разорили так много его сверстников. Он мог бы не напрягаться и наслаждаться жизнью, но он выбрал карьеру в министерстве иностранных дел, что означало тяжелую работу, и было необычно для человека с его титулом. Его титул не очень ему мешал. Но он делал его заметным, и ему было труднее оторваться от плуга, в который он впрягся. Особенно сейчас, когда Британская империя, которая была его жизнью, внезапно оказалась в такой страшной опасности. Ощущение этого медленно проникало в умы высокопоставленных англичан, и это удерживало Седди Уикторпа прикованным к его столу в мрачном задымлённом Лондоне. Хотя он мог бы надеть старый плащ и сапоги и бродить по лужайкам и лугам, глядя на лошадей, коров, оленей, кроликов, собак, лебедей и гусей.

Его отношение к Ланни Бэдду было своеобразным, поскольку он был женат на женщине, которая бросила Ланни. Браки могут быть разорваны в соответствии с законами штата Невада, но по законам природы этот брак продолжался в форме нетерпеливой маленькой девочки, которой этой весной исполнялся девятый год. Фрэнсис Барнс Бэдд своим именем утверждала, что она была частью Ирмой и частью Ланни, и пока она жива, ее родители не могли быть полностью разделены. Поскольку она была наследницей большого состояния, ее мать хотела, чтобы она жила в безопасности в поместье Уикторпа, а это означало, что Ланни мог свободно приезжать туда и быть принятым в качестве почетного гостя.

Для Седди это было не так тяжело, как это могло быть для некоторых других людей, поскольку он принадлежал к безликим типам англичан. При встрече он не спрашивал о состоянии души, счастлив или несчастен, влюблен или разлюблен, успешен или на грани банкротства. Самый интимный вопрос он мог задать о простуде или недавнем гриппе. "Жуткая погода", – говорил он, довольно распространенное замечание в Лондоне, он также мог спросить, что могло бы стать результатом усилий Рейно на замену Даладье, или какие могут быть намерения Муссолини в отношении Албании. Он был энциклопедией подробностей о делах Империи, в которой никогда не заходит солнце, и о людях, которые ею управляют. Можно было бы подумать, что он знает наизусть генеалогический справочник Burke's Peerage. Он мог сказать вам сразу, что барон Боскаж был пятым кузеном виконта Тарпингтона и как это произошло. Он мог назвать, никуда не заглядывая, имя поверенного в делах в Буэнос-Айресе, чьим сыном он был и в какой школе он учился.

Теперь, конечно, он был готов услышать каждое слово, которое сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт расскажет ему о хозяевах Германии, что они сказали, что они собираются делать, когда и как. Они сидели в отдельном кабинете в Клубе Карлтон, Седди, Ланни и Джеральд Олбани, который был нескольких лет коллегой Седди и другом Ланни. Они не обращали внимания на официанта, вышколенного пожилого человека, который, как предполагалось, не имеет ушей, кроме тех случаев, когда он получал заказ. Что на самом деле хотел Гитлер, или он был совершенно безрассудным? Он торжественно заявил, что у него нет новых территориальных претензий к Европе. Он сказал: "Я не хочу чехов". Неужели он так не сдержит свое слово? И что будет дальше – Данциг, Коридор, Мемель? Это походило на жизнь в калейдоскопе!

XII

Ланни вёл себя с этими двумя друзьями, как искусствовед, отчужденный и несколько вычурный. Также как гражданин нейтральной страны в той половине мира, которая еще не сошла с ума. Нацисты номер Один и Два давали ему поручения, а номер Три интересовался параномальными исследованиями. Они полагались на его доброжелательность и передавали через него сообщения для влиятельных британцев. Все трое нацистских хозяев хотели дружить с Британией, хотели искренне и от всего сердца, но только на том условии, что Германия должна быть свободна забирать то, что она хотела, в тех частях света, которые не касаются Британии. Данциг, Коридор, Мемель и после этого колонии, но не колонии Британии. Нет. Только тех малых стран таких, как Бельгия, Голландия, Португалия. Эти страны имели больше, чем могли использовать, и, конечно, больше, чем могли защитить.

Вот в чем проблема. И, поедая сначала баранину с ячменем, а затем настоящую жареную говядину, которая является английской пищей, Ланни слушал дискуссию о том, может ли британское правительство не интересоваться такими вопросами и как они могут повлиять на безопасность империи. Седди и Джеральд не имели права голоса в определении политики, но на практике кабинет сильно опирался на постоянных чиновников, поскольку традиция заключалась в том, что внешняя политика Великобритании всегда была постоянной. А это были люди, которые всегда были под рукой, у которых были все документы и ответы на все вопросы.

Ланни знал, что оба этих человека были тверды в своей решимости "умиротворения". Но теперь они получили сильный удар и должны были изменить свою точку зрения. В тот же день в палате общин Ланни услышала, как леди Астор ужасалась по поводу того, что сделал Гитлер, и услышала издевку над собой члена лейбористской партии: "Что, Кливден, почему бы вам не устроить ещё один обед?" Конечно, это относилось к тому известному случаю, когда Линдберг вернулся из поездки по Европе и рассказал гостям её милости, что русские воздушные силы никуда не годятся, а немецкие ВВС превосходит все, что могли объединить Великобритания, Франция, Россия и Чехословакия против них. Если бы хозяйка Кливдена передумала, то столпы Британской империи должны рухнуть!

Ланни не мог сказать: "Я был потрясен той позицией, которую сегодня занял премьер-министр. Фактически он спускает Гитлера с цепи". Вместо этого он тактично заметил: "Интересно, обратил ли кто-нибудь внимание премьер-министра, что значит сегодняшний шаг Венгрии?"

"Что вы имеете в виду, Ланни?" – Спросил уважаемый и строгий Джеральд Олбани, сын священнослужителя и поклонник Вордсворта.

– Венгрия, разумеется, не вторгнется в какую-либо часть Чехословакии без разрешения Гитлера, и если сообщения правдивы, то граф Телеки возглавит правительство, а это главный вопрос, поскольку Телеки практически нацист. Я обратил внимание, что в последние дни берлинские газеты внезапно перестали упоминать этот район как Закарпатскую Украину и стали называть его правильным названием Карпатская Рутения. Это чрезвычайно важно. На самом деле это кажется мне самым важным событием года с вашей точки зрения.

Ланни остановился. Он что-то не договаривал этим двум ведущим специалистам или был настолько злым, заставляя этих экспертов дать ответ на проблему, которую они давно должны были решить для себя?

"Вы имеете в виду", – сказал Джеральд, - "что Гитлер отказывается от своей схемы независимой Украины за счет России?"

– Если посмотреть на карту, вы увидите, что восточная Чехословакия длинный палец, достающий прямо до России. До этой цели не хватает всего несколько километров. Карпатская Рутения является кончиком пальца. И это дает Гитлеру возможность попасть в Россию, минуя Польшу. Если он отдает ее Венгрии, то это означает, что он не собирается в Россию и хочет заверить Россию в этом факте. Сталин боится до смерти Гитлера, но он ничуть не боится Телеки, и это означает, что Гитлер работает за кулисами по какой-то договоренности со Сталиным, так же, как он намекнул мне, что он может это сделать. Получите нападение на Великобританию и Францию. Вот его идея.

"Мой Бог!" – сказал белокурый и розовощекий Седди, с испугом глядя на своего коллегу по иностранным делам своими яркими голубыми глазами.

XIII

Обычно эти два важных человека, возможно, пытались бы скрыть свое замешательство и создать впечатление, что все это было рассмотрено на их последнем совещании в офисе. Но прямо сейчас времена были слишком серьезными, и им не хотелось устраивать представление. Они хотели, чтобы этот американец повторил им каждое слово, которое произнес Ади Шикльгрубер о большевизме, Советском Союзе, русско-французском альянсе и об отношении Англии к обеим странам. Может ли этот циничный негодяй отказаться от тех принципов, которые он провозглашал на протяжении ... ну, того периода, когда какой-либо англичанин слышал его имя? Мерзавец, хам, он был способен на все! Ланни Бэдд, который знал Седди с детства, никогда не видел его в таком состоянии душевного расстройства. Вся политика Англии была основана на программе, что Гитлер должен был расширяться на восток. И теперь он позволил венграм перекрыть этот путь.

"Премьер-министр должен обратить на это свое внимание", – объявил его светлость, и сын священнослужителя быстро согласился. Это было то, что они могли сказать в присутствии постороннего, даже старого друга. Они, конечно, поблагодарили Ланни, но больше ему ничего не сказали.

Однако ничто не могло помешать Ланни заметить, что премьер-министр отправился в свой родной город Бирмингем и обратился в пятницу с плановой речью, полностью отменив позицию, которую он продемонстрировал парламенту в среду. Затем, по существу, он сказал, что все, что произошло, не касается Британии. Но теперь, обращаясь к бирмингемской консервативной ассоциации и ко всей Британии, слушающей радио, он еще раз рассказал историю своих переговоров с Гитлером и о том, что фюрер подписал торжественное соглашение о том, что будущие проблемы между двумя странами должны разрешаться путём консультаций. "Вместо этого", – сказал Чемберлен, – "он возложил на себя функцию правосудия". Обращаясь к политике умиротворения, он заявил: "Я убежден, что после Мюнхена подавляющее большинство британского народа разделяло мою надежду и горячо желало, чтобы эту политику проводили дальше, но сегодня я разделяю их разочарование, их возмущение, что эти надежды пошатнулись".

Да, и даже больше! Премьер-министр продолжал спрашивать: "Это конец старой авантюры или начало новой? Это последнее нападение на маленькое государство или за ним должны последовать другие? Или это, на самом деле, шаг в направлении попытки силой захватить мир?" Он продолжал торжественно предупреждать диктатора: "Я чувствую себя обязанным повторить, что пока я не готов связать эту страну новыми и неопределёнными обязательствами, действующими в условиях, которые сейчас невозможно предвидеть. Но не может быть большей ошибки, чем полагать, что, поскольку страна считает войну бессмысленной и жестокой, то эта нация настолько потеряла свою силу духа, что не будет в полной мере участвовать в противостоянии такому вызову, если он когда-либо будет сделан". Ланни Бэдд наблюдал за государственными деятелями большую часть своей жизни, и ему казалось, что за все эти годы он никогда не видел, как можно так полностью и за короткое время измениться!

XIV

Ланни рассказал об этих проблемах Рику, а затем отправил отчёт в Вашингтон, где он отважился на пророчество, что, как только буря народного протеста закончится, Чемберлен вернется к своей политике шатаний. Он никогда не сможет твердо стоять против Гитлера из-за его глубоко укоренившегося страха, что нацизм фашизм, если его победить, может превратиться в большевизм. "Это ключ к пониманию всех политических событий в Европе", – написал агент президента – "В конечном счете, в действиях каждого государственного деятеля сегодня господствует страх перед социальной революцией в его собственной стране и в соседних странах".

На данное время работа Ланни была сделана, и он заслужил каникулы. Он позвонил Ирме и спросил, сможет ли приехать, и она ответила гладким, спокойным голосом, что его ждут.

Эту формальность никогда не пропускали. Они были скрупулезно сердечны друг к другу. Оба были удовлетворены новым образом жизни, которому они следовали после их расставания четыре года назад, и стремились сделать так, чтобы они оба могли любить своего ребенка и охранять его душевное спокойствие.

В более крупном коттедже в поместье жила бывшая теща Ланни, которую он до сих пор называл "Мама", и ее брат, которого он звал "Дядя Гораций". Они с ним были ласковы. Фанни Барнс не стала принуждать его играть в бридж, потому что она знала, что это ему скучно. И она быстро прекратила разговоры брата о добрых старых временах, когда он нажил себе состояние на Уолл-стрите и как он мог сделать это еще раз, если бы у него были деньги. Вся эта настороженность возникла из-за ужасной идеи, что, если Ланни не будет чувствовать себя уютно и довольным, то он может взять малышку в какое-то путешествие, скажем, в Жуан-ле-Пен или в Ньюкасл.

У Ланни был трехсотлетний коттедж, который был переоборудован и снабжен всеми современными удобствами. Ему приходилось слегка наклоняться, чтобы войти в дверной проем, но когда он был внутри, у него было все, что он хотел. Слуга ждал его и готовил пищу, когда ему не хотелось идти в замок. Бесплатное пользование телефоном, и неважно, звонил ли он в Берлин, Жуан или в Нью-Йорк. Маленькое пианино и радиоприемник. Почту ему приносили, и любые газеты, которые он заказывал, в том числе из иностранных столиц. Мир всегда делал все возможное, чтобы портить Ланни Бэдда. И его совесть не давала ему покоя. Чем больше он наслаждался роскошью, тем больше он ненавидел систему эксплуатации, на которой базировалась эта роскошь.

Большую часть времени он проводил с маленькой Фрэнсис, к которой он приехал. Вместе с ней он ездил верхом на лошадях. Он смотрел с нею на стада овец и кормил оленей, павлинов и птиц лир, лебедей и ручных канадских гусей. Он слушал, как она играет новые пьесы на фортепиано и играл для нее, когда она танцевала. Он читал ей и рассказывал истории о достопримечательностях, которые он видел, и о людях, которых он встречал, но изо всех сил старался держаться подальше от политики. Он был для нее романтичной фигурой, и его визиты были замечательными событиями в жизни "бедной маленькой богатой девочки". Ее жизнь была сплошной рутиной, но она была счастлива и получала отличную подготовку для карьеры хозяйки такого большого имения, как и Уикторп.

Кроме того, он не преминул познакомиться с достопочтенным Джеймсом Понсонби Кавендишем Седриком Барнсом, виконтом Мастерсоном, которому было уже полгода, и которому суждено было стать пятнадцатым графом Уикторпом. Золотой пушок на его голове превратился в такие же волосы, как у его отца, и его глубокие карие глаза были такими же, как у его матери. Он был копией Ирмы и Седди, так же, как Фрэнсис была копией Ирмы и Ланни. Необходимо, чтобы все эти пятеро были друзьями. Поэтому Ланни похвалил благородного младенца и обнаружил у него признаки разума, и даже нашел время, чтобы завоевать уважение у высокопоставленной и серьезной леди, которая была выбрана в качестве главной няни для этой крохи объединенной аристократии и плутократии. Ланни никогда не упоминал, но и не мог забыть, что Дж. Парамаунт Барнс, король коммунальных услуг Чикаго, начал жизнь рассыльным. И вот его внук родился виконтом и собирался стать графом!

XV

По вечерам Ланни читал, или, если в замке были гости, он одевался и отправлялся туда. Уик-энд в замке Уикторп был занятием по британской политике и, следовательно, мировой. Приходили мужчины и женщины разных взглядов, мнений и убеждений. В основном консерваторы, также и либералы и не исключались даже эксцентрики, если знали, как себя вести. Ирма переделала и обновила замок в соответствии с идеями Лонг-Айленда. Некоторые могли придираться к ее вкусу, но вскоре они привыкли к американской температуре и оценили все другие удобства. Замок походил на большой частный отель, используемый для конференций общественными деятелями, которые хотели обменяться мнениями и расширить свое понимание событий.

Они с большим уважением относились к американскому искусствоведу. Сколько людей в Англии могло сказать, что они были гостями в Берхтесгадене неделю или две зараз? В самом деле, был ли в Англии хоть один человек, который мог бы сказать, что его отвозили в убежище фюрера на вершине Кельштайна через тоннель и шахту лифта высотой двести метров? Был ли иностранец, кому бывший ефрейтор открыл, что считает Магомета величайшим государственным деятелем, который когда-либо жил, и свою решимость добиваться немецкого Ordnung und Zucht методами, которые этот пророк пастухов продемонстрировал тринадцать столетий назад?

Теперь, как никогда раньше, англичане и англичанки чувствовали потребность понять этого странного нарушителя статус-кво, этого полу-гения, полу-безумца, который возник из глубины центрально-европейских страданий и отчаяния. Они обсуждали его в пабах и на углах улиц. "Это тот Итлер" или "этот Итлер", – можно услышать, как уборщица говорит мусорщику. И в гостиных было то же самое, но на более изящном языке. Обычные благоприятные условия для отдыха в замке Уикторп были приостановлены, и вместо общего обмена мнениями они захотели, чтобы говорил один человек. Они задали ему поток вопросов. Кто на самом деле этот фюрер? Что он ест? Что он носит? Кричит ли он при разговоре, как кричит по радио? Правда ли, что он плохо говорит по-немецки? И прежде всего, чего он хочет, и будет ли он действительно удовлетворен, когда получит своё? Как можно быть уверенным, что он будет удовлетворен? И можно верить ему на слово?

Ланни должен был быть начеку, чтобы встретить такой шквал. Ади хотел, чтобы он сказал, что тот жаждет дружбы Англии. Так что Ланни повторял это снова и снова. "Но на каких условиях? " – спрашивали гости. – "Его условия или наши?" Ланни должен был сказать: "Я боюсь, что это будут его условия". И тогда: "Каковы его условия? Он меняет их каждый день. И если мы что-то уступаем, он воспринимает это как признак слабости и пытается схватить что-то другое, не спрашивая. Когда он собирается остановиться?" Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт должен был повторить и не раз: "Я эксперт в области искусства, а не политик или психолог. Я могу рассказать вам, что он сказал мне, но я не могу сказать вам, что происходит в его голове". Ланни пришлось проявлять большую осторожность, поскольку во всей Англии были немецкие агенты, и многие из них были в высших кругах.

XVI

Своему другу Монку Ланни дал четыре почтовых адреса. Адлон, Бьенвеню, Ньюкасл и свой банк в Лондоне. По этому последнему адресу теперь он получил письмо, в котором прочитал: "Я плыву на пароходе Атлантик, Дефреггер в хорошем состоянии, ваша подружка очаровательна, она в отеле Эксельсиор".

Это заставило рой пчел зажужжать в голове Ланни. Этой паре сошла с рук их рискованная затея! Интересно, как это произошло? Как эта женщина выдержала это и что теперь делает? Догадалась ли она о нагнетателе? Что она собирается делать с машиной? И собирается ли она возвращаться в Берлин? Столько вопросов он хотел бы задать из праздного любопытства!

Он думал о Лорел Крестон по-новому. До сих пор она была способным писателем и хорошей компанией, особенно в качестве слушателя лекций по искусству. Но теперь ее подвергли реальному испытанию, и она выдержала его. Теперь она была товарищем, даже героиней! Ланни подумал: "Она справилась с этим, как если бы она была мужчиной". Он знал, что никогда не сможет даже намеком упомянуть об этом. Но могла ли она рассказать ему об этом? Сможет ли она уступить соблазну и рассказать кому-нибудь о необыкновенном приключении, которое произошло с ней? Ланни обнаружил, что говорит себе: "Если она хочет научиться водить машину, то я могу научить ее". И затем: "Если она захочет продать её, то я могу дать ей совет". И снова: "Лондон это не Берлин в отношении сплетен. Никто не обратит никакого внимания, если я встречу ее здесь".

Этим искушениям почти невозможно устоять. Она здесь, всего в нескольких километрах от него. Под рукой был телефон и адресная книга с номером ее гостиницы в нем. Ему нужно было только взять трубку. В конце концов, он уверил себя, что Лорел Крестон ничего не написала против нацистов, пока нет. А он был несколько груб с ней, и должен был компенсировать это, просто случайной вежливостью, скажем, прогулкой по парку. Это будет своего рода шуткой, игрой в кошки-мышки. Они владели тайной, и оба знали, что это такое, но она не знала, что он знал. Он был бы в положении драматурга, который знает, чем закончится пьеса, но аудитория не знает, и он имеет удовольствие наблюдать за ее реакцией.

Отель, имя которого Ланни никогда не слышал, был в районе Кенсингтона. Он позвонил туда, и, видимо, постояльцу нужно было спуститься к телефону. Он долго ждал, пока не услышал ее голос. "Ваш друг из Берлина", – представился он, – "нет смысла использовать имена! Почему вы так внезапно сбежали?"

Она ответила: "Я думала, вы сбежали первыми". Ей никогда не приходилось искать слова.

Он назначил свидание, чтобы угостить ее обедом в старом английском стиле у Симпсонов на Стрэнде. Он подсказал ей, как туда добраться. Он испытывал теплоту, слушая ее голос, и когда он встретил ее, то обнаружил, что она не изменилась. Она должна быть такой долгое время, потому что хорошо воспитанная юная леди получила самый захватывающий опыт. Несомненно, в первый раз она вступила в противоречие с законами какой-то страны, В первый раз ей пришлось думать о полиции, а не о слугах и покровителях. И только потому, что Ланни был в Берлине, он оживит её воспоминания. Она будет думать, как он был бы взволнован, если бы она рассказала ему, что она сделала!

Они сидели за маленьким столиком в ресторане со столетней историей, теперь ставшем современным и элегантным. Но официант все еще подкатывал небольшую металлическую тележку на резиновых колёсиках. Когда он поднял крышку, то в глаза бросались огромный кусок запеченного говяжьего мяса, шипящий на сковороде. А ноздри были атакованы восхитительными запахами, и, если попросить, то он отрежет приличный кусок. Или можно подождать еще одну тележку с бараньей ножкой почти такой же большой. Гостья Ланни была потрясена такой перспективой, и Ланни предложил жареную корюшку, лучше подходящую к женским губам. Он сказал: "Байрон выразил мнение, что на женщину нельзя смотреть, когда она ест". Затем он спросил: "Вы знаете стихи Байрона?" В его голове мелькнула мысль, какую сенсацию он произведёт, если начнёт читать:

Свободной Мысли вечная Душа,

Всего светлее ты в тюрьме, Свобода!

XVII

Она сказала ему самым небрежным тоном, что она приехала в Лондон по делам и планирует через несколько дней вернуться в Берлин. "Я нахожу Германию очень интересной", – заметила она. – "Я хочу попытаться основательно её понять".

И это все. Она не собиралась обсуждать свои дела или говорить что-либо о подполье. С троглодитом, обитающем в темноте, с человеком, в котором не предполагалось человечности. И она не собиралась ничего говорить о том, что он пренебрег ею в Берлине. Нет, если джентльмен не желает общества балтиморской леди, то она скорее прикусит язык, чем затронет этот вопрос. У него есть право держаться подальше, а у неё заниматься более важными делами!

И она не собиралась говорить ни слова об автомобиле. Он подумал: "Может быть, она брала уроки и предложит покатать меня!" Но ничего подобного. Она говорила о лондонской погоде, которая в марте может быть плохой, и о концерте, который она посетила в Куинс-холл. "Сэр Томас Бичем - яркий и легкий человек", – заметил Ланни.

Он сказал ей, что привёз картину из Германии. Но не сказал, что она принадлежит Герингу, потому что это наверняка вызвало бы у нее недовольство сейчас, когда она находилась в революционном настроении. Он сказал: "Каналетто, вы знаете его? Он писал Венецию в восемнадцатом веке". Он рассказал ей об этой конкретной картине, а затем спросил: "Вы посещали музеи здесь?" Когда она ответила, что ее визиты были краткими, он предложил не упустить Галерею Тейт. Галерея была в нескольких минутах ходьбы от Набережной, и он предложил сопровождать ее. Это означало еще одну его свободную лекцию, за что она поблагодарила его.

Они шли пешком и вышли на открытое пространство, где стоял грузовик, и на нем стояло несколько мужчин с поднятыми воротниками пальто и руками в карманах, был сырой день. Один из них произносил речь толпе, которая мешала проходу. Он осуждал апатию британского правительства, когда уничтожаются один за другим свободные народы Европы. Оратор с подозрением относился к правящим классам своей собственной страны и считал, что им не нравятся республики, и особенно те, которые имеют социалистический оттенок, как, например, Испания.

Это всё, что они услышали, пока протолкнулись через толпу. Ланни не предложил остановиться, потому что держался подальше от опасного субъекта политики. Его собеседница спросила: "Как вы думаете, будет ли война?" И он ответил: "Пока нет, но скоро, вы знаете, в Европе всегда бывают войны". Это была позиция слоновой кости, и они вышли из шума уличного движения и толпы и очутились в тишине достойной и одной из величайших в мире художественных сокровищниц.

Теперь Ланни был дома и мог говорить от всего сердца. Поскольку у его подруги не было особых предпочтений, он отвел её к Тёрнерам. Его глаза загорелись, и его душа согрелась, когда он смотрел на них. Его манера разговора о возможности войны в Европе резко отличалась от его рассказа, как гениальный человек научился накладывать на кусок холста все чудеса неба, великолепие закатов, ужас бури, таинство огромных расстояний, покрытых дымкой. Он рассказал об этом странном персонаже, который был озлоблен, потому что его таланты не были оценены в полной мере, и который пришёл в Академию в День поминовения и добавил яркие красные и желтые цвета на свой холст, чтобы "убить" работу некоего соперника, которая была размещена рядом. Здесь была картина Последний рейс корабля „Отважный“, которого тащил буксир с высокой дымящей трубой через символический закат над рекой. Ровно сто лет назад, когда художник пришел и усилил великолепие этого заката, потому что он возражал против какой-то картины, которая висела рядом с ней в течение нескольких недель!

"Художники - странные создания", – заметил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Но в его голове была также мысль, что Лорел Крестон, должно быть, думает, что он тоже странное существо. Человек, который мог совершенно безразлично относиться к тому факту, что народы Европы могут ввергнуться в бойню в тот самый час, когда он читал лекцию о передаче света на картинах. Говоря об окраске полотна, он забыл, что в тот момент, когда он это говорил, тысяча бомбардировщиков могла быть в пути взрывать картины и музей, в котором они находились, и город, в котором находился музей. Всё превратить в первоначальные молекулы, из которых они были сделаны!

____________________________________

КНИГА ТРЕТЬЯ

Настал любви и радости черед

28

____________________________________

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Когда улыбается удача

29

I

ЛАННИ ПОЗВОНИЛ своему отцу по трансатлантическому телефону, новому чуду, которое появилось за последние два три года. Сначала было шумно, но теперь было довольно ясно. Стоимость была высокой, и для не очень богатых следовало продумать, что собираетесь сказать за свои три минуты.

Ланни сказал: "Твой друг Тиргартен уже в пути" – это кодовое слово, о котором они договорились.

"Боже!" – воскликнул Робби. – "Не может быть!"

"Жди его через несколько дней, насколько я знаю, он здоров и счастлив". – Ланни хотелось бы сказать больше, и Робби хотелось бы задавать вопросы, но этого не следовало делать. – "Я сам приеду, у меня есть несколько заказчиков по картинам, которых мне нужно посетить, а потом я приеду к тебе. Как все?"

Робби ничего особенного не сообщил. Бизнес быстро набирал обороты. Мир шел своим путем. Ланни сказал: "Помни о тех мерах предосторожности, о которых мы договорились, они обязательны". Это было в отношении нагнетателя, и Робби сказал: "Поверь мне". Он привык хранить секреты, и ему не нужно было повторять дважды, особенно по трансатлантическому телефону. Ланни спросил о членах семьи, а затем сказал: "Ну, до скорого! " Ему даже не нужны были все три минуты.

Он отправил картину экспрессом и оставил свою машину на хранение в гостинице. С пароходным кофром, одной сумкой и маленькой пишущей машинкой он сел на поезд, согласованный с расписанием пароходов. В эти дни океанские лайнеры стали дворцами, и у Ланни был приятный рейс, и было достаточно времени, чтобы продумать свои планы. Он был на пути к тому, кого считал самым важным из живущих людей. Выстраивая свои мысли, Ланни мог прийти к изменению мира, нынешнее состояние которого не отвечало его вкусу.

II

Прибыв в Нью-Йорк, Ланни первым делом решил позвонить отцу. – "Прибыл ли наш друг?" Ответ был следующим: "Я встретил его, и думаю, что все в порядке. Нужно несколько дней, чтобы я был уверен".

– "Я тебе нужен?" Когда отец ответил отрицательно, Ланни объяснил: "У меня есть безотлагательные дела. Я перезвоню тебе через пару дней".

Уладив это, Ланни позвонил в Вашингтон по секретному номеру и попросил "Бейкера". Когда он услышал его голос, он назвал свое кодовое имя и номер, и в ответ было: "Перезвоните через три часа". Это дало Ланни возможность помыться и побриться, а также прочитать газеты и узнать, что его друг Ади Шикльгрубер завершил сезон грабежей, захватив Мемель, часть Литвы на восточном краю Восточной Пруссии. Мадрид был в последних муках своей агонии, которая продолжалась примерно сто сорок недель. И не было ни одной из этих недель, чтобы сердце Ланни не болело за то, что там происходит. Жуткое время для жизни. А в этот момент еще самое мрачное.

Ланни переговорил по телефону с несколькими друзьями, включая Золтана Кертежи, которого он называл "попрыгунчиком". Последний прыжок Золтана привел его в Нью-Йорк, где он проводил персональную выставку Яковлева, одно из его открытий. Он хотел передать все свои восхищения, но Ланни сказал: "Скоро увидимся, я должен уехать из города". Сразу же после этого он позвонил в Вашингтон, и голос Бейкера попросил его вылететь в Вашингтон и быть на определенном углу улицы в девять вечера. Ланни повторил время и место и сказал: "О.К." Полет на триста километров был обычным делом, и агент президента обосновался в гостинице в Вашингтоне, поужинал, прочитал вечерние газеты и слушал радио в своей комнате, пока не подошло время. Точно в указанное время он был на условленном углу. Подъехал автомобиль, задняя дверь была открыта, и он влез на свободное место.

Он назвал свой кодовый номер, и на его лицо посветили фонариком. "O.K." – сказал знакомый голос. Он ничего не знал о человеке, и этот человек ничего не знал о нем, кроме лица и голоса. Ланни сказал: "Я послал вам в общей сложности одиннадцать отчетов с тех тор, как я был здесь в последний раз. Это правильно?" В ответ было сказано: "Все они были доставлены".

Ланни добавил: "В последний раз вы меня обыскивали".

"Сейчас я вас знаю ", – был ответ.

"Это не повредит моим чувствам, если вы убедитесь", – ответил Ланни. – "Я думаю о безопасности шефа".

Мужчина быстро ощупал поверх пальто Ланни, а затем под ним, не пропуская подмышки и штанины. Эта церемония закончилась, он сказал: "О. К. и спасибо", и это был конец разговора. Лишние слова считались дурным тоном.

Они въехали на территорию номер 16oo Пенсильвания-авеню, известной большей части мира как Белый дом. Они подъехали к парадному входу, тактично названной "социальной дверью" и служили целям "черного хода". Бейкер сопровождал гостя, и охранники без колебаний впустили их. Они поднялись полтора пролета по широкой лестнице, и Бейкер сказал "Хелло" цветному слуге, который сидел рядом с полуоткрытой дверью. Он постучал, и голос, который большинство в мире узнает по радио, произнёс: "Войдите". И Ланни Бэдд вошел в комнату человека, которого выбрал своим руководителем.

III

Как всегда в таких случаях Ф.Д.Р. был в кровати. Это была большая старомодная кровать из красного дерева с резной спинкой. На нём была пижама в синие и белые полосы, а поверх его больших и сильных плеч уютно лежало синее пончо. У него на коленях лежала кипа видимо юридических бумаг, которые он отложил в сторону. Сняв очки, он подался вперёд, чтобы поприветствовать гостя рукопожатием и веселым возгласом – "Привет". Только когда Бейкер поклонился и закрыл дверь, он произнес имя посетителя. – "Ну, Ланни, каждый раз, когда вы приходите, вы приносите мне всё больше неприятностей!"

"Вот поэтому я и прихожу", – ответил тот с усмешкой. У него было четыре встречи здесь и одна в Гайд-парке, и он понимал, что этот гениальный великий человек любит подшучивать.

– Ну и ну!! На этот раз вы наверняка собрали всю грязь! Эта громадная анаконда заглотала всё, что смогла?

Это было приглашение Ланни начать рассказывать, и он тут же начал. В своих отчетах он уже изложил все необходимое. Теперь он повторил написанное, введя местный колорит и вдохнув жизнь в личности, участвующие в дипломатической битве в Европе. В Германии шла борьба за обладание влиянием на фюрера. Она шла между так называемыми консерваторами, хотя таких руководителей в НСДАП не было, но были несколько менее опрометчивые, чем другие. Среди них были Геринг и Гесс, и Ланни искал их дружбы. Другую группу, в которой были наиболее заметными Риббентроп и Геббельс, он не мог переносить даже по обязанности.

"Губернатор" хотел знать, насколько глубоки были эти разногласия. Станут ли они когда-нибудь реальным расколом? Ланни ответил: "Это не так. Как только Гитлер объявляет о своем решении, они все становятся по стойке смирно, как скромные новобранцы. Причина этого заключается не столько в том, что они доверяют Гитлеру. Многие из них втайне думают, что он немного чокнутый. Но они знают, что ему удалось повести за собой немцев. Основа его власти это его удача. Ему удались многие вещи, и, конечно, каждая уступка со стороны остального мира повышает его престиж, делает его смелее и увеличивает обожание его народом".

Ф.Д.Р. заметил: "У меня такое чувство, что мы сползаем к ужасной катастрофе".

"Об этом не может быть и речи, губернатор". – Великий человек был губернатором штата Нью-Йорк. И это была простой домашней работой по сравнению с той, которую он имел сейчас. Её было достаточно, чтобы сломать спину верблюда, как он считал.

Ланни продолжал: "Мир нуждается в ком-то, кто возьмет командование и остановит этих диктаторов".

"Я вижу, вы смотрите на меня", – ответил мужчина в полосатой пижаме. Его слова были игривыми, но его взгляд оставался серьезным. – "Я могу только сказать вам, что я совершенно беспомощен. Американцы не прочувствовали ситуации и не слушают никаких предупреждений. Они боятся Европы, они ее немного презирают из-за ненавистных вещей, которые там совершаются. Не вижу ни малейшей причины, по которой они должны вмешаться в этот беспорядок. Изоляция – это лозунг часа, и любой малейший шаг, который я делаю, чтобы помочь нашим друзьям за границей, вызывает бурю на мою голову. Вы видели, что случилось на днях, когда я позволил французам купить несколько наших военных самолетов".

"Да", – ответил Ланни, – "Я поговорил с Буллитом после его возвращения в Париж".

– Ну, вы можете сказать, что у меня должна быть храбрость, чтобы противостоять таким бурям, и я это делаю, но я не диктатор и не хочу быть им, несмотря на все, что говорят мои враги. Я не могу позволить себе полностью порвать с Конгрессом. Потому что если я это сделаю, то я просто окажусь беспомощным в оставшееся время моего президентства. А если я не смогу повлиять на выбор своего преемника, то мне будет больно увидеть, что все дела Нового курса и все мои труды будут сведены к нулю.

– Я не думаю, что вам нужно беспокоиться об этих двух годах, губернатор. Я могу заверить вас, что Гитлер вызовет кризис до этого, если, конечно, британцы не готовы полностью отступить и позволить ему относиться к Польше, как он поступил с Чехословакией.

– Они дают мне очень серьезные гарантии, что они этого не сделают, и нас всех подбодрила твердая позиция, которую занял Чемберлен.

"Бог знает, как я надеюсь, что он это сделает", – заявил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. – "Но его характер полностью против этого. А силы, которые попытаются его сломить, сильны и бессовестны. Как это ни странно, не судьба Праги заставила его протестовать, а небольшой участок территории на восточной оконечности Словакии, которая отделяла Польшу от Венгрии и давала Гитлеру доступ в Румынию, а затем в Россию, если бы он этого захотел". Ланни рассказал о своей беседе с Уикторпом и Олбани в среду вечером и внезапного изменения риторики Чемберлена в пятницу. Президент усмехнулся, без сомнения, он не был горячим поклонником этого жесткого и долговязого представителя коммерции Бирмингема. Он не любил таких типов дома, и они не любили его.

"Ланни", – заметил он, – "Вы должны преуспевать в своей работе, имея дело исключительно с мировыми знаменитостями. Как вам это удается?"

– Во многом это случайность. Работа моего отца свела меня с известными людьми, а моя собственная работа помогает мне поддерживать эти контакты. Гитлер считает, что он поддерживает дружбу с Францией и Америкой, когда покупает картины моего бывшего отчима. Когда он посылает меня в Париж и Лондон с посланиями своей горячей любви к этим странам, я доставляю эти послания, а богатые и светские поклонники умиротворения с радостью их принимают. Я могу только надеяться и молиться, что ущерб, который я приношу, возмещался ценой того, что я приношу вам.

"Я думаю, что вы можете рассчитывать на это", – сказал президент. – "Я прочитал все ваши сообщения и помню все предоставленные вами факты. Вы должны понять мою позицию. Американцы навалили на мои плечи убийственную работу. Никто не может знать сотую часть того, что от меня требуется, Посмотрите на это, например". Он указал на массу бумаг, которые он отложил в сторону на своей кровати. – "Я обещал принять решение завтра утром, и когда-нибудь, раз уж так суждено, мне придется принимать решения в отношении Европы. Большая часть моей информации поступает от людей, которые глядят сквозь окрашенные очки. И поверьте мне, не розовые! Плейбои нашей дипломатии встречаются только с шикарной публикой в Европе и собирают свои факты и интерпретации на чаепитиях. Вы их знаете, я уверен".

– Знаю, губернатор!

– Ну, человек, который знает Европу, как вы, и, тем не менее, придерживается демократической точки зрения, действительно полезен для меня. Я хочу, чтобы вы это знали и никогда не сомневались в этом.

"Это все, что мне нужно", – горячо ответил агент президента. – "С этим я могу прожить целый год".

IV

Пришло время ему спросить разрешения откланяться, что он и сделал. Но его шеф сказал: "Нет, я не очень часто вижу вас. Расскажите мне о своих планах".

– Я думаю взять несколько недель отпуска, если у вас не будет ничего срочного. У меня есть несколько сделок с картинами, которые я должен завершить. Так я зарабатываю себе на жизнь.

– Вы понимаете, что я могу оплачивать ваши расходы, если хотите.

– Мне этого не нужно, я получаю массу удовольствия от работы с картинами, и это дает мне возможность путешествовать и знакомиться с моей собственной страной. Не думаю, что в Европе произойдет что-то важное. Анаконда наполнила свой желудок, и все, что она хочет, это, чтобы её оставили в покое, пока она всё это не переварит.

Ф.Д.Р. вложил сигарету в длинный тонкий мундштук, зажег её и затянулся. Затем он начал: "Вы знаете, Ланни, у нас был еще один спад в бизнесе, и, как мне не нравится, я не вижу другого выхода, кроме еще одной попытки кредитования и расходов. Конгресс возражает. Дошли до того, что они не делают ничего, если думают, что это то, чего я хочу. Они отказываются внести поправки в Закон о нейтралитете, позволяющие мне проводить различие между агрессором и мирными государствами. Они понимают, что это бессилие является одним из основных факторов, на что рассчитывают диктаторы, но Конгресс не будет действовать, и поэтому я связан по рукам и ногам".

Это казалось удобным случаем, и Ланни им воспользовался. "Они связали всё, кроме вашего языка", – рискнул он.

– Я боюсь его слишком часто использовать. Люди скоро устают слушать только ругань и жалобы.

– Вы хотите, чтобы я говорил откровенно, губернатор?

– Ничто другое не приносит мне такой пользы.

– Вы должны понять, что у меня в Европе довольно одинокая жизнь. Я не могу объяснить свое поведение или идеи кому-либо, и это отрывает меня от всей общественной жизни. За исключением того, что вы могли бы назвать моей сценической карьерой, с нацистами и фашистами, которых я презираю и вынужден притворяться, что восхищаюсь ими. Значит, вы должны понимать, что я много думаю о вас, я все время веду с вами воображаемые разговоры и воображаю, что я буду делать на вашем месте. Мои отчёты я делаю как можно более краткими, но в моих мнимых разговорах я говорю в полный голос.

"Скажите это сейчас!" – возразил великий человек с одной из тех усмешек, которые были для него характерны.

– Я говорю, что вы недостаточно разговариваете с людьми, они завалены ложью, и в тысячах скрытых обманах им невозможно увидеть все трюки доктора Геббельса. Мы боремся не только с немецким нацизмом, итальянским и испанским фашизмом. Это всемирное движение, и оно принимает сотни различных форм, это по всей нашей стране, это господство привилегий и классов, это наши газеты большого бизнеса, наши гигантские корпорации, которые тесно связаны с европейскими картелями. У наших людей нет ни малейшего представления об этом, их мышление на сто лет отстает от времени.

– Для обучения им понадобятся события, Ланни.

– События сами по себе ничего не значат, их нужно интерпретировать и объяснять. Их уже достаточно, но люди просто их не понимают.

– Вы хотите, чтобы я прочитал лекцию о картелях?

– Когда я ставлю себя на ваше место, то я написал бы какое-то открытое письмо Гитлеру и Муссолини, в котором я сказал бы им: 'Чего вы хотите? Почему вы не хотите вынести свое дело на суд и не разрешить его честными переговорами? Вы ведёте весь мир к гонке вооружений, повсюду распространяете тревогу и страх, и для чего все это? Каковы ваши цели и какие гарантии вы готовы предоставить миролюбивым народам мира, среди которых находимся, безусловно, мы, американцы?' Я совершенно уверен, что такой призыв будет одобрен девяноста процентами нашего народа.

– Вы думаете, что диктаторы обратят на это внимание?

– Это создаст им проблему. Геббельс будет бесноваться и оскорблять вас, но тут все в порядке, это покажет девяноста процентам наших людей, какой грязной собакой он является. По всей стране в магазинах, парикмахерских и на перекрестках люди говорили бы: 'Президент задал им справедливые и честные вопросы, и смотрите, как они отвечают. Они должны быть мошенники, и они, должно быть, ищут неприятностей'. Вы можете быть уверены, что всем понравится такое письмо, и только немногие из жестких изоляционистов скажут, что вы лезете туда, куда не надо.

Ф.Д.Р. сделал несколько затяжек, глядя перед собой. Затем он обратил свои серые глаза на своего гостя и сказал: "Вы не первый, кто обращается с такой идеей, Ланни. Билл Буллит предложил это, когда был здесь, а Генри Уоллес только что поднял такой вопрос. Скажите мне, вы хотели бы принять участие в подготовке такого документа?"

Лицо Ланни засветилось. – "Вы действительно так считаете, губернатор?"

– Я не даю никаких обещаний. Я думаю, что рассказал вам, как я работаю. Я обсуждаю свои речи или письма или что-то ещё с несколькими десятками друзей. Я предлагаю каждому из них попытаться принять участие в составлении этого. Может быть, я возьму абзац здесь или идею там, а может быть, какой-то парень попадёт в точку, и я использую весь его текст. Опять же, может быть, что-то заставит меня передумать и бросить все это на какое-то время. Полагаю, что у вас есть идеи.

– Не волнуйтесь об этом, я не против того, чтобы долго работать над этим, если вы это прочтете.

– Вы можете рассчитывать на то, что я тщательно подумаю об этом. Я планирую отправиться в Уорм Спрингс, штат Джорджия, на несколько дней отдыха. Если вы отдадите экземпляр Бейкеру, он пошлет его мне туда. Позвольте мне увидеть вас снова, прежде чем вы вернетесь в Европу, потому что мне, возможно, понадобиться что-то попросить у вас.

V

Ланни вышел из здания, чтобы пройтись на свежем воздухе. У него будет еще один шанс изменить мир! Как и в прошлый раз, он был так взволнован, что сон казался банальным и нелепым. Ему хотелось долго идти пешком и продумать все вещи, которые он должен был сказать Гитлеру и Муссолини. Вещи, которые накапливались у него на протяжении почти двух десятков лет, начиная со времени конференции в Сан-Ремо, когда он впервые увидел маленького итальянского интеллигента с одутловатым лицом, с темными глазами и маленькими усами, занятого политическим спором в траттории. Один из его бывших товарищей назвал его furfante и traditore dei lavoratori, которые на их родном языке были очень невежливыми выражениями. Ланни хотел бы использовать их снова, но, конечно, их нельзя будет вставить в открытое письмо президента Соединенных Штатов к дуче Имперо Романо и обладателю полдюжины должностей в правительстве Королевства Италии.

Весна приходит в Вашингтон раньше, чем в Лондон, и это был приятный вечер. Ланни шел от одного белого мраморного здания к другому в ярком ночном освещении. В его мозгу было что-то вроде прилива, мощной волны, подобной тем, которые бывают в заливе Фанди или в гавани Шербура, или в других местах, где широкие моря перетекают в узкий канал. Все то, что внук президента Оружейных заводов Бэдд думал о фашизме, все то, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт думал о нацизме, должны были превратиться в один шедевр красноречия, который Франклин Рузвельт швырнул бы в головы двух диктаторов, шедевр, который, кстати, распространили бы по радио и в прессе цивилизованного мира. Агент президента вернулся в свой гостиничный номер и некоторое время сидел на кровати, делая заметки, чтобы не забыть ни одной из своих важных мыслей. Эта комната была столь же хороша, как и любая, в которой можно было работать. Так что на следующее утро, взглянув на вашингтонские газеты, одна из которых была так близка к фашизму, что можно было не глядеть на её название, Ланни устроился за своей маленькой пишущей машинкой. Весь день он печатал и даже часть ночи. Он пересмотрел всё и отверг, сжёг все, что не могло быть использовано. Он должен был делать всю работу сам, потому что, конечно, он не мог доверить это машинистке.

На второй день результаты его удовлетворили, и он отпечатал всё набело. Он решил больше внимания уделить фюреру немцев, потому что он знал его лучше. Теперь, читая документ, он как будто был в Берхтесгадене и рассказывал о своих настоящих мыслях полу-гению и полусумасшедшему в этом убежище. Ланни заявил:

"Я уверен, что вы понимаете, что во всем мире сотни миллионов людей живут в постоянном страхе перед новой войной или даже серией войн. Существование этого страха и возможность такого конфликта является причиной определенной озабоченности народа Соединенных Штатов, от имени которого я говорю, а также народов других стран всего Западного полушария. Все они знают, что любая крупная война, даже если она ведётся на других континентах, тяжело отразиться на них во время ее ведения, а также в течение будущих поколений".

Далее Ланни перечислил недавние нападения на три страны в Европе и на одну в Африке, а затем написал: "Вы неоднократно заявляли, что у вас и у германского народа нет никакого желания воевать. Если это правда, то не нужно никакой войны". Он далее призвал к "откровенному заявлению, касающемуся нынешней и будущей политики правительств". Он предложил фюреру сделать такое заявление, предложив "передать его всем другим заинтересованным правительствам и предложить им дать аналогичные заверения". Будут проведены конференции, в которых "правительство Соединенных Штатов с радостью примет участие". Он заключил, подразумевая, что ни Гитлер, ни кто-либо другой не упустил бы:

"В конференц-залах, как и в судах, необходимо, чтобы обе стороны добросовестно вступили в дискуссию, полагая, что для обеих сторон будет справедливое правосудие, и было бы привычно и необходимо, чтобы они оставили своё оружие за пределами комнат, где они совещаются".

Ланни позвонил рассыльному и отправил свою ценную рукопись Бейкеру. После того, как он позвонил и убедился, что она была получена и будет доставлена "адресату", он сжег свою копию. Он взял себе за правило никогда и нигде не оставлять ни одного экземпляра документов агента президента или о своей личности. Если когда-либо его секрет раскроется, то причиной этому не должна быть его халатность.

VI

Ланни не звонил отцу из Вашингтона, потому что он не хотел, чтобы Робби понял, что у него есть какие-то особенные дела в этом городе. Он сел на первый самолет, летящий обратно в Нью-Йорк, и позвонил оттуда. Робби сказал: "Я все еще жду окончательного отчета. Приезжай и навести нас, и я расскажу тебе об этом".

Много путешествующий агент сел на поезд Нью-Хейвен-Ньюкасл, идущий пару часов вдоль пролива Лонг-Айленд. Он взял такси до дома своего отца в пригороде города и только успел поприветствовать свою мачеху и услышать новости о большой семье до прихода Робби. После обеда они заперлись в отцовском кабинете, и Ланни рассказал свою тщательно продуманную историю, которая должна быть правдой, хотя и не всей правдой.

– Я встречался с этим парнем в Лондоне около пяти лет назад, он немецкий социалист, и я думаю, что он когда-то был матросом. Мне довелось припомнить и прощупать его, он хотел денег, поэтому я сделал ему это предложение. Он сказал, что изучит возможности, и вскоре написал мне записку, в которой сказал, что он может всё устроить. Потом я получил открытку из Голландии, где говорилось, что он едет в Лондон. В письме на адрес Рика он сообщил, что плывёт пароходом. И это все, что я знаю.

Робби начал рассказ. – "Он позвонил мне три дня назад из Нью-Йорка, 'это Тиргартен', – сказал он. Я решил не приглашать его в Ньюкасл, потому что в маленьких городах полно разговоров, я сказал: 'Я буду в Нью-Йорке Йорк через два часа'. Он ответил: 'Я буду стоять на северо-западном углу 35-ой и Лексингтона'. Я поехал сам, чтобы никого не посвящать в тайну. Когда я подъехал к углу, появился человек с большой коробкой, завязанной в мешковину, сел в машину и сказал: 'Поехали'. Я поехал, а он сказал: 'Мне пришлось порезать устройство на куски. Надеюсь, это не испортило вещь для вас. Я сказал: 'Нет, если все части на месте'. Он сказал: 'Я ничего не могу гарантировать. Если там что-то не так, то кто-то сыграл с нами шутку. Германия полна мошенничества. Возьмите вещь и проверьте ее, и если она не годится для вас, выбросьте ее в реку. А пока я останусь в отеле. Я сказал ему: 'Это может занять неделю или две. Я должен передать устройство двум моим экспертам, а они должны отвезти его в другое место, чтобы проверить. Я не хочу ничего делать на своем заводе. Он ответил: 'Ваш сын велел мне доверять вам, что я и делаю. Я позвоню вам через две недели, и если вам нужно больше времени, я подожду'. И это было всё. Он вышел из машины, и с тех пор я ничего о нем не слышал".

"Он человек, который не может позволить себе много говорить", – объяснил Ланни. – "Он знает, что у вас есть нацисты на заводе, а в Нью-Йорке есть много других".

– Ты хоть представляешь, как он мог справиться с этим трюком?

– Ни малейшего представления. Я знаю, что он достал устройство в субботу вечером, а я пообедал с Герингом в понедельник перед отъездом, тот был совершенно любезен, поэтому я был уверен, что он ничего не заметил.

Компетентный деловой человек сказал: "О патенте нет никаких свидетельств, поэтому очевидно, что он рассчитывал сохранить это устройство в тайне".

"Я немного волнуюсь", – ответил менее компетентный сын, – "потому что, когда он обнаружит пропажу, мы с тобой будем первыми подозреваемыми людьми, и это может навредить мне".

– Поверь мне, Ланни, я положил глаз на маленький заводик в Индиане, и я купил его за разумную цену. У меня есть пара молодых людей, которые досконально знают нагнетатели, и они положили эту коробку в свою машину и уехали туда. Они позвонили мне, что они собрали устройство и сейчас проверяют его работу. Пока все выглядит хорошо. Это все, что я могу сказать. Даже если это окажется настоящей вещью, я не думаю, что тебе нужно беспокоиться о Геринге, потому что, прежде чем мы изучим устройство до конца, мы сможем его улучшить, чтобы он не узнал своего собственного ребенка. Пройдет шесть месяцев, прежде чем мы сможем начать производство, и еще шесть, прежде чем Геринг узнает об этом. Может быть, он к этому времени будет воевать и думать о других вещах, во всяком случае, я буду покупать устройства у компании, абсолютно независимой от Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. И, конечно, толстый негодяй знает, что я имею право на устройство.

"Это не заставит его любить меня больше!" – заметил Ланни. Он не мог сказать больше, потому что, конечно, Робби предположил, что Ланни думает о своём бизнесе с картинами, ничтожном предмете по сравнению с тем, о чём Робби не догадывался.

VII

Президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт расширил гараж в своем имении, и в нем было полдюжины машин. Блестящий новый спортивный автомобиль с большим багажником был отдан в распоряжение Ланни, а на следующее утро солнечного дня первоапрельских шуток любимец фортуны отправился в Нью-Йорк. Он обнаружил, что Каналетто уже прибыл. Он оформил его через таможню, а затем поехал в город, чтобы пообедать с Золтаном Кертежи и показать ему это сокровище.

Это была прекрасная картина площади Святого Марка в Венеции, на которой были показаны колокольня и собор Святого Марка, а также знаменитые колонны на переднем плане, Большой канал с гондолами. Всё изображено в тщательной перспективе с небесным цветом и твердыми линиями. У автора был дядя по имени Канале, чьи работы приносили большие деньги, племянник подражал ему и иногда подписывался его именем. Так что были тонкие вопросы, и Золтан высказал свое мнение, что это был самый прекрасный Каналетто, которого он когда-либо видел. Он задался вопросом, неужели Der Dicke был не в состоянии это оценить? Он согласился с Ланни, что Харлан Уинстед почти наверняка захочет добавить эту работу в свою коллекцию. Золтан предложил действовать и высказал своё желание подтвердить подлинность. Поэтому Ланни позвонил по телефону и на следующий день привёз своего друга в Пастуший угол, скромное пасторальное имя для самого прекрасного поместья, которое каждый из них знал в западном мире. Поместье находилось в парке Такседо, и за его огромными бронзовыми воротами жил джентльмен Бостонского происхождения, унаследовавший огромное состояние, накопивший всю культуру веков и такой же одинокий и несчастный.

"О, почему дух смертного должен испытывать чувство гордости?" – спросил поэт^30, и этот человек думал, что у него есть ответ. Его имущество включало в себя не только родословную и богатство, которые он унаследовал, но вкус и прекрасные идеалы, которые он приобрел. Он получил образование в Гротоне и Гарварде, и всю свою жизнь культивировал то, что было изысканно и элегантно, и держался в стороне от всего шумного и обычного. Он построил это великолепное поместье, окруженного высоким металлическим забором с копьевидными навершиями, направленными наружу против враждебного мира. Он нашел себе любезную жену, воспитанную в его собственных традициях, и она родила ему двух прекрасных дочерей. Вместе они провели около двадцати лет, воспитывая этих дочерей, тщательно охраняя их от всякого контакта с пошлой толпой. В результате одна из молодых женщин сбежала со слугой, а другая настояла на браке, столь же недостойном ее высокого статуса. Гордый отец отказался навсегда видеть их обоих, а его прекрасная жена затосковала и умерла. Так что теперь этот седой старик жил один в надменном великолепии, высоко подняв голову и никому не рассказывая о том, что происходит в его сердце.

Все, что он оставил, было великолепной коллекцией картин, которая по его завещанию должна была перейти в музей. Эти картины представляли его вкус, подкрепленный Золтаном в течение десятка лет, а также Ланни за время вполовину меньше. У него было спокойное убеждение, что в его галерее не было ни одной второразрядной работы. Он отличался от других коллекционеров, которых знал Ланни, потому что у него не было прихотей и особенностей, которые можно было бы удовлетворить. Если он скажет: "Это искусство!", то потому, что великий художник выбрал отличную тему и выполнил её великолепно. Итак, теперь, когда картину Каналетто повесили перед мистером Уинстедом, и он сел и изучал её, то Ланни затаил дыхание. Он сказал Герингу, что сможет получить двадцать тысяч долларов за эту не очень большую картину, изображавшую Венецию двести лет назад. (Венеция не сильно изменилось за это время). Ланни не сказал, кому принадлежала эта картина, а Харлан Лоуренс Уинстед был настолько привередлив и требователен, что он, возможно, не захотел бы иметь в своем доме то, что напомнило бы ему немецкого барона-разбойника прежних времён с пивом в его дыхании и кровью на его руках.

Но произведения искусства не имеют запаха, будь то пиво, кровь или грязные каналы древнего итальянского города. Мистер Уинстед спокойно сказал: "Я думаю, что Каналетто принадлежит моей коллекции". И это было все. Ланни объяснил: "Владелец предпочитает остаться неизвестным и разрешил мне подписать купчую". В этом не было ничего необычного, поскольку многие старые семьи Европы считали своего рода унижением, когда расставались со своими сокровищами искусства. Покупатель сказал своему секретарю выписать чек, а Ланни написал купчую, в которой указал имя художника, тему и размер. Так он заработал комиссию, которая оплатит все его поездки в самом элегантном стиле.

Два эксперта были приглашены остаться на обед. Двое одетых со вкусом слуг молча обслуживали их. Обедать в Пастушьем углу было чем-то вроде посещения церковной службы. Только разговор касался салонов в Париже, Лондоне и Берлине, а также художников, которые "поднимались", и других, которые представляли ложные тенденции. Извращенность, как представляется, укоренилась в человеческой природе, а охота за известностью так же распространилась в области искусства, как и в литературу, политику или общественную жизнь. Но эти три элегантных джентльмена со вкусом отреклись от нее с тихой серьезностью. Всё время они говорили только об изобразительном искусстве, и если бы ничего не знать о жизни, то можно было бы прийти к выводу, что правильное наложение краски на холст, карандаша, мелка или пера на бумагу было целью, для которой Всемогущий создал вселенную.

VIII

Когда Ланни вернулся в свой отель, он обнаружил в своей почте простой конверт, что заставило его сердце дрогнуть. Он был адресован в поместье Робби и переслан из Ньюкасла. В письме не было ничего, кроме телефонного номера, на который Ланни тут же позвонил. Когда он услышал голос своего друга, он спросил: "Вы можете быть на северо-западном углу 35-ой и Лексингтона через десять минут?" Это, конечно, было равносильно словам: "Я разговаривал с отцом".

Ланни подъехал и взял в машину коллегу-конспиратора. "Добро пожаловать в наш город!" – сказал он с усмешкой. И затем без промедления: "Мой отец все еще ждет окончательного отчета, но пока все выглядит хорошо".

"Все в порядке", – ответил другой. – "Я не был в вашем городе больше десяти лет, поэтому я не скучаю".

"То, что вы сделали, поразило меня!" – воскликнул американец. – "Как же вы это сделали?"

– Предполагается, что я не должен рассказывать, но на самом деле я знаю очень мало. Мне повезло, когда я наткнулся на нужного человека. Он сказал, что попробует, и это всё, что я знаю. Мне сказали оставить машину в определенном месте, а устройство разобрали и уложили в машину к семи часам утра в воскресенье. Я пришёл туда в назначенное время, и этот человек сказал: 'Всё готово и всё здесь'. Я взял всё на веру, и вот я здесь.

– Это то, что вы, немцы, называете Tüchtigkeit.

Монку хотелось узнать: "Видели ли вы что-нибудь в газетах по этому поводу? Я читал всё, что мог получить".

– До того, как я уехал, ни в Германии, ни в Лондоне не было ничего, и я пришел к выводу, что это, должно быть, кража в организации, совершённая своими же сотрудниками, и что кто-то заинтересован в том, чтобы не поднимать шума.

– Можете держать пари на это. Но это стоило немалых денег, я должен был пообещать привезти пятьдесят тысяч марок.

– Что же, вы сможете сдержать свое обещание, конечно, предполагая, что устройство настоящее.

– Если это не так, я никогда не смогу убедить этих людей, что я не получил деньги.

"Будем надеяться на лучшее, мой отец всё понимает, и я знаю, что он никогда не нарушит свое слово". – Затем Ланни добавил: "Расскажите мне о своей поездке".

– Там нет ничего особенного, чтобы рассказывать. Эта леди молодчина. Я полагаю, что вы, американцы, это так называете.

– Не женщин, как правило. У вас не было проблем?

– Она была обеспеченной туристкой, ее документы были в порядке, у нее был шофер, и у него тоже было все в порядке. Мы прошли, как и все туристы. Но она отличается от других. Она не оставила себе машину.

– Дьявол, что вы говорите!

– Она не умела водить машину, и не хотела заморачиваться этим. Она привезла её к торговцу подержанными машинами и получила двести семьдесят фунтов, взяла сорок, чтобы покрыть свои расходы в Лондоне и свою поездку обратно в Берлин. Она сказала: 'Используйте остальное на дело'.

"Ну, я буду проклят!" – заметил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. – "Я не предполагал, что она что-то знала о деле".

– Я не думаю, что она знала, когда начинала. Aber, Herrschaft! Конечно, это произошло, когда мы приехали в Лондон. Она просидела на заднем сиденье той машины около двенадцати часов и задавала мне вопросы, как из пулемёта. Сначала о подполье и о том, как оно работало. Я не мог рассказать ей много, но я рассказал, что мог. А потом о Социал-демократической партии, о том, как она развивалась, и какой силой она обладала перед Гитлером, и о коммунистах. И почему мы не могли работать с ними, а затем, во что верят социалисты. И как это будет работать. Вы знаете, все то, что мы узнали тридцать лет назад, и считаем само собой разумеющимся, что это каждый знает. Но каждый не знает. Кто будет делать грязную работу, и какие могут быть стимулы в коллективистской системе, и будет ли общественная собственность на зубные щетки. Все это, пока мы приближались к границе и знали, что нацисты могут захватить нас обоих!

"Ну, это отвлекло вас от ваших проблем!" – усмехнулся Ланни.

– Было приятно отвечать, потому что она получила то, что вы говорили. Она хотела названия книг для прочтения и хотела записать их, но я не позволил, пока мы не выехали из Германии. Я на самом деле полагаю, что она намерена достать и прочитать их.

– Разве вы не знаете женщин, которые берут книги и читают их?

– Не часто, как правило, они просто хотят иметь возможность сказать, что они их прочитали, но это хорошая девочка, и вы обязательно увидите от нее больше.

– Я подумал, может быть, вы это имели в виду, когда дали мне её адрес в Лондоне, я попросил ее пообедать у Симпсона.

"Я имел в виду", – прямо сказал капитан, – "что вы могли бы попросить ее выйти за вас замуж".

Бывший плейбой снова усмехнулся. – "Я тоже об этом подумал, но вместо этого я привел ее к Тёрнерам в галерее Тейт". Через мгновение, подумав, что это может показаться снобистским, он добавил: "Что мне делать с женой, старик, мне, прыгающим по миру?"

– Ну, я не очень часто вижу свою жену, но она знает, что я работаю ради дела, а не обманываю других женщин, и поэтому она терпит.

Ланни ответил тоном, который никто не мог принять за снобизм: "Труди терпит меня, Genosse. Нет дня, когда я не думаю о ней, и когда мне нужно принять трудное решение, то она как будто всегда со мной высказывает своё суровое мнение. Я уверен, что она никогда не позволит мне ослабеть в битве с фашизмом".

– Вы хотите этим сказать, что верите в жизнь после смерти?

– Я никогда не мог решить этот вопрос, но память, это своего рода выживание и очень странная вещь. Мы только обманываем самих себя, если думаем, что понимаем это. Память существует только в нашем сознании, или Вселенная также имеет память? Физики прошли долгий путь со времен, когда вы изучали материалистический монизм в воскресной школе марксистов. Они говорят нам, что время может быть тем, что наш ум навязывает реальности. И если это правда, то может быть то, что когда-либо существовало, существует всегда в какой-то другой форме.

"Если бы я попытался думать о таких вещах", – заявил серьезный социалист, – "я бы не знал, стою я на ногах или на голове".

Ланни с улыбкой сказал: "Именно так все говорили, когда Коперник начал рассказывать им, что мир сферический!"

IX

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт должен был остаться в Нью-Йорке, пока вопрос о нагнетателе не будет урегулирован. Но его нельзя было видеть со своим коллегой-конспиратором, потому что здесь было много нацистских агентов, и некоторые из них знали Ланни, а некоторые могли знать Монка. Агент президента ушёл в себя, думал о Лорел Крестон и о том необычном факте, что она отказалась от платы за помощь подпольщику бежать от гестапо. Ланни сам делал такие вещи, но он не ожидал, что другие будут делать их, по крайней мере, не члены того, что он назвал "буржуазным" миром. Но здесь, по-видимому, был товарищ, женщина-социалистка в процессе становления, что-то неожиданное и удивительное. Это было похоже на распускание плотно закрытого бутона, поставленного в вазу с водой. Все время роза была в бутоне, и никто не знал и не мог догадаться, какого она цвета, белого, розового или красного. Столетия назад в Англии были Войны Роз. Теперь были войны этих политических окрасов по всей Европе, да и по всему миру!

"Почему бы вам не попросить ее выйти за вас замуж?" – Ланни думал об этом раньше, и теперь он еще раз подумал об этом. Она собиралась читать книги, которые читал он, и размышлять о том, о чём думал он. И он мог бы сыграть ту маленькую драму, которую предложила жена Рика. Он мог бы задавать ей вопросы и позволять ей объяснять ему их и воспитывать его, как воспитывал ее таинственный герр Зиберт. Она была бы счастлива сделать это и гордилась бы этим. Она могла бы испытать по отношению к своему подопечному те же теплые чувства, что сейчас испытывал Ланни при мысли о ее собственном обращении.

Но потом появились старые возражения. Если он женится на ней, он расскажет ей о Ф.Д.Р.? Без сомнения, он должен получить разрешение президента на это. Тогда она помогла бы в его работе, но как? Отказалась бы она от своего писательства, или она возьмет псевдоним и попытается сохранить его в секрете? Очень трудно, потому что редакторы, знавшие ее работу, вряд ли не узнают ее под новым именем. И что она будет делать со всеми своими родственниками и друзьями, которые знали ее как свободного критика их и их установлений? Притворится ли она, что Ланни переубедил ее, и что она стала ярым нацистом-фашистом, близким к Nummer Eins, Nummer Zwei, und Nummer Drei? Очень трудно организовать это или даже представить себе это!

Нет, нет, это был сон. Приятная и душераздирающая мечта, но далекая от реальности. Долг, суровая Дочь Голоса Бога,31 зовущийся Ланни Бэддом. Труди, его убитая жена, звала его. Труди не ревновала и не стала бы возражать против его женитьбы. Но она напомнила ему, что его работа была чем-то, что никто другой не мог сделать. Разве он только что не написал речь, которую должен был произнести самый важный человек в мире? Ф.Д.Р. сам сказал Ланни, насколько полезны его услуги, и это должно решить вопрос раз и навсегда.

Хорошо, тогда приступай к работе. Была работа, которую надо сделать прямо здесь, в Нью-Йорке. Агенту президента нужно было знать, что делали нацисты в Новом Свете. Ф.Д.Р. сказал, что для этого у него есть другие люди, но Ланни знал, что марионеточные нити тянутся между Берлином и Нью-Йорком. А связи, которые он завёл здесь, были полезны в Германии, и наоборот. Глава отдела нацистской пропаганды в Новом Свете познакомил его с людьми, которых он встретил впоследствии в Старом. Кроме того, что делают теперь агенты Гитлера в Мексике, Центральной и Южной Америке, показало, что он собирается делать после того, как закончит с Польшей, Украиной и Балканами.

X

Ланни посмотрел в телефонную книгу и позвонил в дом Форреста Квадратта. Прошел год со времени их последней встречи, и Ланни сказал: "Я встречался с нашими главными друзьями за границей, и у меня много новостей". Мягкий, притягательный голос ответил: "О, хорошо! Подходите к обеду. Я жду гостя, с которым вы захотите встретиться, с сенатором".

Ланни поехал еще раз на квартиру на Риверсайд-драйв, полную книг и литературных призов. Этот хитрый человечек с мягким извиняющимся поведением и очками с толстыми линзами был в своё время декадентским поэтом без малейшего таланта и культивировал литературную дружбу между двумя континентами. Он родился в Америке, но хвастался тем, что был побочным внуком одного из кайзеров. В своём сердце он был прусским аристократом, тонким и бесконечно безнравственным. Прожив большую часть своей жизни в Америке, он знал грубых и доверчивых идеалистов этого Нового Мира, и ему нравилось обводить их вокруг пальцев и заставлять их делать противоположное тому, что они думали, что они делают.

Теперь он пытался это сделать с американским сенатором по имени "Боб" Рейнольдс из графства Банкомб в штате под названием "Севе'ная Ка'олина", крупного общительного джентльмена на шестом десятке лет в черной галстуке и в вечернем костюме. Его волосы были скудными спереди и свисали по бокам, его нос был широким, а на его пухлом лице была приятная улыбка, слегка напоминающая циркового клоуна. Как сказали Ланни, он был зазывалой на уличных шоу, обычно включавших "мгновенное исцеление", что означало, что у него был дар болтуна, и он знал, как вести себя в любой компании, странная комбинация деревенского хитреца из "дегтярного штата" с детской наивностью, беспомощной в руках веками практикующей тонкости Европы.

Он был профессиональным патриотом и одним из любимцев ненавистников Рузвельта. Они роились вокруг него, а он помещал их речи и редакционные излияния в Congressional Record. Он только что начал публиковать свой собственный еженедельник Защитник Америки и привез несколько экземпляров, чтобы показать их нацистскому агенту, чей большой список адресов для почтовой рассылки он хотел заполучить. "Америка для американцев" был его лозунгом, и его особой фобией были "чужестранцы". Он хотел преодолеть "чуждое влияние", которое стремилось подорвать его родину. По-видимому, он не думал о Квадратте как о чужом, и когда в своей статье он призвал членов немецко-американского Бунда подписаться, он пытался превратить чужестранцев в хороших американцев. Он сделал себя главой полусекретного общества, названного "Защитники", и снабдил его членов красно, бело синим значком, и красно, бело и голубым пером для шляп, и транспарантом в виде гремучей змеи с надписью "Не наступи на меня". Сейчас он организовывал молодежную группу, которую он назвал "Пограничным патрулем" также с красными, белыми и синими символами. Ланни спросил себя, этот шумливый демагог выдумал это сам или члены Бунда рассказали ему о Гитлерюгенде с их кинжалами, отмеченными Blut und Ehre, кровью и честью, и о параллельной организации, которую в Америке они назвали своей Jugendschaft, также носящей кинжалы?

Сенатор добился избрания, путешествуя по своему штату и крича на предвыборных митингах, во-первых, что его соперник ел кавьяр, который был рыбьими яйцами, а во-вторых, что чужестранцы и красные пытаются втянуть эту страну в европейские войны. Он планировал баллотироваться на пост президента и вывезти нацию тем же методом и убрать "этого сумасшедшего из Белого дома". Он собирался в Германию, чтобы убедиться самому. Он уже знал, что он там найдёт отсутствие безработицы, и все так, как должно быть. Пора было научиться чему-то у этих "диктаторов". Он хотел знать, что думал Ланни об этом и о Защитнике Америки, которому сенатор радовался, как ребенок новой игрушке. На обложке издания было видно восходящее солнце с американским флагом на одной стороне и верхней половиной статуи Свободы на другой.

Ланни сказал: "Если вы позволите мне сделать предложение, сэр ..."

– Конечно, мистер Бэдд.

– Фюрер обязан своим огромным политическим успехом тому факту, что у него была экономическая программа, которая давала надежду "маленькому человеку" в Фатерланде. Он пообещал упразднить "процентное рабство", национализацию универмагов, множество таких мер. Мне кажется, что в Америке наши друзья слишком сильно зависят от чисто негативного подхода. Они против Рузвельта и против войны, но люди хотят знать, за что они выступают.

"Может быть, вы и правы", – признался великий человек, слегка упав духом. – "У меня была такая программа для моего штата, но как можно победить Рузвельта в его собственной игре?"

"Я не знаю", – сказал Ланни. – "Я не экономист и не политический пропагандист, но если вы посмотрите на Калифорнию, то вы увидите, что люди будут голосовать за 'ветчину с яйцами' и другие полезные вещи: за 'тридцатку каждый четверг' и 'шестьдесят в шестьдесят'. Лозунги относятся к доллару, сенатор, и есть старая американская поговорка о том, что 'деньги говорят' ".

Потом они какое-то время обсуждали возможность выхода из Нового курса. Но они не могли понять, как это сделать, поскольку "сумасшедший в Белом доме" имел за своей спиной Казначейство Соединенных Штатов. Когда государственный деятель ушел, хозяин с улыбкой заметил: "Вы испортили ему вечер, Бэдд, он стал консерватором и не может говорить или слышать что-либо невежливое о деньгах. Он друг миссис Эвалин Уолш Маклин из Вашингтона, которой принадлежит самый большой алмаз в мире, и который она носит на груди на коктейльных приёмах".

XI

Два друга Германии сидели в разговорах до позднего вечера. Ланни рассказал, что он узнал о целях фюрера, и о взглядах Геринга, Гесса и других. Он был уверен, что Квадратт имеет право знать все это или, во всяком случае, будет считать, что имеет. В ответ бывший поэт рассказал о своей работе в Америке, о ее ходе и перспективах. Они были людьми похожих вкусов и имели много общих друзей. Они любили друг друга и предвидели возможность взаимной помощи. Открыв много ценных секретов, сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт заметил: "Вы можете оказать мне услугу, если хотите, Квадратт". Он думал, что это хорошая тактика, чтобы позволить этому человеку претендовать на себя.

"Если смогу", – был ответ.

– Я бы хотел познакомиться с Генри Фордом. Я знаю, что его жена интересуется картинами, и для меня это была бы ценная связь.

– Он не легкий человек для общения, но я уверен, что он вам очень понравится. Я буду рад попытаться это устроить.

– У меня есть другие дела в Детройте, и я скоро собираюсь поехать туда.

Поэт задумался на мгновение. – "У меня тоже там есть бизнес. Не могли бы вы взять меня с собой? Конечно, с Фордом вы можете встречаться одним".

– О, ни в коем случае! У меня нет ничего секретного для разговора с ним. Если вы не возражаете послушать, что я расскажу ему о моих визитах в Берхтесгаден и моих беседах с фюрером ...

– Друг фюрера всегда готов слушать это, Бэдд.

– Ну что ж, непременно готовьтесь, я планирую отбыть в ближайшие три-четыре дня, в зависимости от вопроса, который я должен закрыть здесь. Вы согласны с этим?

– Конечно, сообщите мне, как только вы установите дату отъезда.

И они расстались. И Ланни поехал обратно в свой отель, похлопал себя по спине и подумал, что жизнь агента президента - это всего лишь вершина разнообразия и неожиданности!

XII

Ланни встретился со своим другом Золтаном, и они очень приятно провели время, посещая выставки. У этого огромного города был взрыв интереса к живописи. Один из больших универмагов собирался представить выставку с настоящими старыми мастерами, а на Вашингтон сквер независимые художники демонстрировали свои работы и продавали их за любую цену от доллара и выше. Из всего этого можно вынести что-то стоящее, во всяком случае, это лучше, чем напиваться и танцевать под музыку джунглей.

Через два дня пришла записка от Монка, и вечером Ланни взял его в свою машину. Первым делом Монк сказал: "За всю свою жизнь я никогда не был так напуган". Это испугало Ланни, пока подпольщик не добавил: "У меня есть куча тысячедолларовых банкнот, лежащих у меня на сердце, целых сорок штук, и я понятия не имею, что с ними делать".

"Значит, старый джентльмен был доволен!" – воскликнул сын старого джентльмена.

– Все, что он сказал, было: 'Вот вам, герр Тиргартен, спасибо и удачи'. Он даже не сказал: 'Пересчитайте их и убедись'. Он так привык раздавать пачки денег?

– Он начал жизнь как продавец оружия, и сорок лет раздавал разные деньги разным людям. Он всегда знает, чего хочет, и за что готов платить.

– Я впервые познакомился с тем, что вы, американцы, называете частным предприятием.

"Это серьезное испытание характера", – сказал агент президента – "Вы положили на свое сердце кучу капиталистических стимулов. Куда они приведут вас?"

– Во-первых, в Германию, я должен вручить двадцать банкнот некоему человеку.

– Вы сможете попасть в Германию без особых трудностей?

– В стране три тысячи километров границы, а между патрулями есть промежутки.

– Ваш человек сможет избавиться от крупных американских банкнот?

– Это его проблема, я обещал привезти их. Я хочу остановиться в Париже и отдать пару банкнот моей жене. Они обеспечат ей и детям год или два жизни. Я думаю, что это справедливо.

– Никто не мог возразить, если бы вы взяли бы себе их все, Монк.

– Проблема в том, что делать с остальными. Мне было бы опасно носить их. Если у меня будет встреча с полицией, то я не смогу объяснить их происхождение. У моей жены нет опыта обращения с большими суммами денег, и это привлекло бы к ней внимание и могло бы вывести гестапо на мой след. Если я положу их в банк под вымышленным именем, то у меня могут возникнуть проблема с установлением моей личности позже.

– Что вы хотите?

– Я хочу, чтобы вы сохранили эти деньги. Вы привыкли к этому, и это не привлечет внимания.

– Это большая ответственность, старик, я даже не мог дать вам расписку.

– Понятно. Это будет просто взаимопонимание между нами, какое у нас было много раз раньше. Когда я найду возможность использовать что-то из них для дела, я напишу вам записку. Если от меня не будет известий в течение года, вы можете свободно предположить, что нацисты схватили меня, и вы найдёте другой способ заставить деньги работать.

– Но, предположите, что что-то случится со мной?

– Этот риск я должен учитывать. Вы выглядите довольно здоровым.

Ланни ухмыльнулся. – "В прошлом году один астролог из Мюнхена сказал мне, что я умру в Гонконге в течение двух или трех лет".

– Ну, вы не верите в астрологию, и я тоже. И что?

– Я скажу вам, что я сделаю, Genosse. У моего отца есть запечатанный конверт в сейфе, содержащий моё завещание. Я вложу туда записку, в которой будет написано, что столько-то тысяч принадлежит Тиргартену. Если я умру в Гонконге, Робби откроет конверт, и, когда вы придете и попросите деньги, то вы их получите.

– Я не вижу в этом никакого вреда.

Ланни добавил: "Я вложу деньги в акции Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Если начнётся война, они подскочат до потолка, и вы сделаете новые открытия об американском частном предприятии. Акции будут зарегистрированы на мое имя, и поэтому не могут быть украдены".

"О.К. со мной", – сказал бывший капитан, по-английски. Побыв в Интернациональной бригаде, он знал, как говорят американцы. Теперь он отстегнул английскую булавку и вытащил из внутреннего кармана пиджака пачку "стимулов" и, пересчитав вслух, взял семнадцать банкнот из пачки. "Я оставлю их для поездки и для использования в Германии", – сказал он. – "Без сомнения, я могу разменять их здесь".

"Пойдите в шикарный ресторан и закажите обед", – предположил бывший плейбой. – "Скажите им, что у вас нет ничего мельче, и они должны будут принести вам сдачу". Ланни взял банкноты и засунул их во внутренний карман, но не стал пользоваться булавкой. Он привык обращаться с такими банкнотами. Иногда он покупал картину за сто тысяч долларов наличными.

Они были по соседству с гостиницей Монка, и Ланни подъехал к тротуару. Он посмотрел на лицо другого человека в тусклом уличном свете и сказал: "Lieber Genosse, мы нечасто встречаемся и не выражаем наши чувства так свободно, как могли бы. Мы говорили о стимулах, и я хочу сказать вам, что вы были им для меня. Я уважаю вас за целеустремленную преданность делу свободы и социальной справедливости, которую я встречал всего несколько раз в своей жизни".

"Мне очень приятно это слышать", – ответил подпольщик. – "Вы сказали это лучше, чем смог бы я. И я просто скажу вам, что я чувствую то же самое о вас. Вы отказались от гораздо большего, чем я когда-либо мог дать".

– Мы могли бы поспорить об этом, Genosse. Вы постоянно рискуете своей жизнью в течение пяти лет, которые я знаю вас, а я все это время путешествовал в классах люкс на двух континентах.

– За дело вы расстались с одной женой, за дело вы потеряли другую. И только что сказали мне, что не можете жениться на третьей по той же причине. Я думаю, это должно уровнять нас.

"Что ж", – сказал Ланни, – "давайте оставим это таким образом. Вы думаете, что я отличный, и я думаю, что вы отличный, и мы будем доверять друг другу и сделаем все возможное для того, во что мы верим".

Итак, они сказали Auf Wiedersehen, до новых встреч. На нью-йоркском тротуаре, "снова", чтобы быть на тротуаре в Берлине примерно через три месяца, как обещал Ланни и добавил: "Если будет на то Божья воля".

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

След Змея

32

I

ЛАННИ ехал на автомобиле через весь штат Пенсильвания. Земля с невысокими холмами и множеством долин и с бесконечно меняющимися видами. Страна молочного хозяйства, страна фруктов, лугов со свежей зеленой травой и полей с недавно проросшими злаковыми. Фермерские дома прятались под огромными деревьями, а рядом были выкрашенные в красный цвет амбары, фруктовые сады с первыми зелеными листьями, извилистые ручьи и поленницы дров. Дороги были хорошо вымощены и не слишком извилисты, так что можно было проехать восемь сотен километров в день без напряжения, если не обращать внимания на частые апрельские ливни.

Рядом с Ланни сидел учтивый и утончённый Форрест Квадратт, большой любитель поговорить, из которого лился нескончаемый поток слов, так как у него был действительно образованный слушатель. Всегда он говорил тихо с мягко улыбающимся цинизмом. Он знал мир мужчин и женщин и очень мало ожидал от них. Он находил удовлетворение в чувстве превосходства над их глупостями и предательствами. Мир был таким, и ожидать от него чего-то другого, значит вводить себя в заблуждение.

Только при одной теме этот утомленный миром эстет менял тон, и это была Германия. Здесь жили люди, чьи великие силы были продемонстрированы во всех областях, и чье будущее было безграничным. Дисциплинированные люди, движимые глубоко укоренившимся расовым сознанием, и способные не просто править, но и обучать управляемых жизненной культуре быть управляемыми. Квадратт называл себя американцем, но был склонен забыть об этом в своем разговоре. Он редко говорил что-либо хорошее о своей родине. Её культура казалась ему безнадежно испорченной её пуританским происхождением. Она была незрелой, грубой, безнадежно наивной. Качества, которыми он гордился больше всего, индивидуализм и безмерное стремление вырваться вперед, убедили его в том, что её успех в этом мире будет коротким.

Мировая война, как догадался Ланни, была потрясением и разочарованием для этого отставного поэта. Она не соответствовала его формулам. До 1917 года он неустанно трудился, чтобы не дать Америке войти в войну, и после войны он оказывал Фатерланду помощь до такой степени, чтобы только не попасть за решётку. Но все это было напрасно, и в течение последних двадцати лет Квадратт ругал историю. Он написал подробную книгу в защиту своего кузена кайзера, основываясь на глубоких знаниях, так как он был частым гостем в Дорне^33. Поскольку Ланни никогда не читал эту книгу, Квадратт рассказал ему о ней. Длинная история, в которой фигурируют многие личности, с которыми Ланни был знаком.

Была совершена серия великих ошибок, находящихся в процессе исправления. К сожалению, добиться этого удастся только силой, и Германия собирала силы. Бывший поэт вернулся к лиризму своей ранней юности. Это был великий и опасный час, и все, кто любил и уважал немецкую культуру, должны быть активны в ее защите. Надо заставить Америку понять, где ее истинные интересы. Конечно, не в союзе с Британией, с её великим соперником в мировой торговле и власти! Этот немец-американец ненавидел Британскую империю со злобой, которую у него не было причин скрывать. Он ненавидел её за её высокомерие, долгий период успеха и самоуверенность, которую этот успех породил. Он ненавидел её за её лицемерие, за то, что она прятала жадность под покрывалом благочестия. Как нелепо, после захвата всех самых желанных частей земли установить доктрину, что дни захватов закончены, что навсегда установлены закон и порядок и что любой, кто пытался изменить статус-кво, является преступником! Даже Версальский Диктат был объявлен священным!

Теперь на сцену истории вышел человек, который собирался положить конец всему этому. Динамичная личность, которая доказала, что история подвижна, а не зафиксирована указом из дома № 10 на Даунинг-стрит. Они говорили о Гитлере. И Ланни, в обмен на многие тайны, раскрыл некоторые секреты Бергхофа, в том числе убежище на вершине Кельштейна. Квадратт слышал об этом, но не мог утверждать, что он когда-либо посещал его. Он никогда не слышал, чтобы фюрер откровенничал на тему Магомета, человека, который больше всех других сумел произвести впечатление своими идеями и обычаями на человечество.

В начале своей речи Квадратт объявил одним из непреложных принципов нацизма, что им ничего не нужно в Западном полушарии, и поэтому Америке нечего опасаться. Ланни улыбнулся и пока оставил это без комментариев. Он научился распознавать настоящие идеи интриганов. Он будет придерживаться этих мнений сам и с таким красноречием, что слушатель будет склонен согласиться. Через некоторое время он поднял тему Южной Америки и отметил, что с его точки зрения Восточное и Западное полушария являются географическими терминами, не имеющими никакого отношения к политическим или экономическим реалиям. "На самом деле", – сказал он, – "Аргентина примерно на таком же расстоянии от Нью-Йорка, что и Берлин, а выпуклые очертания Бразилии и выпуклые очертания Африки привели к тому, что с Германией больше воздушного движения, чем с Северной Америкой. Большая часть населения Южной Америки состоит из невежественных и одурманенных индейцев, а культура на континенте является католической и реакционной. Я всегда считал, что Южная Америка предлагает лучшее поле для немецкой экспансии, и многие из моих друзей согласились с этим. Никаких боевых действий не должно быть. Все, что мы должны сделать, это оставить немцев в покое, и они скоро будут владеть как Аргентиной, так и Бразилией из-за своих превосходных способностей к организации".

Поэтому после такого заявления Квадратту не нужно было продолжать лгать. Он сказал, что вся Германия хотела иметь свободные и справедливые возможности. Уже большая часть Южной Америки охвачена сетью немецких авиакомпаний, и все они привозят нацистскую пропагандистскую литературу на немецком и итальянском, испанском, португальском и английском языках. Также брошюры с рисунками для индейцев, которые не умеют читать. Ланни знал прозорливого маленького доктора, который руководил этой работой, и он сказал, что впервые в истории наука массовой психологии и методы современной рекламы и продвижения были применены для распространения политической системы. – "Для меня это одно из современных чудес, и я давно решил, что люди, которые изобрели такую технику и применили ее, имеют право пожинать плоды, которые она приносит им".

"Бэдд, я вижу, что вы проницательный человек!" – воскликнул кузен кайзера.

II

Они промчались мимо песчаных дюн, обрамлявших озеро Эри и прибыли после наступления темноты в большой город Кливленд с его высокими зданиями и великолепными дорогами. Они провели там ночь, а ранним утром следующего дня отправились в Толедо, а оттуда примерно через час на север. Бульвар вывел их на край своего рода плато. И на плоской равнине под собой они увидели одно из великих человеческих свершений. Обширное пространство одноэтажных фабричных зданий с линией восьми или десяти чрезвычайно высоких дымовых труб. Окрашенные в черный цвет они напоминали трубы органа, только музыка, которая выходила из них, была звуками промышленности и торговли, а не музыкой Генделя и Баха. Это был завод Ривер Руж Форд Мотор Компани, цель их долгого путешествия.

Четырехполосный бульвар привёл их на место. На одной стороне бульвара были гектары парковочного пространства, заполненного рядами машин, а высокий стальной мост переводил рабочих через бульвар к заводским воротам. Посетители пользовались отдельным входом. И, поскольку Ланни и его друг прибыли раньше назначенного времени, они наблюдали за шествием туристов со всей Америки, которые каждый день приезжали на это самое захватывающее зрелище своей страны. Империя "фливера" (по-русски драндулета), место рождения и питомник наиболее широко известных автомобилей.

Посетителей завозили на завод в открытых экскурсионных автобусах, и они то и дело выходили из автобусов и входили в одно из зданий и сопровождались вдоль галереи с видом на сборочный конвейер, известный как "лента". Сначала можно увидеть только что сделанные детали автомобилей, а затем, как эти детали собирались вместе, пока готовый продукт не скатывался и не выезжал своим ходом. Можно было увидеть так много всего, о чём рассказывали, что некоторые выходили, почесывая голову, чтобы увидеть, не попала ли какая-нибудь проклятая мелочь в их волосы. Был период, десятилетие или два назад, когда любимым развлечением американцев были такие шутки. И какой-то яркий парень в отделе рекламы выдвинул идею настроить всех продавцов и агентов на сбор таких шуток и опубликовать их в брошюре Ford Jokebook.

Точно в назначенный час они представились в офисе. Квадратт связался с Гарри Беннеттом, доверенным лицом великого человека и начальником полиции, чтобы договориться о встрече. Их без промедления отвезли во внутреннее святилище, куда было очень трудно попасть. Оно было простое и скромное, как и его владелец. Комната, обшитая панелями из ранней американской сосны, а облачение владельца можно было бы назвать современным американским деловым. Он был высок и худощав, один из тех проницательных янки, которые едят мало и живут долго. Он только что отметил семьдесят шестой день рождения и выглядел слегка выцветшим, но все еще деятельным и интересующимся тем, что происходит, точнее, тем, чему Гарри Беннетт разрешал находиться рядом с ним.

III

Генри Форд, "Король Фливера"! Ланни слышал о нем с детства. Он представлял Соединенные Штаты Америки во всем мире. Не было места, где не ездила бы его машина, за исключением вершин высоких гор и дна глубоких океанов. Урожденный механик сбежал с фермы. Его захватила решимость создать "безлошадную карету", дешевую, которую могли себе позволить содержать и эксплуатировать обычные люди, подобные ему. Он пришел в нужное место в нужный момент. И, чем больше машин он делал, тем больше ему приходилось делать, пока он не дошёл до своей десятимиллионной. Некоторые из самых старых были все еще на дорогах, и на тропах в Тибете и в горах Анд. "Жестянка Лиззи", так их нежно называли. Продолговатые коробки на колесах, такие уродливые, какими их мог себе представить человек. Генри сказал, что у клиента может быть любой цвет, который он захочет, если только он был бы черным.

Это был, по всей вероятности, самый богатый человек в мире. Его состояние оценивалось где-то между одним и двумя миллиардами, и он, или члены его семьи, владели всем этим. Он не мог терпеть акционеров, праздных людей, получающие доход от его трудов, поэтому он их всех выкупил. Он был самым своенравным из людей. Никто не мог противостоять ему, и снова и снова он увольнял значительную часть своего персонала. "Делай то, что я говорю", – был его жизненным девизом. Он запретил профсоюзы на своих заводах и боролся с ними всеми способами, не исключая преступных. Но Новый курс был преисполнен решимости сломить его волю и силой вернул профсоюзы на все его заводы. Это было невыносимым безобразием, которое отравило его старость, и борьба с профсоюзами стала для него навязчивой идеей.

Это послужило основой его интереса к нацистам. Они продемонстрировали, как это сделать. У них не было представителей профсоюза в их цехах и красных на импровизированных трибунах за пределами их заводов. У них был закон и порядок, организация и массовое производство, то, чем Генри жил до и после. Поэтому, когда прибывали друзья из Германии, чтобы рассказать ему, как это делается, он с радостью их слушал. А когда они просили его найти им работу, то он уступал им. У него в штате был внук кайзера, а одним из его инженеров был Фриц Кун, основатель и глава немецко-американского Бунда. В результате его заводы наводнили нацисты, как и Детройт и прилегающие к нему города.

В одной из ранних паник группа банков Уолл-стрита пыталась одолжить Генри Форду деньги на условиях, которые могли бы позволить им отнять у него компанию. С того дня он возненавидел всех банкиров, и, поскольку кто-то сказал ему, что они евреи, он возненавидел евреев. Он провел крестовый поход против них и перепечатал гротескную выдумку "Протоколы Сионских мудрецов". Это навредило бизнесу, поэтому Генри уговорили отступить и извиниться. Но он на самом деле не передумал. И это было еще одной причиной, по которой он восхищался нацистами. Он слушал их проницательных агентов, которые шептали ему на ухо, что для Америки нужно было стопроцентно чистое движение, сочетающее в себе все другие группы, которые процветали по всей стране. Ку-клукс-клан, Черный легион, Серебряные рубашки, Белые воины-крестоносцы, Лига американской свободы, Англо-саксонская федерация. Эта последняя была созданием и любимым детищем собственного редактора Генри и радио-пропагандиста Уильяма Дж. Камерона. В эфире был "радио час Форда", и пятьдесят минут каждое воскресенье вечером любители музыки слушали Моцарта и Бетховена, но в середине этого они скрежетали зубами в течение шести минут, а гнусный голос мистера Камерона провозглашал своё ограниченное видение социальных проблем их страны.

IV

"Вот где вы можете получить все деньги в мире", – так сказал Форрест Квадратт Ланни, когда они приближались к заводу. Ланни ответил: "Ради бога, не говорите ни слова о деньгах или даже не намекайте на них. Эти очень богатые люди пугливы, как горные козы, и вы должны близко узнать их, прежде чем касаться такого предмета". Бывший поэт, который никогда не был богатым человеком и всегда должен был жить своим умом, испытал новое уважение к сыну богатого человека, который был одним из инсайдеров и умел играть в игры с большими деньгами.

Квадратт молчал и слушал, и Ланни тоже слушал. Король Фливера был большим любителем поговорить, когда у него было то, что он считал правильной аудиторией. Он был специалистом в своем специальном поле, в крупном производстве материальных благ и особенно транспортных средств. Почему люди хотели иметь возможность перемещаться со скоростью сто километров в час из одного места в другое, и что они могли сделать такого в месте номер два, что они были не в состоянии сделать в месте номер один. Это были вопросы, которые не касались Генри Форда. Он верил в полную свободу, исключая заводы Форда, и каждый владелец автомобиля Форд мог водить свою машину везде, где ему было угодно. И каким-то образом мистический принцип прогресса привел бы к тому, что человечество получит выгоду от своего перемещения. Цель Генри заключалась в том, чтобы снизить цену на автомобиль, чтобы больше людей могли его купить, и поэтому его заводы росли в размерах, а у его конкурентов уменьшались.

Для этого во всевозможные исследования был вовлечен огромный штат, и Генри наблюдал и надзирал за ними, любовался их достижениями и любил рассказывать об этом посетителям. Он производил все, что попадало в его машину. Вызывало удивление, сколько всего это было. Всевозможные металлы и их сплавы. Пластмассы, он делал их из соевых бобов, и ему все казалось мало. И если, кстати, он научился делать сотни других вещей из соевых бобов, то это были бы сотни новых предприятий и новых способов заработать деньги. Генри не волновали деньги, так он заверил Ланни. Ему приятно было делать вещи. Так случилось, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт слышал это от своих отца и деда с тех пор, как он мог себя помнить. Это было то, что он слышал от каждого крупного предпринимателя, которого он когда-либо встречал во всей своей плутократической карьере. За исключением Германа Вильгельма Геринга, рейхсминистра и рейхсмаршала Германской Третьей империи, единственного, кто осмелился сказать: "Я люблю деньги, и я стремлюсь получить каждую марку и каждый доллар, фунт и франк, какие смогу".

Генри должен был иметь резину для автомобильных шин, по пять на каждую машину. Он разбил огромную плантацию в Бразилии, и для этого ему нужно было все от пароходов до свинцовых карандашей для учителей, которые собирались учить индейских детей писать. Также он экспериментировал с искусственным каучуком, очень сложным делом. В то же время он пытался убедить американцев ценить и любить дела своих предков, и с этой целью построил деревню Гринфилд из старинных зданий, и там учил детей петь старые песни и танцевать старые сельские танцы. Пусть никто не говорит, что Король Фливера проповедует только ненависть. Он точно знал, что проповедует ненависть ко всему плохому и любовь ко всему хорошему.

V

После того, как пожилой хозяин сам выговорился, Форрест Квадратт заметил: "Мистер Бэдд – близкий друг фюрера и много раз был гостем в его доме". Так неожиданно Ланни стал личностью. Король Фливера, по-видимому, не понял, кем он был, просто он был еще одним человеком, которого Гарри считал нужным принять. Теперь он спросил, как обстоят дела в Германии. Политика мало интересовала его, только промышленность и ее развитие, и были ли люди удовлетворены и счастливы, хватает ли им еды, и станет действительно Volkswagen тем, что обещало правительство. Тем временем там в продаже были автомобили Форд. И там же работали несколько крупных сборочных предприятий, поэтому Форд был крупным немецким бизнесменом, удовлетворенным полностью условиями труда в этой стране.

"Отец мистера Бэдда – Роберт Бэдд из Бэдд-Эрлинг Эйркрафт", – вставил тактичный немецкий американец после нужного интервала. И это стало еще одной возможностью для хозяина изложить свои идеи. Он был вынужден производить военные изделия в последней войне, но никогда не будет делать этого снова, заявил он. Он был человеком мира и считал, что если все производители займут ту же позицию, то производители вооружений будут вынуждены выйти из бизнеса по всему миру.

Ланни сказал: "У меня такое же чувство, мистер Форд. Я никогда не имел отношения к делу отца".

''Мистер Бэдд – всемирно известный эксперт в области искусства", – вставил неизменный помощник Квадратт. – "Его отчимом был знаменитый французский художник Марсель Дэтаз".

Самый богатый человек в мире не считал необходимым притворяться, что он когда-либо слышал о французском живописце. Он знал их, но их имена было невозможно произнести. Он сказал: "Моя жена интересуется картинами и имеет богатую коллекцию".

У Ланни появился шанс, и он не промахнулся. – "Я слышал об этом, мистер Форд, и сочту честью, если когда-нибудь мне разрешат ее посмотреть".

Реакция Генри была удивительной. Он вскочил со стула, как будто он был шестнадцатилетним юношей, а не прадедом. – "Я сейчас вас туда отведу". Он не сказал: "Если будет удобно". Генри было пора возвращаться домой.

Что вызвало это? Близость с фюрером, или сыновни отношения с Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, или экспертиза в искусстве, или комбинация всех трех? Что-то проникло в жесткую раковину подозрительного пожилого затворника и заставило его решить, что это не обычный любопытствующий, а личность, заслуживающая развития отношений. "Скажите миссис Форд, я приведу двух гостей на чай", – сказал он одному из своих секретарей, взял серое пальто и серо-голубую шляпу и повел к своей машине, которая, как заметил Ланни, была не Фордом, а Линкольном.

По дороге хозяин рассказал о своей ферме и о чудесах на ней, в том числе о двух тысячах скворечников с электрическим подогревом и с защитой от замерзания воды. Интересно было узнать, сколько птиц могут испытать соблазн изменить свои привычки и остаться на всю зиму в суровом климате Мичигана. Он развёл в своем саду триста восемьдесят пар английских певчих птиц, а в другой раз семьдесят пять пар куниц. Он долгое время жил в этом доме, и двадцать два года назад над дверью гнездилась пара коноплянок. Этим утром он посчитал семь пар этих птиц и задался вопросом, не является ли кто-нибудь из них потомками ранних обитателей.

VI

Ланни не смог хорошо разглядеть дом потому, что они въехали под крышу крытого подъезда и быстро вошли вовнутрь. Там была большая и удобная гостиная, а добродушная пожилая леди встречала их. Девочка из маленького городка, на которой рано женился молодой механик Генри Форд, наверняка не рассчитывала стать императрицей и никогда не пыталась выучить эту роль. Ланни не мог не задаться вопросом, насколько она знала о тех ужасных вещах, которые были связаны с созданием империи. Тридцать шесть сотен частных полицейских, многие из которых имели криминальное прошлое, и жестких гангстеров, которых нанимали избивать и убивать профсоюзных активистов в каких бы разных частях страны они ни пытались организовать рабочих Форда?

Ланни Бэдд решил очаровать пожилую леди. Это искусство он практиковал с детства. Его пригласили посмотреть на картины, поэтому он говорил на эту тему. Его мать была моделью художников в Париже, и он жил среди них с тех пор, как помнил себя. Его отчим просиживал целые дни, с удовольствием рисуя сцены на Мысу, и всегда был готов объяснить, что, как и почему. История Марселя Дэтаза с лицом, обгоревшим на войне, в белой шелковой маске за исполнением своей лучшей картины принималась на ура любой аудиторией. Ланни не сказал ни слова о работах Дэтаза в своей кладовой, поскольку это могло бы показаться намеком. Нет, он рассказал, как художник ушёл на вторую битву при Марне и никогда не вернулся. А затем, как пожилая польская медиум принесла Ланни сообщения, якобы исходящие из мира духов. Был ли это действительно Марсель, или это были только воспоминания Ланни о нем? Ланни понятия не имел, что подумала миссис Форд по этому вопросу. Но было мало тех, кто не хотел узнать об этом, особенно те, кто знает, что они сами приближаются к тому рубежу, из-за которого они могут не вернуться.

Между тем они пили чай. И потом они смотрели картины, некоторые из них были хорошими, а некоторые не очень хорошими. Это были картины, которые приобретали, руководствуясь именем живописца, а не самой живописью. Для Ланни этот случай был похож на викторину по радио. Он должен быть готов говорить быстро, и то, что он сказал, должно быть правильным. Его профессиональный успех зависел от его способности пройти мимо картин и впечатлить и даже поразить коллекционера богатством своей информации и уверенностью в своих суждениях. Сама миссис Форд вряд ли была авторитетом. В ходе их разговора она рассказала, что её портрет был написан художником, знаменитостью в Детройте, и этот художник начал свою работу, сфотографировав её очень много раз. Она была впечатлена количеством фотографий и думала, что так ведут себя все великие художники, когда приступают к своей работе.

Ланни не разочаровывал её. Вместо этого он похвалил те достойные работы, какие он смог найти в ее коллекции. Он рассказал интересные истории об их авторах, и в каких музеях можно найти их самые известные работы. Когда Ланни Бэдд действительно принимался говорить об искусстве, то он мог поразить слушателей. Настолько, что, когда он предположил, что для них настало время уйти, жена Короля Фливера спросила, есть ли у них какие-либо другие дела, и если нет, то не захотят ли они остаться на обед, чем Бог послал. Ланни не беспокоился о том, что пошлет Бог на обед Форду, и сказал, что будет счастлив остаться. Квадратт согласился. И когда их сопроводили в гостевую комнату помыть руки, бывший поэт хныкал: "Вы всех их очаровали!" Ланни улыбнулся и приложил палец к губам. "Я вскоре предоставлю вам шанс", – сказал он. Они составили хорошую команду, работающую вместе, как Макиавелли и его воображаемый принц.

VII

У них была отличная еда, старомодный американский стиль. В доме Короля Фливера не было ничего иностранного за исключением картин его жены! После еды они сидели в гостиной, и пока миссис Форд занималась вышиванием, Ланни описал жизнь в Бергхофе, а затем в Каринхалле, что было чем-то вроде волшебной сказки для пожилой супружеской пары. Предоставив своему собеседнику обещанный шанс, Ланни рассказал о Линдберге в Германии и о том, как в Америке распространяются жизненные идеи Нового порядка. "Волна будущего", – так назвала его жена Линдберга. Квадратт подхватил реплику и рассказал, что он делал для распространения этой волны, и как различные сенаторы и конгрессмены помогали ему.

Генри, молчавший и, по-видимому, безразличный, когда речь шла о живописи, теперь ожил и задавал вопросы. Ланни понял, что его знания о Ку-Клукс-Клане, Серебряных рубашках, Белых воинах-крестоносцах были почти такими же обширными, как и его знания о пластиках из соевых бобов. Он также не предполагал, что пропагандисты этих новых идей работали только ради любви. Он платил деньги за распространение своих идей и понял, что для перевоспитания ста миллионов людей потребуется немало денег. Квадратт заявил, что многие из его друзей считают, что мистер Форд был тем человеком, который должен был выйти на арену и победить Новый курс на президентских выборах в следующем году, но Король Фливера покачал головой. Он был слишком стар, и поклялся навсегда бросить политику после своего горького опыта баллотироваться в Сенат США более двадцати лет назад.

Они говорили о Линдберге как о возможном кандидате, а затем о генерале Мозли. Квадратт сказал, что очень плохо, что отец Кафлин родился в Канаде, а Генри сказал, что это не имеет значения, потому что случай с Аль-Смитом показал, что Ближний Запад никогда не примет католика. Они упоминали бывшего проповедника, Джеральда Смита, как будущего лидера, и хозяин сказал: "Он выступит в Детройте завтра вечером, они попросили меня заплатить за встречу". Но он не сказал, каким был его ответ.

Ланни догадался, что старик придерживался крестьянского режима, и поэтому он рано откланялся. Их автомобиль был привезен с завода, и когда они благополучно устроились в нем, Квадратт воскликнул: "Бэдд, это было замечательно!" Согласно правилам хорошего тона Ланни любезно ответил: "Этим я обязан вам ". Он знал, что всякий раз, когда в Европе он найдёт подходящего старого мастера, он сможет отправить миссис Кларе Брайант Форд телеграмму об этом и может рассчитывать на получение ответа.

VIII

На следующее утро они должны решить, как провести день. И Ланни сказал: "Я слышал, что здесь есть художественный музей". Квадратт сказал: "Я хочу сделать звонок отцу Кафлину". Когда Ланни спросил: "Вы его знаете? " Ответ был следующим: "Я считаю его очень хорошим другом. Хотите с ним познакомиться?"

Так Ланни не смог увидеть Детройтский институт искусств. Его спутник позвонил по конфиденциальному телефонному номеру и назначил встречу на одиннадцать часов, а Ланни повез его по самой претенциозной магистрали города бульвару Вудворд на расстояние двадцать километров в город Роял-Ок. Справа от них возвышалась большая оштукатуренная церковь с высокой башней, Храм Маленького Цветочка. По странному совпадению мэр Нью-Йорка носил имя Фьорелло, что означает "Маленький цветок". Но он был наполовину еврей и большой антифашист, так что этот храм не был его местом поклонения.

Создателем храма и его абсолютным руководителем был тот, кто называл себя "самым любимым католическим священником Америки, вещающим по радио". Во время великой депрессии он выступил с лекарством от всех народных болезней, отменой золотого стандарта. Это не было новой идеей на Среднем Западе Америки. Такую идею выдвигали ещё древние популисты. Но отец Кафлин придал ей новую жизнь. Радио-оратор со сладким голосом начинал с маленькой станции, прося деньги для увеличения аудитории. Деньги хлынули рекой, все в однодолларовых купюрах. Их привозили из почтового отделения в грузовиках, и сто пятьдесят девушек были заняты открытием конвертов.

Постепенно преподобный оратор создал радиосеть. Он также купил участок земли и построил этот храм вместе со всеми вспомогательными постройками. Гаражом для паломников, гостиницей для их размещения, рестораном и несколькими киосками с хот-догами, чтобы накормить их, и сувенирными магазинами, где они могли бы их купить, отправить домой и доказать, что они действительно совершили паломничество. "Мы ведём дела лучше, чем кто-либо в Мекке, Кентербери или Лурде", – заметил Квадратт.

Он не сказал, что питает отвращение к католикам и ко всем их делам. Такие чувства испытывали все нацисты, но им было нужно священноначалие в Америке, и они создали испанский фашизм, а Франко был набожным служителем Святой Матери Церкви. Поэтому этот зарегистрированный нацистский агент ограничился только тем, что заметил, что преподобный отец прекрасный деловой человек. Эти различные предприятия принадлежали компаниям, в которых он и его секретари были директорами. И эта схема сделала бы честь Дж. Парамаунту Барнсу в период его расцвета. Квадратт знал, что этот "коммунальный король" Чикаго был отцом бывшей жены Ланни. Действительно, именно благодаря Ирме Квадратт познакомился с Ланни Бэддом.

В свои ранние дни "Серебряный Чарли" вёл популярную программу и, казалось, шел к тому, чтобы занять место Хью Лонга в качестве американского фюрера. Но внезапное богатство оказало на него такое же влияние, как на "Кингфиша", и "Банкомба Боба"34 и на многих других лидеров масс. Они стали понимать идеи богатых и больше не могли говорить ничего, что могло бы повредить чувствам тех, за чьими столами они обедали. Бывший поэт с лукавой улыбкой заметил: "Я наблюдаю это даже на себе. В молодости я был чем-то вроде социалиста, и, возможно, смог бы стать очень хорошим демагогом, но теперь я считаю, что меня превратили в получателя денег, и все, что осталось от моего радикализма, это то, что я обвиняю богатых, беря за мои услуги хорошую цену. Я замечаю, что чем больше я получаю их, тем больше меня ценят".

"Конечно", – согласился сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. – "Картины ценят таким же образом и за них любят платить высокую цену, чтобы ею можно было похвастаться".

"Достойный отец опубликовал несколько моих статей в прошлом году", – добавил побочный кузен кайзера. – "Это причина, по которой я могу видеть его в любое время, когда я захочу. Потому что я заставил его оценить мою ценность".

IX

"Серебряный Чарли" принял их в прекрасном доме, в котором он жил со своей матерью. Он провел их в кабинет и закрыл дверь. Хорошо сложенный человек моложе пятидесяти, не толстый, но с румяными круглыми щеками, гладко выбритый, как требовал его сан. На нем было облачение священника, черное, с белым воротником, закрытым спереди и с застёжкой сзади. Ланни слушал его по радио, а кто нет? Он узнал его своеобразный канадский акцент. Его поведение было нормальным, но довольно резким, а для этих посетителей отличалось сердечностью. После того, как Квадратт объяснил, что Ланни Бэдд провел большую часть своего времени в Германии и близко знал фюрера и его коллег, нового гостя слушали с серьезным вниманием.

Каждое воскресенье в эфире можно было услышать самого любимого радио-священника Америки. Его откровенные пронацистские и антидемократические заявления тревожили его духовных начальников, но десять миллионов человек с радостью слушали его. Кроме того, у него была еженедельная газета Социальная справедливость, которая, по его утверждению, выходила миллионным тиражом. И у него был "Христианский фронт", состоявший из фанатичных последователей, которые продавали газету на улицах и проводили массовые собрания, на которых можно было увидеть гитлеровские приветствия. Там же можно было считать дни до великого Дня, когда им разрешат уничтожить своих врагов. Ланни посетил не одно из этих собраний, и взял на себя труд записаться и получить металлический крест, который Христианские фронтовики носили вместо свастики.

Это будет чисто христианская революция, но новый вид христианства, основанный исключительно на ненависти к его врагам, и никогда не упоминающий о любви, если бы она вдруг почувствовалась. Это был продукт социального недовольства, слепого бунта обездоленных при богатстве, в котором у них не было ни доли, ни надежды её получить. Невежество, старшая дочь нищеты, следовало в след своей матери, и эта пара гарпий мучила своих подопечных и делала их жертвой любого демагога, который приходил к ним. На протяжении более двух десятилетий американский пролетариат был осажден пропагандой Красной революции, а в довершение всего был отступник Муссолини, а затем фанатичный Ади Шикльгрубер. В течение почти трех лет пожары гражданской войны в Испании удерживали это злое варево на точке кипения. И вот здесь был один из тех, кто подливал масло в огонь. Человек ненависти, почти безумный. Человек, который мог построить церковь во имя доброго Иисуса и стоять на кафедре и бредить в течение часа, требуя крови тех, чьи идеи он ненавидел и боялся. "Будь уверены, что мы будем сражаться за Франко, если это будет необходимо. Назовите это подстрекательством, если хотите, это подстрекательство. Но будьте уверены, мы будем сражаться с вами, и мы победим". – Этот оратор был ирландского происхождения, и поэтому он ненавидел Британскую империю. Он ненавидел его так, что он, вероятно, даже не знал, что империя стала Британским Содружеством. Он ненавидел евреев, во-первых, потому, что они убили Сына Божьего, а во-вторых, потому что они делали деньги слишком быстро. Хотя и не так быстро, как "Серебряный Чарли", который купил этот металл в то же самое время, когда он агитировал за повышение его цены. Он ненавидел международных банкиров, и он ненавидел большевиков, и, как и все нацисты, он сумел убедить себя, что эти две группы объединились в заговоре править миром. Геббельс рассказывал ему об этом в потоке пропаганды, и кто-то переводил это для него. А он помещал это в свою газету каждую неделю, с изменением только нескольких слов, чтобы это звучало правильно для американцев. Это был не фашизм и не нацизм, а то, что отец Кафлин собирался принести в сладкую страну свободы. Это был настоящий американский национализм, Америка, во-первых, Америка для американцев, и давайте выгоним Рузвельта и его Еврейский курс и положим конец "вздорной демократии" – собственные слова святого отца.

X

Ланни наблюдал, как этим ядом в разнос торгуют на улицах Нью-Йорка, и разговаривал с несколькими из его жалких разносчиков, наследниками нищеты, которые воспитывались в районах, пользующихся дурной славой, и обучавшихся в приходских школах. Их учили, что священник является заместителем Бога и высшей инстанцией над всей истиной. Теперь священник рассказывает каждому бедняге, что его полуголодный и неустойчивый образ жизни посреди немыслимой роскоши объясняется тем, что евреи захватили все золото в мире и вступили в сговор с "руссианами", чтобы сделать его рабом. И как он мог судить, что это правда или нет? Он начал кричать о своей ненависти и собирать свои медяки. А иногда использовать случай подкрасться к еврею, такому же бедному и несчастному, как он сам, и повалить его или ударить его по голове куском свинцовой трубы, символически скрытой в номере газеты Социальная справедливость.

Здесь у истоков этого яда было место агента президента слушать и соглашаться со всем и включить свои мысли в отчет. Он знал, что Квадратт участвовал в этом деле. Поэтому он сидел, не прерывая, пока другой рассказывал о различных книгах, написанных им под псевдонимом, и об их публикации своими камуфлированными издательствами в Нью-Джерси и о новых источниках информации и пропаганды, разработанных неутомимым доктором Геббельсом в Берлине. Квадратт привез с собой портфель с документами и вырезками, где были специально отмечены параграфы для редактора-священника. Их часть настолько заинтересовала последнего, что он попросил Квадратта превратить их в статьи на обычных условиях, как он тихо упомянул.

Ланни внимательно следил за каждым словом, представляя капкан для медведей, и, возможно, именно в этот момент в него попался один из самых больших гризли. Несколько лет назад Ланни Бэдд предложил Ф.Д.Р. принять закон, обязывающий представителей иностранных правительств регистрировать свою деятельность в Государственном департаменте. Этот закон был принят, и у него было много острых зубцов. Форрест Квадратт зарегистрировался, как сообщали газеты. Но включал ли он все виды услуг, за которые ему платили? Если он упустил из виду что-либо из них, то отчёт Ланни мог быть направлен в министерство юстиции с предложением немедленно рассмотреть этот вопрос.

XI

Они провели остаток дня, путешествуя по Детройту и его окрестностям, встречаясь с различными пропагандистами нацистско-фашистского дела. Ланни внимательно следил за именами и действиями, особенно в лагере Бунда, который процветал недалеко от города. Если кто-то из этих людей платил деньги Квадратту, то это стало бы острым зубцом в медвежьем капкане. Рузвельт сказал Ланни, что у него есть агенты, поддерживающие контакт с этими заговорщиками, но он добавил, что иногда намек высокопоставленного инсайдера может сэкономить много лишних усилий. Ланни знал, что у него в машине есть такой инсайдер.

После обеда они поехали в Маккавейскую Аудиторию и заняли места среди быстро растущей толпы. Ведущие личности сидели на сцене, и Квадратт спросил, не хочет ли его друг присоединиться к ним. Но Ланни извинился, сказав: "Я должен придерживаться своей роли искусствоведа, а не принимать участие в политике. Вы когда-то обитали в башне из слоновой кости, и вы поймете".

Другой улыбнулся и согласился. – "В любом случае, человек узнает больше, сидя среди толпы и внимательно наблюдая за ними".

Ланни изучал лица мужчин и женщин, вливающихся в этот зал. Оказалось, что большую часть составляли пожилые люди. Люди, которые, очевидно, всю жизнь много работали. И, по крайней мере, заработали на приличный костюм или платье, в которых можно ходить на такие вдохновляющие собрания, как это. Ланни заметил их серьезные лица с глубокими морщинами и попытался представить их жизнь. Ибо это была земля его предков, которую он не так хорошо знал. Жители этого района прибыли прямо из Новой Англии, внуки суровых старых пуритан, управлявших крытыми повозками, фордами того времени. Среди них были проповедники адского огня и фанатичные аболиционисты, чьи сыновья сформировали армии, чтобы выиграть гражданскую войну.

Ланни догадался, что в этой толпе было не так много членов профсоюзов. Если здесь были рабочие Форда, то они были "деревенщиной", которую Генри привозил тысячами, потому что они ничего не знали о профсоюзах и не могли читать подрывную литературу. Большинство зрителей были владельцами магазинов и мелкими фермерами, многие из которых продали свои семейные фермы и переехали в город, где они могли получать медицинскую помощь, смотреть фильмы и посещать собрания. Некоторые разводили цыплят и кроликов, а другие сидели у плиты и жаловались на боли в суставах.

Они были серьёзными людьми и знали, что в их стране происходит что-то ужасное. Когда они хотели узнать об этом, то наиболее вероятным источником информации был проповедник из их же рода, кричащий евангелист старой религии. "Это было хорошо для моих отцов, и это хорошо для меня!" Сегодня вечером они пришли послушать преподобного Джеральда Л. К. Смита, красивого, крепкого луизианца с развевающимися темными волосами и завораживающей улыбкой, когда он счел нужным ею пользоваться. Он первым присоединился к Пелли, человеку, который хвастался, что провел семь минут в вечности, и кто основал Серебряные Рубашки, возможно, по полученным инструкциям. Но Пелли деньгами не делился, и Смит вернулся в Луизиану и стал помощником Хью Лонга, проповедуя Евангелие "Каждый человек - король". Когда Хью застрелили, Смит попытался занять его место и, когда не смог, то выбрал Детройт в качестве будущей штаб-квартиры американского нацизма фашизма.

Его движение называлось "Комитетом одного миллиона". Возможно, самый крупный комитет, когда-либо сформированный. Так должно было быть, поскольку его общепризнанная цель состояла в том, чтобы "захватить правительство Соединенных Штатов". Движение было политическим, но действовало в духе религии. Крестовый поход против дьявола, священная война, чтобы спасти Америку от противных Красных, склизких евреев, бородатых чужеземцев и всех полчищ из Европы, Азии и Африки, которые пробрались в страну гордости пилигримов, чтобы предать ее. От людей, которые не верили в Иисуса Христа, и не понимали свободы, невежественных, грязных и деградировавших, в большинстве своем рабочий скот. А те немногие, у кого были мозги, были наемными агентами иностранных правительств, которые хотели втянуть Америку в их ссоры и, в конечном счете, уничтожить веру Господа Иисуса Христа и Страну, которую Бог основал, как своё убежище и свой храм.

XII

Таково было евангелие "Преподобного Смита", как его называли его последователи. Это было полное нацистское вероисповедание ненависти, до мельчайших деталей переведенное с немецкого на язык Среднего запада с примесью Юга. Оно проповедовало в стиле старомодного религиозного собрания на открытом воздухе, где люди привыкли кричать "Аминь!" и "Приди к Иисусу!" И, когда они действительно собирались, то катались в проходах или несли околесицу. Когда преподобный Смит разогрелся, он проревел голосом, заглушающим усилитель. Он снял пиджак, а затем разорвал воротник. Церемонию прихода духа. Пот струился по его лицу, и, когда он вытирал его платком в одной руке, то держал другую наверху со сжатым кулаком, угрожая врагам Господа Иисуса Христа. Когда он закончил, его рубашка была мокрой, а его волосы свисали, как будто он только что вышел из бассейна.

Здесь был демагог, который еще не забыл "бедных и смиренных", и не стеснялся иметь "экономическую программу". Его сердце обливалось кровью за тех, кто жил ниже прожиточного уровня, и он представил для них яркую и сияющую утопию, которая должна была наступить в тот момент, когда удавка Еврейского курса будет снята с их горла. Бедность в современном мире была преступлением, преднамеренно совершённым над людьми международными банкирами, евреями и красными. Ветчина и яйца, тридцатка каждый четверг, шестьдесят в шестьдесят. Эти лозунги оратор взял из Калифорнии. Отмену золотого стандарта у Кофлина. Отмену процентного рабства и упразднение монополий у Гитлера старых Мюнхенских дней.

Все это представление вернуло Ланни пятнадцать лет назад к огромной Bürgerbraukeller, где он впервые услышал двухчасовое выступление Шикльгрубера. Когда этот неизвестный агитатор впервые появился на трибуне, Ланни подумал, что это карикатура на Чарли Чаплина. Но, слушая его и видя его влияние на толпу, американец понял, что это было социальным предзнаменованием. И здесь в Детройте было то же самое, с небольшими изменениями, самыми незначительными. Когда голос Джеральда Смита перестал дрожать, рассказывая матерям и бабушкам в этой аудитории о том, как международные евреи замышляли затащить американских мальчиков в свои европейские войны, и представлял ужасы, которые могут постигнуть этих мальчиков, тогда Ланни услышал стоны и крики слушателей. Оглянувшись, он увидел женщин с искаженными болью лицами и слезами, текущими по их щекам. Его сердце облилось кровью. Ему показалось, что какой-то дьявол делает карикатуру из демократического процесса, сводя его до фарса, доказывая, что люди не способны мыслить и действительно должны управляться хозяином, который будет бить их плетью.

Когда Ланни вышел из мюнхенской пивной, он спросил: "Это немецкий Муссолини?" И теперь он спросил: "Это американский Гитлер?" Он спросил это уважительно и, конечно, без признаков отвращения. – "Мне кажется, у него есть все, что нужно, он понимает американские массы".

"Я согласен с вами", – сказал Форрест Квадратт. – "Я поддерживаю его на эту роль, и вам будет интересно узнать, что некоторые довольно крупные силы поддерживают его сверх всякой меры".

XIII

На следующее утро они отправились в обратный путь, но по другому маршруту. У Ланни были дела с картинами, и его спутник с удовольствием согласился его сопровождать, поскольку он всегда был рад встретить богатых людей, которые могли бы сказать, что случится. Они проехали несколько сотен километров на юг, и по дороге говорили о трех выдающихся личностях, которых они встретили, и о большом городе автомобилей и его будущем. Квадратт считал, что Джеральд Смит сделал мудрый выбор, поскольку Детройту суждено было стать центром американского социального недовольства. – "Подождите, пока Новый курс потратит последний доллар, который сможет занять, и тогда вы увидите, как разверзнется ад".

Ланни согласился. Массовый импорт рабочей силы с юга, и особенно негров, должен был привести к расовым беспорядкам. Нацистский агент протер свои влажные мягкие руки и пробормотал: "Американскому народу действительно придется слушать нас, Бэдд!"

Они прибыли в Цинциннати, в наполовину южный город на берегу Огайо. Это был семейный дом Софи Тиммонс, баронессы де ля Туретт, и место большого завода металлических изделий, которое поддерживало эту рыженькую и пылкую леди в роскоши с тех пор, как Ланни Бэдд мог себя помнить. Некоторые из родственников Софи время от времени приезжали к ней в гости, и Ланни знал их и обещал навестить их и поговорить о картинах. У него был портфель фотографий картин и список цен. Показ фотографий и обсуждение цен заняли целый вечер. Его нацистский друг сидел рядом и думал, что это высококлассный рэкет, но которому не хватало исключительного будущего его собственного. Бывший поэт видел, как в Берлине, Вене и Праге происходят события, из-за которых у него кружилась голова. Он видел себя Gauleiter района Нью-Йорка или даже североатлантических государств.

XIV

Затем на восток. Все шоссейные дороги были одинаково хороши. Их трудно было отличить друг от друга. Их маршрут проходил через Аллеганские горы, там в долинах был апрель, а когда они поднимались, возвращался март, а затем снова апрель, когда они спускались. По пути Ланни стал секретничать и рассказал о крупных суммах, которые он получал у богатых. И Квадратт был вынужден вступить в соревнование. Его гонорары были не такими большими, но они были более регулярными. Münchner Neueste Nachrichten платил ему 500 долларов в месяц как своему американскому корреспонденту, а Немецкая библиотека информации в Нью-Йорке платила ему столько же, как их советнику. Недавно они заплатили ему двенадцать тысяч долларов дополнительно в качестве платы за конкретную "консультацию". В прошлом году во время поездки в Германию он набрал еще большие суммы. Так как руководители нацистской машины понимали, что их сотрудники должны хорошо жить и иметь возможность развлекать тех, кого они хотели завербовать. "Они сорят деньгами", – сказал зарегистрированный агент, – "и почему я не могу получить свою долю?" У Ланни не было причин возражать.

Они проезжали по угольным районам в горах Западной Виргинии. По сторонам дороги тянулись неокрашенные двухэтажные лачуги, построенные в ряд из дюжины или более, иногда они составляли одно здание. Все было измазано угольной пылью, в том числе лица оборванных детей, которые стояли перед домами, глядя, как машина проносилась мимо. "Горные районы одинаковы во всем мире", – заметил бывший поэт. – "Представьте себе, что такие люди должны участвовать в управлении государством?"

Искусствовед ответил: "Здесь ими правят политические боссы, ведя закулисные переговоры".

Это было восхитительное путешествие, из которого выросла тесная дружба. Они стали называть друг друга по имени, и вскоре Ланни рассказал о своей маленькой дочери в Англии. Это заставило его собеседника расспросить о том знаменитом браке, который заключил внук президента Оружейных заводов Бэдд. Что заставило его разбиться? Ланни ответил, что человек, который любит музыку, искусство и книги, не может быть счастливым с женщиной, которая ежегодно тратит один или два миллиона долларов и озабочена публичной демонстрацией этого. "Ирма занимает правильное место, как жена английского графа", – сказал он. А другой заметил: "Я считал её замечательной женщиной, но ей немного не хватает чувства юмора".

Он принялся в свою очередь рассказывать о печали своей личной жизни. "Моя жена – нежная и прекрасная женщина, но, к сожалению, она – наполовину еврейка. Сначала я думал, что это ничего не значит, но по прошествии нескольких лет обнаружил, что самые худшие расовые черты выходят на передний план с возрастом, вы можете понять, что это означает для меня в моем положении в это время".

"Я действительно могу", – сочувственно ответил Ланни.

– Это привело к тому, что мои два сына стали отвернулись от меня и окончательно перешли к врагу.

Голос человека дрогнул, и он почувствовал, что хочет отречься от себя и от других. И Ланни почувствовал жалость к этой извращенной душе. – "Я могу посочувствовать вам, Форрест, у меня тоже есть родственники евреи, и мне пришлось избегать их по тем же причинам. Мы должны напоминать себе, что мы служим делу, и что все человечество более важно, чем некоторые люди, которым случилось породниться с нами".

– О да, несомненно! Я научился выбрасывать из головы все личные невзгоды. Я нашел, что в Нью-Йорке много очаровательных женщин, и некоторые из них всегда готовы предоставить мне развлечение. Вы заметили тот же факт, без сомнений.

– Я наблюдал это в разных частях света.

– Беда только в том, что они воспринимают это так чертовски серьезно. Я иногда думаю, что самую большую услугу, которое мы, нацисты, оказали немецкому народу, заключается в том, что научили Mädchen воспринимать занятие любовью, как само собой разумеющееся.

"Это, безусловно, здорово убирает источник беспокойства", – заметил много путешествующий искусствовед. – "Но мне интересно, как вы собираетесь решить эту проблему с католиками".

"Ах, пуфф!" – внезапно воскликнул автор Раскрепощённого Эроса. – "Мы уберём их с нашего пути в первую неделю, когда мы придем к власти!"

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Будь порознь они, а не вместе

35

I

ВЫСАДИВ своего спутника по дороге у двери его квартиры на Риверсайд-драйв, Ланни почувствовал такое сильное отвращение к нацистам и мыслям о нацистах, что впал в противоположную крайность, отправившись в дом своей сводной сестры Бесс и ее еврейского мужа Ганси Робина. Они любили его и доверяли ему, а когда он сказал: "Я получаю информацию о нацистах и использую ее в своей работе", они простили ему то, что он никогда не появлялся публично с двумя известными коммунистами. Когда Ганси давал концерт на скрипке, Ланни никогда не входил в зал вместе с ними, а покупал билет, как и любой другой зритель. Тем не менее, он приезжал к ним в дом на побережье Коннектикута и наслаждался музыкой. Он также изливал свое сердце на тему трагедии, которую он наблюдал висящей над старым континентом за морем.

Но никогда не надо пытаться решать, что делать с этой трагедией, потому что тогда они начнут спорить! Нужна ли диктатура в качестве переходного этапа в коллективный мир, или же демократические страны, такие как англосаксонские и скандинавские, могли бы национализировать промышленность с помощью народного волеизъявления? Маркс говорил, что это возможно, но очень немногие марксисты знали, что он это сказал. Ленин сказал, что это невозможно, и все коммунисты приняли его слова за божественное откровение и возмущались выражениями, что крайности сходятся, и что коммунистическая тактика помогла нацистам установить власть в Германии, и что стремление диктатур увековечивать себя и признавать свое сходство с другими диктатурами.

О, ересь, о, двойная квинтэссенция раскола! Anathema maranatha! Ланни сообщил своим родственникам, что Гитлер в это время упорно искал понимания с Советским Союзом, который предоставит ему свободу действий в отношении Западной Европы. Ланни заявил, что, похоже, есть шанс, что эти усилия увенчаются успехом, и это замечание почти вызвало слезы на глазах двух музыкантов. Ланни прекратил эти обсуждения, сев за фортепиано и исполнив полонез Шопена.

Это была счастливая супружеская пара, что не так часто встречается среди современных интеллектуалов, страдающих от множества новых теорий. У этой пары была своя религия. Даже слово могло оскорбить их. У них было их искусство, которое стремилось в бесконечность, и в котором совершенство нужно было искать, но никогда не нельзя достичь. Они могли заработать все деньги, какие хотели. И делали это, а затем отдавали почти всё их делу, так что им приходилось планировать еще один концертный тур. У них было два прекрасных ребёнка, и это была их ответственность. И причина для их четырех родителей продолжать убеждать их, что надо что-то сэкономить.

Двое еврейских родителей жили рядом, и это был еще один дом для Ланни Бэдда каждый раз, когда он появлялся в этих краях. Йоханнес Робин, бывший миллионер спекулянт, хорошо справлялся с должностью менеджера по продажам в компании Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и учил себя умеренности в своих желаниях. Его хорошая добрая жена, которую все называли Мамой, была счастлива, как любая старая женщина, узнавшая столько горя и страха. Это был злой мир, совершенно непостижимый для нее, и все, о чем она просила, это найти тихий уголок, чтобы спрятаться с её любимыми. Тот факт, что их не пригласили стать членами местного деревенского клуба. Ach, du Lieber Gott, какое это имело значение для женщины, чей муж был избит в старой тюрьме из красного кирпича на Александерплац в Берлине, и чей дорогой младший сын был замучен до смерти в концентрационном лагере Дахау? Wenn wir nur unsere Ruhe haben!

По правде говоря, Мама никогда не была счастлива в Германии. Иметь так много денег, жить такой дорогой жизнью, это было за пределами разумного и не могло не вызвать неприятностей. Все эти высокомерные богатые люди, посещавшие их, не испытывали настоящей дружбы. Они смотрели на евреев свысока и завидовали их слишком большим успехам. Мама никогда не испытывала удовольствия от их общества, потому что она знала, что не похожа на них, и если портнихи ее исправят, то её вид не изменит её сущность, и что ей делать с ее еврейским акцентом? Теперь мы сбежали, мы все, кроме бедного милого Фредди и бедного брата Рахели Аарона. Теперь, um Gottes Willen, давайте жить просто и не бросаться в глаза, и не ожидайте, что убогая унылая еврейская бабушка с кудрявыми седыми волосами нарядится, как если бы она была королевой в der hohen Welt. Давайте отправим наших детей в государственную школу, и пусть их научат говорить и выглядеть как американцы, чтобы никто не возненавидел их, и никто не захотел бить их дубинками, резать ножами или бросать их в темницы, чтобы там гнить и умирать!

Но когда внезапно появлялся Ланни, всё выглядело по-другому. Ланни был англосаксом, высоким и красивым, но он был не таким, как остальные. Он захотел, чтобы его сводная сестра вышла замуж за еврейского скрипача, и рисковал жизнью, пытаясь спасти Фредди от Дахау. Ланни приезжал, смеясь, и полный веселья. Он целовал Маму в обе щеки и говорил, что каждый день она выглядит моложе. Он играл для них на пианино. И ничего из этого ужасного джаза. Он рассказывал им о местах, которые посетил, и о людях, которых встретил. Но ни слова об антисемитизме, который распространялся как чума в Нью-Йорке, Детройте и других больших городах этого нового мира.

В доме жили Рахель, вдова Фредди, и их маленький сын Йоханнес, который был примерно того же возраста, что и дочь Ланни в Англии. Также второй муж Рахели и два их ребёнка. Взрослые из этой семьи научились смирению в школе страданий, и Ланни предпочел их людям, которые научились высокомерию в школе успеха. Сын Фредди был как раз в том возрасте, в котором был Фредди, когда он написал каракулями свое первое письмо светскому внуку президента Оружейных заводов Бэдд, которого его отец случайно встретил в поезде на железнодорожной дороге в Италии. Он приложил небольшую фотографию, которая всё ещё хранилась у Ланни в Бьенвеню. И было удивительно, насколько близко было сходство отца и ребенка. Ланни рассказывал об отце и делал все, что мог, чтобы увидеть, что дух доброты Фредди, объединенный с мужеством, мог жить в мире, который так сильно нуждался в обоих.

II

Телефонный звонок застал Робби Бэдда в Ньюкасле. Яхта Ориоль прибыла в Ки-Уэст и была готова направиться на север. Было бы приемлемо, если бы мистер Холденхерст прибыл бы в Ньюкасл и познакомился с мистером Бэддом? Мистер Бэдд ответил, что он будет весьма рад, и добавил, что Ланни находится рядом и с удовольствием и с нетерпением ожидает обещанного визита. Итак, Ланни должен был проститься с Гансибессами и ехать на восток вдоль берега пролива Лонг-Айленд, чтобы встретить судьбу, открытую ему хрустальным шаром.

У корпорации Бэдд-Эрлинг была своя собственная пристань в реке Ньюкасл, сделанная путем дноуглубительных работ. Там была достаточная глубина даже для океанских пароходов. И когда аккуратная белая яхта осторожно появилась рядом, там уже стоял Ланни, обмениваясь приветствиями с семьей и гостями, выстроившимися вдоль борта. Был яркий солнечный день, и Ланни был одет в эффектный спортивный костюм, который его тактичная мачеха выложила на его кровать. Даже когда человеку почти сорок, ему нужно, чтобы для него делались такие вещи.

Будьте уверены, что честная, но опытная и мудрая Эстер Ремсон Бэдд не забыла узнать всё о людях, которые должны прибыть на этой яхте. Сколько им было лет, и играют ли они в бридж или устраивают танцы? И эта Лизбет Холденхерст, как она выглядит и как она себя ведёт и о чем она говорит? Конечно, все совершенно естественные и правильные вопросы для Эстер, которая должна были развлекать ее и знать, с кем она хотела бы встретиться. Эстер не спрашивала: "Ты серьезно интересуешься ею?" Никогда в жизни! Она невинно спросила: "Что Бьюти думает о ней?" И: "Как ты развлекал ее?"

Можно было предположить, что одна из дам на борту посоветовала Лизбет, что надеть. Для женщины на яхте нет ничего более достойного, чем яхтенный костюм, белый с голубыми полосками на воротнике и манжетах. Костюм будет восхитительным, если он сделан из лучшей французской фланели и сшит точно по фигуре. И если на борту есть опытный персонал, кто может сделать его таким, каким он и должен быть, белым, как новый снег, нежным и мягким, но без складок и морщинок. А яхту, ее тоже нужно правильно красить и лакировать каждый год, а каждый день чистить и полировать. Тех, кто на борту, также должны быть вычищены и отполированы, чтобы вся экипировка была в порядке.

У Лизбет было что показать в этом костюме: молодость, здоровье и добродушие, прекрасные правильные черты лица, яркая улыбка, щеки, которые не требовали косметики, и все это венчали мягкие каштановые волосы, слегка потревоженные весенними бризами над заливом. У Ланни был бинокль, сквозь который он наблюдал, как медленно приближается это видение. И он видел, что путешествие из одного тропического порта в другой, высадка на берег и покупка сувениров, и между прочим игра в бридж под палубным тентом прекрасно гармонировали с ней. То же самое относилось к ее отцу и полудюжине гостей, которые теперь были выстроены в линию вдоль борта.

Когда яхта подошла достаточно близко, чтобы можно было разговаривать, не напрягая голос за пределы приличия, эта новость была подтверждена. И когда был подан трап, все дали всем остальным почувствовать себя желанными, и это рассматривалось как та отличительная вещь, за которой можно было плыть по всему миру сто восемьдесят дней, когда едва ли стоит упоминать какой-либо другой случай. Их ждали три машины, Ланни вел одну их них. Гостей везли по главной дороге завода и вдоль шоссе с заправочными станциями и киосками с хот-догами, а оттуда в светскую жилую часть Ньюкасла в верхней части города.

Там был въезд в тени деревьев и особняк с широким крытым подъездом. Всё такое же чистое и блестящее, как яхта. Опытным людям, таким как Холденхерст и их гости, нужно было всего лишь несколько взглядов, чтобы убедиться, что внутри и снаружи этого дома всё в порядке. Хорошо обученные слуги, дамы этого дома любезны и изящны. Эстер, седая и величавая, ее две невестки, лидеры группы молодых матрон из Ньюкасла, совершенно корректные от самой верхней волны их волос до кончиков их туфель с открытыми носами. Еще раз приятно иметь деньги и иметь их так долго, что правильное обращение с ними стало второй натурой.

Был приготовлен ужин и приглашены почетные гости. Пришел Робби и его два других сына, чтобы потенциальный инвестор мог видеть, в какие руки попадёт будущее корпорации Бэдд-Эрлинг. Решительные и энергичные молодые бизнесмены. Этих двоих сводных братьев Ланни с детства учили, что им нужно делать. Теперь, когда им было чуть больше тридцати, у каждого была подходящая жена и несколько детей, согласно традиции Бэддов. Каждый из них был руководителем департамента, и находился на работе с восьми тридцати и до пяти, за исключением особых случаев, подобных этому. Оба были горды своим замечательным новым заводом, и у них не было никаких идей или интересов, кроме правильной работы завода и выплаты дивидендов акционерам, многие из которых были их соседями и членами загородных клубов.

III

С того времени хлынул непрерывный поток развлечений для компании с Ориоля. Их возили на машине осматривать город, реку и гавань. Затем вернулись на яхту, чтобы переодеться, затем был ужин в загородном клубе с танцами под музыку джаза буги-вуги. На следующий день все пошли посмотреть на чудеса производства самолетов в соответствии с новейшими методами, некоторые из которых были разработаны корпорацией Бэдд-Эрлинг. Затем обед в доме брата Эстер, который заменил её отца на посту президента Первого Национального банка Ньюкасла. Они обсуждали контракт, а вечером пошли обедать в дом одного из дядей Робби, где познакомились со всеми старшими и занудными Бэддами. Им было по-настоящему скучно смотреть на модель старинного китайского клипера под стеклом и дальневосточные сувениры, которые они недавно видели в поездке и которые им надоели. На следующий день избранные жители Ньюкасла были на яхте, где был накрыт шведский стол, а затем продолжили обсуждение контракта. Позже гостей отвезли посмотреть Беркшир-Хилс. Эти холмы не сильно потрясли их после того, как они видели горы Гавайев и Новой Гвинеи, Японии, Сицилии и Северной Африки.

Во всех этих делах Ланни был обязан развлекать Лизбет Холденхерст. Это была его социальная обязанность, потому что он ввёл их в свой круг. И это был его служебный долг, потому что здесь был важный клиент, или как его назвать, и отец Ланни мог использовать эти деньги. Если случалось пользоваться автомобилем, все принимали как должное, что Лизбет должна ехать на сиденье со стороны Ланни. При игре в бридж она стала его напарницей, а на танцах, он не мог полностью пренебрегать ею, независимо от того, сколько может быть под рукой оживленных поклонников. Они составляли прекрасную пару, с этим все согласились, и светское общество в Ньюкасле и его окрестностях вошло в заговор, чтобы соединить их вместе и так сохранить их.

Старший сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был мил и дружелюбен, потому что такова была его природа. Он спросил Лизбет о поездке из Канн в Ньюкасл через Дакар и Рио, о портах, которые они посетили, и о достопримечательностях, которые они видели. Он рассказал ей новости из Бьенвеню, которых было немного. Он рассказал ей о людях, которых он встретил в Париже, Лондоне и Берлине. Он обнаружил, что её интересовало все, что связано со светским обществом. Но имена мало что значили для нее без объяснения. Она знала титулы, но она не знала личностей, а политические движения и идеи уже были ей не по силам. Ей была бы очень интересна история его встреч с ее двоюродной сестрой Лорел, но осторожность запретила ему упоминать ее. Даже визиты в музеи, даже короткие рассказы, которые он читал! Чем меньше светское общество будет болтать об этом, тем безопаснее будет для агента президента!

Он был самым приемлемым из подходящих холостяков, больше похожий на старшего брата, чем на жениха. Он рассказал гостье о Ньюкасле и о людях, с которыми она встречалась. Об Оружейных заводах Бэдд и о том, как семья потеряла их во время паники. О Бэдд-Эрлинг и о том, как его создал его отец. О Захарове и как его подписка на акции стоимостью в миллион долларов создала хорошую ситуацию. Об охоте Захарова за сокровищами, и о его различных посланиях из мира духов. В детстве Лизбет слышала рассказы о привидениях, но ее учили, что только негры верят в подобные вещи. Она никогда не слышала о паранормальных исследованиях и проявила гораздо больший интерес к этому вопросу, чем о возможной неизбежности очередной европейской войны.

Ланни Бэдд был опытным светским человеком, и благодаря всему этому он знал, что он делает и что делалось с ним. Он не пропустил улыбок и значительных взглядов своей семьи и друзей. Все человечество любит влюблённых, и все женщины любят помогать устраивать браки.

Также Ланни не мог не заметить, что эта девушка любит быть с ним и готова слушать его разговоры до тех пор, пока он снисходит до них. Она была спелым персиком, висящим на ветке, и он мог догадаться, что даже при самом легком прикосновении, что она упала бы ему в руки. Он посмотрел на нее и оценил ее красоту. И не мог не заметить, как тепло охватывало его при мысли о ней. Но он решил, что его работа должна на первом месте, а всё остальное нигде. И когда они закончили танцы, он передал ее следующему претенденту, а не предложил прогуляться на веранду.

IV

Робби Бэдд пригласил мистера Холденхерста в свой кабинет на деловые переговоры. Он позвал туда своих трех сыновей и был всегда осторожным, чтобы не проявлять фаворитизма ни к одному из них. Он обрисовал гостю в общих чертах финансовое положение корпорации Бэдд-Эрлинг и назвал имена её основных акционеров, включая семью де Брюинов, графиню Уикторп, урождённую Ирму Барнс, и наследников сэра Бэзиля Захарова. Он рассказал о том, что сделала компания, и о том, в чем заключалось ее задолженность, и о том, как можно использовать новые средства. Хозяин Ориоля задавал вопросы, и если кто-то представлял его бездельником и дилетантом, то этот человек должен был изменить свою точку зрения, потому что его вопросы касались сути дела и показали, что он понимает, как ведется бизнес и откуда берётся прибыль. Робби попросил своего старшего сына проанализировать тему Европы и что там может произойти. И Ланни мог сказать с полной искренностью, что, похоже, спрос на военные самолеты будет расти.

На следующее утро Робби привел своего гостя в контору завода и усадил его за длинным столом конференц-зала. Своему секретарю он поручил представить мистеру Холденхерсту все финансовые отчеты компании, производственную документацию, списки акционеров и все остальное, что ему потребуется. От него не было никаких секретов, и он мог оставаться там до тех пор, пока ему было угодно. К концу дня потенциальный инвестор был удовлетворен, а вечером в кабинете Робби он объявил о своем решении. Ланни присутствовал и узнал много нового о том, как богатые люди заботятся о своем имуществе в этом изменчивом и неопределенном мире.

Реверди Джонсон Холденхерст был готов подписаться на покупку двух миллионов долларов привилегированных акций Бэдд-Эрлинг, с которыми можно было бы получить бонус в равном количестве обыкновенных акций. Он заплатит за это в течение четырех лет равными полугодовыми взносами. Покупка будет производиться на имя сорока двух разных лиц, включая его жену, двух его сыновей и одну дочь, а также кучу племянниц, племянников, двоюродных братьев и пенсионеров его самого и его жены. Соглашение должно быть подписано всеми этими лицами, и отдельные пакеты акций различных размеров будут оформлены на их имена и таким образом зарегистрированы.

Это всё, что покупатель должен был заявить по этому вопросу. Но он был впечатлен откровенностью Робби и объяснил причины такой странной процедуры, которая была его протестом против подоходного налога, и особенно против системы повышенных налогов на высокие доходы. Этот протест был принципиальным, поскольку целью этих налогов было уничтожение частных состояний, на которых основывались прогресс и процветание Америки. У президента корпорации Бэдд-Эрлинг была точно такая же идея, поэтому они поделились своими мыслями по этому вопросу. Реверди объяснил, что дивиденды на акции будут выплачиваться различным членам семьи, каждый из которых будет хранить деньги на отдельном банковском счете. Каждый был под честным словом с главой семьи, что не будет прикасаться к этим деньгам, кроме как инвестировать их, когда и куда будет сказано. Если бы Реверди получил весь этот доход сам, то ему пришлось бы заплатить подоходный налог в восемьдесят два процента, что было практически конфискацией. Но по этому методу преждевременному распределению наследства в некоторых случаях удавалось избежать повышенных налогов, и во всех случаях ставки налогов были в нижних пределах. Кроме того, в случае смерти Холденхерста, не нужно было бы выплачивать налоги на наследство и даже плату душеприказчикам.

Ланни хотел было сказать: "Вы предлагаете высокую премию, чтобы отравить вас". Но он боялся, что его юмор может не понравиться. Он выслушал, когда глава семьи Холденхерст заявил, что пока ни один человек не нарушил своего слова. Процедура управлялась семейным адвокатом, который контролировал все детали. Всякий раз, когда Реверди делал инвестиции, вся семья двигалась как одна фаланга к одной цели. Всё, что каждый должен был сделать, это подписать чек и отправить его обратно адвокату. Они владели акциями и облигациями, но физически их не имели. У них были деньги в банке, но они никогда не прикасались к ним.

Робби подумал, что это самая хитрая схема, и хотел иметь что-то подобное. Но все его деньги были "активными" в его бизнесе. Собеседник ответил, что некоторые из его денег тоже были активны, особенно яхта, которая ходила вокруг света один раз в год. Реверди улыбнулся, сказав это. Он объяснил, что несколько лет назад он имел в качестве гостя известного авторитета в оценке драгоценностей. Реверди заинтересовался и воспользовался возможностью, чтобы изучить предмет. В морях Сулу они купили жемчуг, и из Кейптауна они поднялись к алмазным копям. Таким образом, совершенно случайно Реверди получил не только форму отдыха, но и способ эксплуатации частной яхты, несмотря на то, что налоги на доходы были чем-то, что немногие из его знакомых могли себе позволить.

Капитан усмехнулся, когда он сообщил, что он изменил регистрацию Ориоля. Она перестала быть прогулочной яхтой и стала торговым судном. Он, его жена, двое его сыновей и одна дочь владели ею в партнерстве. И каждый год отец оказывался в выигрышном положении у алмазных и жемчужных дилеров, которые думали, что они знают все. Они часто нуждались в деньгах, в то время как Реверди было не нужно ничего. Поэтому он вернулся из рейса с ценными камнями, запертыми в сейфе в его каюте. Там было много чего сейчас, и дилеры приедут в Балтимор и выкупят их, а Реверди получит прибыль. Конечно, этого было недостаточно, чтобы покрыть расходы на путешествие на яхте. Но это не было целью. Исключительно яркая идея заключалась в том, что расходы на содержание и эксплуатацию яхты ежегодно списывались, как деловые потери, и таким образом уменьшались доходы отца и матери, дочери и сыновей, и ставки их подоходных налогов смещались к нижним пределам!

V

"Просто поразительно!" – был комментарий Робби Бэдда, и он попросил имя адвоката, который создал эту схему. Робби был так благодарен за эти откровения, что посвятил своего нового друга в свой собственный секрет. Он рассказал, что пара его подающих надежды молодых людей только что разработала новый нагнетатель для истребителей, одноступенчатое устройство, которое работало на совершенно новом принципе, и было на двадцать процентов легче, чем любые устройства, которые Робби ранее видел. Он объяснил детали этого вопроса. Существуют нагнетатели, приводимые в действие редуктором от двигателя, и турбо-нагнетатели, приводимые в действие выхлопными газами. Первые были простыми и легкими, но проблема состояла в том, что каждая модель хорошо работала только на определенной высоте, но была не очень хороша на других высотах. Было очевидно, что истребителю на высотах с десяти километров до шести километров необходим наддув, т. е. сжатие разреженного воздуха, поступающего в его двигатели.

Он заявил, что нашел решение этой проблемы. Он организовывал то, что он назвал "Аскот Корпорэйшн", и ожидал, что она войдёт в строй через несколько месяцев. Тут дело в шляпе, потому что вся продукция пойдёт на Бэдд-Эрлинг, по крайней мере, в настоящее время. Это закрытая корпорация, в которую Робби пригласил только нескольких членов своей семьи и своих ближайших друзей. Разумеется, он позволил бы мистеру Холденхерсту иметь умеренное количество акций, скажем, на пятьдесят тысяч долларов, конечно, после тщательного изучения этого вопроса. Реверди ответил, что к настоящему времени он уже довольно хорошо знаком с мистером Бэддом и понимает его метод получения хорошей вещи и её удержания. Робби может предоставить ему пятьсот акций по сто долларов номинальной стоимости, и не надо связываться с семейной фалангой. Реверди мог бы взять эти акции на своё имя, и, если он заработает слишком много денег, он мог бы найти способ для увеличения деловых потерь Ориоля.

Ланни Бэдд вышел с этих переговоров с осознанием того, что он сильно недооценил шкипера этого торгового судна, которого он считал довольно наивным взрослым плейбоем. Ланни задал себе вопрос, было ли имя Лорел Крестон среди тех членов семейной фаланги, которые терпеливо или нетерпеливо ждали, когда Реверди Джонсон Холденхерст решит умереть. Ланни подумал с иронией, какую сенсацию он мог бы произвести, раскрыв какую роль, сыграла одна из племянниц Реверди, помогая Робби Бэдду разработать новый тип одноступенчатого нагнетателя!

VI

Однажды посреди этих развлечений сын президента корпорации Бэдд-Эрлинг взял утреннюю газету и обнаружил на главной странице сообщение о том, что президент Рузвельт обратился телеграммой к Адольфу Гитлеру с копией Муссолини. Он пригласил эту пару выложить свои карты на стол и изложить свои цели и требования, а также причины, если таковые имеются, почему они не могут сотрудничать с миролюбивыми народами мира. Глаза Ланни поспешно пробежали по тексту и увидели, что его шеф использовал ряд предложений агента президента, но изменил многие и добавил другие. Предложив передать ответ другим нациям, Президент перечислил тех, от имени которых он выразил свою озабоченность:

"Готовы ли вы дать заверения в том, что ваши вооруженные силы не будут атаковать или вторгаться на территорию или владения следующих государств: Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Швеции, Норвегии, Дании, Нидерландов, Бельгии, Великобритании и Ирландии, Франции, Португалии, Испании, Швейцарии, Лихтенштейна, Люксембурга, Польши, Венгрии, Румынии, Югославии, России, Болгарии, Греции, Турции, Ирака, Аравии, Сирии, Палестины, Египта и Ирана?"

Этот перечень с Ланни не согласовывался, и он сомневался в его разумности. Ибо страны, которые боялись, были бы настолько в страхе, что они не посмели бы признаться в этом, а этот перечень дал бы сообразительному Ади благоприятную возможность, которой он вряд ли не смог бы воспользоваться. Ланни внимательно изучил документ, отметив те места, которые он мог вспомнить как свои, так как он не сохранил копию. Он выслушал комментарий своих родственников и друзей и обнаружил, что глава правительства Соединенных Штатов бросил кирпич в осиное гнездо. Ланни давно не видел такого негодующего отца. "Боже мой, мой Бог, этот человек безумен!" – восклицал он. И шкипер Ориоля воспринял такие реакции как церковное собрание, декламирующее ектению: "Совершенно безумный бред!"

"Представляете?" – продолжил Робби. – "Он перечисляет тридцать одну страну. Посчитайте их! Чьи дела мы берем на себя!" Ему тут же вторили: "Чтобы не допустить их в войну! " Затем Робби: "И с нами, балансирующих на грани очередной паники, с миллионами безработных и государственным долгом, исчисляемым миллиардами!" А затем ненавистник подоходных налогов: "И всех нас ощипывают, как толстых гусей!"

Ланни, конечно, не мог сказать ни слова. Он просто должен был слушать. Повсюду, где он бывал, было то же самое. Раздевалка Загородного клуба Ньюкасла напоминала Стену плача Иерусалима. Мы собираемся взять на себя заботы всего мира, воевать во всех войнами всего мира, оплачивать долги всего мира, а бизнесмены страны бессильны помочь себе, потому что ещё двадцать один месяц они не смогут избавиться от этого сумасшедшего в Белом доме. "Кто-то должен убить его!" – заявил авторитетный гражданин, и Ланни наблюдал, собираются ли другие выполнить угрозу. Но нет, они кричали. Они кричали об этом в загородных клубах от Портленда, штат Мэн, до Портленда, штат Орегон. Это была их Богом данная свобода слова.

VII

Адольф Гитлер знал все, что говорилось в Америке. И он ещё знал, как завладевать вниманием самых искусных толп в мире. Поэтому эта непрошеная и непредвиденная благоприятная возможность давала ему шансы извлечь максимальную пользу. Он отправил своих агентов в разные страны. Доктора Геббельса на Ближний Восток, Геринг вернулся в Италию и т.д. Он получил заявления от большинства из тридцати одной страны о том, что они не боятся подвергнуться нападению со стороны Германии. С помощью своих советников он подготовил ответ с двадцатью четырьмя пронумерованными пунктами. Каждый пункт был хитроумно обращён к игрокам в гольф и теннисистам в раздевалках. Затем он созвал свой ручной рейхстаг, так как никогда Ади не довольствовался телеграммой или бесстрастным документом, когда у него могла быть аудитория и радио, которые могли бы охватить весь мир.

Окруженный всеми атрибутами правительственной и военной власти, бывший ефрейтор два с половиной часа выступал с речью перед своими пятью или шестью сотнями депутатов. Он еще раз рассказал об истории Германии за прошедшую четверть века. О всех ее обидах и об отказе иудо-плуто-демократическо-империалистических стран исправить эти обиды. Мистер Рузвельт хотел разоружить Германию и провести конференцию. Но Германия испытала это однажды в Версале, и то, что она получила, было "самым жестоко продиктованным договором в мире". С тех пор Соединенные Штаты своим отказом присоединиться к Лиге Наций выразили свое мнение о самом методе конференции. У Соединенных Штатов есть свой собственный метод борьбы с соседними странами, который они называют "доктриной Монро". Ади провозгласил: "Мы, немцы, поддерживаем подобную доктрину для Европы, и прежде всего для территории и интересов Большого немецкого рейха".

Мистер Рузвельт хотел обеспечить мир. Все в порядке, сказал с юмором Ади, он, фюрер немцев, занимается этим. В Чехословакии он только что получил контроль над 1 582 боевыми самолетами, 501 зенитной установкой, 2175 артиллерийскими орудиями, 785 миномётами, 469 танками, 43 875 пулеметами, 114 ooo автоматическими пистолетами, 1 o9o ooo винтовками и многими другими видами вооружения. Так он убедился, что это оружие не попадет в руки "какого-нибудь сумасшедшего или кого-нибудь другого". Недавно в Соединенных Штатах Америки произошла паника, вызванная драматической пьесой, переданной по радио, о высадке армии с Марса. Гитлер посмеялся, показывая, что могут сделать безответственные демократические радио и пресса. У него была ещё другая причина для смеха, потому что Рузвельт сказал, что ирландцы боятся немцев, в то время как ирландский премьер только что произнес речь, говоря, что ирландцы боялись "непрерывной агрессии" Англии. Мистер Рузвельт назвал Палестину, упустив тот факт, что Англия подвергает эту страну "жестокому обращению в пользу евреев, вмешивающихся в чужие дела".

Фюрер немцев заявил, обращаясь к своему мировому оппоненту с продуманным сарказмом: "Условия, преобладающие в вашей стране, находятся на такой высоте, что вы можете найти время и досуг, чтобы обращать внимание на глобальные проблемы. Следовательно, мир, несомненно, настолько мал для вас, что вы, возможно, считаете, что ваше вмешательство и действия могут быть эффективными везде". Слушая радио в доме отца, Ланни представлял себе игроков в гольф и теннисистов в раздевалках, читающих перевод в газетах и соглашающихся со всеми его словами. Они бы признали это точно так, как Смит сказал Джонсу только накануне. – "Какого черта мы не можем остаться дома и заняться своими делами?"

Ланни был подавлен и находился в страшном отчаянии, думая, не был ли он тем, кто заставил президента Рузвельта "влезть в это" и еще больше усугубить беспорядки и раздоры внутри демократических стран. Ланни думал о тех странах, которые заявили, что они не боятся, и представил себе все дипломатические запугивания, которые, должно быть, продолжались и сейчас. Он не обладал даром предвидения, но он сохранил эту газету с телеграммой президента, и спустя годы он проверил ее. Из тридцати одной страны, названной Ф.Д.Р., восемь были захвачены Гитлером в течение немногим более двух лет, а через два года он завоевал шестнадцать, не считая России, в которой он захватил большую часть, и Англии, с которой он сделал все возможное, чтобы уничтожить её бомбардировками.

VIII

Однажды днем Эстер вошла в комнату Ланни. Он укрылся там и сидел в удобном плетеном кресле у открытого окна, читая книгу сэра Джеймса Джинса о современной физике, странном и замечательном предмете. Мачеха сказала: "Могу я тебя оторвать?" И Ланни, ожидавший этого, приготовился к шоку. "Конечно, мама", – ответил он. Он накопил трех матерей и одну маму в ходе своей активной карьеры.

Он усадил её в удобное кресло и взял себе еще одно. Эстер не могла придумать какой-либо косвенный подход к этому вопросу, поэтому она начала без предварительных вступлений: "Я хочу поговорить с тобой о Лизбет. Тебя она интересует в какой-то мере?"

Ланни мог бы огородить себя и обсудить, что означает "интересует". Но он знал, что это не поможет делу. – "Я думаю, что она очень милая девушка, но я не люблю ее".

– Самое время подумать о женитьбе, Ланни. Твой отец так думает и попросил меня поговорить с тобой об этом.

Они уже это делали раньше, и не раз, но вежливость требовала, чтобы Ланни выслушивал их внимательно всегда, когда это происходило. – "Мне очень трудно думать о женитьбе, дорогая мама. Мне нужно много путешествовать по миру, и я не могу представить, чтобы я мог сделать женщину счастливой".

– Я бы хотела, чтобы ты поверил мне, Ланни, есть много женщин, которым удается быть счастливыми, даже если бизнес их мужей заставляет их уезжать. Мы в Новой Англии мореплаватели, и мы привыкли к тому, что женщины не видят своих мужей год или два. У женщины есть ребенок, и это заставляет ее напряженно трудиться, а когда муж возвращается, у нее появляется еще один ребенок, и она учится делать все ещё лучше.

– Может быть, и есть такие женщины, но я не встречал таких, на которых мог бы положиться. Ланни, конечно, не мог объяснить свои истинные причины, и это было лучшее, что он мог придумать.

– Я хотела бы я убедить тебя серьезно подумать о Лизбет. Она милая и прекрасная натура, и очевидно, что она увлечена тобою.

"Я знаю", – сказал обеспокоенный холостяк, женщины не позволяли ему оставаться без их внимания, где бы он ни был, и это стало большой проблемой. – "Я сделал все возможное, чтобы не поощрять её, я был вежлив и дружелюбен, но не более того".

– Я это заметила, и, конечно, это твоё право, но мы с Робби согласны с тем, что это будет самый подходящий брак, о котором мы могли подумать. Она - домашняя девушка, она хотела бы иметь детей и будет счастлива в Бьенвеню или здесь, у нас, если бы она знала, что ты занят своей работой и вернешься, когда сможешь.

Язык Ланни был связан. Он не мог ничего сказать о своей работе, которая так обеспокоила бы и пожилую, и молодую женщину. Всё, что он мог придумать: "Лизбет ничего не понимает о том, о чем я думаю".

– Я знаю, Ланни, но она всего лишь ребенок, ее ум только начинает открываться миру. Я наблюдала за ней, и она с удовольствием слушает все, что ты ей рассказываешь. Такая девушка всю свою жизнь посвятит человеку, которого она любит. Если вы дашь ей книги, она прочтет их, она сделает все, что, по ее мнению, сделает тебя счастливым.

– Это то, что Бьюти и все ее подруги рассказывали мне об Ирме, но всё получилось не так. Ирма точно знала, чего она хочет, и шла прямо к этому.

– Что ж, Ланни, я ничего не могу сказать о вашем европейском мире и даже о светском обществе в Нью-Йорке, для меня он кажется бессердечным и испорченным, и я никогда не посоветовала бы тебе жениться на Ирме Барнс, даже за все ее миллионы. Но Лизбет другая. Она воспитывалась дома и обожает отца, она даже не училась в пансионе благородных девиц. Нахождение на яхте становится довольно однообразным. Так она рассказала мне.

IX

Ланни пришлось вежливо слушать и терпеливо отвечать. Это было частью его работы. Он мог ясно понять точку зрения Эстер и своего отца. То, что они хотели для него, было тем, что он должен был бы иметь, будь он тем, кем они его считали. Теперь он мог только сказать, что боялся связать себя обязательствами, которые он не мог выполнить. Предположим, что однажды он встретил бы женщину, которую он искренне и глубоко полюбил, и обнаружил, что женился на женщине, которую он никогда не любил. Это означало бы трагедию для двух женщин, не говоря уже о себе. Ланни мог догадаться, что его отец рассказал Эстер о Мари де Брюин и, возможно, также о Розмэри графине Сэндхэйвен. Не сейчас, возможно, а когда они обсуждали проблему его будущего.

Он сказал: "Я был действительно влюблен, и я знаю, что это значит. Если это когда-нибудь случится со мной, то я боюсь, что это будет какая-то взрослая женщина, разделяющая мои мысли и интересы. На девушек приятно смотреть и танцевать с ними, но они редко знают что-либо. Они даже не знают, что они собой представляют, и я боюсь того, кем они станут, когда узнают".

Эстер боялась, что, если она скажет слишком много, то это может вынудить его уменьшить частоту его посещений. Она задала один вопрос, который озадачил его: "Скажи мне, может Робби объяснить твоё отношение мистеру Холденхерсту?"

"Какой ужас!" – воскликнул пасынок. – "Он спрашивал? "

– Нет, но мы оба думаем, что он хотел бы знать. Если бы мать была здесь, то она бы спросила.

– Полагаю, что спросила, но я понятия не имел, что дело зашло так далеко.

– Разве тебе не приходило в голову, что, может быть, именно поэтому он приехал? Ньюкасл не такой уж интересный город для человека, который только что объехал вокруг света.

"Ну, извини, если я такой интересный человек", – ответил Ланни с легким озорством. – "Я просто пытался помочь Робби продать акции. Надеюсь, я ничего не напортачил".

– Скажи мне откровенно, Ланни.

"Хорошо", – сказал он, готовясь к очередному шоку. Когда люди говорят "откровенно", это наверняка было чем-то неприятным.

– Есть ли в твоей жизни другая женщина?

– Нет, мама, нет.

– Я должен знать. Есть ли есть, то я буду зря тратить время.

– Если когда-либо будет, то я обещаю тебе рассказать. Нечего стыдиться.

"Хорошо, подумай о Лизбет". – Эстер с трудом сдалась. – "Она здесь, и, возможно, пройдет какое-то время, прежде чем ты встретишь кого-нибудь более достойной твоей любви".

X

Да, она была здесь, и она оставалась в гостях. Суть приятного образа жизни этой семьи заключалась в том, что они никогда не торопились. Если они проводили приятно время, то они продолжали проводить его. Немногочисленные детали контракта, которые нужно было прояснить, могли послужить достаточным оправданием, если таковые были необходимы, но никто не поднимал тему. Яхта вошла в реку и встала там на якорь носом, направленным вверх по течению, за исключением случаев сильного прилива. Когда кто-то хотел сойти на берег, то катер отвозил их. Они ночевали на борту, и когда их не приглашали, то они ели на борту. Шезлонг под полосатым навесом был самым приятным местом, чтобы играть в бридж или читать роман, если таковой можно было найти. Так зачем беспокоиться или задавать вопросы?

Эстер сказала: "Подумай о Лизбет". И Ланни должен был это сделать, или нет. Он видел ее каждый день, и было бы невежливо не встречаться с ней. Она была в центре внимания, "на ковре", и ему сказали, что это его ковер, если он получит его. Интересно, что она решила? В настоящее время молодые штучки, казалось, знали, чего они хотят, и прямо шли к цели. Ланни был целью не один раз. Лизбет, решил он, не была импульсивной, но кто мог сказать, что может происходить внутри нее? Когда-нибудь он может ошибиться, держа ее за руку на долю секунды чуть дольше. И прежде чем он это осознает, она окажется в его руках.

Он подумал об этом и решил никогда не оставаться с ней наедине. Но даже когда он думал об этом, его кровь говорила ему, что, возможно, не так неприятно подержать ее на руках. Это была ловушка, созданная природой, это адское занятие сексом, которое не позволяет мужчинам и женщинам быть одинокими. Как только она появлялась в его поле зрения, он понимал, насколько соблазнительной была ловушка. На неё было так приятно смотреть, что это заставляло его слегка дрожать. Как он мог быть искусствоведом и не ценить красоту? Он сказал Эстер, что не любит эту девушку. Но, может быть, эта дрожь и была любовью, и, может быть, идеи, которыми он изводил себя, были всего лишь попытками удержаться от любви.

Во всяком случае, он делал то, что просила его мачеха, думал о Лизбет! Он задавался вопросом, что происходит в ее голове. Конечно, он не мог её спросить. Что было тогда? Он попал бы прямо в ловушку природы. Вместо этого он наблюдал за знаками. Но если он его увидел, то должен быстро отвести взгляд, прежде чем она обнаружила, что он смотрит на неё. Она тоже смотрит? И быстро отводит взгляд, прежде чем он узнает, что она делает? Это была опасная игра. А что, если бы их взгляды встретились? Она покраснеет, и вполне возможно, что он покраснеет тоже, и они не смогут сказать ни слова, чтобы скрыть неловкий момент.

Он задавался вопросом, посветила ли она дам из своей компании в свои тайны, и все ли они наблюдали и строили предположения? Одна из них незамужняя дама неопределенного возраста была преподавателем Лизбет по различным предметам. Когда яхта была в море, у них были регулярные часы занятий, но когда яхта была в порту, были каникулы. Знала ли мисс Чишолм, что ее ученица влюблена в искусствоведа, который путешествовал по Европе и знал знаменитых людей в каждой стране? Любовь не входила в перечень предметов, которые она должна была преподавать, но возможно она взяла её как факультатив, но из какого опыта?

Ланни тоже задался вопросом о Реверди Джонсоне Холденхерсте, какую роль он играл в этой внутренней драме? Он догадывался или ему сказали? Если бы его любимая дочь сказала ему в Каннах: "Папа", – так она назвала его, – "это тот человек, за которого я хочу выйти замуж. Пожалуйста, пригласи его плыть с нами и дай мне шанс повлиять на него". И когда этот заговор потерпел неудачу, она сказала: "Пожалуйста, найди повод, чтобы отвезти меня в Ньюкасл"? А если отец ответил: "Хорошо, я куплю акции Бэдд-Эрлинг и подружусь с семьей". Так ли делались дела в современном мире? Здесь был мужчина, сознательно удерживающий единственную дочь от матери, человек, который, естественно, должен был найти ей мужа. Реверди Джонсон Холденхерст говорил себе, что Лизбет должна выйти замуж за его мужчину, а не за мужчину её матери, кем бы он ни был? За того, кто жил за границей, а не в Балтиморе? За того, кого можно было бы посещать на яхте и, возможно, брать с собой?

XI

Ланни заверил Эстер, что в его жизни нет другой женщины. И это было правдой, или, во всяком случае, он хотел, чтобы это было правдой. Он сказал себе, что больше никогда не увидит Лорел Крестон. Но это не означает, что он не будет думать о ней. Он не мог этого сделать, потому что каждый раз, когда он думал о возможности влюбиться в Лизбет, он тоже думал о Лорел. В своих мыслях он сравнивал их, взвешивал их на весах. И иногда они качались в одну сторону, а иногда и в другую. Вместе они были невозможны, так он говорил себе, но иногда одна кажется менее невозможной, чем другая. Каждая странным способом заставляла его меньше осознавать недостатки другой. Это была своего рода пародия на старую песню. Как счастлив с любою б я был, Будь порознь они, а не вместе!

Ланни танцевал с Лизбет в загородном клубе, и снова и снова осознавал её прелести, которые тщательно взращивались и теперь демонстрировались в этот важный момент её жизни. К какому мужчине она собиралась пристроиться и приспособиться к его привычкам и вкусам?

В чьём доме она будет жить, чьих детей она будет вынашивать? Очевидно, это были вопросы номер один для девушки. И если она выбрала Ланни Бэдда из многих других, то каковы были на это ее причины? И какой свет они бросали на ее характер и вкусы? Это были вопросы номер один для Ланни, и он серьезно думал о них.

В Балтиморе она, должно быть, встречала много подходящих мужчин, и, конечно же, она встречала их в Ньюкасле. Многие из них были красивыми, также богатыми или убеждёнными стать таковыми. Почему этот ребенок, так он назвал ее в своих мыслях, выбрал искусствоведа, одного слегка эксцентричного и очень неоднозначного? Было ли это потому, что ей рассказала Эмили Чэттерсворт или некоторые другие дамы Ривьеры? Было ли это из-за иностранной атмосферы, иностранных языков, путешествий? Ланни догадался, что скорее всего это было его знакомство с знаменитыми и великими. Ребенок не мог оценивать государственных деятелей, художников, писателей или музыкантов. Но она заметила, что каждый раз, когда о ком-то говорили, Ланни Бэдд всегда знал его и рассказывал о нем забавные истории, свидетельствующие о близости и, возможно, о небольшом превосходстве. Она нашла Ланни distingué. Это слово было избитым и слегка насмешливым. Но Лизбет Холденхерст таким его не считала. Она воспринимала его как вершину желательности, вещью, ради которой она готова поступиться своей долей денег своего отца. Ребенок тянулся к Луне!

Ланни танцевал сдержанно, держа ее не слишком близко. И это заставляло его казаться величавым и равнодушным, таким далеким, как луна. Но он был совсем не таким. Он был прямо здесь, в танцевальном зале, и знал, что он держит прекрасную молодую девственницу. Осознавал ее тёплое отношение и красоту, улыбку на ее нежно округлом лице, взгляды ее глаз, состояние мечтательного блаженства, которое овладело ею в объятиях человека, которого она хотела. Она пользовалась тонким и экзотическим парфюмом. И, конечно же, Ланни знал все об ароматах, знал, что их выставляют в причудливых бутылках с нелепыми сексуальными ярлыками и продают по фантастическим ценам в магазинах, которые охотятся за женской доверчивостью. Он знал, что её волосы были уложены именно такими людьми, которые называли себя художниками, и что вечерние платья были скроены из самых дорогостоящих материалов таким образом, чтобы точно отобразить должным образом женщину.

Да, он знал все это, и в холодном свет наутро после этого он сказал себе, что недостойно позволять себе быть под влиянием телесных соблазнов здорового молодого животного с очень небольшим количеством мозгов, по крайней мере, каких он хотел. Брак, чтобы быть достойным чего-либо, должен быть союзом умов. Потому что мы действительно живем в наших умах, именно благодаря нашим умам мы выжили и поднялись выше уровня животных. Какими бы молодыми, какими бы здоровыми они ни были. И как приятно на них не было смотреть!

XII

Такие размышления заставили его снова подумать о Лорел Крестон. (Как я был счастлив с каждой!) У Лорел были мозги, даже в избытке. Ланни обнаружил, что немного боится их, задаваясь вопросом, что будет, если когда-либо эта сатирическая энергия будет обращена на него и его мирские притязания. Возможно, это уже произошло в тайных мыслях Лорел. Решила ли она избегать его, когда он решил избегать ее? Но нет, не так, решил Ланни в своих тайных мыслях. Лорел будет непреодолимо тянуть писать рассказы и, возможно, книги. Избыток её мозгов будет проявляться каким-то публичным способом и не позволял бы агенту президента быть связанным с ней. Только тайно, но как объяснить, почему так должно быть. И какая порядочная женщина будет встречаться с мужчиной потихоньку, даже не зная повода для такой унизительной процедуры?

Нет, у Ланни должен выбросить это из головы, и это была пустая трата времени, чтобы пережить это снова. Возможно, в конце концов, разумно было выбрать здоровое молодое животное, на которое было приятно смотреть. Проблема стала еще проще, когда молодое животное само выбрало его и спасло его от хлопот. Жена, которая никогда не потревожит его своими мыслями, но создаст для него дом и оплатит львиную долю расходов! Та, кто принесет ему детей и разрешит ему их воспитывать в соответствии с его идеями. Ланни всегда любил детей и с удовольствием наблюдал за ними и учил их. Но они всегда были чужими детьми. Марселина, мальчики Робби и мальчики Робины, а также мальчики Мари и Розмэри. Теперь один ребенок Фредди, два Бесс и Марселины. Даже ребёнок Ирмы принадлежал Ланни только наполовину.

Но если у Лизбет будут дети, и он сохранит ее уважение и привязанность, то они действительно могли бы быть его. Когда он будет уезжать шпионить, то в качестве прикрытия он будет всегда проводить одну или несколько картинных сделок, а когда будет возвращаться, то будет говорить об искусстве и литературе и паранормальных исследованиях, а не о политике или о войне. Лизбет была бы вполне приличной женой в глазах всех его богатых друзей-реакционеров. Даже Гитлер и Геринг одобрили бы ее. Это была мысль, которая заставила Ланни содрогнуться и заставила все его существо отшатнуться. Предположим, она будет восхищаться Гитлером и Герингом, как это сделала Ирма! Предположим, что в Англии или Франции или куда бы он ни взял ее, она выбирала бы фашистов для общения! Вряд ли она могла этого не делать, если бы пыталась следовать за Ланни и придерживаться его идей. Она никогда не узнает его, но только его роль. И он возненавидит ее, как ненавидит всех этих ядовитых людей, которыми он притворно восхищался!

XIII

Наступил день, когда был подписан последний документ. Кроме того, если в сердце у кого-то была надежда, что Ланни Бэдд собирается сделать предложение, то эта надежда, должно быть, умерла. Шкипер Ориоля объявил, что настало время закончить этот восхитительный визит. Он просил, если кто-либо из семейства Бэддов, старых или молодых, когда-либо будет в районе Балтимора, то пусть считают его дом своим. Это относилось к любым другим жителям Ньюкасла, которые развлекали его компанию. Короче говоря, все формальности были соблюдены, и жизнь богатых была достойной и безоблачной, согласно тщательно разработанным правилам поведения.

Ланни оказал дополнительную любезность, взойдя на борт для поездки по реке и выхода в пролив. Он вернётся на катере с лоцманом. Он стоял у борта со своими друзьями, указывая на достопримечательности, сначала на завод Бэдд-Эрлинг, потом на Оружейные заводы Бэдд, потом на город. Яхта мягко скользнула через два открытых разводных моста, один для шоссе, а другой для железной дороги. Затем они вышли в широкий синий пролив, где лоцман был не нужен. Скоро настало время расстаться, и Реверди сказал не в первый раз: "Приезжайте и навестите нас, Ланни. Это не просто вежливость, мы будем по-настоящему счастливы видеть вас".

Ланни ответил: "Мне немного сложно установить даты, потому что мои приезды и отъезды зависят от прихотей клиентов, но я позвоню вам, когда узнаю, что я свободен".

"Вы можете сделать это деловой поездкой", – добавил другой. – "Я собираюсь забрать своих Дэтазов с яхты и повесить их у себя дома и начать бум в Балтиморе. Когда люди услышат, сколько я заплатил за них, они будут знать, что они хороши".

Теперь Ланни было тяжело отказываться. Поскольку его друг был в хранилище и видел работы Дэтаза, и ему сообщили, что они продаются. Ланни сказал: "Это очень любезно с вашей стороны, и я сделаю все возможное, чтобы навестить вас, прежде чем я вернусь в Европу".

"В середине лета очень жарко, но май и июнь прекрасны", – добавила Лизбет. Что, несомненно, показывало отношение девушки к сопротивляющемуся поклоннику.

Ланни обменялся рукопожатиями со всеми, возможно, задержав его на половину секунды дольше у нежной женской руки и бросил на полсекунды более длинный взгляд в пару приглашающих карих глаз. Лизбет была очень мила с ним, и если бы не адский бизнес секса, они могли бы танцевать и играть в теннис и гольф вместе и были бы так же счастливы, как два младенца в лесу. "До свидания", сказал он, а не "Прощай", и последовал за лоцманом по веревочной лестнице в маленький катер. Катер прошёл у борта яхты и развернулся обратно к устью реки. Люди на корме Ориоля помахали, и Ланни помахал. Расстояние между ними стремительно расширялось, и разлука была с такой сладкой печалью.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Куда меня зовёт долг

36

I

ЛАННИ второй раз читал книгу, которую он привез с собой из Англии. Недавно опубликованную серию лекций под названием Философия физической науки. Автором книги был очень ученый джентльмен: О.М., M.A., D.Sc., LL.D., F.R.S., профессор астрономии и экспериментальной философии Кембриджского университета. У Ланни всегда складывалось впечатление, что философия – это умозрительные построения, но сэр Артур Эддингтон теперь сообщил ему, что он достиг стадии эксперимента, результата, о котором обязательно стоит знать.

Ланни был приведен в состояние психической неуверенности почти десятью годами занятий тем, что было известно как психическими (паранормальными) исследованиями. Он видел, как много всего произошло, что было невероятно, и попытка объяснить их привела его к неортодоксальному чтению и расстроила большую часть его представлений о Вселенной. Его слишком плотная плоть расплавилась и превратилась в пустое пространство с мельчайшими электрическими зарядами, кружащимися там.

И что еще более невероятно, пространство стало формой его мысли, а также стало изогнутым, а время стало четвертым измерением пространства, а вселенная стала круговой. Все это было не бредом сумасшедших или фантазией "сюрреалистов", а новой наукой, которая называла себя физикой. Но, похоже, она демонстрировала то, что физическое существование физического мира было вопросом серьезной неопределенности. Ланни пришлось признать себя плохо подготовленным к изучению сэра Артура Эддингтона и сэра Джеймса Джинса. Он никогда не был в колледже и даже не окончил подготовительную школу. Он когда-то знал несколько алгебраических формул, но теперь сохранил лишь смутное воспоминание о том, как они выглядели. Однако, если ученый писатель был бы любезен объяснить сначала значение слов, которые он использовал, то Ланни прочитал бы первый абзац, и если бы он не мог понять его, он бы вернулся и терпеливо прочитал его снова. Каждый философ и каждый ученый придавали своим словам особое значение, но не мог убедить других использовать одни и те же термины. В главе, озаглавленной "Сфера эпистемологического метода", астроном в рыцарском достоинстве информировал Ланни: "Термин 'электрон' имеет, по крайней мере, три различных значения в квантовой теории, в дополнение к его свободному применению к самим волнам вероятности". И затем в сноске объяснение: "Именно частица, представленная волновой функцией Дирака, частица, введенная во второе квантование, и частица, представленная внутренней (относительной) волновой функцией атома водорода".

У этого ученого лектора было чувство юмора, и он хитроумно подкалывал большое количество ученых, которые все еще называли себя "материалистами", не осознавая, что "классическая схема физики – это проколотый пузырь". Кто-то в начале века задал вопрос: "Что мы наблюдаем на самом деле?" И таким образом это привело нас "на путь революции, у которого, возможно, еще не видно конца". Конец, по словам сэра Артура, состоял в следующем: "Мы достигаем тогда позиции идеалистической философии, которая отвергает материалистическую. Чисто объективный мир – это духовный мир, а материальный мир субъективен в смысле избирательного субъективизма".

В этой "идеалистической" позиции в философии не было ничего нового. Когда Ланни был юным, его двоюродный дед Эли Бэдд посадил его за чтение Эмерсона, а Эмерсон отправил его к Платону, у которого было все. Ирландский епископ восемнадцатого века по имени Беркли написал книгу, доказывающую, что мы воспринимаем только ощущения, и не можем знать, какая реальность существует или не существует за этими ощущениями. Доктор Сэмюэл Джонсон ответил ему, бросив камень. Тем самым доказывая, что легче придумать шутку, чем понять метафизический аргумент. Ибо он не доказал, что камень был там, а только то, что он испытал комплекс ощущений, которые он и его соплеменники согласились назвать именем "камень".

В дни от Платона до Эмерсона все это было предметом умозрительных построений. Но теперь пришли физические экспериментаторы и удовлетворили просьбу Гамлета расплавить его слишком плотную плоть. Плоть Гамлета и камень доктора Джонсона превратились в электроны, а электроны были, по мнению сэра Артура Эддингтона, не просто "волной вероятности", но также "частицей, представленной волновой функцией Дирака, частицей, введенной во второе квантование, а также частицей, представленной внутренней (относительной) волновой функцией атома водорода". Профессор Кембриджского университета заявил в своём игривом настроении:

"Уместно вспомнить, что понятие вещества исчезло из фундаментальной физики, и в конечном итоге мы приходим к форме ... Волны, волны, волны ... Или для изменения, если мы обратимся к теории относительности, Кривые! Энергия, которая, поскольку она сохраняется, может рассматриваться как современный преемник вещества, в теории относительности является искривлением пространства-времени, а в квантовой теории - периодичностью волн".

II

Ланни читал такие предложения, а потом отправлялся гулять или кататься на лодке, принадлежащей одному из своих братьев, и размышлял о том, что он прочитал. Эти идеи представлялись ему чрезвычайно важными, в конечном счете, самыми важными в мире. Они сформировали бы основу новой религии, в которой срочно нуждалось человечество. Были ли разум, воля и совесть элементами вселенной? Были ли они силами, оказывающими какое-то влияние на вселенную? Или это были случайные и временные результаты действий материи, подобные искрам, выброшенным из точильного камня или радуги, преломленной капельками воды? Суета сует, – всё суета!, – объявил древнееврейский проповедник, и греческий философ сделал очевидный вывод: ешь, пей и веселись, потому что завтра мы умрем.

Несколько лет Ланни жил с тем, что он называл призраком Труди, имея в виду память о своей убитой жене, которая стала голосом долга в его душе. Он получил то, что считал, сообщением от ее "духа", но он никогда не мог решить, было ли оно действительно, или это был результат его собственных живых воспоминаний. Как сказал Ланни Монку, память – это загадка, такая же загадка, как "духи", если бы решились поверить в них. Скептики смеялись над мыслью, что вселенная, или воздух, или что-то еще, может быть наполнена душами бесчисленного количества мертвых. Где они находятся и что они делают? Но эти скептики восприняли как само собой разумеющееся, что их разум должен быть полон миллионов воспоминаний. Ведь психологи доказали, что мы никогда не забываем ничего, что когда-то знали или что с нами когда-либо случалось.

Где находятся эти воспоминания? По мнению материалиста, в клетках мозга, считая, что он что-то определил. Но как они там оказались? Каждое воспоминание находится в отдельной клетке? Но с изнашиванием тела клетки все время меняются. Воспоминание переместилось из старой клетки в новую? Клетки состоят из молекул, а молекулы из атомов, а атомы из электронов. А электроны были волнами, или кривыми, или "корпускулами". Было ли воспоминание также корпускулой? И что произвело все эти корпускулы и контролировало их, хранило их и использовало?

Ланни хотел сказать, что это то, что он называл своей личностью. То есть, его ум, его воля, его совесть. Он спросил одного из ведущих физиков мира, имеет ли он право верить в это, и остроумный ученый ответил двумя предложениями, подобными ударам кнута. Сравнивая идеи ученых и дикарей, он сказал: "Мы теперь считаем смешным, что скалами, морем и небом движут волевые процессы, такие, какие движут нами. Было бы еще более смешно вообразить, что безвольное поведение скал, моря и неба распространяется и на нас самих, если бы мы еще не оправились от двухсот пятидесяти летних репрессий детерминированной физики".

Это был вопрос, который лег в основу человеческой жизни. Если бы разум, воля и совесть управляли Вселенной, то человек мог бы верить в правильное поведение и стремился вести себя правильно и заставить всех в мире делать то же самое, даже если его индивидуальное сознание может не сохраниться в его нынешнем виде. Но если он был просто случайностью, винтиком огромной машины, которая не имеет никакой цели, какая разница, что он делает, к чему стремиться, поскольку он не может повлиять на результат? Что такое ум? Не важно! Что такое материя? Не важно! (What is mind? No matter! What is matter? Never mind!)

Ланни когда-то слышал, как Адольф Гитлер высказал самую атеистическую, по его мнению, мысль, когда-либо изречённую человеком. О том, что не имеет значения, насколько духовным может быть человек, его духовность не может функционировать, если его тело избивают резиновыми дубинками. Так говорил тот, которого Ланни, за неимением лучшего слова, назвал Сатаною. Приспешники сатаны применили эту доктрину к Труди Шульц. И были ли они правы или были неправы? Истина, честь, справедливость. Это настоящие силы, реальные "корпускулы" в теории относительности? Это были вопросы, на которые стремились найти ответы сэр Джеймс Джинс и сэр Артур Эддингтон, и их ответы дали Ланни Бэдду мужество, которое ему было нужно, чтобы продолжать жить своей одинокой тайной жизнью.

III

Немецкая анаконда была занята перевариванием того, что она заглотала. Так что в Европе всё было тихо, по крайней мере, на поверхности. Ланни думал, что он заслужил каникулы, и его родственники предоставили ему место, где можно приятно провести их. Он играл в теннис, плавал на лодке, а иногда, когда члены семьи уезжали, то громко шумел на фортепьяно. Он совершал длительные прогулки, иногда останавливался и разговаривал с простыми американцами. Он был рад обнаружить, что они не верили всему, что читали в газетах, и не так ненавидели Новый курс, как джентльмены загородного клуба.

Не раз он проходил мимо публичной библиотеки Ньюкасла, старинного здания в плохом состоянии в небольшом парке. Ланни вспомнил вежливую незамужнюю леди, которая работала главой этого учреждения, и испытал чувство неловкости, вспоминая, как прошлым летом он вёз эту леди домой в своей машине вечером. Вредная привычка, известная как секс, заставила его положить свою руку на руку леди и заставила ее, в свою очередь, склонить её голову на его плечо. Одно шло за другим, как это происходит, в результате чего Ланни боялся, что разбудил ложные надежды в лоне леди. Поэтому теперь он избегал ходить в библиотеку. Но он знал, что она знает, что он был в городе уже в течение нескольких недель, и, возможно, ее чувства будут обижены, потому что он не нашел случая обратиться к какой-либо книге в её коллекции. Настало время, когда в ходе его профессиональных трудов ему нужно было обратиться к книге Вазари Жизни художников. Он собрал всё мужество и вошел. Там была довольно хрупкая леди из Новой Англии мисс Присцилла Хойл, сидевшая за своим столом на одном из таких стульев с маленькими резиновыми колесиками, позволявшими быстро перемещаться с места на место от небольшого толчка. Ланни поклонился, когда вошел, и не стал останавливаться, чтобы увидеть румянец, который распространился по бледным чертам леди. Когда он получил необходимую ему информацию, он остановился поговорить с ней о предметах, касающихся библиотекарей. – "Я сейчас читаю новые книги, и когда буду уезжать, то хочу передать их вам". Это позволило леди скрыть причину, почему ее сердце быстро забилось. – "О, благодарю вас, мистер Бэдд, наши ассигнования настолько недостаточны. Вы не можете себе представить, насколько больно видеть изданные книги и отказываться от надежды на них".

"Я читаю Джинса и Эддингтона", – продолжал гость. – "Вы их читали?"

– Я читала о них, мистер Бэдд, но у нас их нет.

– Я предоставлю вам свои экземпляры, они поддерживают идеалистическую позицию в философии, которую вы, вероятно, одобряете.

"Конечно", – последовал ответ. Ланни предполагал, что трансцендентализм Новой Англии впитан с материнским молоком людям из хороших семей в этом старомодном городе. Действительно, это был город в городе. Потомки капитанов кораблей и фермеров все еще смотрели на заводских, как на чужих, даже спустя сто лет.

Ланни вернулся в дом своего отца и сказал своей мачехе: "Я заходил в библиотеку и поговорил с мисс Хойл. Она, кажется, очень образованный человек".

"Да, действительно", – ответила Эстер, попечитель учреждения. – "И самая верная душа. Я не знаю, что мы делали бы без нее".

– Я задавался вопросом, почему ты не приглашашь ее в дом. У нас есть тенденция замкнуться в узком кругу, как ты думаешь?

"Я полагаю, это правда", – призналась grande dame общества Ньюкасла. – "Я просто почему-то не подумала пригласить мисс Хойл. Как ты думаешь, она захочет прийти?"

"Она посчитает это предварительным посещением небес", – ответил непочтительный пасынок. – "Но не делай этого до тех пор, пока не будешь готова заставить своих политиков проголосовать за ассигнования на новое здание, потому что на это настроено ее сердце".

– Полагаю, что я должна это сделать. Но сейчас все так бедны. Новый курс вытаскивает все деньги из Ньюкасла, как ты знаешь.

Ланни хотел было сказать, что Новый курс возвращает деньги в Ньюкасл в форме помощи безработным. Но такие замечания он прекратил делать несколько лет назад. Мачеха отложила выполнение его необычного предложения, и он уехал, прежде чем она стала заниматься этим. Это было так же хорошо, потому что он очень хотел, чтобы мисс Хойл думала, что она получит свое новое здание, но не думала, что получит Ланни Бэдда.

IV

В июне месяце король и королева Англии пересекли океан с государственным визитом. Они получили поистине королевский прием в Вашингтоне, 60 танков сопровождали их машины и 10 "Летающих крепостей" были над головой. Это был один из самых жарких дней, и этот бедный хрупкий монарх в тяжелом адмиральском мундире с золотой отделкой и орденами, должно быть, ужасно страдал. Но обязанности королевской семьи в Англии всегда были неудобными и скучными. И этот король, страдающий речевым дефектом, должен был часто останавливаться и думать над каждым следующим словом прежде, чем произнести его. Это Величество было катапультировано на этот пост пару лет назад, и постигало свои обязанности в действии.

Королевская чета была здесь, пытаясь смыть старые обиды и завоевать дружбу Америки в серьезном кризисе, с которым столкнулось Британское Содружество наций. Чета была, насколько можно было судить сквозь сценические наряды, вполне приятными людьми. Конечно, каждое их движение было предписано опытными пропагандистами на несколько недель вперед. Они прибыли в Белый дом на государственный обед и концерт, который транслировался по радио. Всеамериканская музыка из баллад американских ковбоев, сельских танцев, негритянских религиозных песнопений. А затем Лоуренс Тиббетт, Мариан Андерсон и большая Кейт Смит с ее большим голосом, певшим Когда Луна Взойдёт Над Горой.

После трехдневных торжеств Их Величества прибыли в Гайд-Парк, где у них был пикник, на котором они ели хот-доги. Они, возможно, предпочли другое меню, но пытались быть демократичными перед фотографами и операторами кинохроники, снимающих их, едящими хот-доги и улыбающимися между укусами. Британия сейчас нуждалась в самолетах, и скоро им могут понадобиться пароходы и даже военные корабли. Если это способ их получить, то Бог поможет нам любить хот-доги и не подавиться ими, пока мы находимся перед камерами, не заикаться, когда Мы пытаемся сказать: "Окидоки!"

Ланни симпатизировал цели, ради которой проводилась эта церемония. Он хотел союза британского и американского флотов, даже Британского Содружества и Американской Республики. Но он не мог не вспомнить сценическое представление, на котором он недавно побывал, когда познакомился с тонким и остроумным искусством Ангны Энтерс. Молодая женщина вышла одна на пустую сцену с простейшими аксессуарами и под аккомпанемент пианино показала публике небольшие пантомимы, иллюстрирующие периоды истории. Она заставила Ланни вспомнить Айседору Дункан. Не из-за какого-то сходства, а потому, что впервые после трагической смерти Айседоры Ланни он увидел женщину одну на сцене, которая, не произнеся ни слова, удерживала внимание аудитории весь вечер.

Большинство из этих пантомим были самыми простыми. Старая венская служанка надевала черные перчатки и брала свою молитвенник и кружевной платок, готовясь пойти в церковь. Затем возвращалась и заботливо с умилением укладывала эти сокровища в маленькую коробочку. Или испанский мальчик кардинал, бесконечно испорченный, одетый в желтый шелк, направляясь прогулку, бросал похотливые взгляды на воображаемых девочек. Только одна из пантомим была политической, и это было изображение Британии. Британия была одета в государственные цвета и держалась возвышенно надменной и неприступной. Но что-то ее испугало, что-то ввергло ее в панику. Она вытащила крошечный зеленый флаг и начала размахивать им, бросая соблазнительные взгляды на воображаемую Ирландию. Затем маленький американский флаг, затем еще один и другой, бросая их здесь и там, глядя умоляюще, в уничижительном смирении. Это была злая, не сказать, язвительная карикатура, но, как произведение искусства была незабываемой.

Теперь Ланни видел в газетах множество фотографий королевских особ в облачении, и он знал, что Британия была в панике, имея на то основания. Он сказал себе, что это не Король и Королева в старом смысле этих слов, а два символа надежды британского народа. Было три Британии, и они существовали веками. Аристократия, отчужденная и непроницаемая, как всегда в каждой стране. Плутократия, лорды фунтов и гиней, слепые ко всему, кроме своей прибыли. А также Британия рабочих, демократии и спасительного меньшинства либеральных мыслителей и государственных деятелей, которые создали Британское Содружество и сохранили его в качестве инструмента прогресса. Эта третья Британия поддержала дело колоний во время американской войны за независимость. Она спасла Американский Союз в Гражданской войне, удерживая британские правящие классы от помощи рабской власти. И теперь она боролась с умиротворением диктаторов и тех сил в стране, которые симпатизировали фашистам, и которые решились выступить на ближайших всеобщих выборах с программой близкой к фашизму.

V

Телефонистка из Нью-Йорка сообщила, что профессор Чарльз Олстон вызывает мистера Ланни Бэдда. Дело шло к обеду, и Ланни был в доме. – "Привет, Ланни, это ваш старый друг с Мирной конференции. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что мы с вами не встречались с тех пор, как расстались в Париже двадцать лет назад. Правильно?"

Большой опыт в интригах научил сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт всё схватывать на лету. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, что в комнате с Олстоном должен кто-то находиться. Или Олстон считает, что в доме Бэддов может быть параллельная линия, и он не хотел, чтобы кто-нибудь на этой линии знал, что он встретил Ланни два года назад и познакомил его с Ф.Д.Р. Ланни, который разделял это желание и хранил эту тайну, спокойно ответил: "Это соответствует моим воспоминаниям".

"Ваш отец дома?" – Был следующий вопрос. А затем: "Интересно, это тоже соответствует его воспоминаниям?"

Тогда Ланни понял, что его друг пытается убедиться, рассказал ли Ланни своему отцу о встрече с Олстоном в Нью-Йорке. Ланни никому об этом не говорил, поэтому он сказал: "Я не сомневаюсь, что его воспоминания совпадают с моими".

Бывший профессор географии продолжал: "Так уж случилось, что у меня есть интересные сведения, которые могут иметь большое значение для вашего отца. Я бы очень хотел увидеть его".

– Я уверен, он будет рад видеть вас в любое время, профессор.

– Он часто бывает в Нью-Йорке?

– Теперь не так часто. Завод занимает всё его время.

– Так получилось, что завтра утром во второй половине дня я должен вылететь в Вашингтон. Интересно, окажет ли он мне огромное одолжение, если заедет в город утром на час или два?

"Я не знаю, каковы его планы",– ответил сын. – "Я лучше позову его к телефону, если это вас устроит".

– Я не решаюсь обратиться к вам с просьбой, Ланни, потому что я чувствую себя виновным, что последние двадцать лет пренебрегал вами.

Ланни понял, что его бывший работодатель полностью убедился, что ключевой момент не был упущен. – "Все в порядке, профессор, мои чувства не пострадали. Я знаю, насколько вы были заняты. Все в порядке".

VI

Ланни прошел в столовую, где его отец только сел за стол. – "Профессор Олстон на связи, звонит из Нью-Йорка".

"Чарли Олстон?" – воскликнул Робби. – "Что за ч..." Затем он остановился, потому что здесь присутствовали его жена и пара ее подружек. Эстер разрешала им выпить коктейль перед обедом, но предполагалось, что они никогда не слышали слово "чёрт", кроме как в церкви.

Робби подошел к телефону, и Ланни последовал за ним на случай, если понадобится. Он слушал одну сторону разговора, в то время как два товарища по колледжу, которые не видели друг друга больше двадцати лет, обменивались приветствиями. Затем с некоторым развлечением следил, как его отец продолжал борьбу за приоритет. Человек не забывает впечатления своей молодости, а для богатого и модного Робби Бэдда человек на другом конце провода все еще был "зубрилой", человеком, которого в Йельском университете никогда не принимали за своего. Не помогло делу его профессорство географии в провинциальном колледже и, тем более, его связь с Новым курсом и признание его газетами одним из членов "Мозгового треста". Президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт ненавидел больше всего на свете профессоров колледжа, занявших посты в правительстве, и говорящих бизнесменам, что им делать. Что за идея вызова в Нью-Йорк на встречу с таким человеком, когда это было так очевидно, что такому человеку надо сесть на поезд и приехать в Ньюкасл. И Робби вздулся, как рыба-шар, вынутая из воды.

Но очевидно, что бывший профессор сказал что-то важное. И в глубине души у Робби возникло беспокойство. Ведь, в конце концов, эти люди были у власти, и кто мог догадаться, какие темные секреты они могут знать? Это было начало революции. Но тогда, как известно, революции происходят, а от них одни неприятности. В конце разговора было: "Ну, хорошо, я приеду". Но он не собирался быть обходительным с этим. Нет, нет и нет! "Ритци-Уолдорф, одиннадцать завтра утром", – но его голос, казалось, говорил: "Что за черт это означает, зубрила, останавливаясь в таком отеле?"

Робби был слишком хорошо воспитан, чтобы ворчать за обеденным столом в присутствии своих гостей, но потом он выдал всё сыну. Он не собирался уступать ни капли Новому курсу, ни каким способом, ни сейчас и ни когда-либо. Ланни остановил его предложением: "Послушай, Робби, предположим, он хочет сказать тебе, что кто-то готовится взорвать твой завод?"

Робби не думал об этом. "Кто-то?" – спросил он. – "Что за кто-то?"

– Я точно не могу догадаться, но я знаю, что этот мир находится не более чем за год или два от войны, и когда ты взялся за изготовление военных самолетов, ты попал прямо в окопы переднего края. Ты воображаешь, что тебя будут защищать ангелы?

Президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт решил, что, в конце концов, в город не такая уж долгая дорога.

VII

Сидя в гостиничном номере, в котором мог быть установлен или не установлен диктофон, седовласый бывший географ в золотом пенсне не терял времени на церемонии. Всего несколько слов приветствия, замечания о том, как выглядит Робби через двадцать лет, что было очень хорошо, и как выглядит Ланни, что было чудесно. Попутно прошла идея, что Олстон не видел Ланни в эти двадцать лет. Затем предложение выпить, на что Робби отказался, приняв для себя закон, один коктейль за обедом и один за ужином и не более того. Затем они сели, и выразитель идей Нового курса открыл огонь из батареи ста восьмидесяти восьмимиллиметровых орудий:

– Бэдд, я боюсь, что тебе это не понравится, и мне это тоже не нравится, но я хочу, чтобы ты понял, что я говорю не по собственной инициативе, а по поручению очень высокой инстанции. Должен сказать, что твои нынешние отношения с нацистским правительством считаются угрозой безопасности страны, и для того, чтобы выглядеть патриотическим американцем, их нужно прекратить.

Робби вел себя как один из тех небольших торпедных катеров, когда снаряды больших калибров рвутся вокруг него. Он выскочил прямо из воды и закачался. Кровь бросилась ему в лицо, наводя на мысль об апоплексии. – "Что, черт возьми, вы знаете о моих отношениях с Германией?"

– Это сэкономит время, Бэдд, если ты допустишь, что я знаю о них всё. Я знаю, что у тебя есть договоренность, по которой вы делитесь идеями, и что Геринг получил твои, а ты пока не получил его. Поэтому я не думаю, что ты был бы очень огорчен идеей расстаться с ним. Я также знаю, что у Геринга на твоём заводе три человека, и что они согласны не участвовать в политической деятельности. Но они выполняют это соглашение не лучше, чем нацисты выполняют какое-либо соглашения в любых местах.

"Если ты знаешь, что они делают что-то незаконное", – сказал Робби насмешливым тоном, – "то место, куда ты должен пойти, это министерство юстиции".

"Я пришёл к старому однокурснику", – был снисходительный ответ. – "Когда у тебя будет время обдумать это, я уверен, что ты не захочешь очернить свой завод и свою семью скандалами в газетах. Вы должны понимать, что события развиваются быстрыми темпами, и они вне твоего контроля или моего. Наша страна находится в действительно серьезной опасности, и то, что было допустимо два или три года назад, просто невыносимо сейчас".

– Если наша страна находится в опасности, то это потому, что у нас есть президент, который не согласен оставаться в рамках своих конституционных полномочий и позволить нам оставаться дома и заниматься своим делом.

– Мы могли бы долго спорить, Бэдд. Ты, как производитель военных самолетов, должен быть первым человеком в стране, понимающим, что оставаться дома и заботиться о собственном бизнесе уже не так просто, как раньше. Позволь мне заверить тебя, что Генеральный штаб Армии не разделяет твоих представлений о том, что представляет собой безопасность в мире, где количество бомбардировщиков увеличивается неделю за неделей.

– Должен ли я понять, что ты пришёл ко мне от имени Генерального штаба Армии или ты один из этих от Нового курса, пытающихся запугать бизнесмена и лишить его права вести свой бизнес по-своему?

– Я, прежде всего друг, Бэдд. У меня есть яркое воспоминание о помощи, которую твой сын оказал мне во время Мирной конференции, и о понимании ситуации в мире, которую он показал в то время. Скажи мне, Ланни, часто ли ты бывал за границей за последние двадцать лет?

– Я жил там большую часть времени, профессор.

– И ты разделяешь идею своего отца, что мы можем спокойно сидеть дома и не бояться нацистов и фашистов?

"Я не думаю, что мой отец настолько наивен, как иногда выглядит", – ответил тактичный сын. – "Он очень хочет, чтобы наша страна была хорошо вооружена для своей защиты".

"Я возражаю против того, чтобы наша страна участвовала в войнах Британской империи и Франции", – вставил Робби, которому не нужно никого, даже своего первенца, призванного выступить за него.

– Позволь мне задать гипотетический вопрос, Бэдд. Предположим, что ты был бы Президентом Соединенных Штатов, скажем, через два года, а рано утром тебя разбудил по телефону премьер-министр Великобритании, И сказал, что у тебя есть двадцать четыре часа на то, чтобы решить, вступать ли в войну, иначе британский флот будет передан немцам. Что бы ты ответил?

Ланни был поражен этим вопросом, потому что именно он предложил такой вопрос Ф.Д.Р. в его спальне в Белом доме меньше, чем год назад. Неужто президент передал его Олстону и сказал ему использовать его с непокорными производителями? Или это был вопрос, который инсайдеры задавали друг у друга за чаепитием в Вашингтоне. Очень не подлежащий разглашению вопрос, не для газет.

Робби Бэдд, изощренный изоляционист, не позволил этому вопросу поколебать его. "Твой вопрос бессмыслен", – ответил он. – "Но если бы это случилось, я бы ответил, что США уже достаточно поучаствовали в чужих войнах, и для моей администрации этого 'никогда больше' не будет".

– Все в порядке, Бэдд, а теперь еще один телефонный звонок, через год или, может быть, только через полгода. На этот раз он придёт из Буэнос-Айреса, они сдадутся или мы будем им помогать?

– О, нет никаких сомнений, я верю в Доктрину Монро, я бы выставил немцев из Южной Америки.

– Боже мой, Бэдд, разве ты не знаешь, что они повсюду? В Аргентине что-то вроде миллиона немцев и столько же итальянцев, и большинство из них работают день и ночь на свои страны. Они могут захватить любую страну в Южной Америке в любой момент, когда захотят. У них есть полная сеть аэропортов, охватывающих континент. А с базой в Западной Африке они могут высаживать с воздуха экспедиции и через полгода иметь под своим управлением десяток стран. Они могут разбомбить Панамский канал и вывести его из строя, а затем, что касается морских дел, они разделят нас на две страны, восток и запад.

VIII

Оба участника разговора могли целый день спорить по таким вопросам. Робби Бэдд был человеком, который делал истребители, и для него эта проблема выглядела простой. Если сделать достаточно истребителей, то можно остановить любую бомбардировочную армаду, прежде чем она выйдет на цель. Нет смысла ссылаться на военное правило, что лучшая оборона – это наступление. Робби это слышал, и его ответ заключался в том, что его наступление будет массой новых BE P11, оснащенных новым одноступенчатым нагнетателем Аскотт, которые могли бы достать на любой высоте любой бомбардировщик в мире. Когда Олстон сказал: "Тогда их придется иметь сотни в каждом из наших промышленных центров". Ответ Робби был: "Почему бы и нет? Это не стоило бы и сотой части того, что стоило бы наше участие в войнах Британской империи. Дайте мне деньги и позвольте мне делать самолеты".

Это был голос старой Америки, существовавшей до дней Генри Форда. Профессор Олстон, который, по-видимому, изучал историю и географию, спокойно ответил: "Хорошо, Бэдд, если так ты чувствуешь, что проблема проста. Делай истребители для своей страны".

Робби уставился на него. – "А когда я отказывался их делать? Кто хочет самолеты, и сколько он их хочет?"

– Их хочет правительство, и ему нужны все, которые ты сможешь быстро сделать.

Робби уставился на робкого маленького человечка в пенсне, который сделал такое необычное заявление. В его голове была мысль: "Боже мой, мозговой трест!" Символ некомпетентности в астрономическом масштабе. Он говорил так терпеливо, словно маленькому ребенку. – "Слушай, Чарли, ты разговариваешь с человеком, который более пятидесяти раз был в Вашингтоне, и разговаривал с сотнями вояк и адмиралов в золоте. Они ожидают, что ты прилетишь к ним, как только они позвонят по телефону. А когда доберешься туда, они сообщат, что ты должен представить новые спецификации в пяти экземплярах и что комиссия, которая будет их рассматривать, соберется в ноябре следующего года. И что в любом случае заказ должен быть сокращен с пятидесяти до тридцати, потому что Комитет по морским делам Сената еще более сократит ассигнования".

"Я знаю, Бэдд", – ответил бывший профессор. – "Я шесть лет хожу с парой ножниц, выстригая людей из путаницы бюрократизма, но на этот раз все будет по-другому. Могу ли я говорить с вами в строжайшем секрете?"

– Я никогда не сплетничаю о моих делах.

– На этот раз речь пойдёт не о бизнесе, а о национальной безопасности. Я помню, что в Париже Ланни тщательно хранил тайны своей страны, и теперь я должен попросить его и его отца делать то же самое.

"O.K.", – сказал отец. – "Вы можете рассчитывать на нас".

– Самолеты будут соответствовать спецификациям армии и должны будут пройти военную приёмку, но деньги будут поступать из другого источника. Ты можешь быть уверен, что получишь их быстро, но сначала ты должен убрать нацистов с завода. И отменить любые контракты с Люфтваффе.

"Чарли", – сказал президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, – "я не такой благородный идеалист, как ты, пытающийся спасти человечество. Я - обыкновенный деловой человек, которому приходится каждую неделю выплачивать зарплату и держать нескольких бухгалтеров, ведущих учет и оформляющих отчеты о социальном страховании и декларации о доходах и все остальное, которое вы выдумали в своём Новом курсе. Кроме того, я убедил нескольких вдов и сирот вложить свои сбережения в мои акции в надежде, что я буду в состоянии заработать прибыль и заплатить им, на что можно жить. Моя сделка с маршалом Герингом не представляет собой только наличные деньги, которые я получаю. Сейчас это очень мало. Но это то, что я могу использовать, чтобы напугать англичан, французов и поляков, Я знаю, что это неблагородно, может быть, даже мошенничество, но это то, чему учил меня мой отец и то, что я делаю в течение сорока лет. Короче говоря, я торговец смертью. Смертью другого парня, а не моей. И прежде чем я рискну отрезать значительный кусок моего дохода, я должен точно знать, что я получу, чтобы компенсировать упущенное".

– Ты получишь деньги в согласованных суммах и во время.

– И где я их получу?

– Они поступят в форме чеков из центрального офиса АОР в Вашингтоне.

"АОР", – повторил производитель истребителей тоном, в котором, казалось, слышалось: "Меня обманывают уши?" В Новом курсе было так много этих проклятых буквенных комбинаций, что никто не мог их отследить, даже их собственные родители. Но АОР. Не означало ли это "Администрация Общественных Работ", и не было ли это двойным проклятием всех проклятий, которыми Робби Бэдд и его друзья в загородном клубе переругивались во время игры в гольф? Боже, организация по оказанию помощи! Уборщики листьев, строители плавательных бассейнов и прудов для диких уток, ослы, которые ставили ребят из Гринвич-Виллидж (район Нью-Йорка, пристанище богемы) рисовать сумасшедшие фрески на почтовых отделениях по всей земле! АОР! "Послушай, Бэдд", – сказал выразитель идей Нового курса, которому было нетрудно читать мысли бизнесменов. – "У нас в Конгрессе есть люди изоляционистских взглядов, которые отказываются принимать меры по национальной безопасности. Они не будут голосовать за ассигнования на боевые корабли, танки и самолеты, но они проголосовали за крупные суммы, чтобы заставить безработных работать. И разве не так же важно создать рабочие места для изготовителей линкоров, танков и самолетов, как для тех, кто выполняет какие-либо другие виды работ?"

"Ах, вот это так! " – воскликнул глава Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. – "Так вот что происходит!"

– Это происходит довольно давно, Бэдд, и это один из самых строго хранимых секретов в стране. Не забывай, что ты дал слово молчать об этом.

– И поэтому я собираюсь быть поставленным на пособие!

– Ты можешь это называть так, но я думаю, что было бы лучше сказать, что ты попал в список чести твоей страны. Ты предпочтёшь это, Ланни?

Поэтому, обратившись к нему, сын поспешил налить в эти беспокойные воды струю масла. "Еще с детства", – заявил он, – "мой отец объяснил мне, что причина, по которой он делает оружие, несмотря на всю брань и оскорбления, состоит в том, что, когда придёт время и его страна будет нуждаться в его услугах, то он будет там с готовой продукцией".

"Точно!" – сказал член "Мозгового треста". – "Пришло время, и вот ты - Робби на месте!"

IX

Везя отца домой, Ланни выслушал полную оценку этого неслыханного развития в жизни бизнесмена. "Я буду прикован к этим сыновьям дикого осла", – было пессимистичным заключением Робби. На что его сын ответил: "Ты всегда говорил, что хотел массового производства, и вот оно у тебя! "

"Там где-то есть ловушка", – ответил отец. – "Не получится".

Ланни должен был быть осторожным и взвешивать каждое слово. – "Из того, что я видел в газетах об Олстоне, он должен иметь большое влияние, и он определенно говорил правду".

И в подтверждении этому довольно рано утром Робби получил звонок из Вашингтона. Высокопоставленный офицер из Управления снабжения, человек, с которым Робби в прошлом не раз имел дело и не очень успешно, этот генерал Армистед хотел узнать, может ли мистер Бэдд быть в Вашингтоне на следующее утро по важному вопросу. Робби позвонил Ланни в дом, прервав его чтение сэра Джеймса Джинса. – "Не хочешь меня отвезти?", А затем: "Ты мог бы остановиться на обратном пути и сообщить об этом звонке Холденхерсту". Вот такой бесхитростный родитель был Робби Бэдд!

Ланни согласился, так как ему было очень любопытно узнать об этом неожиданном развитии в делах корпорации Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Они уезжали в конце рабочего дня, обедали где-то в пути и добрались до места назначения к полуночи. Отец сказал: "Между прочим, здесь пришло из Германии авиапочтой письмо, адресованное мне на мое попечение. Без каких-либо надписей на нем".

Ланни знал, что это значит, но в его голосе не было никакого возбуждения. "Я заеду за ним утром", – ответил он.

Он заехал на завод, и когда секретарь его отца дал ему письмо, он положил его в карман и не открывал, пока не вернулся в машину. В письме, написанном знакомым почерком, он прочитал: "Я совершенно уверен, что ваш друг Виноманн собирается купить Верещагина. У меня есть еще одна или две другие картины, которые, я думаю, заинтересуют вас. Надеюсь, вы скоро приедете. Браун".

Они договорились, что Монк должен был писать о выборе картин, чтобы дать намек на то, что он имел в виду. Ланни никого не знал по имени Виноманн, но он знал Риббентропа, продавца вина, и этого было достаточно ясно. Верещагин, русский, ненавидящий войну, живо представил ее ужасы в серии картин. Ланни не упустил фразу "собирается купить", а не "купит", что более естественно для немецкого письма на английском языке. В сообщении говорилось, что нацистский министр иностранных дел планирует посетить Москву, чтобы договориться о каком-то мирном соглашении, о сделке, о которой намекали Гитлер и Гесс. Второе предложение рассказало Ланни, что у Монка есть свой проект, и он хочет денег. Третье иносказательно говорило, что эти вопросы очень срочны.

X

Такие важные новости, как эти, должны быть переданы Ф.Д.Р. немедленно. Ланни узнал из газет, что Большой Босс вернулся в Белый дом, и это соответствовало планам Ланни. Он поехал в близлежащий город и из самого маловероятного места, где кто-нибудь мог его узнать, букмекерской конторы в бильярдной позвонил по телефону, набросав в него кучу четвертаков и попросив Бейкера. Ему сказали, что этого человека ожидают через час, поэтому он сказал: "Скажите ему, чтобы он ожидал важного звонка".

Затем он прогулялся, задумавшись о будущем мира, в котором он жил, и который каждый час становившимся чернее. Воистину, это было, как стоять посреди прерии и наблюдать приближающийся смерч. Поразительная тишина и приближающееся большое пылевидное облаков в виде желтой репы, корни которой тянутся вниз, которые вбирают в себя из разных мест дома, амбары, крупный рогатый скот и всё, что взбрело им в голову. Ланни никогда не видел этого зрелища, но читал о нём. Здесь был циклон, который шёл по всей земле, сгоняя страны и народы в свой смертельный вихрь: Манчжурию, Абиссинию, Испанию, Австрию, Чехословакию, Албанию, а теперь он повис над Польшей.

Ланни пришел на новое место, чтобы позвонить второй раз. Он произнес свою формулу и добавил: "Я не могу приехать сегодня вечером. Устройте это на завтра ночью или позже, если это возможно". Ему сказали снова позвонить в четыре, что соответствовало его планам. Тем временем он хотел поговорить с кем-то, но не было ни души, кому он мог рассказать то, что знал. Гансибессы были рядом, поэтому он зашел к ним, чтобы сказать им, что он отправится в Европу через несколько дней.

Разговор повернулся к Советскому Союзу. Рано или поздно Гитлер собирался напасть на него, заявила Бесс, и они это знали и, несомненно, делали все возможное, чтобы подготовиться. Ланни согласился с этим и задался вопросом, не мог ли их союзник Франция и ее политики, которые отказались выполнять свой союзный договор, вызвать у них отвращение. А также британские тори, которые пытались играть с обеими сторонами. Не могут ли Советы решить, что Гитлер был ничуть не хуже Чемберлена?

"Ты хочешь сказать, что они могут договориться с этой нацистской обезьяной?" – Так сказала Бесс. Это было абсолютно немыслимо, непристойная идея, следствие связи Ланни с гнилыми правящими классами, с людьми, у которых не было никакой политической морали.

Приходящий сводный брат заявил: "Разве тебе не приходит в голову, что советские руководители, возможно, знают, что клин выбивают клином?"

Но нет, Бесс не хотела даже слышать об этом, не говоря уже, чтобы серьезно это обсуждать. Коммунисты были людьми принципиальными. У них есть дело, за которое они борются, и оно было полной противоположностью нацизму. Их целью было бесклассовое общество, а нацисты строили мир рабов. Ланни не стал спорить. Он просто сидел и слушал, пока они безнадежно спорили. Он задавался вопросом, как они воспримут это, если бы катастрофа действительно произошла. Он любил их обоих. Ганси был гениальным человеком, а Бесс сделала из себя, по крайней мере, хорошую пианистку и преданную помощницу. У них была вера, которую они строили вокруг себя как своего рода броню против жестокостей и порочности мира. Они признают, что в коммунистическом движении могут быть злые и эгоистичные люди. Да, они встречались с такими, это случалось в каждом движении. Но само движение было движением рабочих и крестьян России и борющихся революционеров других стран, они показывают путь всему миру! Они были надеждой на мир, и без них не было бы будущего! Так говорил дядя Джесс, и теперь Ганси и Бесс.

XI

Ланни нашёл место, где сделал третий звонок, и ему сказали, что он должен быть на обычном углу улицы в девять часов на следующий вечер. Затем он пошел домой и собрал свои вещи, не забывая, что может заехать на один-два дня в Балтимор. Он вёз своего отца на север и пересек мост Джорджа Вашингтона, чтобы обойти движение переполненного мегаполиса. По дороге Робби рассказал о том феномене, который внезапно появился на его пути. Ланни никогда не видел его в такой растерянности и таким снисходительным к рассуждениям своего сына, бывшего плейбоя. Отец не забывал, что в течение многих лет Ланни был связан с Новым курсом и никогда официально не отказался от своего интереса к нему. С Конгрессом производственных профсоюзов на своем заводе и теперь с Управлением общественных работ, источником своего финансирования, президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт походил на генерала, который оказался в окружении своих врагов, и который может только размышлять, какие условия они ему предложат.

И затем вопросы о ситуации в Европе, подверженной таким внезапным и непредсказуемым изменениям. Ланни никогда не приходилось так трудно. Что сказал Гитлер, Геринг и Гесс? В недавнем выступлении Гитлер заявил, что он представил окончательные условия Польше. Какими они были, и собирался ли он их выполнять? Если поляки уступят, предаст ли он их и возьмет Варшаву, как он взял Прагу? Что сделали нацисты в отношении Шкоды, и что сказал об этом Шнейдер?

Конечно, Робби не забыл вопросы, которые задавал весь мир. Собирался ли Гитлер воевать с Россией, когда и как это пойдёт? Ланни мог рассказать о намеках, которые делали фюрер и его заместитель о возможности заключения сделки с Советами. На этот раз, он обнаружил, эта идея не вызвала ни малейшего удивления. Почему нет? Нацизм и коммунизм были практически одним и тем же, не так ли? Почему бы им не собраться и разделить Европу между собой?

Ланни ответил, что они в чем-то похожи, а в другом абсолютно разные. Оба имели то, что они называли "монолитными" правительствами, то есть партийные диктатуры. Но когда дело дошло до экономики, они были на противоположных полюсах. Советы лишили собственности капиталистов, а нацисты предоставили им все, что они только могли попросить. Ланни рассказал, что Гитлер повелел ему довести до крупных бизнесменов Британии и Франции об огромных расширениях заводов и огромных дивидендов крупных картелей при его режиме. "В конце концов", – сказал Ланни, – "какое дело им, кто платит им деньги? Они выпускают товар и имеют постоянный рынок".

"Как я и Новый курс! " – сказал президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт с гримасой на лице, которую его сын не мог видеть в темноте.

XII

На следующее утро отца и сына приняли в Американской Армии. Они обнаружили это огромное заведение в таком состоянии, какого Робби не видел в течение примерно двадцати одного года. Никакой паники или чего-либо подобного, но твердое спокойное осознание того, что великим Соединенным Штатам необходимо иметь больше истребителей. Сколько B-E P11 может мистер Бэдд произвести в следующем финансовом году и что он хотел бы за это? Какие изменения он готов был бы внести, чтобы соответствовать требованиям заказчика, если часть продукта будет приниматься британским или французским правительством? У Робби были все ответы в его портфолио. Он рассказал о чудесном новом нагнетателе Аскотт, и Армия сразу же захотела узнать, когда и где его можно испытать, и как скоро и в каких количествах он будет в производстве.

Действительно, всё было, как во сне. В таком часто встречающимся сне, в котором спящий внезапно наделяется силой левитации и парит над местами, где раньше приходилось пробираться через пашни и лужи грязи. Словно какой-то робкий маленький седой джентльмен в пенсне пришел с острыми ножницами и срезал все рогатки бюрократизма в этом огромном офисном здании. Разумеется, о причинах не надо было догадываться. Армия, как и все другие институты в условиях демократии, держится на бюджете и должна быть осторожна в тратах своих денег. Но если приходит кто-то и говорит: "УОР заплатит", то вояки ведут себя как любая семья, которая ставится на пособие. Они начинают тратить, пока им позволяют тратить. У безработных Ньюкасла будут рабочие места, торговцы Ньюкасла будут продавать товары, а теннисисты и игроки в гольф загородного клуба будут заниматься своим обычном делом, проклинать этого человека в Белом доме.

Робби Бэдд был занят весь день, а вечером у него было много подсчётов и диктовки, поэтому Ланни было легко освободиться. Он хочет посетить важного клиента, сказал он, и это не было неправдой. Его взяли на улице и доставили к клиенту в спальню с высокими потолками с темно-синими обоями. Он спросил: "Вам понравились хот-доги?" И ему ответили одной из тех ухмылок, которые он узнал. Ф.Д.Р. любил свою работу, но только на своих условиях, которые заключались в том, что он мог оставаться самим собой и получать удовольствие от работы. Он не хотел становиться чопорным и официальным, мрачным и угрюмым, как это делал его нелюбимый предшественник.

"Они очень простые и дружелюбные люди", – сказал он, говоря о своих королевских гостях. – "Все прошло очень хорошо, за исключением того, что наш дворецкий в Крум Элбоу поскользнулся на ковре с загруженным подносом".

"Ну, я осмелюсь сказать, что такое случалось и в Букингемском дворце", – прокомментировал Ланни. Затем, любопытствуя о делах Робби, он заметил: "Мой отец здесь, в Вашингтоне в лапах Армии".

"Не может быть!" – воскликнул президент. – "Надеюсь, они не слишком сильно его обижают". Мерцание в его оживленных серых глазах подсказывало, что он знает, что происходит. Он знал столько всего!

XIII

Ланни понимал, что это был один из самых напряжённых периодов в жизни великого человека, поскольку он был вовлечен в длительную и изнурительную борьбу с Конгрессом за поправки к закону о нейтралитете. Кипа бумаг на его столе давала намёк посетителю, и Ланни решил быстро доложить свою информацию и сразу уйти. Но Ф.Д.Р. хотел поговорить, и его нельзя было остановить. "Как вам понравилась моя телеграмма фюреру?" – осведомился он.

– Все было в порядке, губернатор, только если бы у меня был шанс отредактировать её, я бы убрал Ирландию и Палестину.

"Он нечестный боец!" – воскликнул другой, показав, что он чувствовал, как его задели через Атлантику.

– Многие из загородных клубов в Ньюкасле согласились с ним, но я воспользовался случаем прощупать простых людей и обнаружил, что они поняли суть дела. Один старый фермер сказал: 'Кто-то должен будет сесть на этого парня и сдержать его'.

"Он имел в виду меня или Гитлера? – спросил президент. И затем, получив удовольствие от своей шутки: "Что он собирается делать дальше, Ланни?"

– Он продолжит свои дела с Польшей, но сначала он заключит какую-то сделку с русскими, чтобы они успокоились. Вот о чем я пришел вам рассказать.

Ланни сжег письмо от Монка, предварительно выучив его наизусть. Теперь он прочитал его и кратко рассказал об авторе. – "Он уравновешенный и осторожный человек, и никогда бы не сделал такого заявления о Риббентропе, если бы не получил точной информации. Вы знаете, как это происходит с подпольем. У них есть сторонники на высоких должностях, а иногда секретари и служащие берут документы на уик-энд и фотографируют их. Я сам помог вывезти такие документы из Германии. Они были из сейфов Геринга".

– Это сулит весьма плохую перспективу, Ланни. Если нацисты и Советы объединятся, они смогут захватить Европу.

– Не читайте больше в моем сообщении, чем там есть, губернатор. Если бы Монк имел в виду военный союз, он использовал бы имя какого-нибудь живописца патриотических или милитаристских направлений. Мы очень тщательно обсуждали наш код, сидя на краю поля боя в Бельчите в Испании, где он командовал ротой. Мы не могли взять словесное кодирование, потому что никто из нас не мог иметь при себе записи, это должны были быть художники, потому что это мое дело. Он сказал, что не разбирается в художниках, но сможет получить помощь от эксперта. Как я понимаю, Верещагин выступает за мир, и это будет своего рода пакт о взаимном ненападении.

– Но ведь русские должны знать, как только Гитлер выбьет Францию, он сразу захватит Украину!

– Без сомнения, они знают все, что нам известно, и даже больше. Но они будут выигрывать время, чтобы подготовить новые войска, и время, чтобы построить за Уралом новые заводы.

– По рассказам, которые приходят ко мне, в России дела идут не очень хорошо, люди бедны, и даже товары первой необходимости в дефиците.

– Не позволяйте вас дурачить, губернатор. У меня есть дядя в Париже, который является депутатом от коммунистов, и он воодушевленно говорит о партийной линии. Он довольно уравновешенный старик, и я от него получил немало подсказок. Он говорил мне, что советское правительство распределяет достаточное количество гражданских товаров, чтобы содержать население, все остальное идет на оборону, и это колоссально.

– Очень жаль, что мы не можем иметь их ресурсы на нашей стороне, Ланни. Что я могу сделать?

– Не много, если только вы не можете обещать помощь Советам в случае, если Гитлер нападет на них.

– Вы знаете, я не могу этого сделать. Во-первых, в случае войны, было бы почти невозможно доставить товары в Россию, а во-вторых, если бы я попробовал, мои оппоненты здесь объявили бы мне импичмент.

– Что ж, единственное, что можно было бы сделать, это убедить Англию и Францию принять решение и гарантировать поддержку Советам, если они будут атакованы. Британия и Франция не могут этого сделать по той же причине, что и вы. Политическая разобщенность в странах. Большинство тори и французских националистов предпочли бы видеть Гитлера победителем, чем Сталина. Они хотят, чтобы они сражались друг с другом до изнеможения, и, конечно, это очевидно как Сталину, так и Гитлеру. И зачем им тешить своих врагов? Гитлер сказал мне по этому поводу так много слов. Тогда у меня не было ответа, и теперь у меня его нет.

XIV

Ланни еще раз заметил, какое тяжелое бремя нес этот глава исполнительной власти в жаркую летнюю погоду. Он хотел попрощаться, но ответ был решительным: "Нет, я хочу, чтобы вы ответили на вопросы". За шесть лет с тех пор, как Франклин Рузвельт занял свой пост, круг его обязанностей расширился и включил в себя Центральную Европу и все средиземноморские земли. Он должен был знать их географию, их политику и разных личностей, которые ведали их делами. Так же, как он должен был знать конгрессменов и сенаторов, которые теперь выступали с речами против него.

В настоящий момент между Германией и Польшей сложилась тупиковая ситуация. Фюрер сделал свое "единственное предложение", и Польша сказала "Нет". Чей это был ход сейчас? Ланни объяснял нацистскую тактику, "подготовительный" процесс, игру запугивания, которые предшествовали каждой новой авантюре. В Данциге и Коридоре выросло количество "бесчинств", о чём кричала нацистская пресса. Может быть, разговор о сделке с Россией был лишь частью этого процесса. Может быть, Риббентроп собрал свои шмотки и сказал, что едет в Москву, и, может быть, это испугает поляков, и они откажутся от нескольких квадратных километров своей территории.

То же самое было в каждой столице Европы. Нацистские агенты работали как термиты, рыли, подрывали, пожирали. Суммы денег, которые они тратили, были невероятными. Во Франции она составляла миллиарды франков. "Французы любят деньги", – сказал Ланни, – "и большинство из них берут то, что называют "конвертом", затем произносят речь или пишут редакционную статью или голосуют, чтобы получить другой конверт. В Англии все по-другому. У них есть то, что Линкольн Стеффенс назвал 'честным наваром', использование своего политического положения для личного обогащения без явного нарушения закона. Вы заметили, что Чемберлен отступил от позиции, которую он принял сразу после Праги. Но это не значит, что ему заплатили какие-то деньги. Даже не потому, что ему принадлежит большой пакет акций Imperial Chemical, а Imperial Chemical инвестировал $ 55, ооо, ооо в немецкий IG Farben. Все его деловые друзья привязаны к таким сделкам с немецкими картелями, и это не просто крикет, чтобы нанести урон чужим интересам. Вы заметили, что Банк Англии снова передал все чешское золото Гитлеру через Банк международных расчетов. Чемберлен сказал, что обнаружил, что у него нет полномочий, чтобы остановить это. Но, конечно же, это просто чушь. Он не осмелился остановить это, потому что это повредило бы бизнесу и устроило панику. Это разозлило бы Гитлера, и он произнес бы речь, подобную той, которую он произнес вам!"

"Должен признаться, я понимаю точку зрения человека с зонтиком", – усмехнулся президент. Было ясно, что ему не нравится метод Ади вести публичные дискуссии.

XV

Большой Босс хотел, чтобы Ланни отправился в Берлин как можно скорее и узнал, что будет дальше. Ланни сказал, что это входит в его намерения. И вот, наконец, около полуночи его освободили, и Бейкер доставил его в гостиницу. Там он обнаружил, что Робби по-прежнему работает с парой своих людей, которых он вызвал самолетом. Поскольку Ланни ничего не понимал в контрактных спецификациях и в стоимости изменений военных самолетов, он отправился спать.

Утром он сказал отцу, что, если ему не нужна его помощь, то он закажет билет на пароход в Англию. Робби сказал: "О.К., но найди время посетить Холденхерстов, иначе их чувства пострадают". Затем у него появилась другая мысль. – "Если будешь в Германии, я попрошу тебя об одолжении. Увидься с Герингом и попробуй уладить всё со мной. Он привык к мысли, что правительства контролируют то, что делают бизнесмены".

– Что ты хочешь, чтобы я ему рассказал?

– Скажи, что правительство вынуждает меня разорвать с ним отношения. Сгусти краски. Они угрожают бойкотировать меня, вывести меня из бизнеса, и я ничего не могу сделать.

– Мне от этого мало радости для моего бизнеса с ним, Робби.

– Я знаю, я как-нибудь тебе это компенсирую. Но он не будет слишком злиться, он прекрасно понимает, что меня надули, и он не будет уважать меня, если я ему это спущу.

"Ты не можешь получить и то и другое", – возразил сын. – "Либо ты делаешь это, потому что ты хочешь, либо потому, что правительство тебя заставляет".

– Ну, сам придумаешь, выведи его из себя и посмотри, как он это воспримет, но постарайся не ссориться.

"Я вижу, как он смеется", – ответил Ланни, превращая всё в шутку.

"Никто не может догадаться, что будет дальше в этом сумасшедшем мире", – объяснил капиталист, которого сажали на пособие. – "Я никогда не должен забывать, что Геринг может преуспеть в жизни, а потом мы снова будем иметь дело с ним".

Процветающий отец достал бумажник, вынул хрустящую тысячедолларовую купюру и сказал: "Возьми это и оплати дорогу". Когда Ланни запротестовал, что он не нуждается в этом, Робби ответил: "Я включил это в счет расходов, ты заслужил это много раз".

XVI

Ланни доехал до ближайшего бюро путешествий. Это было то время года, когда пароходы были переполнены школьными учителями и их учениками, девушками, впервые выезжающими в свет, и их мамами или дуэньями, чтобы увенчать их культурные познания. Но Ланни удалось найти одну свободную каюту на пароходе, отбывающим из Нью-Йорка через три дня. Он решил, что этот лимит времени защитит его от хитростей Купидона. И позвонил Реверди Холденхерсту, спросив, будет ли ему удобно заехать к ним по дороге в Нью-Йорк.

Через пару часов автомобиль Ланни уже ехал на север по главной артерии города, которую балтиморцы странно называют "Чарльз-стрит-авеню". Он проехал мимо старой серой каменной церкви Спасителя и знаменитого клуба Элкридж Хант, и остановился перед высоким кирпичным колониальным особняком в фешенебельном районе долины Грин-Спринг. Местность с небольшими холмами, многочисленными лесами и ручьями, прекрасными поместьями и достойной консервативной аристократией, которая считала, что у них есть все, что можно пожелать, и делала все возможное, чтобы сохранить это. Там была Лизбет, выглядящая ее прекрасней. Она была рада видеть его и показала это настолько, насколько это было уместно для хорошо воспитанной молодой леди. Там была семья, которая делала все, чтобы гость чувствовал себя как дома, но не убеждала его остаться дольше, так как он заранее заявил, что не сможет.

Миссис Холденхерст оказалась толстоватой комплекции, унаследованной от матери, раскрывая, как это делают мамы, какова будет ее дочь. Она была спокойной и уверенной в своем социальном положении, но не такой суровой, какой Ланни вообразил её по рассказам Эмили. Она была благочестивой прихожанкой Высокой Церкви, и, возможно, это как-то связано с ее отношением к измене ее мужа. Это было давно, и они вежливо относились друг к другу. Ланни задался вопросом, отличались ли взгляды на будущее своей дочери миссис Холденхерст от взглядов её отца. Но в этом правильном и хорошо организованном доме не было никаких признаков дисгармонии. Хозяйка оглядела гостя и прислушалась к его рассуждениям, как это сделала бы любая мать с дочерью, которую собираются выдать замуж. Но к каким выводам она пришла, осталось ее секретом, и Ланни должен был сделать первый шаг, если он захотел это выяснить.

Ланни не мог рассказать об унизительном пособии УОР, но он сообщил, что его отец получил контракт у Армии, самый большой за всё время. Реверди вскочил в поезд перед самым отправлением! Он хотел знать, предвещало ли это войну в Европе, и Ланни свободно цитировал то, что говорили ему государственные деятели и дипломаты в салонах Парижа, Лондона и Берлина, а также в казино, на пляжах и приемах в садах в Каннах. Пока он болтал, о чем думала матрона из Высокой Церкви? Размышляла о том, сколько женщин у него было в его жизни, и есть ли у него в Париже сейчас? Он был разведен один раз, и с ее точки зрения один раз так же плохо, как несколько.

XVII

Реверди проявил себя отличным организатором. Он повесил две картины Дэтаза с противоположных сторон своего вестибюля и хорошо осветил их. Он показал их одному из ведущих финансистов Балтимора, и этот джентльмен попросил сообщить ему, как только появится пасынок художника. Теперь появился банкир, толстая внушительная фигура, похожая на карикатуру на самого себя. Он хотел увидеть все работы Детаза, но не хотел для этого тащиться через океан. Когда Ланни сказал, что картины стоят более полумиллиона долларов, и это не в семейных привычках отправлять их куда-то, Реверди спросил, была ли выставка Дэтаза в Нью-Йорке. Ланни ответил, что это было почти двадцать лет назад. – "Ну, почему бы ей сейчас не быть в Балтиморе?"

Результатом этого обсуждения стало то, что двое джентльменов выработали предложение, если Ланни и его друг Золтан проведут в октябре персональную выставку в Балтиморе, то Реверди оплатит все расходы по упаковке и доставке картин, а банкир мистер Весселс поместит их в своих хранилищах и оплатит страховку на полмиллиона долларов. В Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго могут пройти и другие выставки, это зависит от Ланни, но Балтимор должен быть первым.

Действительно очень щедрое предложение. И, возможно, из-за любви к искусству Реверди Джонсона Холденхерста. Но во всём его доме не было обнаружено свидетельств такой непреходящей страсти. Подозрительный Ланни Бэдд не мог удержаться от сомнений, что за всем этим стоит поведение отца, пытающегося обеспечить своего обожаемого ребенка тем, на что было настроено его сердце. Теперь она достигла того периода жизни, когда ее сердце говорило с внезапной горячностью. И, конечно, если оно желало доставить сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт в Балтимор и держать его там, то для этого не было бы более правдоподобного повода. "У вас обязательно будут очень большие продажи в результате такого показа", – сказал мистер Хьюберт Уоллес Весселс, президент Национального банка судовладельцев и Чесапик Траст Компани Балтимора.

В имении был теннисный корт, но Лизбет предпочла играть в загородном клубе. Разумеется, это означало, что она хотела показать Ланни своим провинциальным друзьям. Людям, которые никогда не имели возможности встречаться с мировыми знаменитостями в салонах, казино и садовых вечеринках Европы. У Ланни с собой был спортивный костюм, и Лизбет отвезла его в своем блестящем спортивном автомобиле. Во время этой поездки было время, когда он мог продемонстрировать свой личный интерес, если бы он этого захотел. Вместо этого он рассказал ей о жизни в замке Уикторп и о своей маленькой дочери, выбрав отцовскую, а не любовную тему разговора.

Короче говоря, он был настоящим другом семьи. И после того, как они сыграли в теннис и выпили лимонный напиток, она отвезла его обратно к себе домой, отвечая на вопросы о своих друзьях, которых он встретил. После того, как он принял ванну и переоделся, был элегантный ужин, люди хотели знать, что произойдет в Европе и как это может повлиять на фондовый рынок. Он рассказал им что мог. И позже, когда его попросили показать свое мастерство на фортепиано, он сыграл одну из прелюдий Шопена, очень элегантную и в то же время захватывающую. Короче говоря, он делал все, что можно было бы попросить у экспонента древних культур за океаном, а когда он отправился в Нью-Йорк на следующий день, он зарекомендовал себя в лучших социальных кругах Монументального города как подходящий соломенный вдовец.

____________________________________

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

Медная гортань войны

37

____________________________________

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Мы счастья ждём

38

I

ЛАННИ ОСТАВАЛСЯ в Лондоне столько времени, сколько необходимо для того, чтобы забрать свою машину и поболтать с Риком. В этом огромном, довольно грязном старом городе все было нормально. Люди занимались своими делами, не слишком беспокоясь о будущем. На Флит-стрит Ланни увидел рекламу туристической компании: "Не обращай внимания на Гитлера. Устрой себе каникулы". Светский сезон был ярким, несмотря на то, что налоги были жестокими. Ланни, возможно, мог включиться в него, и пусть его старая подруга Маржи, вдовствующая леди Эвершем-Уотсон, или его средних лет бывшая возлюбленная Розмэри графиня Сэндхэйвен носятся с ним и ищут для него наследницу. Вместо этого он сидел в гостиничном номере и говорил о том, можно ли еще спасти демократию в мире.

Затем в Уикторп, чтобы провести день со своей маленькой дочкой, а вечер с Седди и Ирмой, и их друзьями, которых они позвали, чтобы услышать новости из "Штатов". В Конгрессе шла горячая борьба вокруг Закона о нейтралитете, который запрещал продажу оружия любой воюющей стороне, тем самым лишая президента полномочий устанавливать различие между агрессорами и их жертвами. Усилия по отмене этого акта были отвергнуты минимальным большинством. И что это значило? На что могла рассчитывать Великобритания от Великой демократии за океаном? Каково настроение нации, которая так свободно давала советы и отказывалась от какой-либо реальной помощи? "Получите все, что сможете, до того, как разразится война", – предложил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, совет которого звучал не совсем бескорыстно!

Ланни снова обнаружил британских "инсайдеров" в настроении умиротворения. Взволнованное Прагой правительство подписало пакт, гарантирующий неприкосновенность Польши. И, конечно, они будут держать своё слово, но это не мешало им убеждать Польшу пойти на уступки. Всё, только не вступать в войну! Они разработали схему, чтобы купить Гитлера "мирным кредитом" в тысячу миллионов фунтов, самым большим в истории. Если он согласится не тратить его на вооружение, вывести войска из Праги, а взамен получил бы долю в "развитии" Китая и Африки, что, конечно же, означало колонии. Новости просочились, и правительство всё отрицало. Консультации были "частными", так они относились к государственным делам.

Поднимался вопрос о России. Её никогда нельзя было исключать. Русские настаивали на том, чтобы Франция выполняла договор о взаимной обороне. Они также хотели, чтобы такой договор был заключен с Великобританией, и они хотели "консультации штабов", чтобы планировать операции в случае нападения. Предполагалось, что туда отправится "делегация", но она была решительно несерьезной. Граф Уикторп, который научился серьезно относиться к мнению Ланни, провёл его в кабинет после того, как ушли гости. Если Ланни собирается в Берлин, неужели он не будет так добр и не попытается выяснить настроение Гитлера, и что остальному миру стоит ожидать от него?

Ланни объяснил: "Проблема рассказов о Гитлере заключается в том, что его настроение очень быстро меняется. И то, что было верно, когда писалось письмо, может стать неверным к моменту его прочтения. Как я могу предположить, фюрер находится в состоянии неуверенности в настоящий момент. Он не уверен, как далеко он может пойти. Это зависит от того, что он думает о том, что вы имеете в виду. Когда вы предлагаете ему 'мирный кредит', он решает, что вы напуганы, и он может двигаться дальше".

"Но, Ланни, мы не хотим войны!" – воскликнул сотрудник министерства иностранных дел. – "Люди говорят: 'Хочешь умереть за Данциг?' "

Ланни хотел бы сказать: "Для меня это звучит как доктор Геббельс". Но он остановил себя и заметил: "Что бы они ни говорили, фюрер это знает".

II

В Париж. Ланни позвонил Шнейдеру, который был в Ле Крезо и попросил его приехать туда. Когда Ланни объяснил, что у него есть отцовские дела в Германии, барон сказал: "Я приеду в Париж, я должен услышать об Америке, я её не могу понять".

Вот ещё один ужасно обеспокоенный капиталист. Его острый ум позволял ему осознать опасности своей страны, но его воля впала в состояние паралича. Он никак не мог выбрать, какая из опасностей была самой большой. Франция должна во что бы то ни стало избежать войны. Последнее кровопролитие уничтожило целое поколение. Следующее прекратит существование французской культуры. Но с нацистами было так трудно ладить! Они вели себя отвратительно в отношении завода Шкода. И что, если они сделают то же самое с владениями Шнейдера в Польше и на Балканах. И еще хуже, если они заключат сделку с проклятыми коммунистами! Что думает Ланни об этих слухах? Ланни снова обещал узнать и сообщить.

Он позвал своего красного дядю покататься. Джесс, теперь полностью лысый, и без шляпы, был заметным объектом, поэтому его племянник повёз его по отдалённым улицам. Его любимые пролетарии могли бы узнать его, но они не узнали бы Ланни! Депутат художник придерживался своей версии, что слухи о сделке между Гитлером и Сталиным были враждебной клеветой. Но Ланни заметил, что тот начал немного страховаться, возможно, не признав этого для себя. Каково было предложение, сделанное капиталистическими державами Советскому Союзу? Помогать в защите от гитлеровцев, но без доступа на польскую территорию, а это был единственный путь! Пусть Англия и Франция решают, на чьей стороне они хотят, чтобы Россия сражалась. И пусть они решат это в ближайшее время!

Ланни отправился на обед к де Брюином. Отец отсутствовал, возможно, получая свои радости даже в преклонном возрасте. Двое сыновей привели Ланни в Жокей-клуб и услышали там приятную новость о Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, хотя, конечно, без упоминания о пособии. Акционеры любят слушать о крупных заказах, и этим французам это особенно понравилось, зная, что la patrie было разрешено приобретать самолеты Американской Армии и получить часть этого нового заказа. Père de famille посетит генерала Гамелена, как только он вернется. Дени сын только что поговорил с полковником де Голлем, офицером, который верил в будущее самолетов и танков и был глубоко обеспокоен слабым положением Франции.

Разговор касался проблемы будущего Европы, и Ланни было интересно отметить начало раскола в мышлении этих двух братьев. Шарло, младший и более стремительный, ненавидел левых так, что, казалось, забыл о существовании иностранных врагов. У Шарло эти чувства возникали каждый раз, когда он смотрел на себя в зеркало и видел шрам, который получил в уличной схватке с красными. Он все еще был Кагуляром, готовым свергнуть правительство, отказываясь беспокоиться о том, что в это время мог делать Гитлер.

Но старший брат, как и барон Шнейдер, заметил, что случилось с Чехословакией, и это испугало его. Может быть, в конце концов, Адольф Гитлер не был белым рыцарем, посланным Провидением, чтобы убить дракона большевизма. Возможно, он был просто немцем, и все еще верил тому, что написал в своей книге более пятнадцати лет назад, о том, что безопасность Германии требовала уничтожения Франции. Оба брата спорили об этом, и они хотели услышать мнение Ланни. Что бы ни случалось где-либо в мире, искусствовед искал убежища на самом верхнем этаже своей башни из слоновой кости. Кто мог догадаться, что на уме у любого человека, который получил власть? Это было проблемой для психологов и, возможно, для государственных деятелей, но, конечно, не для тех, кто путешествует в поисках прекрасных картин!

III

Золтан Кертежи был в Париже, и он с готовностью согласился с предложением Ланни взять на себя организацию выставки Дэтаза в Балтиморе. Все его интересы были соблюдены, все его расходы там компенсировались, и он получал бы десять процентов от всех продаж там. Он сказал, что из-за событий в Европе, было бы разумно, чтобы работы Дэтаза находились в Соединенных Штатах. Даже если в Европе будет война, люди все равно захотели бы посмотреть на хорошие картины в Америке, а Золтан был бы рад организовать демонстрацию этих картин в полдюжине больших городов.

Ланни уже позвонил своей матери из Лондона и рассказал ей о проекте и получил ее одобрение. Теперь он снова позвонил ей и попросил её поручить бывшему наставнику Ланни и старому другу Джерри Пендлтону взять на себя упаковку и доставку картин. Проделав эту работу раньше, Джерри был в курсе дела. Он застраховал картины и арендовал грузовик и сопроводил драгоценный груз до Марселя и погрузил их на пароход. Лучше на два парохода, половина и половина. На Балтимор может быть прямой рейс.

Бьюти хотела, чтобы Ланни приехал на Ривьеру, но он сказал, что у него важные дела с генералом Герингом. Мать сказала: "Обязательно навести Марселину, я беспокоюсь о ней, мне не нравится её фантазия с этим немцем". Ланни поехал в элегантную квартиру недалеко от парка Мансо, где танцовщица ночного клуба устроила свою резиденцию. Он никогда не видел ее такой цветущей. И когда он рассказал ей, что говорила их мать, она ударилась в поэзию. – "О, Ланни, я никогда не была так счастлива! О, Ланни, он самый замечательный человек! Никогда, никогда не думала, что значит быть влюбленной!"

"Я думал, что ты думала, что влюблена в Витторио", – он имел дурной вкус делать замечания.

"Тьфу!" – воскликнула она. – "Не унижай меня!"

– Оскар предложил жениться на тебе?

– Я не хочу, чтобы он женился на мне, я хочу, чтобы он меня любил. Он сделал для меня весь мир.

"Однажды", – упорствовал сводный брат, – "ты сказала мне, что следующий мужчина, который полюбит тебя, заплатит".

"Бедный Оскар не может", – последовал ответ. – "У него только одна зарплата".

Ланни больше нечего было сказать. Когда-то, казалось, это было давно, он предостерегал ее против фашиста, но она не обратила на него внимания. Теперь он не мог предупредить ее против нациста. Он чувствовал себя частично ответственным, представив ее Оскару фон Герценбергу и, по-видимому, одобряя его и его дело. Это была цена, которую Ланни заплатил за свою долю секретного агента. У него самого не могло быть жены, и его сводная сестра была брошена нацистским волкам.

У немцев есть поговорка: "С волками жить, по-волчьи выть". Итак, Ланни в волчьем логове спрашивал о Герценбергах и говорил, о них как о своих близких. Лили Молдау была очаровательной актрисой, а граф был одним из самых проницательных дипломатов в Европе. Что он думал о нынешней ситуации между Германией и Польшей? Марселина ответила, что она отказывается заниматься таким утомительным предметом, как политика. Оскар надоедал ей этим до смерти. Ланни, быстро сообразив, заметил: "Сейчас это очень важно для Робби, потому что, если будет война, его бизнес будет расширяться, и для него важно знать, чтобы он мог заранее заказать материалы. Он просил меня выяснить все, что я могу, и телеграфировать ему".

"Полагаю, это правильный взгляд на политику", – заметила танцовщица.

Ей не нужно было напоминать, что Робби платил её матери тысячу долларов в месяц в течение сорока лет. И это приблизилось к полумиллиону, если посчитать.

"Более того", – объяснил Ланни, – "это важно для тебя и меня, поскольку я только что договорился с Холденхерстами в Балтиморе отправить туда работы Дэтаза и провести выставку в октябре. Это должно принести большие продажи, но я боюсь, если будет война, то всё расстроится".

"О, Боже!" – сказала сводная сестра. – "Я была бы рада получить дополнительные деньги! Я так скажу, давай устроим званый ужин, только нас пятеро, и я буду молчать и позволю тебе выкачать из них все, что хочешь".

– Мне не придется ничего качать, потому что у меня есть, что рассказать графу, что он будет рад услышать, и он всегда говорит свободно взамен. Единственная беда в том, что у меня свидание с маршалом Герингом, и я должен спешить, ты не могла бы всё устроить сегодня вечером? Я буду рад заплатить за это.

"У меня свидание с Оскаром, я узнаю, сможет ли граф и Лили приехать". – Она взяла трубку, и всё было организовано.

IV

Имея свободное время, Ланни позвонил Курту Мейснеру, рассказав ему о Робби и о встрече с Эмилем и семьей Эмиля. Курт сказал: "Не сможешь забежать? Отто Абец здесь, и тебе лучше с ним познакомиться".

Ланни подъехал к квартире Курта и был встречен исполнительной и приятной секретаршей и преданным слугой. Таким же рыжеволосым немцем в возрасте Ланни. Красивый и приятный Отто Абец знал всех, кто был кем-то в Париже. Он читал лекции в кинотеатре Бонапарт на площади Сэнт Сюльпис, и все светское общество приходило послушать его, особенно дамы. У него была французская жена, и он называл себя "про-французски настроенным", и его целью было добиться сближения между французскими и немецкими идеями, идеалами и политическими интересами. Он когда-то называл себя "христианским демократом" и, по-видимому, верил тому, что проповедовал. Во всяком случае, он научился заглядывать в глаза собеседнику, особенно если у этого собеседника были глаза дамы, и говорить убедительным голосом самые прекрасные и благородные слова, которые только можно себе представить. Дамы из ancien régime-tout le faubourg St. Germain, так их называли, все обожали его. Ланни даже слышал, как его хвалила его старая подруга Оливия Хеллштайн, мадам де Бруссай, принадлежащая к еврейской банковской семье, дядя которой был убит нацистами почти в присутствии Ланни. У Рика была поговорка в отношении английских умиротворителей, этот класс был больше, чем страна. Здесь, в Париже, Ланни заметил, что это больше, чем раса.

Отто Абец был теперь человеком Риббентропа во Франции и раздавал деньги редакторам, издателям и писателям. Ничего нечестного в этом нет, потому что писатели должны жить. А если у вас есть важные идеи и вы хотите их продвинуть, вы наверняка имеете право заплатить кому-то, кто поможет вам. Курт делал то же самое, и из намёков, какие Ланни смог собрать за двадцать лет, Ланни догадался, что средства Курта приходили из генерального штаба рейхсвера. Очевидно, у всех нацистских агентов было приказание сотрудничать друг с другом, поэтому Курт и Отто были друзьями, и теперь Курт помогал Отто познакомиться с искусствоведом, который был известен по всей Германии как друг и поклонник фюрера.

Когда герр Бэдд хотел, он выглядел тихоней. Когда он встречал нового нациста, он был самым приятным человеком, которого когда-либо встречал нацист. Он не хвастался своими интимными отношениями в иерархии, но предполагал, что другой человек уже знает или узнает. Он выяснял, что этот человек больше всего хочет узнать, а затем лил информацию потоком. Он только что приехал из Нью-Йорка, Вашингтона, Балтимора, Детройта. Он совершил турне с Форрестом Квадратом в качестве его гостя, и, видимо, это был сбор денег и информации от имени Mein Kampf, не книги, а дела. Два нацистских агента в Париже хотели знать, как это дело продвигается в этих далеких больших городах. Они читали о голосовании в Конгрессе по Закону о нейтралитете и восприняли это как огромную победу в своей борьбе. Они хотели знать, действительно ли Рузвельт безумен, и Ланни повторил выражения, которые он слышал в загородных клубах, и это доказывало его безумство.

А потом Лондон. Герр Бэдд рассказал им конфиденциально, ведь Курт один из его самых старых друзей, что делает и планирует британское министерство иностранных дел. Чего оно хочет, чего оно боится, и как к нему лучше всего подойти и успокоить. Когда два немца обдумали это позже, то они могли бы понять, что ничего нового не узнали. Они восприняли это как свидетельство, что герр Бэдд не сумел учесть эффективность немецких спецслужб.

Важно то, что он не задал ни одного вопроса или проявил какого-либо неподобающего любопытства. И целый день Отто Абец свободно говорил о различных личностях, принадлежавших к Комитету Франция-Германия, которые, когда говорили о войне между двумя странами, регулярно употребляли фразу l'irréparable (непоправимость). Ланни мог рассказать, что говорили по этому поводу Шнейдер, Вандель, Хуан Марц и Мишлен и даже сэр Бэзиль Захаров из могилы. В результате у него появился новый нацистский друг, и в следующий раз, когда он вернется в Париж, то, возможно, может рассчитывать получить деликатно сформулированное предложение о вознаграждении.

V

Вернувшись в свой отель, Ланни переоделся на вечер и принимал гостей в небольшом отдельном кабинете в одном из модных ресторанов. Пришли Его Высокородие, элегантный и утонченный, и его дама, обладавшая искусством выглядеть всегда молодой. Марселине, которой было всего двадцать два года, никогда не приходилось задумываться над этим вопросом. И белокурый Оскар с розовыми щеками со шрамом на левой щеке был в элегантной форме лейтенанта. Он и Марселина провели вечер, глядя друг на друга, а Лили прислушивалась к своему покровителю. Возможно, ей сказали молчать, потому что граф хотел узнать кое-что у Ланни, а Ланни хотел узнать что-то у него.

Хозяин снова и снова рассказывал о Нью-Йорке, Вашингтоне и других городах. Быть агентом президента штука скучная и утомительная. Графа интересовали Генри Форд, отец Кафлин и Джеральд Л. К. Смит. А также джентльмены загородных клубов и их разговоры. Он был не настолько груб, чтобы спросить, был ли президент Соединенных Штатов безумным, но он сказал, извиняющимся тоном: "Некоторые из нас нашли его телеграмму к фюреру слегка нескладной". Ланни ответил: "Она заставила меня покраснеть".

Опять Лондон и министерство иностранных дел, и что их беспокоило. Особенно возможность русско-германской договоренности. Обращаясь к старому другу, Ланни мог сообщить, что он обсудил этот самый тонкий вопрос с самим фюрером, и фюрер заявил, что хочет, чтобы французы и англичане знали, что его нельзя никому одурачить, и что на дипломатической шахматной доске могут быть любые ходы.

"Конечно", – ответил Герценберг. "Трудность заключается в том, что русские требуют страны Балтии и часть Польши, по крайней мере, до линии Керзона. Мы не представляем их в качестве ближайших соседей".

"У них когда-то была вся эта территория", – ответил Ланни. – "И, как вы знаете, у народов тоже есть память".

– В конечном счете, герр Бэдд, это вопрос силы. Некоторые народы могут осуществить свои мечты, а другие нет.

"Я не знаю, является ли Вашингтон хорошим источником информации о Берлине", – заметил Ланни, обойдя опасный предмет. – "Но есть сообщение, что у герра фон Риббентропа были упакованы чемоданы для поездки в Москву".

"Упаковать чемоданы много времени не займет", – учтиво ответил граф – "или снова распаковать их, если погода окажется неблагоприятной для полета самолета. Говоря от себя, а не как официальное лицо, я считаю, что любой сговор с красными является катастрофой. Я верю, что если нам дадут еще шесть месяцев, то мы сможем добиться подлинного взаимопонимания с Францией и добиться отмены ненавистного союза с русскими".

– В этом я склонен согласиться с вами, граф, у вас появилось много друзей в Париже, и речь идет только о том, как скоро они могут прийти к власти. Не хотели бы вы, чтобы я передал ваше мнение фюреру?

– Я мало знаком с фюрером. И я должен быть осторожным, чтобы не оказаться в положении действующего через головы моих начальников.

"Я понимаю ситуацию, мой друг". – Ланни не стал бы добавлять: "Я знаю, что Риббентроп хочет войны, а ты нет". Вместо этого он объяснил: "Я говорил с Куртом Мейснером и Отто Абецем, и они одинаково оптимистично относятся к перспективам в Париже. Могу ли я сказать фюреру, что это, по-видимому, общее мнение его представителей на местах?"

"Это будет правильно, герр Бэдд". – Затем, искушаемый своими страхами, прусский аристократ старого типа позволил себе добавить: "Возможно, было бы лучше, если бы вы могли сообщить эту информацию как можно скорее. Не теряйте времени, прошу вас. В эти времена решения принимаются быстро, И когда будут сделаны первые шаги, их, возможно, будет невозможно отменить".

Именно за этим приехал Ланни, и это ему стоило вечера и пары тысяч франков за отдельный кабинет в пять кувертов. Он добавил с улыбкой: "Вы оказали мне услугу один раз, если вы помните, и я надеялся на возможность вернуть ее".

"Я не знаю многих людей, даже немцев, которые могут донести послание непосредственно фюреру, герр Бэдд". – Это было, как говорят американцы, "подсластить пилюлю", и на это Ланни улыбнуться и заверил его друга, что он оценил его любезность.

VI

На следующее утро Ланни напечатал отчет и отправил его авиапочтой. Затем он собрался и сел в свою машину, и сказал своему шоферу в своём лице, – "Берлин". Он остановился в Буковом лесу, чтобы ненадолго навестить свою своего рода крёстную мать. Разум Эмили был ясен, но ее физические силы были на исходе, что очень ее нервировало. Ланни обнял ее и немного погладил, чтобы ее подбодрить. Она хотела, чтобы он остался и обсудил с ней участь человека, и останется что-нибудь от нее, когда закончатся ее физические возможности. Он получил от нее обещание, что она попытается связаться с ним, если она случайно окажется там, где бы это ни было.

Кроме того, она хотела знать, что ей следует делать с большим состоянием, которое ей удалось накопить за тридцать лет вдовства. Ланни беспокоился, чтобы она не упомянула, что она может оставить что-нибудь ему. Его второе имя, Прескотт, перешло к нему от ее сына, умершего в детстве. Он сказал ей: "Не храните много денег во Франции, время слишком неопределенное". Она ответила: "О, Боже! Снова немцы?" – вспомнив, что они сделали в последний раз.

Он дал ей совет: "Оставьте всё какой-нибудь научной организации в Америке, для каких-нибудь исследований, скажем, рака". Затем он подумал о работе, проводимой в Университете Дьюка по определению, является ли "экстрасенсорное восприятие" реальностью. Он рассказал ей об этом и добавил: "Они могут использовать деньги, без сомнения". Châtelaine со слабой улыбкой заявила: "Они могут нанять медиума и позволить мне поговорить с ней или с ним после того, как я перейду".

"Медиумов мало", – ответил Ланни. – "И деньги не смогут их создать".

Он объяснил, что не может остаться. У него была встреча следующим вечером в Берлине, и он её не мог пропустить. У них с Монком была договорённость, что через определенное время после отправки письма, тот выйдет на назначенную улицу в среду вечером в десять часов, а затем каждую среду и субботу. Ланни с грустью откланялся и отправился по одному из своих знакомых маршрутов вверх по долине реки Уаза. Затем он въехал в долину Мааса, которую двадцать пять лет назад топтали своими коваными сапогами армии кайзера. Софи Тиммонс, баронесса де ля Туретт, была подхвачена этим опасным серым потоком и была вынуждена бежать в крестьянской повозке, запряжённой старой белой лошадью. В кипучие времена родились Ланни Бэдд и его друзья!

Он провел ночь в Кельне и заснул под грохот артиллерии и танков, проезжавших под большими окнами. Для него это был не просто городом парфюмерии и собора, но местом, где он испытал сильное беспокойство, встречая Ганси и Бесс вскоре после пожара в Рейхстаге. В этом городе они выступили с концертом, два известных красных, один из которых был евреем, а другой предательницей ее арийской чести. Как им разрешили дать этот концерт, и позволили Ланни вывезти их из Германии? Ланни не знал, и никто не мог ему сказать этого. Но ничего не случилось. О, Боже, если бы только Йоханнес, Мама и Фредди и все остальные приехали в то же время, вместо того, чтобы ждать несколько недель, чтобы устроить свои дела! Ланни пережил эти трагические дни, проезжая через немецкий Рур, с его десятью тысячами фабричных труб, извергающих черный дым, все восемнадцать часов светлого времени и шесть часов ночи. Это было во время летнего солнцестояния. Повсюду войска двигались в западном направлении, замедляя его движение и заставляя его ненавидеть все немецкое.

VII

На следующее утро прямо в Берлин по одному из этих чудесных автобанов. Они были гордостью и надеждой фюрера. И кто был умнее, бывший ефрейтор или президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт? Робби сказал, что это был величайший промах, потому что на войне Германии не хватит бензина и резины. Гитлер должен был строить у себя железные дороги, потому что у него был уголь в неограниченном количестве. Ответ состоял в том, что он ставил в рулетку на короткие войны. Легкие маленькие войны, по одной за раз, как в Испании, Австрии, Чехословакии. Сможет ли он их провести? Об этом думал агент президента, проезжая мимо нескончаемой беспорядочной вереницы промышленных городов, с дымящими фабричными трубами.

В Берлине на крыше Адлона были установлены зенитные орудия, а в вестибюле было много эсэсовцев. У Ланни было время помыться и побриться, поужинать и прочитать газеты. Чтение газет была не малой частью его работы, поскольку эти "скоординированные" журналы рассказывали немецкому народу, во что их правители хотели, чтобы они верили. И из них можно было угадать, что было запланировано на ближайшие несколько недель. Можно было ручаться, что в этот период Германия не собиралась воевать с Советским Союзом, потому что вся пропаганда против ужасного монстра большевизма исчезла из нацистской прессы. Нет больше приземистой обезьяноподобной фигуры, волосатой, рычащей, с кровоточащим кинжалом в одной руке и пылающим факелом в другой! Вместо этого, поскольку нацистам нужно было кого-то ненавидеть, можно было увидеть нарядно одетого джентльмена с выступающей челюстью и длинным мундштуком с сигаретой со злобной ухмылкой. Его звали Розенфельд, а его предки были евреями, поэтому он так ненавидел арийских немцев и посылал дурацкие телеграммы арийскому фюреру!

Ланни сел в машину и за минуту до десяти часов был в назначенном углу. Никого не было видно, поэтому он проехал вокруг квартала. На следующий круг там был Монк, только что прибывший. Согласно своей привычке Ланни заехал в темное место, остановился у обочины и отпер дверь своей машины. Через мгновение в неё влез человек, и они уехали. Ланни оставалось только повернуть за один или два угла и проследить, чтобы за ними не было машины. Потом они могли продолжать ездить и разговаривать всю ночь, если им нравилось.

Монк не терял времени. "Риббентроп еще не приехал в Москву", – сказал он. – "Сделка была задержана".

– Русские слишком много хотят?

– Очень вероятно, что так. Я хочу, чтобы вы знали, что моя информация была точной. Поездка действительно планировалась. Я бы не стал бы гонять вас попусту.

– Не волнуйтесь, я все равно должен был приехать. Ваша информация очень важна. Расскажите мне все, что можете.

– Переговоры, безусловно, идут, решение остаётся под вопросом, Гитлер не может решить, куда он хочет прыгнуть.

– Он не одинок в этом, Монк. Это та же история в Париже и Лондоне.

– Вы понимаете, я не могу сказать вам, как эта информация пришла ко мне, я могу сказать, что это старый товарищ, который стал нацистом, и теперь его беспокоит совесть. Он имеет дело не со мной, а с другим. Я отвечаю за точность информации, чем может отвечать человек. Подполью было известно, что какое-то время назад Гитлер делал подходы к России, но только недавно у русских проявился интерес.

Ланни ответил: "Я слышал несколько человек, и их мнение поддерживает то, что вы мне говорите. Что-то есть в воздухе. Я сам этим займусь и посмотрю, что смогу узнать. Это самый важный вопрос в мире. Все, с кем я разговаривал, считают, что идея носится в воздухе".

– Печальный удар для коммунистов во Франции и Великобритании, если это произойдет, Genosse.

– Я думаю, что мой Красный дядя в Париже приспособится к этому, но в Америке их выведет из строя.

Ланни рассказал своему другу о Гансибессах и о своей поездке в Детройт. Об Уикторпе и де Брюинах, о которых Монк слышал в Париже. Ланни сказал: "Не говорите об этом, потому что люди могут догадаться, откуда оно взялось". Ответ был такой: "Я никогда не упоминал ни вашего имени, ни имени того, кто был бы с вами связан. Я сказал, что моя жена получает деньги от своих родственников".

VIII

Они обменялись мыслями о мире, каким они его видели. Мир во тьме, где живут на ощупь среди ужасных опасностей без какого-либо пути к спасению. В этом мире не было безопасного угла, свободного от нацистско-фашистских интриг. Это мучило умы двух социальных идеалистов, но в то же время соответствовало их теориям и давало им горькое удовлетворение видеть, что их пророчества сбываются. Капитализм царил в мире. И в каждой стране рабочий класс организовывался, готовился использовать свою политическую власть для налогообложения крупного бизнеса и в конечном итоге взять над ним вверх с помощью государства. Капиталистическое сопротивление этому процессу называлось фашизмом в Италии, национал-социализмом в Германии, фалангизмом в Испании. Оно слегка варьировалось в зависимости от климата, но в основном оно всегда было одним и тем же. В интересах привилегированных кругов, будь то стальные картели, или владельцы земельных поместий, или католическая иерархия, собирались средства, а гангстеры "Нового порядка" закупали оружие и совершали убийства. Тот же процесс готовился во Франции, в Великобритании, в Соединенных Штатах и во всей Южной Америке. Если бы существовала какая-либо часть мира, где такие приготовления не велись, то это должен быть какой-то одинокий остров в южных морях, где туземцы потребляли кокосы и рыбу и не имели излишков для обмена на товары.

Ланни спросил: "Скажите честно, сколько сейчас осталось подпольщиков в Германии".

"Боюсь, не очень много", – последовал ответ. – "Мы попали под кованый сапог, я не могу сказать, какой процент наших членов умерло или находится в концентрационных лагерях, просто потому, что я не знаю. Мы учились в школе горького опыта, как прятаться и молчать. Я сам, если бы фашисты меня схватили и пытали, не мог бы назвать им имена полдюжины людей, которые активно участвуют в нашем движении, и я знаю только, где их можно найти. Если я попрошу поддельный паспорт, то мне его вручают через день или два, вы видели, что я смог получить нагнетатель, и вы говорите, что он работает".

– Мой отец сообщает, что он работает очень хорошо.

– Мне предложили другой план. Я не могу сказать, как далеко он продвинется, но он обещает многое.

– Я догадываюсь, что вам нужны деньги, сейчас я могу дать вам только иностранные деньги, если вы хотите марки, мне понадобится пара дней, чтобы достать их.

– Речь идет о покупке радиоматериалов за рубежом, поэтому пойдут иностранные деньги.

Ланни сунул ему в руки пакетик. – "Здесь пара тысяч долларов, если вам нужно больше, я достану. Это все ваши деньги, конечно".

– Сейчас этого достаточно.

Ланни продолжал: "Я хочу, чтобы вы знали, Монк, у меня лёгкий образ жизни, но мне нелегко с моей совестью, я делаю все, что в моих силах".

– Не волнуйтесь, Genosse. Для вашего удобства позвольте мне сказать, у меня была идея, что вы принадлежите к какой-то секретной службе. Я предпочитаю, чтобы вы не отвечали, я просто хочу, чтобы вы знали, что я думаю. Поэтому я не обвиняю вас в своих мыслях, потому что вы не рискуете тем, чем рискую я.

"Я вам скажу", – ответил Ланни. – "Я был женат на Труди Шульц, и я любил ее. Я не забыл, что сделали с ней нацисты, и я никогда не забуду. Думайте, что я выполняю приказы Труди".

IX

Это все, что хотел сказать Ланни, и он уже был готов остановиться у тротуара, когда Монк удивил его, заметив: "Между нами, Genosse, у нас будет другая Труди. Это мисс Крестон".

– Не может быть!

– Она стала новообращенной, и она это понимает. Я боюсь, что она сделает что-то безрассудное и навлечет на себя серьезные проблемы. Я хочу предложить вам увидеть ее и предупредить.

Конечно, Ланни хотел узнать об этом, и у бывшего капитана было что рассказать. Прежде чем он расстался с Лорел в Лондоне, он сказал ей, что рано или поздно вернется в Германию, и она удивила его, воскликнув: "Вы тайком вывезли что-то, о чем вы не хотели, чтобы я знала". Когда он не стал отрицать этого, она добавила: "Я догадалась об этом, когда вы увели машину, у вас было что-то спрятано в ней!" Когда он попросил ее простить его, она ответила: "Я уже простила. Я хотела сказать вам, что не знала, что в мире остались ещё герои".

"Итак, мы долго беседовали", – продолжал подпольщик. – "Она хотела знать все о нашей деятельности и о том, что она могла написать о ней, а что нет. Я рассказывал ей разные истории, в том числе историю Труди, но, конечно, без намёков на американского мужа. Она хотела знать, планируем ли мы свергнуть Гитлера, и я должен был сказать ей, что у нас нет никаких шансов. Нацистский режим должен быть свергнут извне, и все, что мы можем сделать, это попытаться сохранить искру благопристойности в стране. Так чтобы вторгшиеся армии, кем бы они ни были, не подумали бы, что все немцы были безумными собаками. Она заставила меня пообещать, что, если я вернусь в Берлин, я позволю ей снова увидеть меня. Я мог бы послать ей неподписанную записку, и она встретила бы меня на улице, как мы это делали раньше".

"А вы сказали ей, что вы женат?" – шутливо спросил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.

– Конечно, да, ничего такого, я назначил встречу ночью, и думал, что придёт ли она. Она пришла, и мы ходили несколько часов, пока ее ноги не устали. Как вы думаете, что сделала эта женщина?

– Продолжайте и не держите меня в напряжении!

– Она достала книги, о которых я ей рассказывал, купила их в Красном книжном магазине в Лондоне и повезёт их в Германию в своём чемодане! Я попытался объяснить опасность этого, но всё было бесполезно. Она рассчитывает на привилегии американской гражданки. Подумайте, что с ней может случиться, учитывая ярость, в которой сейчас находятся нацисты!

– Вы имеете в виду телеграмму Рузвельта?

– Я имею в виду именно это. Мы все задумываемся об этом. Неужели он действительно думал, что может произвести какое-либо впечатление на Гитлера?

"Я не знаю", – сказал вежливый Ланни. – "Я предполагаю, что он хотел показать американскому народу, как Гитлер проявит себя".

– Ну, может быть, так, а может, и Гитлер себя проявил. Все, что я знаю, что в это время для американца будет плохо, если его поймают с книгой Каутского Социальная революции и после.

– Это то, что она читает?

– Она прочитала это и всё хорошо запомнила. Я был поражен. Потом я просмотрел её рассказы в библиотеке в Нью-Йорке, и, хотя я видел, что у нее острый ум, я думал, что ее классовое мировоззрение будет ограничено. Но нет, она хотела рассказать мне о формуле Каутского: "Социализм в материальном производстве, анархизм в интеллекте". Я ожидал, что ее оттолкнет ужасное слово "анархизм". Но не так.

"Что это значило для нее?" – спросил удивленный искусствовед.

– Я спросил, и она ответила: 'Загородный клуб Роланд парк, в котором я когда-то была'. Я подумал, что она издевается надо мной, но она объяснила: 'Я имею в виду свободные ассоциации, которые создают люди для любых целей. Куда могут входить церкви, школы, клубы, публикации, всё, что они хотят, и которыми они распоряжаются, как хотят. Если они не вмешиваются в право других людей создавать свои собственные группы и вести их по-своему. Это ответ на беспокоящий меня вопрос. Я всегда боялась, что социализм будет означать регламентацию и ограничения личной свободы. Но я осознала различия между материальными вещами, которые мы хотим стандартизировать, спички, мыло, бензин и т. д., Мы хотим их изобилия и дешевизны, и мы хотим платить за то, что стоит их производство и доставка. Но идеи у всех разные, для них нет предела, и у каждого может быть все, что он хочет, и любая группа людей может собраться вместе и сказать то, что им нравится, и распространить свои идеи на всех, кто хочет слушать'.

"Так оно было", – заключил Монк, он же Зиберт. – "Итак, вы видите, у нас есть другой новообращенный, но я думаю, вы должны убедить ее избавиться от этих красных книг и хранить молчание до тех пор, пока она не выйдет из-под власти Гитлера. Она слишком наивна и слишком заметна, чтобы принимать какое-либо участие в нашей опасной деятельности".

X

Утром Ланни позвонил оберсту Фуртвэнглеру, и у них состоялась одна из их приятных бесед. Да, Его превосходительство полностью выздоровел, он, как обычно, трудолюбив и весел. Напряжённые дни для ВВС, много важных изменений, но он, несомненно, найдет время, чтобы увидеть герра Бэдда. "Как ваш отец?" – спросил оберст, а затем: "Как ваша семья? " – спросил Ланни. "Все в порядке, спасибо, новый ребенок, мальчик, будущий фюрер". – Каждый немецкий мальчик надеется вырасти в фюрера, а девочка стать матерью фюрера.

Ланни позвонил в дом княгини Доннерштайн и узнал, что она уехала в свою летнюю резиденцию в Оберзальцберге, недалеко от Берхтесгадена. Он надеялся попасть туда позже и собрать свой урожай сплетен. Также он побеседовал с Генрихом Юнгом. Начальника Генриха послали возглавить молодежь Чехословакии, а Генрих поднялся по лестнице власти. Замечательная система, счастливый мир, heil Hitler!! Здесь также ожидался новый ребенок. Раса хозяев должна множиться, а ее враги уменьшаться. Heute gehört uns Deutschland, morgen die ganze Welt!

Звонок из штаба маршала ВВС. Герра Бэдда ждут в три часа. Герр Бэдд написал несколько писем о своём бизнесе, комиссии от поездки в Цинциннати. Затем он прочитал B.Z.-am-Mittag и еще раз заметил, как Сталин был снят с должности "Врага номер один", а Рузвельт перешел на эту позицию. Польша была вторым номером. Была передовая статья, в которой обсуждалась непримиримость и фанатичная гордыня этого народа. Несколько месяцев назад фюрер предложил им дружбу, и чего они ждут? Это были люди, которые были неспособны осознать свое истинное положение в мире. Они были готовы пожертвовать своей жизнью и независимостью своей страны из-за сумасшедшего представления о своей собственной значимости.

Ланни с тревогой вошел в министерство. Дело было не просто в том, что он принёс плохие новости. Он мог услышать ещё худшие известия. Что в процессе подготовки Люфтваффе к обороне против Польши, маршал авиации пересчитал все одноступенчатые нагнетатели и нашел, что одного не хватает! Или, возможно, его эффективная разведка донесла о подозрительной деятельности на заводе в Огайо, который назвал себя "Аскот"! Но нет, никаких неодобрительных взглядов не было. Там был обычный толстяк. Его нижняя половина была в белых фланелевых брюках с широкой синей полосой, верхняя половина в белой шелковой рубашке. Его тужурка со всеми орденами весела на стуле. Он издал жизнерадостный рев и крепко сжал руку толстыми сплюснутыми пальцами, на которых было надето не менее четырёх колец. Одно кольцо было с самым большим изумрудом, который когда-либо видел Ланни. Он был такой большой, что возникал вопрос, не извлекли ли его из короны короля Богемии Вацлава.

Герман der Dicke снова стал самим собой. Он решил, что природа хочет, чтобы он был толстым, и немцы любили его таким. Ланни написал ему о цене, которую он получил за Каналетто, восемнадцать тысяч долларов на банковский счет маршала в Нью-Йорке, с миру по нитке - голому рубашка. Он потер руки так, чтобы не прятать драгоценности. "Все, Джейк!" – воскликнул он. "Все, Джим Банди!" – Он использовал сленг Робби и думал, что это заставит Ланни почувствовать себя дома. Он не совсем правильно его употребил, но Ланни не его поправил.

Вместо этого он слушал, пока великий человек рассказывал о новых сокровищах искусства, которые попали в его руки. У этих жидовских собак иногда бывает хороший вкус! Геринг возводил новые постройки в Каринхалле. Ведь столько людей хотели навестить его! Он выбрал сокровища, которые он хотел для новых комнат. Для этого ему не нужно было эксперта. Что касается остального, то Ланни мог отвезти всё в Америку и честно и с выгодой для владельца продать. "Когда я встречаюсь с человеком, которому я могу доверять, я доверяю ему", – заявил нацист Nummer Zwei.

XI

Плохие новости нельзя слишком долго откладывать. Ланни сказал: "Герман, у меня плохие новости. Мне чертовски не хочется говорить о них".

"Was zum Teufel?" – спросил Der Dicke, ему не нравились плохие новости.

– Правительство навалилось на моего отца, как тонна кирпичей, и они не позволят ему продолжать вести дела с тобой.

– Ach, вот как! Ваш Рузвельт!

– Вот так, Герман, и мой отец совершенно беспомощен, ему угрожают отменить заказы из армии и полностью его бойкотировать. Несомненно, у них есть власть его погубить.

– Sauerei! Что он собирается делать?

– Они заставляют его отослать твоих представителей, по крайней мере, убрать их с завода. Они говорят, что ваши люди занимались пропагандой.

– Aber-das ist eine Lüge! По крайней мере, если они делали что-то подобное, это противоречило моим строгим требованиям, и я посажу их в тюрьму.

– Правительственные люди не представили доказательств. Они просто говорят, что это так, и это всё. Ты знаешь, как это происходит с правительствами.

Да, Der Dicke знал это, но он не собирался сейчас это признавать.

– Dieser elende Roosevelt! Он хочет иметь проблемы с нами! Was ist los mit ihm?

"Бог знает", – ответил Ланни. – "Для нас это очень больно".

Он терпеливо слушал, пока командующий ВВС Германии выкрикивал тирады против президента Соединенных Штатов. Он пять минут говорил о той "дурацкой телеграмме", которая была адресована фюреру. Всем в Германии было трудно понять, как дела самой богатой нации в мире могут быть в руках такого грубого человека, настолько совершенно не понимающего реалий европейской политики и обычной учтивости между государственными деятелями. – "Это агитка"?

"Если в сельской местности", – ответил Ланни. – "Если в городе, то это пропаганда".

Геринг хотел объяснений, чтобы понять Рузвельта, но у Ланни их не было. Это и теория Эйнштейна, по его словам, были проблемами, выходящими за рамки его понимания. Его семья никогда не имела ничего общего с этой черной овцой из клана Рузвельтов. Робби потратил целое состояние, пытаясь победить его три года назад. На этот раз он не смог сделать так много, из-за подоходных налогов, которые были чистым ограблением. Рузвельт создал огромную политическую машину, за него голосовали все государственные служащие и люди, получающие пособия. И так далее всё, что собрал Ланни в раздевалках загородного клуба. Это очень помогло Герману, но не повредило Ф.Д.Р.

XII

Как можно скорее Ланни переключил разговор на собранные им хорошие новости. В стране и за рубежом быстро ширится недовольство политикой Рузвельта. Ланни рассказал о беседах, которые провел в Детройте, о массовых митингах, на которых присутствовал. Он преувеличил их количество и размеры, поскольку был уверен, что агенты Геринга поступали так же. И потом об умиротворении правительства Чемберлена, и о том, что сказал Уикторп и его друзья. О замешательстве в Париже. Ланни назвал Курта, которого он считал человеком Геринга, и похвалил его работу. Он не упустил Абеца и Герценберга. Следовало показать связи Ланни, и что он слишком важен для того, чтобы с ним ссориться из-за каких-то нескольких самолетов.

Вскоре гость заметил: "Все ваши люди, с которыми я разговаривал, как в Париже, так и в Нью-Йорке, обеспокоены слухами вокруг переговоров по поводу какой-то сделки между вами и русскими".

"Это сложный вопрос", – ответил Геринг, – "и те, кто за границей, не в состоянии видеть всё так же четко, как мы".

– Это само собой разумеется, но те, кто в Париже, хорошо знают ситуацию во Франции и старались убедить меня, что все идет своим чередом, и нет нужды в чем-либо столь радикальном, как сделка с красными.

– Расскажи мне, что ты слышал об этом, Ланни.

Агент некоторое время говорил о Шнейдере и де Брюинах, о Курте и Абеце, и о высокопоставленном сотруднике посольства, который не хотел, чтобы его имя упоминалось. Ведь можно достичь дружбы между Францией и Германией, и для этого делалось всё возможное. Никто не хотел умирать за Данциг, и очень немногие ответственные французы думали о том, чтобы не дать Германии вернуть то, что она потеряла в Версале.

Der Dicke сказал: "Могу я поговорить с тобой конфиденциально, Ланни?"

"Конечно", – ответил другой. – "Мой отец научил меня в детстве, как хранить информацию".

– Я один из тех, кого волнует то, что происходит. Мы западные люди, и мы должны противостоять ордам Азии.

– Я давно понял, как ты к этому относишься, Герман. Вопрос в том, что мы можем сделать?

– Я хочу, чтобы ты, если будешь говорить с фюрером, рассказал ему все, что ты только что рассказал мне. Я уже сказал все, что мог сказать. Ты знаешь, как это бывает, если ты, кажешься, навязчивым, то теряешь влияние. Есть мощные силы, действующие против нас. Несомненно, ты знаешь, кто они.

– У меня об этом есть представление. И ты знаешь, что я никогда не прошу информацию, которую мне не предлагают.

– Есть некоторые близкие к фюреру, которые думают, что мы можем быстро победить на западе и иметь достаточно сил, чтобы развернуться на восток. Во что я не верю. И очень сведущие люди из нашего генерального штаба, посвятившие свою жизнь изучению таких вопросов, решительно поддерживают меня. Решение должно быть принято этим летом. Оно может быть принято сегодня днем, пока мы разговариваем, и оно решит судьбу мира нашего времени.

– Бог знает, как я хотел бы что-нибудь сделать. Но подумай, что я собой представляю, американец, и сразу после того, как Рузвельт 'дал маху', как мы это называем diese Dummheit!

– У тебя больше влияния, чем ты думаешь, Ланни. Фюрер проницательный человек, и он понимает, что его самая большая слабость, это его незнание сил и личностей за пределами Германии. Ты представляешь такой контакт, и он знает, что ты бескорыстен.

– Конечно, я хочу его увидеть, и если мне это удастся, то я скажу ему, что я думаю. Я всегда делал это, иначе, какой от меня толк.

– Позволь мне сказать, что Гесс имеет большое влияние на него, и видит всё так же, как мы. Возможно, было бы неплохо подойти к нему через Гесса.

Это было, конечно, подсказкой, и Ланни сказал: "Dunke schön". В то же время он внутренне улыбался, наблюдая за интригами в die hohe Welt. Герман не хотел использовать свой кредит, так что пусть Руди использует свой! Герман боялся "быть навязчивым", так что пусть Руди попробует!

Последними словами Германа были: "Freundschaft mit Frankreich!" И Ланни знал, что это был лозунг, который он должен взять с собой в Берхтесгаден. Дружба с Францией. И, конечно, как следствие, война против красных!

XIII

Ланни вернулся пешком в Адлон и послал телеграмму: "Роберту Бэдду Ньюкасл, штат Коннектикут, все джейк все джимбанди Ланни". Он не знал, получит ли его отец её в таком виде, но если получит, то Робби предположит, что была совершена типографская ошибка. Ланни пошлет письмо с объяснениями, а у Робби будет над чем посмеяться.

Затем он подошел к газетному киоску и купил вечернюю газету. На первой полосе был заголовок: "Abetz aus Paris Ausgewiesen!" Застыв на месте, Ланни прочитал текст сообщения из Парижа, изложенный в нацистском стиле, что еврейско-плутократические политики, которые теперь взяли верх во французском правительстве, обвинили известного немецкого лектора и литератора Отто Абеца в деятельности враждебной Франции, чьим пылким другом он был. Полиция дала ему три дня на то, чтобы собрать свои вещи и вернуться в Германию. Пока неизвестно, намерена ли полиция изъять бумаги герра Абеца, но посольство Германии предприняло шаги, чтобы предотвратить такое преступление. Сообщение продолжало цитировать посольство, выражая глубокое сожаление по поводу этого жестокого и необоснованного обвинения, в то время, как усилия герра Абеца на укрепление франко-германской дружбы были высоко оценены интеллектуальными и ответственными элементами страны.

Ланни погулял, размышляя над этим докладом. Он попал в такое положение, когда ему приходилось трудно отделить свое настоящее я от своей роли. Событие в Париже затруднило ему встречу с фюрером и завоевание его доверия. Но, в конце концов, то, что узнал Ланни, и как он узнал, не имело никакого значения по сравнению с реальными событиями в этой дипломатической борьбе. Изгнание Абеца было ударом в солнечное сплетение для умиротворителей и признаком того, что Франция, наконец, проснулась. Итак, в то время как притворный Ланни был смущён и растерян, реальный Ланни танцевал от радости, шествуя по Унтер-ден-Линден.

"И, кроме того", – прошептал агент президента, – "я увижу Абеца здесь, и он будет более чем когда-либо настроен для разговора!"

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Дуракам закон не писан

39

I

ЛАННИ позвонил в офис Рудольфа Гесса и узнал, что заместитель фюрера находится в Праге и ожидается через пару дней. У Ланни появилось свободное время. Как гласят принципы богословия, или, возможно, демонологии, для праздных рук всегда найдёт занятье Сатана. Занятие, найденное для Ланни, было связано с мисс Лорел Крестон, жившей неподалеку в пансионе. Ланни вспомнил детскую считалку о пансионе, где подавали ветчину и яйца три раза в день. Но, конечно, это не относится к учреждению в Германии, где сочетание Schinken und Eier не приветствовалось.

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт вообразил леди из Балтимора, изучающей интеллектуального лидера немецких социал-демократов Карла Каутского. Ланни познакомился с ним много лет назад в школе, которую поддерживал Фредди Робин. Скромный, но безапелляционный старый джентльмен с маленькой белой бородой и в очках. С ним были его жена и старший сын. Все трое были активными партийными работниками, и враги называли их Святым семейством. Отец сумел убежать от нацистов самым верным способом – умереть. Жена была в Голландии. А сын, как сказали Ланни, был в концлагере. Прошло двадцать лет с тех пор, как Ланни прочитал их сочинения, и теперь, оглянувшись, они показались ему сухими. Но так всегда обстоит дело с произведениями, содержание которых становится очевидным, и трудно вернуть ощущения первого открытия.

Мисс Крестон читала Социальную революцию и после, в которой изучался вопрос о том, как организованные рабочие должны были взять власть, и какой мир они построят. Книга была написана задолго до Советской революции. Неортодоксальной революции. По словам Каутского-Маркса, переворот должен был произойти в промышленных высокоразвитых странах. А царская Россия к ним не принадлежала. Мисс Крестон поймет это или ей будет нужен кто-нибудь, чтобы объяснить это? Монк был компетентен, но его будет тяжело найти. И Ланни вообразил себя профессором социальных наук, очень добрым и по-отцовски настроенным. Конечно, таких объяснений никогда не будет. Он никогда не мог бы признать, что даже слышал имя Каутского, и если бы мисс Крестон упомянула это имя, то он бы притворился, что принял его за русское имя. Не Каутский-Маркс, а Каутский-Троцкий!

Ланни должен был признать, что он недооценил разум этого ученика. Он был не просто умным и сатирическим, он был серьезным и пытливым. Он говорил с ней на более низком уровне, чем она этого заслуживала. И он обнаружил, что хочет исправить эту ошибку. Можно было быть глубоким и философским в области искусства, а также в области общественных наук, и Ланни в своем воображении начал создавать лекции, которые помогли бы начинающей женщине-писателю в создании ее мировоззрения и избежать ловушек цинизма и дилетантизма. Кроме того, Монк попросил его предупредить ее. Это было действительно долгом, и он должен был найти выход!

II

На следующее утро он позвонил в пансион Баумгартнер и спросил, находится ли там еще мисс Крестон. Когда его попросили назвать его имя, он ответил: "Просто скажите ей, что это старый друг из Америки". Когда она подошла к телефону, он по-прежнему не назвал своего имени, но сказал: "Это троглодит, меня не было в течение длительного времени". Он не сказал: "Я должен был предупредить вас, что я уезжаю". Он просто считал, кто старое помянет, тому глаз вон. "Дома я встретил несколько ваших друзей", – заметил он, – "и подумал, что вам может быть интересно узнать о них".

На одной из боковых улиц у Фридрихштрассе он заметил небольшой венгерский ресторан. Он никогда туда не заходил, но, похоже, это было место, где он вряд ли столкнется с высокопоставленными нацистами. Несомненно, для большей обходительности её надо было привезти туда на такси. Он никогда не говорил ей, что у него есть машина. Но она захотела прийти в ресторан, он не стал её отговаривать. Он не мог позволить себе быть подчёркнуто любезным.

Она пришла, выглядя очень красиво в светлом шелковом кисейном платье с большими цветочными узорами, которые носили дамы, синими цветами на белом и синими цветами на маленькой мягкой соломенной шляпе. Он заказал Fogosh am Rost, Mohnstrudel^40 и Stierblut, название последнего заказа звучало тревожно, бычья кровь, но это было просто лёгкое красное вино. Пока они расправлялись с заказом, он рассказывал ей о своем визите домой, о том, как Ориоль прибыл в Ньюкасл, и как позже он заехал в долину Грин-Спринг, осмотрел картины дяди Реверди и играл в теннис с Лизбет в загородном клубе. Он упомянул, что дядя стал инвестором в Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Он был уверен, что племянница это знает, потому что он видел ее имя в списке тех, кто должен был подписывать чеки. Но она не упомянула об этом обстоятельстве, так что он тоже этого не сделал.

В ходе беседы он заметил: "Я ничего не говорил о том, что встретил вас".

"Почему нет?" – Удивленно спросила она.

– У меня почему-то сложилось впечатление, что вы не слишком дружили с ними. Ваши взгляды резко отличаются от их.

– Они думают, что я пустяшный человек, но у нас никогда не было разногласий. Я научилась держать свои мысли при себе.

"Ну, об этом я догадался", – сказал Ланни. – "Я не знал, говорили ли вы им о том, что были здесь, или о том, что вы делали или думали о делах здесь". Он не произнес слова "нацист" в этом ресторане, но удовлетворился тем, что сказал: "Вы так сильно не одобряли некоторых моих знакомых".

"Я ещё не до конца разобралась с вами", – ответила она, и он оставил это замечание без ответа. Лучше остаться с ней человеком загадкой.

III

Потом они пошли гулять и вошли в Тиргартен, большой парк Берлина. Там в тени они нашли скамейку, на которой не было написано желтой буквы "J". Некоторое время они там посидели, он рассказывал ей о предложении провести персональную выставку Дэтаза в Балтиморе, а затем о других выставках, которые они провели в Нью-Йорке, Париже, Лондоне, Берлине, Мюнхене. Он рассказывал забавные истории о людях, которые пытались притвориться, что понимают искусство. Одна старая леди думала, что Ланни сам нарисовал все эти картины, а другая думала, что Кап Финистерре является именем художника, и иначе зачем упоминать его воинское звание? Наступило затишье, и Ланни оглянулся, чтобы убедиться, что поблизости нет никого. Затем он начал: "Мисс Крестон, есть кое-что, о чем я хотел поговорить с вами. Вы сейчас пишете?"

– Да, довольно много. Вы знаете, что я этим живу.

– Мне пришло в голову, что вы можете писать о том, что вы наблюдаете в этой стране. Так случилось, что я знаю Германию уже четверть века, что, как я подозреваю, почти столько же, сколько вы находитесь в этом мире. Тщательно продумайте мой совет, не пишите ничего о том, что вы видели здесь, пока не покинете страну и не соберётесь вернуться домой.

– Вы считаете, что у меня могут быть неприятности?

– Я имею в виду именно это. Вы понимаете, я знаком с вашими взглядами и поэтому так говорю.

– Но вы должны знать, мистер Бэдд, что я не пишу о политике. У меня нет на это настроя.

– У вас есть настрой наблюдать за уймой ошибок и глупостей людей, окружающих вас, и если вы напишете здесь такие вещи, они будут восприняты как политические. Так здесь принято, и последствия будут такими неприятными, какими вы не можете их себе представить.

– Неужели вы думаете, что кто-нибудь обратит внимание на мои игривые и слегка сатирические картинки жизни заграницей?

– Обратит и много внимания. Может быть, пройдет какое-то время, прежде чем вы это узнаете. Люди, с которыми вы встречались, будут допрошены, и могут возникнуть серьезные неприятности. Когда-нибудь вы будете удивлены, узнав, что тот, кому вы доверяли, был приставлен наблюдать за вами, и составил длинный список ваших неблагоразумных поступков.

"Благодарю вас за добрые слова", – сказала леди. – "Вас должно утешить, что я уже рассмотрела такую возможность и предприняла шаги для ее предотвращения. Все, что я пишу, пока остаюсь в Германии, будет опубликовано под псевдонимом".

"Это не снимает моего беспокойства", – ответил Ланни. – "Я боюсь, что это будет воспринято только как знак того, что вы были осведомлены о том, что вы делаете. Это может навлечь на вас подозрения".

– Вы хотите сказать, что немецкие власти прочитают рассказ в американском журнале и даже возьмут на себя труд узнать настоящее имя автора?

Ланни сказал: "Подождите!" Приближался прохожий, один из тех старомодных берлинских бюргеров, которые носят шляпу дерби в середине лета, с застежкой в жилетной петлице, на которую можно повесить шляпу. Ланни заметил: "Они кормят львов днем, и мне говорят, что это очень интересное зрелище. Мы не должны быть пропустить это!" Затем, после того, как старый джентльмен вышел из зоны слышимости: "Они следят за всем, что появляется в Америке, что они считают пагубным для своего режима, и особенно если там есть признаки информации отсюда. Они узнают, кто написал это, и если они смогут схватить его, то ему мало не покажется".

– В моем случае, мистер Бэдд, редактор согласился сохранить мое имя в тайне.

– Моя дорогая леди! Ведь вы получили это согласие по почте? Вы знаете, через сколько рук прошло ваше письмо, прежде чем оно дошло до вашего редактора? Есть ли у вас информация о секретарше редактора, и с кем она обедает? Ваш рассказ жизнен, и люди говорят о нём. Секретарша редактора встречается с культурным немецким джентльменом, который приглашает ее куда-нибудь и начинает расспрашивать её о рассказе: 'Есть кто-то, кто действительно знает, как сейчас обстоят дела в Германии!'. - говорит он со смехом, а секретарша отвечает: 'Да, действительно. Автор живет в Берлине, ее зовут Лорел Крестон'. Эту информацию телеграфируют гестапо. И в тот же день в пансион Баумгартнер поселяется женщина, которая обладает широкой культурой и добрыми манерами, и которая, кстати говоря, говорит на хорошем английском языке. Она встречает всех на месте и слышит то, что они говорят о вас, может быть, она встречает вас и слышит то, что вы говорите о Германии, конечно, в строгой тайне. Возможно, это может закончиться тем, что кто-то попадёт в концентрационный лагерь.

– Вы, кажется, много знаете о деятельности гестапо.

– Я вращаюсь в немецких социальных кругах, и хотя я не принимаю участие в таких дискуссиях, я слушаю и учусь.

– И вам это нравится?

– Почему вы спрашиваете об этом? Я искусствовед, и я здесь по делу. Я встречаюсь с самыми разными людьми. Вчера я провел час или два с маршалом Герингом и получил от него комиссию за направление ряда произведений искусства в Америку. Он говорил, я слушал.

– И вашу совесть совсем не угнетает знать, какие чудовищные жестокие вещи происходят все время?

– Меня беспокоит, когда я вижу, что земляк попадает в неприятности из-за незнания того, что такое Старый свет. Поэтому я делаю вам дружеское предупреждение. Но помимо этого у меня есть одно простое правило. Я оставляю политику каждой страны, которую я посещаю, тем людям, которые живут в этой стране. А я рассказываю им о различии между хорошим и плохим вкусом в искусстве и какую цену, я готов посоветовать моим клиентам в Америке, надо заплатить за ту или иную конкретную работу. Так я могу отправиться куда угодно и встречаться с кем угодно. Если когда-нибудь наступит время, когда я решу бросить заниматься искусством и поселиться в Ньюкасле или в долине Грин Спрингс, тогда я мог бы написать книгу или рассказать вам то, что я видел, и разрешить вам написать об этом.

IV

Вот такой он, троглодит, упрямый и непроницаемый. Он нашел безопасную пещеру и удобно устроился в ней, и его оттуда не выманишь никакими средствами. Мисс Крестон сдалась и позволила ему рассказать о новой книге, которую он читал, Новые рубежи разума доктора Рейна. Это был не первый случай, когда феномены паранормальных исследований попадали в лабораторию, но этот было последним. Ланни спросил ее, знает ли она что-нибудь об этой странной потаенной области, в проявления которой нельзя было поверить даже после их наблюдения. Она призналась, что многого не знала, поэтому они возобновили отношения, которые мужчина считает наиболее приемлемыми. Мужчина учитель, женщина внимательная ученица.

Он рассказал ей о польской женщине, которая была гостем в доме его матери последние десять лет. Мисс Крестон слышала непочтительные разговоры о ней, как о причудах дома Бэддов. Ланни сказал, что знает о таком отношении. Но в той же компании, где были такие разговоры, можно найти человека, у которого был опыт, который нельзя посчитать проявлением обычных сил тела или разума. Люди с удовольствием обменивались историями о видениях, предчувствиях, воспоминаниях, толкованиях или чем бы это ни было ещё, а затем забывают о них. Но Ланни хотел понять их, он экспериментировал и читал книги, время от времени беседовал с учеными.

Он рассказал о Захарове и его мертвой герцогине, а также о других "духах", которые посещали сеансы короля вооружений. Он рассказал, как Ирма и он сам посетили разных медиумов здесь в Берлине в одно и то же время, и получили то, что было названо "встречным – соответствием". Он рассказал о профессоре Прёфенике, пожилом мистике, который занимался оккультными искусствами, включая изгнание оборотней. Он рассказал о сеансах с Рудольфом Гессом в Берхтесгадене. Интерес заместителя фюрера к оккультизму был известен всей Германии, и он основал институт изучения психического исцеления. Все это было интересно женщине-писателю и доказательством того, что у человека могут быть серьезные интеллектуальные интересы, даже если он держится в стороне от политических вопросов.

V

Ланни высказал свои мысли, и хорошее воспитание теперь требовало, чтобы он предложил сделать то же самое своей спутнице. Он спросил, что интересное она читала в последнее время, и она ответила, что она тоже рискует своей репутацией, изучая непопулярный предмет. – "Я изучала нашу экономическую систему и что с ней происходит. Я хотела быть беспристрастной, поэтому сначала прочитала социалиста, а затем прочитала коммуниста , а теперь читаю анархиста".

"Боже!" – сказал Ланни Бэдд. – "Надеюсь, вы не оставляете эти книги лежать на вашем туалетном столике в пансионе!"

– Нет, я была осторожной и заперла их в своем чемодане.

– Откуда вы их взяли, если вы не против моего любопытства?

– Я купила их в Красном книжном магазине в Лондоне. Каутский Социальная революция и после, Государство и революция Ленина и Завоевание хлеба Кропоткина.

– И позвольте спросить, вы решили, кто вы, социалист, коммунист или анархист?

– Кропоткина я еще не дочитала, но я почти уверена, что стану социалистом. Естественно для англосакса, что при согласии большинства он может получить то, что он хочет.

"Я с облегчением слышу это признание", – заметил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.

"Конечно, должно быть давление", – добавила социологическая дама. – "Никогда не было социальных изменений без давления со стороны определенных групп. И, возможно, без угрозы революции".

"Понятно", – сухо сказал Ланни. – "И где вы ожидаете, что мы окажемся, когда эти группы давления разберутся с нами? "

"В обществе без эксплуатации человека человеком". – Затем, с вызовом: "Вас это пугает?"

"Не особенно", – мягко ответил он. – "Я полагаю, что у меня есть особые знания, и для них что-нибудь найдётся где-нибудь в мире. Возможно, ваши пролетарские друзья поставят меня во главе картинной галереи и позволят мне следить за тем, чтобы самые важные работы размещались в выгодном свете. В настоящее время это не всегда так".

"Я сделаю все возможное, чтобы договориться об этом", – пообещала женщина.

"Предполагая, что вы будете комиссаром или как бы это ни называли социалисты". – Говоря это, он дружелюбно улыбался, так чтобы это не выглядело слишком язвительно.

Так начался интересный час. Лорел Крестон тоже открыла новый мир. Не подсознания, а социального развития, классовой борьбы и возникающего кооперативного общества. Она вся была воодушевлена этим, жаждала поговорить с кем-нибудь. А Ланни был рад послушать. Конечно, он не должен идти на уступки, он должен оставаться троглодитом. Однако он мог быть одним из современных, приятных троглодитов. Тем, который, так сказать, вывернул наизнанку свою пещеру и превратил её в самую красивую башню из слоновой кости, наполненную разными сокровищами искусства и пронизанную нежными запахами и звуками музыки и смехом. Вопросы Ланни были скептичными, даже насмешливыми, достаточно, чтобы быть провокационным, но никогда не грубыми.

Под этим воздействием Лорел Крестон ожила. Такой Ланни никогда раньше ее не видел. Она стала тем человеком, которым она, как правило, была, проводя несколько часов за своей пишущей машинкой. Душевный подъем осветил ее карие глаза, в ее щеках, которые обычно были бледными, показался румянец. Он раздражал ее своей глупостью, и она просто должна была убедить его или, во всяком случае, наказать его ради собственного удовлетворения. Боже, как мог быть слеп буржуазный мир! Каким самодовольным, насколько высокомерным в своем предположении, что общество было создано для его единственного комфорта и удобства! Иногда эти люди раздражают до крика. Но, разумеется, будучи хорошо воспитанной, можно удовольствоваться уничтожающим сарказмом или, может быть, bon mot. Остротой, которую необходимо запомнить и использовать в своем следующем рассказе.

VI

Так поддразнивая, Ланни Бэдд смог узнать, как будет делаться грязная работа в кооперативном мире. Машины будут делать всё, что можно, а остальное будет высоко оплачиваться. Потому, что нет другого способа убедить людей делать это. Разве это не справедливо, чтобы перестать думать об этом? Важным моментом было то, что современные технологии могут оказаться настолько производительными, что каждый, кто захочет выполнить свою долю производительного труда, будет достаточно вознаграждён. Кстати, количество грязной работы можно было бы значительно сократить, избавившись от лентяев и бездельников. "Вы планируете ликвидировать их?" – спросил троглодит, демонстрируя, как он умеет раздражать. Раздраженная ответила: "Нет, просто сделав невозможным получать незаработанные деньги".

Время от времени Ланни говорил: "Подождите! " И начинал говорить о животных в зоопарке, который дал этому парку его имя. Он говорил, пока прохожие не удалялись, а затем продолжил: "Так что вы говорили о личной инициативе при социалистическом режиме?"

Однажды он сказал: "Не смотрите, но мне кажется, что за нами кто-то наблюдает. Давайте прогуляемся". Поэтому они встали и немного погуляли, комментируя красоту Тиргартена и восхитительное функционирование общественных институтов в Фатерланде. Когда они подошли к скамье в более удалённом месте и снова уселись, то возобновили сравнение социальных порядков, предложенных социалистами, коммунистами и анархистами. Ланни сказал: "Разве вы не думаете, что вам следовало прочитать, по крайней мере, одну работу в защиту капитализма?" Ответ был таким: "Боже мой! Я читаю это в каждой газете, которую я когда-либо читала дома, не говоря уже о разговорах моего дяди Реверди и других старейшин моего семейства".

Ланни столкнулся с революционными теориями в четырнадцать лет, когда его дядя Джесс привел его к женщине синдикалистскому агитатору. Синдикалисты были близки к анархистам, по крайней мере, в средиземноморских странах. В Ньюкасле он столкнулся с забастовкой на Оружейных заводах Бэдд и слушал доводы красных и розовых. Это продолжалось в рабочей школе в Каннах и в Берлине, где Ланни познакомился с Труди и ее первым мужем. Но об этом ни слова! Пусть она использует его как точильный камень, чтобы обострить свой ум, и пусть она будет иметь удовольствие выигрывать каждый аргумент, но ей никогда не убедить троглодита!

Ланни продолжал думать: "Таким путём, сказала мне Нина, я должен найти жену!" В какой-то степени он доверился жене Рика, и она предположила, как предполагаемый реакционер может преуспеть с какой-нибудь женщиной из левых. "Позволь ей спорить с тобой, и если ты её полюбишь, то сможешь доставить ей удовольствие, обратить себя в её веру!" Нина, сущая и откровенная, не видела в этом ничего смешного. Она предложила подыскать ему подходящую девушку и представить ее в Плёсе так же, как Бьюти продолжала подбирать неподходящих и представлять их в Бьенвеню. Но Нина не знала о Ф.Д.Р. И о той критической информации, которую Ланни собирал и передавал. Нет, так просто это не могло быть устроено, и Ланни не был честен с этим новоявленным товарищем, когда он позволил ей думать, что их знакомство может привести к близости.

VII

Он понял это еще до того, как этот летний день закончился. Он вернулся вместе с ней к пансиону, желая доставить ее до двери, как того требовала вежливость, а затем уйти, не привлекая внимания. Случилось, однако, что почтальон прибыл прямо перед ними и доставил дневную почту служанке. Почты было мало, и самым крупным предметом был пакет журналов, завернутых в коричневую бумагу и открытых на концах. "Die sind fur Sie, Fräulein Creston", – сказала служанка и вручила пакет в руки постоялицы. Мисс Крестон взглянула на них и сказала Ланни: "Bluebook. Они прислали мне три экземпляра. Хотите взять почитать?"

"Почему, нет", – ответил он, – "если вам он не нужен".

"Вы можете вернуть его, когда прочтёте". Это могло быть предложением или нет, поскольку, в конце концов, журнал, который был отправлен по почте, может быть отправлен по почте снова.

Ланни принял журнал во временное пользование и, идя к Адлону, взглянул на содержимое. Ему пришла в голову мысль, редакция вряд ли бы послала три экземпляра, если бы не было особой причины. Его взгляд пробежал по оглавлению и заметил, что имени Лорел Крестон там не было. Он отметил, что автором первой истории была "Мэри Морроу". Это имя звучало скорее как псевдоним, чем как настоящее. Он взглянул на рассказ и прочел вступительные слова: " 'Bitte einsteigen', – сказал проводник поезда, – ''bitte Platz nehmen' ". Ланни не требовалось оккультных возможностей, чтобы предположить, что сцена этой истории происходила в Германии. Название было "Арийское путешествие".

Войдя в одно из открытых кафе на Курфюрстендамме, он сел за стол и заказал лимонад с большим количеством льда. Уж эти эксцентричные американцы! В ожидании заказа он прочитал, и одного абзаца было достаточно, чтобы он узнал стиль Лорел Крестон. Никто, прочитавший ее предыдущую работу в этом журнале, не мог в этом сомневаться, и обещание редактора сохранить полную тайну могло вызвать только улыбки персонала.

Это был рассказ о поездке по железной дороге из глубины Германии в какое-то другое место за её пределами. Центральной фигурой был маленький еврей, который держал во внутреннем кармане пиджака маленький конверт, содержащий деньги или драгоценности, или что-то еще, что он хотел скрыть. Видимо, у него был план, засунуть конверт между подушками сидений. Но купе было заполнено, и у него не было шанса сделать это. Его беспокойство стало очевидным для других пассажиров, чистых арийцев. Евреев в Германии не жаловали, и все же их выезд был самонадеянным и оскорбительным. Арийцы украдкой наблюдали за ним и видели, как его беспокойство усиливается с приближением поезда к границе. Они видели на его лбу бисеринки пота и были уверены, что у него должно быть что-то очень ценное.

Наконец, он встал и пошел в туалет. Когда это делали арийцы, они запирались, но для еврея это было признание вины. Он глотал свои драгоценности, или он рвал деньги и выбрасывал их под поезд? Арийцы обсуждали эту проблему шепотом. Ни один еврей не выбросил бы деньги. Им они очень нравились. Он будет прятать их где-нибудь в этом крошечном купе, планируя взять их после того, как поезд переедет границу. Когда еврей вернулся, они не сводили с него глаз. И когда полицаи, всегда эсэсовцы, вошли, чтобы проверить разрешения на выезд и убедиться, что ни один пассажир не везет больше положенной суммы денег, арийцы сообщили о своих подозрениях.

Других пассажиров попросили из купе, и испуганного еврея обыскали. Его протесты ни к чему не привели. Они вытащили содержимое его сумок и разбросали их по полу. Один из эсэсовцев был отправлен на обыск в туалет, и, когда он ничего не нашел, начальник пошел и повторил обыск. Когда поезд подошел к пограничной станции, несчастного негодяя увели с собой, неся два мешка, в которые ему разрешили закинуть его вещи, какие он смог быстро подобрать.

VIII

Ланни понял, откуда взялась эта история. Внешние детали, возможно, были выдуманы или собраны из наблюдений чистых арийцев где угодно. Но ее эмоции, накапливающееся чувство ужаса, охватившее читателя в первом параграфе и доведенное до конца, – это была Мэри Морроу, она же Лорел Крестон, едущая в автомобиле к немецкой границе и дрожащая от мысли, что ждёт её впереди. Ланни сказал, что опыт "даст ей возможность о чем-то написать". И, конечно же, опыт произвел маленький шедевр искусства короткого рассказа! Ланни мог вообразить, как она сидела в лондонском отеле, стремительно его печатала и потом отправляла в Нью-Йорк по авиапочте. Он мог представить себе, что случилось, когда редактор прочитал его. Он выбросил какую-то передовую статью или рассказ, который уже был в наборе, поставил "Арийское путешествие", чтобы заставить дрожать жаждущую сенсаций общественность!

И кстати заставить злиться нацистов! Ланни было трудно поверить, что автор, возможно, не поняла, какое оскорбление нанесёт Фатерланду это путешествие в поезде. Regierung очень старался заполучить туристов этим летом и убедить их, что все в Германии сама вежливость и доброта, современные удобства в сочетании с очарованием Старого Света! Конечно, они узнают, кто написал эту историю, кто были ее друзья, и каковы были ее источники информации.

Это решило всё, подумал Ланни. Он больше не мог подойти к Лорел Крестон и не должен был оставлять в её распоряжении записку со своим почерком. Он свернул журнал и написал адрес печатными буквами, приняв меры предосторожности, бросил его в уличный почтовый ящик. Действительно очень грубо. Но он просто не мог поступить по-другому. Пусть она считает, что он не желает знакомства с женщиной, которая не решила, быть ли ей социалистом, коммунистом или анархистом.

IX

Заместитель фюрера вернулся в город и пригласил Ланни в уединённое место за городом, где они могли бы говорить допоздна. Это было лето решений, и никто не знал это лучше, чем Рудольф Гесс. Он был глубоко озабочен, и Ланни Бэдд был тем, кому он позволял это знать. Он слушал все, что его гость рассказывал о Лондоне, Нью-Йорке, Вашингтоне и Детройте, о Париже, даже о Берлине. Видел ли он Геринга и рассказал ему все это? И каковы были реакции Геринга? Геринг хотел, чтобы Гесс "был навязчивым", и теперь Ланни обнаружил, что Гесс думал, что "быть навязчивым" должен быть Геринг! В конце концов, Геринг был Вторым номером, а Гесс был только Третьим!

"Руди" – так он просил Ланни называть себя – был самым пробританским среди нацистов, которых Ланни знал. Рожденный в британском порту, он говорил по-английски, а также по-немецки и читал английскую литературу. Мечта о его жизни был союз между Великобританией и Германией, который взял бы на себя руководство меньшими племенами, живущими без закона. В узкий круг он включил "Америку", под которой он подразумевал Соединенные Штаты и Канаду. "Не стоит обманывать себя", – заявил он. – "Какую бы сторону ни взяла Британия, Америка будет следовать за ней, они умные пропагандисты, а наш народ будет смещен в сторону. Именно поэтому мы с тобой одинаково обеспокоены. Мы не хотим проснуться утром и узнать, что наши две страны воюют друг с другом".

"Бог знает, я сделаю все, что в моих силах, чтобы это предотвратить", – ответил гость из-за океана. Он не возражал против небольшого богохульства, когда это было необходимо.

"Фюрер никогда не выезжал туда, где не говорят по-немецки", – продолжал Гесс, и Ланни, мимоходом, подумал, что бы подумал об этом Муссолини, с которого брал пример фюрер! – "В настоящее время ему советуют такие люди, как Риббентроп, Геббельс и Гиммлер, ненавидящие Британию, и говорят ему, чтобы он не беспокоился об Америке, потому что война закончится до того, как Америка сможет начать вооружаться. Они говорят ему, что мы можем захватить Францию за несколько недель. Впереди всё лето".

"Что они будут использовать как повод?" – осведомился гость.

– Они утверждают, что альянс с русскими – это повод. Какую цель он может иметь, только окружение Германии? Мы предъявим ультиматум, либо альянс отменяется, либо мы вводим войска через три дня.

– Значит, они хотят воевать с Францией перед Польшей?

– Польша не берётся в расчёт вообще, мы все знаем, что мы можем взять Варшаву через две-три недели при благоприятных условиях погоды, летом или осенью.

– Но англичане согласились защищать поляков!

– Может быть, да, и, может быть, они не будут. В любом случае, что они могут сделать? Если они высадятся во Франции, мы можем уничтожить их. Понимаешь, я пересказываю тебе аргументы, которыми прожужжали уши фюрера. Мы должны найти способ противостоять им.

– Ты хочешь, чтобы я его увидел?

– Я сомневаюсь в этом, он теперь очень ожесточен против Америки, из-за жалкой телеграммы, которую послал ему Рузвельт. Что ты об этом думаешь?

"Это была пропаганда", – заявил посетитель. – "Он думал о домашних проблемах, о голосах на левом фланге".

– Для нас это могло показаться не чем иным, как враждебным актом. А ведь были и другие. Я не знаю, насколько вы слышали об интригах, которые происходят. Например, Буллит постоянно пытается устроить нам пакости. Французам было разрешено получать военные самолеты, но у нас их больше не будет.

Это было сигналом для Ланни повторить печальную историю, которую он рассказал Герингу. Гесс, видимо, её не слышал, но должен был скоро услышать. Он воспринял её тяжело, тяжелее, чем маршал авиации, подумал Ланни. "Вот оно! " – воскликнул он. – "Все это – военные действия против нас. Польша, Франция, Англия и Америка создают один фронт против нас. Высылка Абеца является ударом в лицо и говорит нам, что нам больше не на что надеяться от нынешнего французского правительства. Фюрер видит, что эти инциденты накапливаются. Нет, Ланни, я боюсь, что тебе лучше с ним не видеться прямо сейчас. Но потом, с другой стороны, немного позже может быть слишком поздно". Это была действительно дилемма!

X

В ту ночь они ничего не решили, разве что отложить решение. Гесс сказал: "Фюрер в Бергхофе и рассчитывает оставаться там, я скажу ему, что ты здесь, и посмотрим, как он это воспримет. Несомненно, ему придется выпустить пар, тогда, возможно, ему станет лучше. Ты понимаешь, как обстоят дела, Ланни. Для меня он величайший человек в мире, а также он мой учитель, которому я обязан всем. Какое бы решение он ни принимал, я следую за ним. Но за эти годы я научился понимать его настроение и то, как, я не буду говорить, управлять им, но приспособиться к ним. Другая сторона делает это, и я должен делать это лучше".

"Я понимаю", – улыбнулся Ланни. – "Не забывай, что я был в Бергхофе, когда Шушниг посещал его, также, когда Текумсе или его духи вели себя плохо".

Это, казалось, позволило легко изменить тревожную линию разговора. Ланни заметил: "Кстати, Руди, тебе будет интересно узнать, что я экспериментировал с мадам, а также с хрустальным шаром. У меня был любопытный опыт. Я уединился в своей мастерской на Ривьере, глядя в шар, я увидел белую яхту, которая пришла из открытого моря и пошла вдоль берега. Когда я встал, подошел к двери и выглянул наружу, там была яхта, которую я никогда раньше не видел".

"Это очень интересно", – ответил депутат. – "У меня был такой же опыт, и не один раз".

"Духи", – продолжал Ланни, – "по всей видимости, пришли к мысли о том, что молодая леди, чей отец владеет яхтой, является той, на которой мне суждено жениться. До этого я с этим не встречался, но никто никогда не может быть уверен".

– До тех пор, пока она не повезет тебя в Гонконг!

"Спасибо, что напомнил мне. Я с тех пор никогда не слышал об этом астрологе, и я часто спрашиваю себя, что с ним стало". – Это был намек, но заместитель не счел нужным его заметить. Если гестапо доставило молодого румына туда, где он не мог натворить зла, у них, с их точки зрения, было достаточное оправдание. Те, кто играл в опасную игру составления гороскопов, делали это только по усмотрению Гесса или кого-то из вышестоящих. И их гороскопы должны быть правильными!

Хозяин вызвал свою жену на встречу с этим американским гостем. Ильзе Мария, таково было ее имя, и она была зрелой женщиной, высокой и худой, и, как ни странно, со строгими чертами лица, напоминающими ее мужа. Сплетни говорили, что Ади добился этого брака, чтобы успокоить злые сплетни о себе и своем Руди. Мария разделяла все убеждения своего супруга в оккультизме и даже с еще большим рвением. Она была последовательницей Бухмана ("Оксфордской группы"), а также тибетских знаний. Ланни, который обучался у самого Парсифаля Дингла, смог произвести на нее впечатление как человек глубокой мудрости.

XI

Ланни провел ночь в пристанище Гесса, и на обратном пути в город его хозяин спросил о его планах. Ланни сказал: "У меня есть кое-какие дела по картинам, одна сделка в Женеве, и я могу поехать туда, а затем вернуться в Мюнхен. Что если я позвоню тебе оттуда, скажем, через три или четыре дня, и ты сможешь дать мне знать, откуда ветер дует?" Другой ответил: "Хорошо!"

Ланни вернулся в отель и собрал вещи, взял свою машину и разрешение на выезд и отправился в Мюнхен по знакомому автобану. Очень приятно смотреть на сельскую местность в зеленом летнем наряде. Видеть мужчин и женщин, занятых на полях, и дым всех фабричных труб. Если бы не было так много воинских частей, марширующих по улицам, и танков, поднимающих пыль на полигонах, и мальчишек с рюкзаками на спине, марширующих и кричащих "Хох!" и "Зиг хайль!", а также поющих о крови и почве и о своих кинжалах чести. Если бы только можно было включить радио и послушать прекрасную музыку старой Германии, не слыша хриплых голосов пропагандистов Юппхена Геббельса, ругающих преступную Einkreisung.

Постепенно земля пошла вверх, и начались предгорья, а затем горные перевалы с темными елями и потоками чистой зеленой воды, мчащейся внизу. "Для меня высокие горы - это чувство", – писал Байрон. И всегда в этих поездках в сердце Ланни звучали мелодии Путешествия по Гарцу Гейне. В Германии этот неарийский поэт был в опале, и восторг его стихами было политическим преступлением. Ади Шикльгрубер хвастался, что он строит на тысячелетие, но если бы Ланни Бэдд собирался присутствовать в конце этого периода времени, то он поставил бы свои деньги на то, что простые стихи Гейне переживут хвастливые лозунги НСДАП. Я просто поэт немецкий, известный в немецкой стране!

И вот Швейцария, дом свободных людей. Но агент президента не мог расслабиться даже здесь. Потому что немцы то приезжали, то уезжали, и многие были платными наблюдателями. Был разгар туристического сезона. Отели и пансионы были переполнены американцами и англичанами. Все они думали только об альпинизме и теннисе, катании на лодках и купании в прекрасных голубых озерах. Немцы должны были делать то же самое, но хорошо известно, что они люди с серьезными взглядами, которые любят математику, особенно применительно к таким задачам, как съемка и составление карт. Когда один из них находит изолированный отрог горы и сидит там с лучшим цейсовским биноклем, то, возможно, он наблюдает за альпинистами на высоких вершинах, любимым развлечением тех, кто переступил возраст активности. Но, опять же, может быть, он ищет огневые точки, уже установленные швейцарцами, или места, где их может установить потенциальный завоеватель. Ланни получил комнату в приятной гостинице и заперся со своей небольшой пишущей машинкой. Он не должен был шуметь, и поэтому подложил под неё сложенное полотенце. Он подготовил отчет, указав, что Номер один в настоящий момент пытается решить, куда ему сначала двигаться, в сторону Польши или Франции, и что в любом случае он заключит сделку с Россией, если он сможет сократить претензии России. Этим усилиям способствовал тот факт, что Польша по-прежнему отказывалась согласиться, чтобы русские войска могли бы войти в страну для защиты ее от Германии, и что страны Балтии отказываются от любых форм союза с Россией. Также, что британцы все время задерживали отправку военной миссии для консультаций или даже не назвали имена членов миссии. Запечатав и написав адрес на конверте этого письма, таинственный путешественник двинулся дальше, а в другом городе остановился на почтамте, бросил письмо и быстро уехал.

XII

Он направился в Женеву, где у него были друзья, а также картины, которые были в его списке уже десять лет и более, и для которых он нашел перспективного покупателя в Цинциннати. Друзья были Сидней Армстронг и его жена. Муж был важным должностным лицом Лиги Наций, а жена, женщиной, которая сначала влюбилась в Ланни Бэдда, но, к счастью для себя, одумалась. Теперь она была матерью двух детей в подростковом возрасте и успешной хозяйкой, принимающей выдающихся личностей, которые все еще приезжали в старый город часовщиков и ростовщиков, чтобы обсудить бедствия, которые продолжали падать на другие части света.

Уже в сто пятый раз Совет Лиги собирался в течение двадцати лет. Немцев, итальянцев и японцев там больше не было. Они вышли из Лиги и образовали "Ось". Это было здорово, как объяснил Сидней, потому что это избавило от необходимости выслушивать выкрики и угрозы этих хулиганов. Единственная проблема заключалась в том, что они продолжали безобразничать в Маньчжурии и Китае, в Абиссинии и Албании, в Данциге и Мемеле.

Но, несмотря ни на что, этот серьезный и трудолюбивый чиновник не мог поверить в возможность новой европейской войны. Среднего возраста и пузатый "протиратель штанов", так Ланни не мог не думать о нем, хотя и любил его, построил свою жизнь на Лиге Наций. Она стало не только его работой и работой его жены. Лига Наций была их религией и их домом как физически, так и интеллектуально. Они жили в мечтах Вудро Вильсона, который двадцать лет назад загипнотизировал их в Париже. Мир просто не мог снова постигнуть Большой ужас. В последний момент, на самом краю пропасти, народы отшатнутся, одумаются и вернутся сюда, чтобы разрешить свои разногласия в храме разума и справедливости стоимостью в пятнадцать миллионов долларов!

Ланни обнаружил, что та же самая утопическая надежда не разделялась правящим классом этого города Джона Кальвина. Он обедал в доме пожилого капиталиста, который был одним из его клиентов в течение многих лет, и теперь был рад превратить несколько своих картин в американские деньги. Предстоят ужасные времена, сказал герр Фрёдер, он выглядел немцем и говорил по-немецки, но ненавидел пруссаков как жестокую нацию и ненавидел нацистов как инструмент генерального штаба. Со старым знакомым он говорил свободно, поскольку хотел, чтобы искусствовед вернулся в Германию и сообщил, что каждый швейцарец, будь он немецкого, французского или итальянского происхождения, является вооруженным солдатом, готовым сражаться с захватчиками своей страны, на севере, востоке, юге или западе. Каждая дорога охраняется день и ночь, а запасы еды были погружены в огромные водонепроницаемые кессоны в ледяных глубинах горных озер. Каждый проход был заминирован, так что лавины могут быть обрушены на захватчиков, и, что еще более важно, в каждом из больших железнодорожных туннелей был заложен динамит, который мог быть приведён в действие нажатием кнопки. Таким образом, Ось будет разрезана пополам. Германия не получит никакого оружия из Милана и Турина, а Милан и Турин не получат угля из Германии. "Такого рода соображения уважают диктаторы", – сказал герр Фрёдер. – "Мы постоянно напоминаем им об этом!" Ланни позвонил Гессу в Берлин, и тот ответил: "Лучше немного подождать". Это подходило Ланни, потому что каждый раз, когда он въезжал в Гитлерланд, это стоило ему немало моральных усилий. Он позвонил Рику, который сказал, что он и Нина могут провести отпуск на континенте. "Приезжайте в Женеву", – сказал Ланни, – "у меня есть моя машина, и мы поедем на вершину мира". Гораздо приятнее, чем ехать в логово людоеда и наблюдать, как он гложет человеческие кости!

XIII

Сюда прибыла пара, с которой проводить время больше всего нравилось Ланни. Старые друзья, которые его любили и понимали, которые видели вещи именно такими, какими их видел он. Они знали, что он хранит глубокую тайну и, возможно, догадывались о ней, но держались подальше от неё. Они проезжали через альпийские перевалы и спускались в долины, где лежали спокойные, холодные и прозрачные озера. Они наблюдали, как в сумерках заснеженные вершины становились розовыми, а затем фиолетовыми. Они проехали вокруг Цюрихского озера и Люцернского (Фирвальдштетского) озера. Здесь была страна легенды Вильгельма Телля. И было здорово верить в неё, даже если этого никогда не случалось.

На озере Леман они осмотрели Шильонский замок, и Ланни хотелось рассказать легенду о Лорел Крестон, но, конечно, он этого сделать не смог. Он продекламировал сонет, который они когда-то знали, но отчасти забыли. Историки соглашались с поэтами, что свобода обитает на вершинах, и это трио читало в своих Baedeker о борьбе, которая велась сотни лет в этих долинах. Чего бы они не дали за путеводитель следующих десяти лет, чтобы прочитать то, что напишут историки! И за то, чтобы прокатиться на машине времени Герберта Уэллса по одной из кривых пространства-времени Эйнштейна!

Утром они покупали себе еду, а в полдень устраивали пикник рядом с быстрым водопадом. Они читали вслух. У Ланни всегда было несколько книг в машине, а в городах они могли купить другие. Там можно было найти дешевые книги издательства Таухница, а книги издательства Пингвина из Англии не нравилось нацистам. После того, как солнце скрывалось за высокими горами, они садились в машину, и если гостиница будет переполнена, то они поедут к следующей. И так всё время до полуночи.

Восхитительный способ провести отпуск. И хотя в их разговорах было много тревоги за судьбу Европы, это не мешало им наслаждаться жизнью. Поскольку природа так создала человеческую скотину, что его сознательная психическая деятельность составляет лишь малую часть его натуры. Он продолжает переваривать свою пищу и делиться радостями со всеми сотворенными существами, даже если он не уверен, что останется в живых в следующем году. У них не было финансовых забот, поскольку Ланни заработал на все их расходы, проведя сделку, которая заняла у него всего час или два. Он настоял на том, чтобы быть носителем королевского кошелька. "Где еще я мог бы купить столько удовольствия за такие маленькие деньги?" – спросил он. И это было буквально правдой. Для него самым редким удовольствием была возможность высказывать свои настоящие мысли.

Друзей, которых испытал!41 Прошло двадцать шесть лет с тех пор, как Ланни познакомился с Риком в школе Далькроза в Геллерау. Двадцать два года с тех пор, как он познакомился с Ниной в Лондоне, пока Рик летал во Франции, чтобы скоро оказаться рядом со смертью и остаться хромым на всю жизнь. За все прошедшие годы у них были общие идеи и замыслы, надежды и опасения. И если опасения подтвердились больше, чем надежды, то это справедливо для большинства мужчин и женщин в мире. Коллективный разум человечества просто не эволюционировал до такой степени, чтобы сравняться с проблемами, создаваемыми современными машинами и техническими процессами. Полагать, что он когда-либо сравняется, было актом веры.

Они встретили несколько людей, которых знали. Но большую часть времени они оставались в одиночестве, обсуждали проблемы, которые их беспокоили, и вспоминали эпизоды, которые им понравились. Нина рассказала о детях, о том, что они делают и думают. Предмет, который всегда интересует мать. Рик рассказал о своих работах и пьесе, которую планировал начать, когда вернётся домой. О своих редакторах и знакомых ему политических деятелях. О старых друзьях своего отца, которые снабжали его информацией, и о молодых сторонниках левых, которым он её передавал. О лицах в руководстве Британии, большинство из которых он презирал. Но они были там, и они держали судьбу Империи в своих руках. Для Ланни было важно дополнить свои знания о них.

В ответ он мог рассказать обо всем, что узнал о Германии и Франции, и обо всем в Америке, кроме одного общественного деятеля. Он мог рассказать о Бэддах и их делах, о том, как идут дела в Ньюкасле, даже о том, что Робби был зачислен на пособие! Но он не стал упоминать двух молодых женщин, которые вошли в его жизнь. Потому что он знал, что Нина скажет о каждой. Это было бы пустой тратой времени, так как он не мог даже обмолвиться о своей работе агента президента, которая доминировала в его жизни и определяла его отношение к теме любви и брака. В Цюрихе он обнаружил книжный магазин, где продавался журнал Bluebook. Он купил экземпляр и вслух прочитал "Арийское путешествие" своим друзьям, сказав, что он считает "Мэри Морроу" псевдонимом женщины, которую он однажды встретил на Ривьере. Они подтвердили его высокое мнение об этом рассказе.

XIV

Им было так хорошо, что Ланни хотелось бы, чтобы это лето длилось вечно. Конечно, без благоприятных возможностей для Адольфа Гитлера и его вермахта! Ланни чувствовал, что должен еще раз позвонить Гессу, и узнал, что заместитель все еще сомневается, что американцу благоразумно показываться в Бергхофе. Обстановка ухудшалась вместо того, чтобы становиться лучше. Вашингтон продолжал совершать одну провокацию за другой. – "Ты знаешь, Ланни, фюрер тебя не обвиняет, но само название твоей страны выводит его из себя. И я боюсь, что это тебе не понравится".

"Я понимаю", – ответил Ланни. – "Мне грустно от этого". На самом деле всё было наоборот, потому что он воспринял это как разрешение продлить свой отпуск. "Почему бы нам не отправиться в Жуан?" – спросил он. – "Бьюти будет до смерти рада видеть вас. Бедняжка, она провела там лето, упустив все прелести Лондона, Биаррица и Кауса". Почему нет? Когда есть удобный автомобиль, опытный шофер и бездонный кошелек! "Я отвезу вас в Париж, когда скажете", – вызвался Ланни, и он позвонил Бьюти, чтобы убедиться, что в Бьенвеню есть место. Там были два гостевых дома, но большую часть времени они сдавались в аренду друзьям. На Ривьере никогда ещё не было таких толп. Было удивительно, сколько денег было у публики, и сколько обнаружилось людей с банковскими счетами, готовых их обменять на мешки франков.

Они двинулись на юг от озера Люцерн, поднимаясь в высокие горы через узкий проход, подверженный лавинам. Это был знаменитый Сен-Готард, где располагался монастырь, не раз уничтожавшийся. Когда они достигли вершины, Ланни напомнил им стихи Гейне, говорившие, "На Сен-Готарде услышал я храп, — Германия почивает. Тридцать шесть коронованных нянек у ней"!42 Гейне, бунтарь, ему не нравились маленькие немецкие княжества его времени и надутые персонажи, которые ими правили. "Что бы он сказал о Гитлере и его гаулейтерах?" — поинтересовался Рик.

Дорога вниз была невероятно извилистой и полной крутых поворотов. Где-то внизу был железнодорожный туннель длиной свыше пятнадцати километров. Швейцария набила его динамитом, его и другое бесценное сокровище, Симплон. "Будьте уверены, что они охраняют их день и ночь", — сказал Ланни. — "Они стерегут их от нацистов".

Горячие земли Италии распахнулись перед ними, как панорама. Машина покатилась вниз, пока не оказалась на равнине в Милане. Когда Ланни нужно было куда-нибудь добраться, он сидел за рулём весь день и ночь. Но это были каникулы, и они остановились, чтобы взглянуть на Брера и на то, что стало с Тайной вечерей Леонардо после реставрации. Затем в Геную, где много лет назад была международная конференция, пытавшаяся решить проблемы Европы. Там был Робби Бэдд, который старался получить от большевиков нефтяную концессию, а Захаров оставался в Монте-Карло, вложив деньги и дёргая за верёвочки. В Генуе Ланни наткнулся на тело Барбары Пульезе, избитой чернорубашечниками, и именно там он впервые дал клятву бороться с отвратительным фашизмом.

В настоящее время был Сан-Ремо, где проходила более ранняя конференция, и где они вместе с Риком впервые познакомились с редактором по имени Бенито Муссолини, ренегатом социализма, берущего деньги классового врага на клевету и осуждение своих бывших друзей. Такова была трагическая судьба рабочих во всех современных странах. Давать образование и готовить членов своего класса для руководства рабочими и помогать им, а затем видеть, что эти лидеры продаются эксплуататорам и становятся худшими из предателей, самыми жестокими обманутыми надеждами народа. Ланни, Рик и Нина, никогда не принадлежали к рабочему классу и могли бы сказать, что это не их беда, но они предпочли печалиться зрелищем подлости, на которое способна человеческая натура.

Теперь это была Франция, и знакомое шоссе вдоль Лазурного берега. Ментона, Монте-Карло, Ницца, Антиб, а затем рыбацкая деревушка Жуан-ле-Пен, которая теперь превратилась в знаменитый курорт, где много туристов, летом и зимой и снова летом. Агенты по недвижимости все еще умоляли мадам Бэдд, так они называли её, не обращая внимания на ее более поздние браки, чтобы она продала только небольшой уголок поместья. Но она должна была сказать им, что было юридически зафиксировано, что этого она не смогла бы, даже если бы захотела. Месье "Робэр" Бэдд спас ее от всех волнений по этому поводу.

Странники вкатились в знакомые ворота, и семейные собаки лаяли от восторга. Парсифаль Дингл, седой и розовощекий, вышел поприветствовать их. Бьюти встретила их в гостиной, где яркий свет летнего солнца не демонстрировал тот ужасный факт, что она приближалась к шестидесяти. Там был Хосе, хромой дворецкий, которого Ланни встретил в Испании. Он помог Альфи Помрой-Нилсону уйти от фашистов, и это означало, что отец и мать Альфи были ему сердечно обязаны и оставили королевские чаевые при отъезде. Там был маленький сын Марселины, теперь уже начавший ходить и выговаривать слова. Скоро придёт время для Ланни начать учить его танцевать!

Ланни сказал своим друзьям: "Бьюти никогда не упустит шанс устроить приём. Но вы знаете, как это происходит, я заставил большинство из этой толпы на Ривьере думать, что я почти фашист, как они. Испанцы, в особенности, знают, что делает и планирует Ось. Поэтому я не могу позволить себе рекламировать тот факт, что у меня есть друзья левых настроений". Ответ Рика был следующим: "Мы дома встречаемся довольно часто с неправильными людьми".

Поэтому они сказали хозяйке, что хотят отдохнуть и не переодеваться. Они ходили под парусом и ловили рыбу, как это делали, когда были мальчишками. И, когда встречались со светскими людьми, то тщательно избегали темы политики. У Нины и Бьюти был ребенок, о котором можно было поговорить, и действительно было удивительно видеть, как бывшая профессиональная красавица остепенилась и стала домашней, не говоря уже о духовности. Пока не пришло выгравированное приглашение на прием в честь великого князя Владимира, который со дня смерти Кирилла считался будущим Царём всея Руси. Бьюти Бэдд была похожа на старую пожарную лошадь, которую отпустили на пастбище, но услышав звон пожарного колокола, она прыгает через забор и галопом мчится впереди пожарной повозки с баграми и лестницами.

XV

Кроме того, была мадам Зыжински. Обычно Рик не занимался подобными вещами, но в течение десяти лет он и Нина слушали рассказы Ланни. Даже дольше, потому что во время мировой войны у Ланни было видение Рика, лежащего раненым после авиакатастрофы. Теперь сам Рик попробовал сеанс. Возможно, причиной был его скептицизм, но духи проходили мимо него, а, те, что пришли, не были ему известны, и ему было очень скучно. Нина попробовала сеанс и получила послание от седовласого старого джентльмена, который сказал, что он ее двоюродный дед Пол. Но Нина никогда не слышала о нем, и речь шла о том, чтобы записать, что он сказал, а затем проинформировать членов своей семьи. Ланни сказал, что он опасается, что силы мадам могут ослабевать. Она была довольно старой, и, возможно, Текумсе тоже состарился. Он должен был прожить пару сотен лет как дух, но, возможно, все это время он не разговаривал.

Тем не менее, Ланни узнал, что парапсихология в лучшем случае утомительна, и каждый раз, когда у него был свободный час, он говорил: "Я попробую с мадам". Бывшая польская служанка спускалась в свою комнату, где никто не мог потревожить их. Она садилась в удобное кресло, похожее на родной дом, закрывала глаза и входила в тот странный транс, который не могли понять самые образованные психологи. Ланни сидел безмолвно, держа в руках карандаш и блокнот на коленях, внутренне молясь, чтобы ирокезский вождь не поссорился с ним на этот раз, и чтобы сэр Бэзиль Захаров прошёл мимо.

Но нет, не было никакого избавления от бывшего оружейного короля, у которого, казалось, было что-то на совести. Была ли это, скрытность, которая отличала его при жизни, и теперь пытался компенсировать это? Или он просто возбуждал любопытство Ланни, и поэтому подсознание Ланни все еще играло с "самым загадочным человеком Европы"? Во всяком случае, он пришел: "этот старик с пушками, стреляющими повсюду вокруг него", так называл его Текумсе. – "Он хочет поговорить с тобой сам. Он хочет, чтобы ты внимательно его выслушал".

"Я всегда обращал внимание на то, что говорил сэр Бэзиль", – успокаивающе ответил Ланни. А затем раздался дрожащий голос, который мог быть у командора английского ордена Бани и кавалера французского ордена Почетного легиона или у любого другого очень старого человека:

"Ланни, я хочу, чтобы ты заплатил тысячу фунтов человеку по имени Амброз Волонски в Монте-Карло. У тебя не будет никаких проблем с его поиском. Он настоял, что я ему это обещал. Я может это сделал. Моя память здесь плохо работает. Обещай мне, что ты позаботишься обо мне".

"Но", – возразил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, – "где мне взять все эти деньги, сэр Бэзиль?"

– Скажи об этом одной из моих племянниц, она заплатит за меня.

– Но поверит ли она мне, сэр Бэзиль?

Ответа не последовало, только большой вздох. "Он исчез", – сказал Текумсе. – "Никогда я не знал такого старика, который создавал проблемы для себя и других людей. Ты собираешься заплатить эти деньги - ха, ха-ха!" Старый человек каменного века рассмеялся. У него было острое чувство юмора, когда касалось чужих проблем.

Ланни не думал, что когда-нибудь заплатит эти деньги. Одна из племянниц Захарова, когда в последний раз слышала о ней, жила в Стамбуле, пытаясь заботиться обо всех бездомных собаках этого города, одолеваемого собаками. Другая была замужем и жила в Париже. Ланни не мог вспомнить ее имена, потому что у нее их было около десятка. Он сомневался, что одна из этих дам вспомнит о встрече с ним, что они заплатили бы тысячу фунтов за слово медиума. Но он обратил внимание на имя Амброза Волонски, решив поискать его в следующий раз, когда будет проезжать через Монте-Карло. Если бы он существовал, то мог бы рассказать историю.

XVI

Длинная пауза обычно означала конец сеанса. Но Ланни никогда не говорил первым. Он научился относиться к вождю как к королевской особе и разрешать ему решать, что делать. А вдруг произойдёт один из тех случаев, которые неожиданно вознаграждают исследователя за несколько недель ожидания. Глубокий голос "контроля" заявил: "Здесь пожилая женщина, у нее кружевной воротник и платок на голове. Она говорит, что ее зовут Марджори, и она бабушка Лорел. Знаешь ли ты Лорел?

– Да, я знаю одну.

– Ты знаешь, где она сейчас?»

– Я знаю, где она была месяц назад.

– Старушка говорит: 'Мне не нравится то, что она делает, я беспокоюсь о ней'. У нее какие-нибудь проблемы?

– Может быть.

– Старушка говорит: 'Ты втравил её в беду, ты оказываешь на нее вредное влияние'. Она хочет, чтобы ты оставил Лорел в покое.

– Лорел называет меня особым именем. Знает ли старуха, каким?

– Она говорит, что не хочет с тобой разговаривать. Ты втравил Лорел в беду, и ты должен вытащить ее. У нее слезы на глазах. Она говорит, что ее люди не вели себя так, леди из их семей оставались дома и не шлялись по миру и не печатали свои имена.

"Это все правда", – признало злое влияние. – "Но Лорел шлялась по миру еще до того, как я узнал о ней. Спроси бабушку, где она жила".

– Она говорит, что это был старый дом на Восточном побережье. Теперь там протекает крыша, и один из столбов веранды упал.

– Как называется это место? Ланни всегда пытался получить доказательства.

– Место называется Фэрхейвен, старое место Кеннанов, там родилась Лорел, и она должна вернуться туда, укрепить крышу и настроить пианино. Скажи ей, что если она приедет сюда, бабушка скажет ей. Ты должен оставить Лорел, ты не должен разрушать семьи и дома так, как ты делаешь. Когда мужчина женат, он должен оставаться в браке и заботиться о своих детях, а не о чужих.

Вот так это было. Текумсе, так сказать, повесил трубку. Мадам несколько раз застонала, затем открыла глаза, устало вздохнула и спросила Ланни хриплым шепотом, было ли у него что-нибудь стоящее. Он всегда говорил ей да, независимо от того, да или нет, чтобы доставить ей удовольствие, и она заслуживала это маленькое вознаграждение. Она была хорошим медиумом, и Ланни знал, что это редкий образец, и его нужно лелеять и потакать всем её прихотям. Являются ли они предвестниками какой-либо силы, которую набирает человечество, или возвратом к какой-то старой силе, которую человечество теряет. Ланни этого никогда не мог решить, и никто не мог ему подсказать.

Но, конечно, они были чем-то реальным и заслуживающим внимания. Время от времени это происходило с Ланни Бэддом. Он больше не мог сомневаться в том, что сознание в трансе этой старой польской женщины имел доступ ко всему, что было у него в голове, и, что еще более странно, к сознанию его друзей. Конечно, может оказаться, что бабушку по линии матери Лорел Крестон не звали Марджори Кеннан, и она не жила на Восточном побережье Мэриленда. Но опыт научил Ланни, что так оно могло быть, и если это было так, то либо мадам сумела дотянуться до сознания Лорел Крестон, либо Ланни впитал в себя факты сознания Лорел, которыми он, конечно же, не обладал. Это, конечно, была теория, которую Текумсе назвал "той старой телепатией". Вероятно, что должен существовать общий котёл сознания, подобно океану, в который могло бы погрузиться сознание медиума. И, конечно же, это только предположение.

Ланни обнаружил, что думает об обвинениях в разрушении домов. По правде говоря, он никогда не разрушал дом. Но то, что он сделал, походило бы на ту юную леди, которая носила платок и кружевной воротник. Она бы, конечно, подумала бы о том, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт "оказывает дурное влияние". Но откуда она могла знать, что он впутал Лорел "в беду"? Ланни надеялся, что она не ошиблась в характере этой беды, так как ему не хотелось бы, чтобы сплетни распространялись в мире духов. Он подумал, что Лорел сама не знала, что он имел какое-то отношение к её неприятностям. Об этом знали только два человека во всем мире, он сам и Монк. Он решил, что он не будет спешить познакомить мастера короткого рассказа с мадам, чтобы эта опасная идея запомнилась ей!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Куда ангелы и ступить боятся

43

I

КОГДА внутри горы идёт работа, и могучие силы, запертые там, стремятся вырваться наружу, то дрожит земля, и дрожь, как морские волны, исходит из центра. Раздаётся грохот, и расходятся большие трещины, вырываются сернистые испарения и пар. Люди, которые обитают на склонах этой горы, напуганы и спешат к своим святыням с дарами, чтобы умилостивить разгневанных богов. Но многие не могут поверить, что фундамент дома, в котором они родились, обрушится, и что посаженные ими виноградные лозы будут захоронены под горячим пеплом или поглощены вытекающей лавой. Они дразнят своих соседей, которые собирают свои вещи и покидают район. Идут возбужденные споры о том, что боги горы собираются делать и кто или что, возможно, оскорбил или оскорбило их.

Теперь это происходило на Лазурном берегу, месте отдыха и развлечений Европы. Люди хотели играть в поло и в бридж, пить вино и обедать, танцевать, сплетничать и заниматься любовью, и ничего не делать, кроме этих вещей. Но когда появились слухи об угрозе и подготовке к войне, и они стали восклицать: "Как неудобно! Как непростительно!" Ланни сопроводил свою мать на прием в честь великого князя Владимира и разговаривал с герцогом Альба и узнал, что Гитлер просил Испанию выплатить часть своего долга перед ним, требуя больших поставок вольфрама и разрешения немецким техникам построить укрытия для подводных лодок в испанских атлантических портах. От югославского лесного магната он узнал, что эта страна только что отклонила требование со стороны Оси о праве использовать свои железные дороги и военные центры в случае войны. Резервисты этой маленькой страны были вызваны на маневры, которые должны пройти вблизи австрийской и итальянской границ.

И так далее, и так далее, в светском обществе, разумеется, все не подлежало разглашению. Нельзя допускать, чтобы что-то попало в газеты. Но там были люди, которые имели право знать, что происходит, и забрать себя и свое имущество с пути раскаленной лавы. Жена сотрудника посольства Эстонии, подставляя солнцу свои стройные конечности на пляже в Жуане, заметила Ланни, что ее каникулы могут внезапно прекратиться. Ее муж написал, что их крошечная страна будет продана в сделке между Сталиным и Гитлером. "У нас есть наши собственные диктаторы, и нам не нужны диктаторы из-за границы", – добавила дама. Это стало остротой летнего сезона.

У Курта Мейснера была тетка, которая жила на Ривьере из-за своего здоровья. Ланни знал ее с детства и продолжал знакомство, потому что в ее доме он встречался с влиятельными помещиками. Теперь он посетил один из ее Kaffeeklatsche, где его принимали как важную персону , потому что он был принят в Берхтесгадене. Он слушал, как жены прусских чиновников ругали врагов своей страны. Он дружелюбно согласился со всем, что они говорили, а взамен получил привилегию выслушать жену отставного генерала рейхсвера, уверявшую вдову придворного советника фон унд-цу Небеналтенберга, что её для беспокойства не было поводов. Поскольку немецкие армии уже были тайно мобилизованы, и теперь на восточной границе насчитывается более миллиона военнослужащих, а на западе еще больше. Lieb 'Vaterland magst ruhig sein!44

II

Рик написал статью, озаглавленную Глупость умиротворения, частично основанную на фактах, собранных Ланни. Статья должна была скоро появиться, и Рик сказал: "Она может привлечь внимание, старик, и я не думаю, что я должен быть в вашем доме в это время". Таким образом, Ланни пришлось примириться с окончанием этих каникул, самых счастливых из всех, что у него были за долгое время.

"Полагаю, я должен быть сейчас в Берлине", – был его ответ. Он не мог сказать своему другу, что всего несколько часов назад он получил письмо, перенаправленное из гостиницы Адлон. Одно из этих неприметных писем, связанных с продажей картин: "Вы помните Верещагина, о котором я вам писал. Его привезли в Берлин, и я уверен, что его скоро продадут. Я наткнулся портрет Розы Бонёр, изображающий женщину с лавровым венцом, который, я думаю, вам было бы интересно увидеть. Портрет не покрыт страховкой, и это меня беспокоит. Я думаю, что вы могли бы сейчас заключить кое-какие сделки здесь. Меня интересует ваш проект коллекции исторических картин и интересно, что об этом думают ваши американские друзья. Я знаю, что такие работы есть недалеко от замка, который вы посещали в детстве. С наилучшими пожеланиями, Браун".

Не надо быть ни Иосифом, ни Даниилом для интерпретации этого письма. Лавровый венец подходил Лорел Крестон, а отсутствие "страховки" означало, что Монк все еще беспокоился о ней и пытается переложить свои заботы на её соотечественника. Верещагин, привезенный в Берлин, означал, что переговоры с Советским Союзом, как бы там ни было, велись в Германии и приближались к завершению. "Замок", конечно, был Штубендорф, который все еще был частью Польши, и "исторические картины" там могли означать только нападение на Польшу. Ланни удалился в свою студию и написал доклад, в котором были отражены эти и другие детали, которые он собрал. Он отправлял их каждые несколько дней в эти напряженные времена. Затем он собрал вещи и отвёз своих друзей в Париж.

Они сели на поезд до Лондона, и Ланни занялся двумя делами. Марселина отправлялась в поездку на время отпуска. И, возможно, не случайно, Оскар фон Герценберг делал то же самое. Джесс Блеклесс находился в деревне, рисуя картины. Курт уехал в Штубендорф. Он навещал его каждое лето и каждое Рождество, тем самым обеспечивая рост своей семьи. Это дало Ланни повод пошутить со смышлёным молодым секретарем Курта. Как опытный секретный агент, Ланни не игнорировал секретарей и знал, какие шутки хорошо шли между нацистами. Отто Абец был в Берлине. К нему, как узнал Ланни, отнеслось с почтением вежливое французское правительство. Стремясь избежать скандалов, оно не полюбопытствовало заглянуть в его личные бумаги.

Но де Брюины были в городе, и Ланни провел с ними ночь, рассказывая те новости, которые мог спокойно повторить, и услышал все их проблемы и страхи. Франция была одной из "богатых" стран, и де Брюины были одной из "deux cent familles", осуждаемых каждым оратором в бистро в этой стране. А им просто хотелось сохранить то, что у них было, плюс нормальную прибыль, но их окружали шантажисты и бандиты разного рода, и им постоянно приходилось решать, кого нужно унять, и как за это заплатить самую низкую цену. Политики и политические ассоциации, журналисты, полицейские агенты, частные детективы – все это должен был оплачивать богатый человек, и все они хотели большего и могли получить это с другой стороны.

"Богатая" страна находилась в том же положении, и те деньги, которые она выплачивала, касались "богатого" человека в форме налогов и пошлин, потери территорий, рынков и доступа к сырью. Франция предоставила Чехословакии миллиарды франков для вооружения этой страны, чтобы увидеть оружие и заводы, захваченными гитлеровцами, и свои облигации обесцененными. Миллиарды были даны взаймы Польше. И теперь это попадёт в ту же самую жадную пасть? А потом прибалтийские государства и балканские земли, все части санитарного кордона, так тщательно и с большими расходами построенные? Вся Франция была измучена чувством разочарования, а семьи были разобщены, какие государственные деятели были меньшими негодяями, а какие страны представляли меньшую опасность. В доме давно умершей возлюбленной Ланни не было больше счастья, и он был рад, что она не могла слышать эти споры. "Невозможно выяснить, что Франция собирается делать", – написал он в своем докладе, – "потому что Франция не знает, что она собирается делать".

III

В Берлин, откуда исходят решения. Здесь был порядок и чувство уверенности, потому что каждому говорили, что делать, и он делал это. Ему не нужно беспокоиться о политике, потому что для него её определят. Если среди немногих наверху были колебания и неуверенность, то это не вредило, потому что эти великие держали свои мысли при себе, и всем было приятно знать, что рано или поздно решение будет принято. А затем они тоже воспользуются величайшей роскошью в Германии, что является порядком, которому следует повиноваться.

Ланни прибыл во вторник и не смог увидеть Монка до среды. Тем временем у него были дела с Фуртвэнглером, адъютантом Der Dicke. С картин, которые великий человек хотел продать, были сделаны фотографии, и теперь Ланни должен был их осмотреть и подготовить описания, а также выбрать наиболее вероятных из своих клиентов и написать письма с предложениями. Все это было работой, требующей усилий и много другого. И если бы он был свободным человеком, то ему не хотелось бы ничего лучшего, чем угомониться и заниматься этим делом, не отвлекаясь ни на что другое. Но работа агента президента была первым делом, поэтому он сказал: "Его превосходительство все еще сердится на меня? "

"Сердится?" – повторил почтительный молодой оберст. – "Нисколько, герр Бэдд! Что заставило вас так думать?"

– Его должен раздражать разрыв отношений с моим отцом.

– Его превосходительство слишком большой человек, чтобы это помешало его личной дружбе. Пусть такая мысль не беспокоит вас.

– Я рад получить такое заверение, герр оберст, потому что он один из самых восхитительных собеседников, которых я знаю, и мне бы очень не хотелось, чтобы что-то вмешивалось в наши сердечные отношения.

Ланни был совершенно уверен, что эти замечания будут переданы Der Dicke. И, разумеется, ещё до того, как закончился день, адъютант перезвонил и объявил, что его начальник сочтёт удовольствием, если бы герр Бэдд смог бы выехать с ним в Каринхалле на следующий уик-энд и посмотреть новые постройки. Конечно, Ланни мог и хотел. И он не преминул сказать: "Я уверен, что это связано с вашей добротой, герр оберст, и я надеюсь, что когда-нибудь я смогу выразить вам свою признательность". Он знал, что ему нужно делать. Пригласить офицера СС и его жену на ужин в отель, и это будет очень скучный вечер!

Тем временем он нанял секретаря и занялся работой со старыми мастерами. Ars longa, vita brevis!45 Фуртвэнглер высказал пожелание своего начальника, чтобы герр Бэдд отправил все работы в Нью-Йорк или Ньюкасл под своим именем, и это было показательным обстоятельством. Это было равносильно тому, что фельдмаршал ожидал войны в ближайшее время и не возражал, если его искусствовед догадается об этом. Можно также предположить, что, возможно, фельдмаршал не был абсолютно уверен, что выиграет эту войну!

IV

На следующий вечер, в назначенный час, секретный агент подхватил Бернхардта Монка на улице. "Я получил ваше письмо, отправленное в Жуан", – сказал он. – "Как я понимаю, что между Германией и Россией идут переговоры".

– По моей информации они практически завершены, результаты совершенно секретны, и некоторые их условия никогда не станут известны. Дело в том, что Гитлеру дан зеленый свет на Польшу.

– Со стороны Советов это безумие! Разве они не знают, что нацисты сделают с ними, когда у них будет общая граница?

"Я не посвящен в их секреты", – возразил подпольщик. – "Я могу только догадываться, что они думают, что получили отсрочку, по крайней мере, на пару лет. Если война должна быть, то Сталин, вероятно, предпочел бы ее между Германией и Францией-Британией, чем между Германией и Россией. И нацисты предоставили ему этот выбор".

"Кроме того", – отважился Ланни , – "он полагает, что Гитлер будет вымотан, пока Россия станет сильнее. Конечно, это черный день для западного мира".

Последствия этой новости были настолько обширны, что пара обсуждала их во время длинной поездки. Долгожданная англо-французская военная миссия прибыла в Москву несколько дней назад после долгих задержек. Начались штабные консультации, и теперь, за их спинами была заключена эта сделка! "Представьте себе их огорчение!" – воскликнул Ланни. И Монк ответил: "Они могли бы воспользоваться самолётом и прибыть туда раньше. Кроме того, они могли бы послать более важных людей с полномочиями принимать решения. Русские подозрительны, и, судя по всему, никто не пытался их разубедить".

Ланни сказал: "Я заметил, что нацисты объявили о праздновании двадцать пятой годовщины победы при Танненберге. Люди, с которыми я беседовал в Париже, думали, что преднамеренная провокация России. Было ли это маскировкой?"

– Я должен сказать, что это предлог для перемещения войск в Восточную Пруссию. Я заключил бы пари, что не будет никакого празднования, война начнётся до этой даты.

– Двадцать седьмого числа этого месяца?

– Моя информация состоит в том, что рейхсвер должен войти в Польшу двадцать пятого.

"Боже!" – сказал Ланни. Его руки дрогнули бы, если бы он крепче не сжал рулевое колесо автомобиля. Он предвидел это и предсказывал это двадцать лет, но когда это произошло, то было похоже на горячее дыхание какого-то демона на затылке. После долгой паузы он прошептал: "Подполье ничего не сможет сделать?"

– Совершенно ничего. Мы стёрты в порошок, и мы никогда не сможем действовать, пока СС не будет уничтожена до последнего батальона.

Они проехали большую часть ночи, обсуждая различные аспекты этой ситуации, такой важной для них обоих. Монк хотел узнать, выполнит ли Британия своё недавнее обещание Польше, и Ланни заверил его, что в этом не может быть никаких сомнений. Любое правительство, которое не сдержало бы это слово, было бы сметено в одночасье. Таким образом, будет война между Великобританией-Францией-Польшей, с одной стороны, и Германией - с другой. Примет ли участие Италия? Граф Чиано, зять Муссолини и министр иностранных дел, теперь встречается с Риббентропом в замке последнего в Австрии. Ланни сказал: "Я предполагаю, что он умоляет Гитлера подождать, как он это делал перед Мюнхеном".

– Он преуспел тогда, но я сомневаюсь, что он сможет сделать это снова. По моей информации, что жребий уже брошен, и выбор уже сделан. На этот раз Гитлер будет следовать своей интуиции. Он запретил кому-либо из своих советников пытаться изменить свое решение. Сейчас в Германии никому не позволено говорить иначе. Один человек решает, а остальные повинуются.

"Я должен кое-что выяснить в ближайшие дни", – заметил Ланни. – "Я должен навестить Каринхалле в выходные. Я встречусь с вами в понедельник вечером, если что-то не помешает. Будьте на том углу и каждую ночь после этого, пока я не появлюсь. Я сделаю это как можно скорее".

"Договорились", – сказал бывший капитан.

V

У этой пары в умах обоих был ещё один вопрос. "Что это за дама с лавровым венком? " – спросил приезжий.

– Herrgott, Бэдд! Эта женщина беспокоит меня до смерти, и она полна решимости помогать нам. Вы знаете, как это происходит с новобранцами. Ничто не может остановить их энтузиазм. Она думает, что эту войну следует остановить. Людей нужно предупредить, пока не стало слишком поздно. Немецких людей, заметьте!

– Нужно быть очень молодым, чтобы придерживаться таких идей.

– Я знаю это, и в такие времена, как эти, нужны мудрость и опыт, даже для того, чтобы остаться в живых. Геноссе Лорел, так она сказала мне называть ее, не может понять, почему мы не действуем в этом кризисе. Я рассказал ей о тысячах, замученных до смерти, и десятках тысяч, которые медленно умирают от голода и уничтожаются в концентрационных лагерях. Она ответила, что в таком глубоком кризисе все силы, которые у нас остались, должны быть задействованы.

– Вы сказали ей, что будет война?

– Я не сказал ей, она поняла это сама, читая нацистскую прессу. Она сказала: 'Они делают то же самое, что и в случае с Прагой, разжигая народную ярость рассказами о зверствах. Не верю, что это происходит. Я считаю, что таможенные споры в Данциге намеренно режиссированы, чтобы спровоцировать поляков и создать дело. Я наблюдала за кампанией в Праге в марте прошлого года, и я знаю все признаки'. Понимаете, Бэдд, мы имеем дело с проницательным умом, и я не могу ей врать.

– Вы часто встречались с ней?

– Я встретил ее только один раз с тех пор, как видел вас в последний раз. Около двух недель назад я написал ей записку и встретил ее в Тиргартене ночью. Я обещал сделать это еще раз, но я чувствую, что это большой риск. Я попытался заставить ее понять, что в Германии нет ни одного пансиона, где бы ни было шпиона, сообщающего все в гестапо. Она сказала: 'Дайте мне имя какой-нибудь женщины, с которой я могла бы иметь дело, это будет менее подозрительно'. Я должен был сказать ей смущающий факт, что это будет гораздо более подозрительно. Если она выходит ночью и встречается с мужчиной, это будет восприниматься как факт природы, не представляющий особого интереса полиции.

– Что она сказала на это?

– Она не совсем наивна по поводу сексуальных вопросов, она живет в светском мире, где люди делают то, что им чертовски хочется, но в глубине души, я думаю, она остается в стороне, и не думает о таких вещах. Я сказал: 'Геноссе Лорел, если кто-то хочет участвовать в подпольной деятельности, то ему нужно знать, что такое жизнь, и что думают люди в пансионе, если молодая женщина уходит в Тиргартен в летние ночи и долго остается там без объяснений. Ради Бога, будьте наготове и придумайте свою историю. Это мужчина, и причина, по которой вы отказываетесь называть его, состоит в том, что он женатый человек. Это единственное оправдание, которое может спасти вас от ужасных последствий'.

– А потом?

– Конечно, она обещала принять всё к сведению. Я сказал ей, что, если мы снова встретимся, я должен увидеть, как она делает несколько поворотов в парке, наблюдая за отсутствием слежки. Где-то в кустах может раздаться полицейский свисток, и со всех сторон сюда примчатся люди на мотоциклах.

– И все это не произвело на нее впечатления?

– Естественно, это напугало ее, и она пообещала проявить больше осторожности, но она по-прежнему полна решимости помогать. Она убеждена, что мы, немцы, не слишком любим свободу, и что американка должна учить нас.

"Вас, героя Мадрида и Бельчите!" – заметил Ланни и добавил: "Не говоря уже о Шато-де-Белькур!"

VI

Некоторое время Ланни ехал, молча, обдумывая эту проблему. Ему казалось маловероятным, что новый товарищ попытается что-нибудь сделать без совета Монка. Но когда он сказал это, его друг рассмеялся. – "Это показывает, как мало вы ее знаете! Она уже всё делает самостоятельно. Попытайтесь представить, что она накапливает в своей спальне в пансионе! "

– Огнестрельное оружие?

– Гораздо хуже, писчую бумагу. Она пришла к выводу, что подпольё обратится к немецкому народу в связи с неспровоцированным нападением на Польшу, используя листовки. Что более естественно для американского писателя, покупка бумаги для пишущей машинки. Итак, она идёт в один магазин и покупает пакет, а затем в другой и покупает ещё один. И приносит их в свою комнату и укладывает их на дно своего чемодана вместе с Каутским, Лениным и Кропоткиным. Её блестящая идея заключалась в том, что если я дам ей имя женщины-товарища, то она передаст ей эти пакеты по два или три за один раз ночью и после полной уверенности в том, что за ней не следят. Как вам это?

– Труди делала то же самое, Монк.

– Да, но Труди не была иностранкой, также, это было в первые дни, прежде чем Гиммлер упорядочил всю Германию. Сегодня это будет самоубийством, как вы наверняка понимаете.

– Вы ей это объяснили?

– Да, да, я снабдил её множеством фактов, и если она уедет из Германии живой, то она сможет написать много полезного. По моему мнению, она должна уехать сейчас же, прежде чем испытает на себе ужасный опыт. Она думает, что она в безопасности, потому что она американская гражданка и может обратиться в посольство. Я сказал: 'Моя дорогая леди, Германия - это страна, где люди исчезают, и о них больше никогда не слышат. Если посольство сделает запрос, то им скажут, что полиция приложит все усилия, а затем им расскажут, что полиция сделала все, что в их силах, но американская леди была очень эксцентричной и, вероятно, привязала камень к своей шее и прыгнула в один из каналов. К сожалению, таких много, и нецелесообразно их всех вытаскивать. Между тем, леди будет находиться в застенках Колумбусхауса, с щепками, забитыми ей под ногти, и ступнями ног, избитыми кусками резинового шланга. А затем ее бросят в бетонную камеру, которая была специально сконструирована так, чтобы в ней нельзя было ни сесть, ни лечь без мучительного дискомфорта. В глаза будет светить две сотни свечей, а температура и влажность будет регулироваться термостатом до условий, которые ученые-физиологи определили для приведения человеческой психики до физической, умственной и моральной импотенции. И время от времени будет раздаваться голос: 'Назовите женщину, которой вы передали бумагу, и человека, которого вы встречали в парке'.

– И что она сказала на всё это?

– Что ж, она ответила совершенно правильно. Если бы люди уступили страху перед пытками, как могла существовать какая-то свобода в мире, и что стало бы с нашей цивилизацией? Как я уже говорил, она должна плохо думать о нас, немцах, и особенно обо мне, как подпольщике.

– Ваша совесть с этим справится.

– Я пережил бы опасность, если бы думал, что это стоит того. Но я не могу позволить, чтобы моя жизнь и жизнь других товарищей зависели бы от способности иностранки деликатного воспитания противостоять технике гестапо. Не могли бы вы воздействовать на неё.

– Как я могу, Монк? Я не могу показать, что я знаю вас, а по какой другой причине я могу подозревать, что она участвует в подпольной работе?

– Вы можете догадаться об этом из её работ.

– Я уже сделал это и выдал ей все предостережения, которые кажутся правдоподобными. Её не очень впечатлило мое беспокойство. Она считает меня человеком без социальной совести, и я должен позволить ей продолжать думать так.

"Хорошо ", – сказал Монк. – "Тогда полагаю, мне снова придётся увидеть ее и заявить безапелляционно, что руководитель подполья запрещает иностранцам принимать участие в нашей деятельности. Я буду должен препятствовать ей и заставить ее понять, что с этого времени она будет предоставлена самой себе".

VII

На следующее утро Ланни позвонил в офис Гесса и узнал, что заместитель находится в Берхтесгадене. В августе месяце нельзя было найти светских друзей в Берлине, поэтому Ланни решил, что для него настало время заняться картинами. Он расстелил на кровати перед собой фотографии и начал делать заметки, что он должен сказать об этой картине и о другой. Эта работа Коро, несомненно, пойдёт в коллекцию Тафта. Этот наивный итальянский примитив без названия мог бы подойти мистеру Уинстеду. И так далее. Это было похоже на игру в лего. Можно построить одно сооружение, а затем переделать его в новую комбинацию.

Какое-то время Ланни был полностью поглощен. И вот он наткнулся на портрет французской актрисы Рашель в греческом костюме с венком из каких-то листьев на голове. Его вряд ли можно было обвинить, что это заставило его задуматься о Лорел Крестон и о ее самостоятельной войне с гестапо. Сам Ланни вел такую войну в течение шести лет. И почему его должна беспокоить мысль о том, что кто-то другой делает то же самое? Было ли это потому, что войну вела женщина, и потому, что её внешность ему особенно нравилась? Или потому, что он не верил её удаче, как он верил в свою собственную?

В его голове мелькнула какая-то маленькая искра. "Ага!" – воскликнул он, встал и стал ходить по комнате. Он знал, что с ней делать! Почему он не подумал об этом раньше? Он удовлетворил бы свое любопытство и в то же время передал бы ей предостережение не от себя, а от её бабушки Марджори Кеннан. Если это была ее бабушка! Во всяком случае, это было предостережение из мира духов!

Еще одно предостережение из мира духов, сказал он себе, и категоричное. Чем скорее, тем лучше, кто мог догадаться, сколько пачек писчей бумаги она может купить. Достаточно для нескольких томов ее мемуаров! Он подошел к телефону и позвонил в пансион Баумгартнер. Когда подошла Die Miss, он пригласил ее на обед в тот же венгерский ресторан. Она тихо сказала: "Я буду рада прийти", и больше ничего. Она знала, что он не хочет разговаривать по телефону в владениях Гитлера.

Он пришел раньше её и сел, читая газету, полную осуждений поляков, которые арестовали нацистских таможенников, пытающихся функционировать в Данциге. Нацисты считали, что они взяли управление Данцигом, и выполняли там таможенные функции. Поляки считали, что Лига Наций поставила их управлять Данцигом и что нацисты не имеют никакого отношения к спорам между жителями Данцига и поляками. Так же, как можно "просветить" куриное яйцо и увидеть крошечное красное пятно и сказать: "Вот начало курицы или петуха, и когда-нибудь это будет кудахтать или кукарекать в курятнике". Так и сейчас из новостей из таможни Данцига можно сделать вывод: "Это начало второй мировой войны, и через какое-то время тридцать, или сорок, или пятьдесят миллионов человек будут пытаться убивать друг друга". Это могло уменьшать интерес к венгерскому меню.

Пишущая леди появилась в том же платье с голубыми цветами. Ланни встал и поздоровался с ней, и она улыбнулась в ответ, сказав: "Как я рада вас видеть!" Она села, и Ланни оглянулся, чтобы посмотреть, не смотрит ли кто-нибудь. Они не были особенно заметной парой. По внешнему виду хорошо глядящейся и процветающий, но не более, чем средние туристы. Туристы были здесь тысячами, осматривая чудеса Гитлерлэнда, где не только поезда, но все остальное работало по расписанию, где каждый порог был начисто вымыт и каждыё перила каждый день протирались от пыли, где каждый скотный двор был вычищен, и в поле не было видно ни одного сорняка. Не говоря уже о проблеме безработицы, которая была решена, и каждый мальчик и юноша был одет в аккуратную коричневую форму и умел петь весёлые песни, которые, к счастью, мало кто мог понять!

Она сказала Ланни, чтобы он сделал заказ. Поэтому он заказал цыпленка с красным перцем, рулет с маком и легкое вино. Затем, когда официант ушел, он сказал: "Я только что вернулся из поездки в Женеву и Париж".

"Вы много путешествуете", – заметила дама. – "Ваши друзья должны вам завидовать".

– После того, как проедешь по всем дорогам, и они кажутся довольно монотонными. Я включаю радио и слушаю музыку, когда считаю, что новости слишком болезненны.

Она хотела знать, что он думает о международной ситуации, и он заметил, что эти кризисы случались часто с тех пор, как он впервые открыл глаза в Швейцарии. Он не сказал бы ни слова о политике ни в одном из ресторанов в Германии. Официанты могли тихо проходить позади. И как по сигналу из ниоткуда появлялся человек, садился за стол рядом и начинал смотреть внимательно в меню.

VIII

Подождав, пока была съедена еда, они прогулялись к скамейке в парке. Все больше и больше немцев встречались здесь, и полиция знала об этом. Ланни сказал: "У меня есть для вас интересная история, но не удивляйтесь, если в середине я начну рассказывать о животных в зоопарке. Я читал, что здесь есть новый детеныш бегемота".

"Также вылупились туканы", – улыбнулась леди. – "Я думаю, что туканы восхитительны". Затем, оглянувшись: "Что это за история? "

Ланни уже рассказывал ей о мадам и о невнятном духе сэра Бэзиля, который так сильно вмешивался в паранормальные исследования. Ему грубить было нельзя, потому что это может оскорбить Текумсе и, возможно, нарушить дар медиума у старой женщины. Просто пришлось здорово поскучать, но через много недель можно получить свою награду. Эта награда могла найти Ланни, если имя бабушки мисс Крестон по материнской линии было Марджори Кеннан.

"Это просто восхитительно!" – воскликнула внучка. – "Это ее имя! Что она сказала?"

– Ее дом был на Восточном берегу?

– Да, именно там я и родилась.

Ланни рассказал историю, точно, как всё это произошло. Кроме того, он усилил предостережение, что Лорел была в опасности, и что она должна немедленно покинуть Германию. Он обнаружил, что его спутница интересуется больше паранормальными аспектами инцидента, а не собственной безопасностью. – "Это звучит точно так же, как бабушка! Она была чрезвычайно диктаторской личностью и настоятельно пыталась управлять жизнью каждого члена семьи и даже жизнью своих друзей. Это одна из причин, по которым я ушла из дома. Мне хотелось иметь свои собственные мысли и принимать собственные решения".

Лорел Крестон хотела поговорить об этой бабушке и о том, что сказал "контроль" о ее внешности и поведении. Также о старом особняке. Вполне возможно, что крыша прохудилась и упал столб. Лорел напишет членам семьи и узнает. Самое необычное, что старуха на Мысе Антиб могла назвать имя человека, который умер в Балтиморе несколько лет назад! Был ли Ланни уверен, что при нём никто из Холденхерстов или их друзей не упоминал ее имени? Ланни заверил ее, что этого не могло быть.

Все очень интересно. Но Ланни понял, что он ничего не добился в вопросе о будущем поведении мисс Крестон. Когда он заметил: "Вы не воспринимаете очень серьезно предупреждение старой леди?" Ответ был следующим: "Я не позволяла ей управлять моей жизнью, когда она была на земле, и я не могу позволить ей сделать это из мира духов".

– Я нашел ее предупреждение впечатляющим, и я подумал, не могли бы вы заняться чем-нибудь помимо написания историй, которые могли бы вызвать у вас неприятности в этой стране.

– Вы читаете Bluebook, мистер Бэдд?

– Да, и ваш псевдоним не сбил меня с толку. Как рассказ, это шедевр. Я задумался, что вы могли бы испытать или чего стать свидетелем, что дало вам такое необыкновенное понимание того, что происходит здесь, в Германии.

Ланни бросил быстрый взгляд и продолжил: "Когда станет немного прохладнее, мы должны пойти и посмотреть на детеныша бегемота. Я видел такого в Нью-Йоркском зоопарке много лет назад, и они восхитительные существа, у них самые маленькие уши. И, когда их кусают мухи, они так машут ими, что их почти не видно. Их трудно вырастить, потому что их родители, по-видимому, не различают разницы между бетонной стеной и мягкой грязью на берегу реки, и иногда они разбивают своё потомство". И так далее, пока большой толстый берлинец не вышел из поля слышимости. Затем Ланни сказал: "Меня очень беспокоит, мисс Крестон, потому что власти должны прийти к выводу, что у вас есть источники информации, позволяющие писать с такой яркостью".

– Воображение, вот что делает нас писателями, мистер Бэдд. Это всегда непостижимо для тех, у кого этого нет.

– В этом-то и суть, полиция этого не поймёт. Поймите, милая леди, я хочу избавить вас от неприятных переживаний. Не только для вас, но и для людей, которые предоставили вам эту информацию.

"Включая вас самих? " – осведомилась леди, немного рассмеявшись, что, возможно, было целью уйти от вопроса.

"Я вижу, вы не позволяете мне быть серьезным", – ответил он. – "Я пытаюсь убедить вас, что псевдоним Мэри Морроу не будет обманывать гестапо дольше, чем обманывал меня. Мне кажется более чем вероятным, что расследование уже идет, чтобы выяснить, кто разговаривает с вами и снабжает вас неприятными подробностями о Третьем Рейхе. Если это так, вы можете рассчитывать на то, что ваши бумаги будут прочитаны в вашем отсутствии из вашей комнаты, и не думайте, что замки и ключи помогут, потому что у них есть устройства, с помощью которых можно открыть ваш секретер и ваш чемодан, не повредив их. Они будут знать, с кем вы переписываетесь, и когда вы пойдете в Тиргартен и встретите кого-то, они будут знать, что вы делаете это потому, что у вас есть что сказать, что вы не хотите, чтобы вас подслушали".

"На самом деле, мой друг", – ответила дама, – "я ценю ваши мотивы, как и моей бабушки. Но я говорю вам то, что я сказала ей. Я хочу писать, и я хочу написать о самом главном, что я смогу найти. Я ищу информацию, и когда я вижу людей, которые так обеспокоены, чтобы не дать мне её получить, я убеждаюсь, что я на правильном пути. Для вашего удобства, позвольте мне добавить, что я не планирую оставаться здесь дольше".

"Ах, почему вы не сказали этого раньше?" – воскликнул мужчина.

IX

Ланни подумал, что, возможно, в эти критические дни нацист Nummer Zwei мог бы отказаться от выходного дня в Каринхалле. Но когда он высказал эти мысли оберсту, то получил в ответ, что великий человек редко позволял своим обязанностям вмешиваться в свою личную жизнь. Он обучил подчиненных выполнять его приказы и мог быть уверен, что они это делают. В чрезвычайных ситуациях он мог, как и его фюрер, управлять из любой точки Рейха. Ланни, который слышал, как эти руководители ревели по телефону, про себя улыбнулся.

Большой шестиколесный голубой лимузин подкатил к Адлону, вызвав волнение. Выход Ланни через вестибюль, перед которым проследовали его сумки, напоминал королевский выход. Он мог видеть взгляды и представил себе шепот: "Er geht nach Karinhall!" Понадобилось всего одну минуту, чтобы добраться до министерской резиденции, где его встретил Der Dicke, полностью восстановивший свою энергию и округлость, и сияющий от удовольствия быть живым. Почему ему так нравилась компания американца, на десять лет моложе его? Ланни догадался, что причина заключалась, что тот любил пикировку шутками. Энергичный человек устает от разговоров подчиненных и хочет, чтобы что-то вызывало его остроумие. Подчиненные рейхсмаршалла, даже когда они были пьяны, не посмели бы сделать замечание, которое могло бы его оскорбить. Но Ланни, даже не будучи пьяным, вернул бы все колкости, и толстяк принял бы их с радостной усмешкой.

Сейчас он устал от политики и хотел быть любителем искусства. Ланни заверил его в том, что его сокровища находятся на пути в Нью-Йорк, и Der Dicke рассказал о фламандских гобеленах XVI века, которые он купил для мраморных стен своей огромной новой столовой. У него были точные эскизы, и он хотел показать их Ланни и узнать его мнение. Он купил их у американского газетного издателя, мистера Херста, через агента-женщину в Лондоне. – "Он будет ценным клиентом для тебя, Ланни". Когда Ланни ответил, что он никогда не имел удовольствия встречаться с этим джентльменом, собеседник описал его довольно подробно. Херст недавно посетил Германию и произвел на них благоприятное впечатление. Человек блестящего ума, типичный человек Запада, высокий, энергичный, доминирующий.

"Американцу трудно понять национал-социалистическую точку зрения", – заметил Геринг. – "И еще труднее отстаивать её публично. Мистер Херст, я должен сказать, делает это так же хорошо, как и любой другой человек в его стране".

Ланни ответил: "Я посетил несколько городов, где выходят его газеты, и в каждом из них есть сильное сочувствие вашему делу. Есть и движение, на которое вы можете рассчитывать в случае кризиса". Итак, они вернулись к теме политики. Ланни ответил на вопросы об американских городах. О Нью-Йорке, Бостоне, Вашингтоне, Детройте, Чикаго. Об их различных группах населения, немецких, итальянских, ирландских, и как далеко они сохранили свои древние чувства к родине и ненависти к врагам своей родины. Ланни высказал свою мысль о том, что беспрецедентный успех фюрера объясняется его проницательностью в выборе пунктов популярной программы, предлагающей надежду на экономическое улучшение положения масс. Он сказал, что отсутствие у мистера Херста политического успеха в Штатах объясняется тем, что он забыл "радикальные" идеи своей ранней газетной карьеры. – "В те дни он был полностью за 'борьбу против монополий', как мне рассказывали, но теперь его программа является чисто негативной, и в результате люди читают Херста, но голосуют за Рузвельта".

"Это ценный комментарий", – заявил рейхсминистр, который также возглавил прусское государство. "Я всегда убеждал своих подчиненных, что мы никогда не должны забывать свои обещания людям и постоянно обновлять их".

"Я замечаю, что вы не говорите 'выполнять их' ", – усмехнулся Ланни. И такого рода замечания забавляли Der Dicke.

X

Вот Каринхалле, великолепное поместье, которое, если верить сплетням, принадлежало государству Пруссия, но которое захватил Герман Вильгельм Геринг и спокойно назвал его своим. Он превратил охотничий домик во дворец, и в него поселил прекрасную Эмми Зоннеманн, высокую блондинку любимицу немецкой публики звезду сцены, и теперь их первую леди. Ланни совершил ошибку, проявляя к ней слишком любезное отношение, или так думал его отец. Теперь он будет образцом сдержанности и направит все свое восхищение крошечной Эдде, наследной принцессе, хотя еще не провозглашенной. Она была прекрасной маленькой представительницей нордической расы, и ее невозможно было не хвалить. То же самое было в отношении дома Геринга и большинства вещей в нем. На заметном месте стоял своего рода аналой из прекрасного резного дерева, а на нем великолепно напечатанный и переплетенный экземпляр Mein Kampf, как Библия в соборе. По обе стороны от нее горели свечи. И Ланни вспомнил свой разговор на вершине Кельштайна, в котором фюрер немцев объявил о рождении новой религии, сродни основанной Магометом.

Ланни надел свой элегантный белый костюм, который был отглажен камердинером всего за час до его отъезда, и у него был специальный кофр, чтобы он мог появиться без морщин. Он вкусно пообедал и предложил красноречивый тост за успех национал-социалистических идей во всем мире. Позднее ему показали эскизы фламандских гобеленов, искусно выполненные цветными карандашами, которые должны были украсить стены новой столовой. В целом они представляли разных блондинок, и, чтобы сделать их пристойными, они были названы именами различных добродетелей: Доброта, Милосердие, Чистота и т. д. Геринг рассказал, что он показал эти эскизы британскому послу, сэру Невилу Гендерсону, высокому и благопристойному джентльмену, который не был похож на своего премьер-министра, хотя и имел такое же имя, хотя оно писалось с одной буквой л, может быть, из вежливости. Сэр Невил, комментируя этих различных дам, не увидел среди них Терпения. Герман посчитал это такой превосходной остротой, что смеялся, даже её пересказывая.

Хозяин Каринхалле заявил: "Я думаю, что корректный англичанин был немного шокирован такой наготой в столовой, nicht wahr, Ланни?" Когда Ланни согласился, Der Dicke продолжил: "Эти дамы будут возбуждать меня и увеличивать аппетит, так почему бы и нет?" Он добавил: "Конечно, я всегда думаю об Эмми!" Он посмотрел на свою жену и крикнул: "Посмотри, как она краснеет!" И рассмеялся. Не в первый раз сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт вообразил себя в замке одного из тех старых тевтонов баронов -грабителей того времени, которое предшествовало ткачеству фламандских гобеленов.

XI

Сэр Невил и его пуританские традиции снова подняли тему политики. От неё никуда не деться! Посол отправился в Лондон с докладом. Что он посоветует, и что Лондон будет делать? Ланни не сказал бы прямо: "Британия боится двинуться". Поскольку это могло бы поощрить войну. Он не сказал бы: "Британия сдержит свое обещание Польше". Потому что это могло спровоцировать Геринга на тираду. Агент президента сказал: "Идёт перетягивание каната, и Уайтхолл колеблется в разные стороны. Основная проблема заключается в том, как контролировать безответственную прессу".

"Мы давно это поняли", – ответил Der Dicke. – "Это заставляет нас мобилизовать наши армии, что является дорогостоящей процедурой". Он ни разу не сказал в течение вечера: "Мы собираемся напасть на Польшу". Он сказал: "Фюрер принял решение, и задача отговорить его будет трудной. Я в последний раз чуть не сломал себе шею и решил больше не делать этого".

Сердце гостя замерло, у него возникла идея, что Геринг хочет отправить его к фюреру, как это было до "Мюнхена". Но нет! Командующий ВВС заявил: "Я должен признать, что англичане внушают мне отвращение, и на стенах в моей столовой никогда не будет висеть леди Терпение сэра Невила. Поляки сумасшедшие, но большая часть этого безумия была преднамеренно вызвана хитрыми британскими интригами. Они обещают помощь, но какую помощь они могут послать?"

– Мне было бы лучше спросить тебя, Герман, потому что ты военный человек, а я всего лишь искусствовед.

– Пошлют флот на наши минные поля в Скагеррак? Или они пожертвуют частью своих неадекватных военно-воздушных сил? Могут ли они представить себе своевременную высадку армии на континент, чтобы спасти Польшу?

"Им сказали, что фюрер не желает войны на два фронта", – мягко ответил Ланни.

– Это не война на два фронта, когда один враг уничтожен прежде, чем другой может вступить в бой. Польша, с военной точки зрения, похожа на кинореквизит и бутафорию, все спереди и ничего сзади. Когда англичане это поймут, то они серьезно подумают, хотят ли они вести долгую и изнурительную войну ни за что.

"Тогда в самом начале вы не будете бомбить Лондон или Париж?" – смелый вопрос для командующего ВВС, всего за несколько дней до вылета его самолетов.

Но Геринг полагал, что у него в руках все карты, и был не прочь положить их на стол. "Конечно, нет", – сказал он. – "Мы не хотим войны, мы только хотим узнать, чего хотят другие. Скажи британцам, что мы предоставим им достаточно времени, чтобы всё обдумать и понять, что они хотят получить".

– Кажется, они это уже знают, Герман. Несколько месяцев назад мне показали в Лондоне бюллетень организации, которая называет себя 'Информационной службой друзей Европы'. Ты, несомненно, знаешь о них.

– Мы не пропускаем ничего, что делают наши враги.

"Итак, этот бюллетень изложил процедуру, которой Германия намеревается следовать, и это было примерно то, что ты мне рассказывал". – Ланни не сказал, что именно Рик показал ему этот бюллетень, или что он его составлял, частично используя информацию Ланни.

"Политика фюрера всегда была открытой и честной", – заявил военный эксперт фюрера. – "Все, что мы хотим, это вернуть себе то, что нам принадлежит. Мы предпочли бы получить это в качестве дара, и акта справедливости. Но если мы будем вынуждены это взять сами, тем лучше. Пусть наши враги делают то, что им нравится, и мы встретим их. Никто не сможет сказать, что Германия искала войны или когда-либо совершила акт агрессии". Ланни хотел было сказать: "Скажи это чехам!" Но он понимал, что не надо шутить, когда знаешь, что совесть другого человека страдает от сознания вины.

XII

В понедельник утром Ланни вернулся в гостиницу. Он позвонил в офис Рудольфа Гесса и узнал, что босс НСДАП все еще находится в Берхтесгадене. Ланни написал ему записку в это место и надеялся найти ответ в своей почте. Но была только тишина, и Ланни понял, что он был в одной собачьей упряжке вместе со всеми другими своими соотечественниками и подданными Франклина Делано Розенфельда, голландского еврея, демократически-плутократического коммунистического диктатора.

Это было четырнадцатое августа, и, по словам Монка, дата нападения на Польшу наступит через одиннадцать дней. У Ланни было достаточно времени для поездки в Швейцарию, чтобы отправить письмо в Вашингтон. Но он уже писал из Парижа, что война начнётся не позже чем через месяц. И относительно точной даты он знал, что Ади Шикльгрубер внезапно меняет свое мнение, и он надеялся, что это может повториться. Если бы только американский психолог мог понять его и применить своё искусство!

Ланни позвонил в офис Генриха Юнга, который был одним из немногих людей, имеющих право сказать, что он посетил вышеупомянутого Ади, в то время как Ади был в тюрьме пятнадцать лет назад. Такие люди всегда имели доступ к фюреру, если только они не находились в положении Эрнста Рёма и некоторых из его друзей, убитых во время Ночи длинных ножей. Ланни снова не повезло, потому что Генриху было приказано устроить в Нюрнберге юбилейную часть празднования недели, известную как Parteitag, которая всегда бывала в начале каждого сентября. В этом году особое внимание было уделено образованию и идейному просвещению Гитлерюгенда, так секретарша Генриха сообщила американскому другу Генриха. Она, должно быть, телеграфировала или позвонила своему боссу, потому что через пару часов из Нюрнберга пришла телеграмма, приглашавшая Ланни посетить великолепную серию мероприятий в качестве гостя Гитлера. Если информация Монка была правильной, этой великолепной серии не будет. Но, конечно же, нацисты продолжали подготовку к мероприятиям, как прикрытие.

Ланни вспомнил об Отто Абеце, который приехал в Берлин, и теперь был рад принять приглашение пообедать в Адлоне. Этот приятный собеседник провел пару часов с американским плейбоем. Ведь Ланни все еще мог играть роль плейбоя всякий раз, когда он этого хотел. Герр Абец показал, что он глубоко огорчен неудачей своей миссии во Франции, но от этого его любовь к этой стране ничуть не уменьшилась. Ланни сразу понял, что его любовь ограничивается только теми французами, которые с ним согласны, и что он горячо ненавидел тех, кто предложил ему собрать вещи и покинуть родную землю своей жены, вернувшись в Фатерланд.

Герр Абец философски перенёс своё личное горе. По его словам, он рассматривал то, что случилось, Sub specie aeternitatis^46. Это была судьба Франции, которая была определена, и трагедия заключалась в том, что победила не та сторона. Еврейско-большевистским политикам удалось увести страну к политике, направленной на изоляцию Германии, и последствия этого будут действительно болезненны для бедной Марианны. Герр Абец не назначил дату падения топора, но он сказал, что метеорологические факторы на восточном фронте определят её. Ланни констатировал, что у неофициального посла не было возможности напрямую подчиняться фюреру, а только герру фон Риббентропу. После этого Ланни повернул разговор на Париж. Он сказал, что добровольно он сделает все возможное, чтобы занять место герра Абеца. Он назвал людей, которых он считал лучшими друзьями Германии во Франции, и сделал заметки о том, что Абец рассказал обо всех их, о их честности, их компетентности и их связях. Это было все равно, что вызывать по списку Комитет Франция-Германия, а также Комите де Форж.

XIII

Вечером было свидание с Монком. Усадив благополучно конспиратора в свою машину, Ланни заявил: "Я встречался с Герингом, и он не назвал дату, но подтвердил ваше заявление о том, что Гитлер принял решение. Геринг заявляет, что не собирается набивать себе шишки. От Гесса я ничего не слышал, очевидно, он тоже заботится о своём здоровье".

"У меня есть кое-что еще", – сказал немец – "Сроки для Польши и соглашение с Россией будут объявлены в течение недели".

Монку, конечно, хотелось услышать всю историю о том, что произошло в Каринхалле, и не было причин ему отказывать. Увлекательный опыт для него, чтобы попасть в логово этого барона-разбойника из прежних времён, этого кровавого бандита, который создал гестапо и задушил рабочее и социал-демократическое движения, на создание которых Монк потратил свою жизнь. Теперь Der Dicke передал эту специальную работу Генриху Гиммлеру, который был еще более методичным и холодным убийцей. Но Монк еще не перешёл от старой ненависти к новой. "Когда-нибудь придет наше время", – сказал он. – "И я буду тем, кто войдёт в Каринхалле с задней двери и выкинет кишки этого ублюдка на мраморный пол его обеденного зала".

Но этого праздника, по всем признакам, было долго ждать, а у Монка было что ещё рассказать. "У меня была встреча с дамой из Балтимора", – сказал он. – "Мы провели пару часов в Тиргартене, я думаю, не привлекая особого внимания. У нас было то, что я могу назвать самым странным разговором, который я когда-либо слышал"

– Что она сейчас делает?

– Она думает о вас, она рассказала мне все о вас и просила моего совета. Она пришла к выводу, что вы должны быть каким-то секретным агентом на службе у нацистов. Она хотела знать, нужно ли ей сообщить о вас в ФБР или кому-то еще.

"О, нет!" – воскликнул Ланни.

– Клянусь честью, товарищ, она внимательно слушала все, что вы ей говорили, и анализировала это своим острым умом. Она рассказывала мне о вас много вещей, о которых мне было интересно узнать.

– Надеюсь, вы не дали ей никаких намеков на то, что знаете меня!

– В общем, я признался, что слышал о самолете Бэдд-Эрлинг. Сначала она сказала, что решила, что вы приехали в Германию по делам отца с Герингом, которые она считает постыдными. Но потом она заметила ваше внезапное исчезновение и попыталась выяснить, что вы делали во Франции и в Англии, и убедилась, что картинный бизнес только прикрытие, как и ваша любовь к музыке, литературе и искусству. Она уверена, что вы являетесь преданным и активным фашистом.

"Вот чёрт!" – сказал Ланни. – "Я хороший актер!"

– Можете не сомневаться - отличный! Она вызвала вас на разговор и отметила, что, в Париже вы не встречаетесь с художниками, а только с общественными деятелями. И то же самое в Англии. Она читала о высылке Отто Абеца из Франции, и она думает, что вы такой же.

– Сегодня я пообедал с ним, и он так же так думает! Но продолжайте.

– Что ее больше всего беспокоит, так это то, что вы посещаете Америку, и она уверена, что вы встречаете там важных людей и докладываете всё Герингу и Гитлеру. Она хотела знать, является ли это нарушением закона. Я сделал всё, что мог, не зная вашего закона, и сказал, что нарушением было бы, если бы вы передали военную информацию. Но это не касается политических, деловых вопросов и состояния общественного мнения. Правильно ли это?

"Я боюсь, что это так", – ответил Ланни. – "В нашей стране множество всевозможных иностранных агентов".

"Думаю, я смог отговорить ее от каких-либо действий", – сказал Монк. – "Я сказал ей, что многие бизнесмены приезжали и уезжали, собирали всякую информацию и передавали ее, и мы обычные люди ничего не можем с этим поделать. Самое забавное, Бэдд, она думает, что подозрительны ваши попытки испугом заставить ее выехать из Германии.

– И зачем я это делаю?

– Вы пытаетесь защитить нацистское движение, не позволяя ей слишком много узнать о нём и выставить его в плохом свете перед американской публикой. Она говорит, что вы выдумали рассказ о том, как ее бабушка по матери передала ей послание из мира духов.

– О, она думает, что я это сделал?

– Она говорит, что вы такой умный, как дьявол. Сначала история казалась ей правдоподобной, и она поверила вам. Только после того, как она ушла и подумала об этом, она поняла. У вас были все возможности узнать о ней от ее родственников. Вы сказали ей, что никогда не говорил родственникам о встрече с ней, и она думает, что это маловероятно. Вы когда-нибудь говорили о ней?

– Я действительно этого не сделал, но я не сказал почему. Мне кажется, что девушка из Балтимора хочет выйти за меня замуж, и я не хотел, чтобы эти две кузины драли волосы друг у друга.

"Ну", – сказал бывший капитан со смехом, что он редко делал: – "Мне казалось, что эта девушка может полюбить вас, но теперь она хочет посадить вас в тюрьму".

"Эти два чувства не настолько далеки друг от друга, как вы думаете", – ответил опытный бывший плейбой. Затем после паузы: "Что мне делать со всем этим?"

"Я подумал об этом", – заявил другой. – "Я думаю, вам следует немедленно позвонить мисс Крестон по телефону и сказать ей, что вы упустили из виду попросить её сообщить вам свой адрес, если она уедет из Германии".

– И что это будет?

– В настоящее время она думает, что она должна остаться в Берлине и узнать больше о вас. Если она подумает, что вы свяжетесь с ней в Париже или Лондоне, это успокоит ее, и она, вероятно, уедет.

"У меня нет слов!" – сказал сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.

____________________________________

КНИГА ПЯТАЯ

Возвещают праотцы

войну

47

____________________________________

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Да, видно, тот, кто начал лгать

48

I

КАЖДЫЙ в Берлине говорил о войне. Бедные, обычные люди, говорили об этом со страхом и тревогой. – "Ist es möglich, mein Herr?" или "Was will England eigentlich?" Все они знали, что виновата Англия. Что Англия хотела окружить Германию, лишив ее Lebensraum, права на рост, которым сама Англия пользовалась на протяжении веков. Состоятельные, влиятельные и важные люди, с которыми говорил Ланни, обсуждали это как исход спортивного состязания, как люди на Ривьере обсуждали различные системы выигрыша в рулетку. Дипломатическая рулетка была самой сложной и неопределенной рулеткой в мире.

Европу можно сравнить с калейдоскопом, в который можно заглянуть и увидеть узор, затем покрутить его и снова посмотреть. Появился новый узор. Великий Крутильщик, который жил в уединении в Оберзальцберге, решил еще раз обновить узор, так объявило его окружение. Он решил, что Британия вооружается против него, и что чем дольше он будет откладывать, тем хуже будет его положение. Он решил, что "полковники", которые управляли Польшей, были безумцами. Безумными в своём тщеславии, жажде славы, ненависти к Herrenvolk. Он собирался поставить их на место, закрыть этот абсурдный коридор и воссоединить Восточную Пруссию с остальной частью Фатерланда. Все было решено. Но он был человеком настроения, и кто мог сказать, что может случиться? Так шептали Ланни Бэдду разные дамы и господа, то и дело поглядывая по сторонам. Дела с Польшей достигли тупика. Все переговоры подошли к концу. Польшу предупредили, и Германия должна была сделать следующий шаг. У нацистов был ряд шагов, которые они опробовали в нескольких других странах. Штурмовики и оружие были контрабандно ввезены в Данциг, который должен был находиться под защитой Лиги Наций, но чье правительство теперь стало нацистским. Произойдут "инциденты". И кто должен наказывать за них, кто должен был знать или говорить правду? Нацисты хотели объявить Данциг немецким городом, но в то же время лишить Польшу права взимать пошлину за товары, ввозимые из Данцига в Польшу. Нацистский рыболовный флот вышел в море и наловил селедку. Должна ли она попасть в Польшу беспошлинно? Британский концерн в Данциге с голландским капиталом произвёл маргарин, и поляки предъявили им пошлину на импорт. Это стало международным "инцидентом".

Дипломаты метались их одной столицы в другую, обменивались визитами, доставляли меморандумы. Британский посол вернулся в Берлин и провел встречу с ассистентом Риббентропа и спорил с ним. Так английские дипломаты не должны были делать. Дрожь пробежала по берлинскому обществу и добралась до агента президента. Сэр Невил торжественно предупредил, что Великобритания должна поддержать Польшу. Его не впечатлил аргумент, что Польский кабинет составлен из душевнобольных, и это должно освободить Великобританию от ее договорных обязательств. Итак, должна быть война! Или это была война? "Was glauben Sie, Herr Budd?"

II

Хильде, княгиня Доннерштайн, прилетела в Берлин из своего летнего шале. Ланни написал ей записку, и теперь она позвонила ему. – "Пожалуйста, приходите ко мне, я в такой беде!" Помощь светским женщинам в беде была обязанностью Ланни с трех-четырех лет. Поэтому он пошел, и эта нервная, высокопоставленная жена пожилого прусского аристократа вылила свою несчастную душу бывшему мужу ее подруги Ирмы Барнс. Ее старшему сыну, младшему лейтенанту выпускнику военной школы, было приказано прибыть в свой полк в двадцать четыре часа. Хильде бросилась сюда попрощаться с ним, и еще не успела вытереть слезы расставания.

"Немецкая мать!" – воскликнула она. – "Вот для чего она создана. Прощаться, потом ждать, а затем оплакивать". Прежде чем княгиня сделал все это, она встала и подошла к двери своей гостиной и выглянула. Затем она положила шапочку из теплоизоляционного материала, устанавливаемую на чайник, на телефон. Она верила, что у гестапо был способ подслушивать, даже когда трубка лежала на рычаге. "Теперь, Ланни", – сказала она, – "скажите мне правду и не жалейте меня! Будет ли война?"

"Liebe Freundin", – ответил американец, – "Мы догадаемся по таким признакам, как приказы вашего сына. Куда они его послали?"

– Это самый страшный секрет, я должна была поклясться ...

– Ну, тогда, конечно ...

– Aber - с вами все в порядке. Кройцбург, в Верхней Силезии.

– Я знаю, где это. Это один из районов, откуда начнется марш на Польшу.

– Разве нам недостаточно Коридора и Данцига?

– Наверняка нет, моя дорогая. На войне нужно победить армию врага, а не просто захватить полоску территории.

Княгиня снова начала вытирать глаза, прося прощения у гостя. – "Мне так не хотелось верить в это, но теперь это похоже на конец света. Мой другой сын скоро будет военного возраста. Это будет долгая война, Ланни, такая же, как последняя?"

Большинство немцев были уверены, что магия фюрера сработает и на этот раз, поскольку она работала в течение шести лет. Ланни нельзя было придерживаться любого другого мнения. Он мог полагаться на такие авторитеты, как оберст Фуртвэнглер и генерал Мейснер. Хильде в ответ сообщила ему, что сказал ее муж, и различные дипломаты и военные ее круга. Все они согласились в одном. Германия никогда больше не должна вступать в войну на два фронта. Единственный аргумент, который мог бы оправдать предстоящий шаг, состоял в том, что Польша была настолько слаба, что не была фронтом.

Это вызвало вопрос о России. "Вы слышали", – прошептала Хильде, и Ланни шепнул в ответ, что он слышал, и что она подумала об этом? Благородная леди встала и снова открыла дверь, прежде чем она ответила. Затем она сказала: "Я действительно верю в это. Я ожидаю, что объявление будет сделано в ближайшее время".

– Вы знаете, что находится в соглашении?

– Это договор о ненападении. Это все, что мне сказали.

– Там нет военных статей?

– Я не могу сказать, вы знаете, что это такое. Есть секреты, а затем есть двойные секреты и тройные секреты. Aber, я могу сказать вам, но об этом ни слова ни одной живой душе, по крайней мере, в Германии. Они смогли убедить русских, дав им прослушать записи того, что происходило между нашим Nummer Eins и британским премьер-министром на конференции в Годесберге в прошлом году. Помните, как раз перед Мюнхеном?

– Конечно, я почти не дышал все эти часы.

– Ну, у нас были установлены диктофоны для скрытой записи, и записано каждое слово, которое сказал Чемберлен. Он указал, что истинным противником западной цивилизации является большевизм и довольно ясно намекнул, что это направление, на которое Die Nummer Eins должен обратить свое внимание. Мне сказали, что именно поэтому русские пошли на сделку.

Так случилось, что вскоре после Мюнхенского соглашения Герман Геринг для собственной забавы проиграл одну из этих записей на своей машине для Ланни Бэдда. Это было в охотничьем домике Der Dicke в Оберзальцберге, где великий человек стрелял свиней. С тех пор Ланни сомневался, слышал ли он настоящий голос Невилля Чемберлена. Или это была ловкая подделка, студийный продукт. Он нисколько не сомневался в том, что барон-разбойник из легенд, на совести которого был пожар Рейхстага, чтобы обвинить коммунистов в пожоге, мог нанять какого-нибудь ренегата англичанина, чтобы сыграть роль премьер-министра его страны. Ланни никогда не сомневался, что они используют эту запись. И вот оно! Конечно, он ничего не сказал Доннерштайн, а только поблагодарил ее за лакомые кусочки сплетен.

Это был способ утешить ее горе. Слушать ее рассказы о важных людях и хихикать с восторгом. Ланни рассказал о своих неудачных попытках увидеть фюрера в надежде предложить ему немного терпения. Кто-то охранял его, вероятно, Риббентроп. "О, эта одиозная выскочка!" – воскликнула Хильде и сразу же начала рассказывать о его характере, его карьере, его бизнесе с шампанским, его жене, тетке, у которой он получил свой "фон". "Риппи", как она его называла, теперь был хозяином замка Фушль в Австрии. Это было там, где он только что развлекал Чиано... – "О, напомните мне, у меня есть восхитительная история об этой встрече! Но сначала я собиралась рассказать. Вы знали, что Риппи забрал этот замок у еврея? Однажды он с эсэсовцами вошел в дом и выгнал евреев, и всё досталось ему. Юппхен Геббельс получил свое великолепное место на Ванзее таким же образом. Вы когда-нибудь были на одном из праздников, которые он там устраивает? Fabelhaft! Вы могли бы подумать, что вернулись во времена Тысяча и одной ночи. Иногда мне кажется, мы там находимся, если когда-нибудь не проснемся и не узнаем, что вся эта фантасмагория была во сне".

"Вы собирались рассказать мне о Риппи и Чиано", – напомнил Ланни.

III

Агент президента принял совет Монка и позвонил Лорел Крестон по телефону. – "Я собираюсь покинуть Германию, но не хочу терять связь с вами. Надеюсь, если вы покинете Берлин, то напишете мне свой новый адрес. Жуан, лучшее место, чтобы связаться со мной". И все, кроме – "Удачи вам!"

Ланни сказал себе, что больше не собирается беспокоиться о том, что с ней случится. Он честно предостерёг её, и теперь ее судьба была в ее собственных руках. Действия новичка вызывали у него небольшое раздражение. Новичок упорствовал в попытках решить задачи, выходящие за пределы ее возможностей, и вызывал беспокойство у двух ветеранов, таких как Монк и он сам. Разумеется, у него было оправдание, что его работа доминирует над всем, и что он должен умыть руки перед будущими неприятностями леди из Балтимора.

Он закончил свои дела с картинами и слушал разговоры разных людей, которые знали, что происходит в Нацилэнде. Пришло время ему отправиться на границу и выслать отчет. Он задержался, потому что он очень хотел увидеть Гитлера, и все его мысли были заняты, как это устроить. Он был уверен, что, если он увидит фюрера наедине и особенно на вершине Кельштайна, то сможет заставить его поговорить о сделке с Россией и раскрыть "трижды секретные" условия в соглашении. Но как добраться до него?

Ланни был уверен, что и Геринг, и Гесс относились к нему дружелюбно, и им нравились его разговоры. Но они оба знали, что фюрер считает американца "умиротворителем", то есть тем, кто до Мюнхенского компромисса прошлой осени и набега на Прагу предыдущей весны советовал ему проявлять терпение, двигаться медленно, чтобы достичь своих целей без риска войны. Прямо сейчас, казалось, фюрер был выведен из терпения своим собственным терпением. Он был убежден, что его враги не хотят позволить ему достичь его целей без войны. А он теперь сильнее их, чем будет когда-либо снова. Он не ссорился со своими друзьями-поклонниками, но просто не хотел, чтобы они беспокоили его в этот момент.

Фактически, Ланни прояснил этот вопрос, и он решил, что он больше не хочет считаться "умиротворителем". Если бы он мог посоветовать Гитлеру, как получить Данциг и Коридор без войны, разве он мог сделать это? Британские умиротворители пытались это сделать, но мог ли американский антинацист помочь им или даже сделать вид, что помог им? Это означало бы, что престиж Ади Шикльгрубера поднимется еще на одну ступень, и к следующей весне он будет готов захватить Варшаву, так как весной прошлого года он захватил Прагу. Какой бы ужасной не как казалась война Ланни, было бы не лучше, если бы она произошла, пока еще была какая-то оппозиция нацистам в Центральной Европе?

Ланни сказал себе, что ему следует избегать этого вопроса. Он не чувствовал себя способным судить об этом и оставил его избраннику судьбы, у которого было гораздо больше источников информации, чем у него. Каждый раз при встречах с Ади Шикльгрубером в течение десятка лет, Ланни наблюдал, как тому нравилась лесть, и сейчас он также принял бы восторги восхищения от сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Но предположим, что он действительно не знал, что хотел сделать? Предположим, что он был испуганным маленьким ефрейтором, столкнувшимся с проблемой колоссальных, даже космических масштабов, и дрожавшим в своих военных сапогах перед ней. Что тогда? Тяжела ты, шапка Мономаха! И, конечно же, это относится и к шапкам придворных, которые толпились около трона. Такая толпа в Берхтесгадене была, так как такие толпы были на протяжении веков, многочисленные, назойливые и ревнивые. Они не пропустят вперёд чужака. Если Ланни позвонит в Бергхоф по телефону и нахально скажет: "Я хочу поговорить с фюрером по важному вопросу"? Там хорошо знали его и, вероятно, передали бы его сообщение. Но что, если фюрер будет занят или не в духе? Рассказы об этом пойдут повсюду, и социальное положение герра Бэдда сильно пострадает. И многие этому будут радоваться. Он мог бы позвонить Гессу и наверняка смог бы его поговорить с ним. Но что он должен сказать? "Я больше не "умиротворитель" и не хочу говорить о политике с фюрером"? Должен ли он сказать: "У меня есть картина, которую я хотел бы ему представить"? Но это звучит, как попытка заработать деньги, что самое худшее в период кризиса. Должен ли он сказать: "У меня есть для него важная информация"? Но какая это была бы информация? Гесс сказал бы: "Приезжай и расскажи мне о ней". И Ланни должен был её иметь!

IV

Всё время Ланни думал о заместителе, и в его голове блеснула идея. Духи! Гесс верил в них открыто, а Гитлер тайно. В этот обширный потусторонний мир разума, который мог бы сказать, о спрятанных силах. Мудрость этого мира превосходит мудрость скромного ефрейтора, дрожащего в своих военных сапогах, и сына торговца из Египта, образование которого было прервано войной. В условиях такого кризиса, когда будущее НСДАП и всей Германии поставлено на карту, и весь мир зависит от одного решения, Руди наверняка будет обращаться к медиумам и астрологам, хиромантам, гадателям на чайных листьях и замасленных картах. Ади тоже мог бы это сделать, но под прикрытием, со многими предосторожностями, чтобы мир не смог догадаться.

Это был пропуск Ланни в пристанище фюрера. Это был его путь к глубинам души мистика. Он предложил бы привезти мадам из Жуана на очередную серию сеансов, и пусть Текумсе сообщит, что давно умершие товарищи Руди посоветуют о следующем шаге для партии. Все может пойти не так, духи могут не дать приемлемого совета. Но, во всяком случае, Ланни попадет в Бергхоф до начала войны, и у него будет возможность найти правильные ключи к Шикльгруберу и узнать, его последние настроения в отношении Марианны, Британии, герра Розенфельда и, прежде всего, Иосифа Джугашвили, он же Сталин!

Возможно, было бы разумно что-то сказать Гессу заранее. Ланни потрудился посетить модного берлинского мистика, который называл себя "профессором Прёфеником". Ланни убедился, что он мошенник. Но тогда есть несколько мошенников, которые хладнокровно делали состояния на жульничестве с паранормальными явлениями. У большинства из них были кое-какая одарённость, и многие по-прежнему смешивали реальность с фальсификацией. Этот старый джентльмен неопределенного происхождения знал оккультные традиции всех веков и, по всей вероятности, был достаточно проницательным, чтобы заподозрить, что Ланни смешивал обман с наукой, как в социальных, так и интеллектуальных областях. Ни один из них не мог понять другого до конца. Так могли ли они сотрудничать? В ходе беседы Ланни сделал намеки и увидел, что Прёфеник понял эти намеки и использовал их в сеансе с Гессом. Профессор, должно быть, догадался, что у Ланни была какая-то цель в этом, но у него не было возможности узнать, что это за цель. Он работал на свою цель, чтобы произвести впечатление на Nummer Drei Nazi.

То, что было сделано однажды, может быть сделано снова, поэтому Ланни назначил встречу и посетил элегантную резиденцию. Старый джентльмен с седыми бакенбардами и в красивой шелковой китайской куртке сердечно его приветствовал. Ланни обеспечил себе такой приём, всегда оставляя конверт с несколькими сотнями марок. На этот раз он говорил о мировых делах, как это делал весь мир, и как это делали большинство клиентов профессора. Поэтому, когда профессор ушел в свой кабинет и вошел в свой транс, его "контроль", бывший король Богемии Оттокар I также говорил о политике. Его голос был ясным и громким. Но его слова были апокалипсическими. Он видел четырех всадников, несущихся в небе, он видел сожжённые города, разрушенные стены, самолёты падали с неба. Всё это не было ничем новым, поскольку газеты были полны угроз, а Герника, Мадрид и Барселона давали пример.

Все было в порядке, потому что Германия выходила на первое место, и Адольф Гитлер собирался стать основателем партии и режима, которые продлятся тысячу лет. Это могло бы послужить фоном, а Ланни мог свободно представить любые детали, которые ему нравились. Профессор должен был быть в трансе и не знать, что говорил дух короля Оттокара, поэтому он не мог ничего отрицать, не признав, что его сеанс было мошенническим. А он не захотел бы, когда ему было заплачено двести марок за то, чтобы он молчал, не говоря уже о престиже при дворе.

Ланни серьезно относился к паранормальным явлениям и старался никогда не обманывать себя. Но он относился к обязанностям агента президента еще более серьезно, и был готов обмануть любого нациста или фашиста в любое время и любыми способами. Итак, теперь у него была информация. Теперь он мог позвонить Гессу по телефону и сказать: "У меня только что был сеанс с Прёфеником, там шла речь о нынешней ситуации, всё действительно необычайно, и я думал, что ты захочешь узнать об этом. Я приехал в Мюнхен по делам и могу увидеть тебя в любое время, когда ты скажешь". Он мог услышать, как Руди отвечал: "Браво! молодцом! Приезжай, как только сможешь, и позвони мне, когда приедешь".

V

Ланни планировал доехать до ближайшей точки Швейцарии, написать и отправить отчет, а затем приехать в Мюнхен и позвонить Гессу. Примерно в девять часов утра он упаковал свои сумки, оплатил счет, оставил свой адрес для пересылки почты и сел в машину. Затем произошло то, что показывает, как судьба человека зависит от слепого случая. Гете написал в своей поэме Hermann und Dorothea: "Мгновение решает жизнь человека и всю его судьбу". Ланни поднял ногу и собирался поставить ее на стартер своей машины, когда вспомнил, что забыл телеграфировать матери изменение своего адреса. Он оставил машину на попечении швейцара отеля, зашёл внутрь и подошёл к конторке. Он сумел вывести слова Vier Jahreszeiten Hotel Munich, когда к нему подошел один из посыльных Адлона. – "Герр Бэдд, вас к телефону".

Ланни положил частично написанное сообщение в карман и зашёл в кабину. Женский голос сказал: "Пожалуйста, ответьте Да или Нет, больше ничего. Вы узнаете мой голос?" Когда он ответил: "Да", голос продолжил: "Вы передали мне несколько советов от моей бабушки. То одолжение, о котором я прошу, связано с ними. Мне срочно нужно вас увидеть". Ланни, если даже не занимался бы тайными делами в течение многих лет, умел понимать намеки. "Я понимаю", – ответил он мгновенно. – "Где я могу вас встретить?"

– Вы помните, где мы сидели и разговаривали в прошлый раз. На открытом воздухе?

– Я помню.

– Можете ли вы снова найти это место?

– Я уверен, что смогу.

– Можно ли взять где-нибудь или арендовать автомобиль. Я имею в виду тот, который вы могли бы вести сами?

Он никогда не говорил ей, что у него есть своя машина. Теперь он сказал: "Это можно устроить".

– Как скоро вы можете быть там?

– Через пять минут, если хотите.

– Пожалуйста, через пятнадцать.

– О.К.

Так Ланни не закончил свою телеграмму, и когда он сел в свою машину, то не поехал на юг, а поехал в Тиргартен и стал кружить вокруг места, где он сидел на скамейке и рассказывал Лорел Крестон о мадам, Текумсе и о духе Марджори Кеннан. Из тона и поведения женщины он убедился, что это серьезный вопрос, и теперь выглядывал любого пешехода или машину, которые могли бы показаться подозрительными. Когда он увидел её, быстро идущей, то не сразу присоединился к ней, а поехал за ней, просматривая едущих и идущих. Это был тот случай, когда он не мог ошибаться, и он ждал, пока она не сядет на скамейку. Затем он остановил свою машину, не глуша мотора, перед местом, где она сидела. Она увидела его и подошла. Он открыл дверь на задние сиденья, и как только она вошла, он уехал.

"Вас ищут? " – спросил он, и когда она сказала ему: "Да". Он сказал: "Ложитесь на сиденье, и вас не будет видно". Он сложил пальто, чтобы сделать ей подушку.

VI

Ланни внимательно наблюдал и убедился, что за ним не идет машина. Во всяком случае, сейчас они были в безопасности. "Теперь!" – сказал он. – "Расскажите мне, что случилось".

Она рассказала: "Рядом с пансионом есть небольшой сквер. Там есть деревья и скамейки в тени, и я иногда приходила туда сидеть и читать, пока утром идёт уборка моей комнаты. В пансионе есть горничная, простая деревенская девушка, которой я понравилась, я дарила ей маленькие подарки, а она рассказывала мне о жизни в своей деревне. Сегодня утром она прибежала в сквер, запыхавшись: 'Ach, liebe Miss, die Polizei!' Трое мужчин в форме пришли и спрашивали, где я. Они обыскали все в моей комнате. Я не могу возвращаться в пансион. Вот и все. Горничной пришлось немедленно убежать, чтобы ее не заметили. Я как можно скорее ушла с места. Я не знаю, что делать. Я не знаю никого в городе, к кому могу обратиться за помощью, или кому я могла бы доверять, если бы я это сделала. У меня нет права беспокоить вас, но мне очень нужен совет, хотя я и знаю, как вы не согласны с моими идеями..."

– Не беспокойтесь об этом, мисс Крестон, я дам вам любой совет, который я смогу. Во-первых, я должен знать, что вы сделали.

– Я ничего не делала, кроме того, что вы знаете, и о чем вы меня предупреждали. Я хотела последовать вашему совету, но задержалась. Я планировала уехать на следующей неделе.

– У вас есть рукописи в вашей комнате?

– Довольно много.

– Они касаются Германии?

– Естественно, вещи того сорта, которые вы уже прочитали.

– Вы должны понять, милая леди, эта страна находится на пороге войны, и они очень серьезно относятся к этому вопросу.

– Вы предупреждали меня, и я должна была прислушаться к вам. Мне ужасно стыдно быть в таком положении.

– Слишком не беспокойтесь. Я хочу, чтобы вы были откровенными, чтобы я мог составить правильное представление о вашем положении и дать вам полезный совет. У вас остались письма в вашей комнате?

– Несколько от друзей.

– Из Германии или нет?

– Все извне. У меня нет друзей в Германии, только путешествующие туристы.

– У вас есть копии писем, которые вы писали друзьям?

– Несколько, когда я использовала пишущую машинку.

– Вы высказывали там мнение о Германии и о нацистах?

– Я писала всё довольно свободно.

– Что еще у вас в комнате, что может заинтересовать гестапо?

– Ну, у меня есть книги, о которых я вам рассказывала.

– И другие? Антинацистские книги?

– У меня есть книга Конрада Хайдена о Гитлере и Опилки Цезаря Джорджа Селдеса о Муссолини. Я держала их всех в чемодане и думала, что их никто не увидит.

– Кто-то их сейчас смотрит, вы можете быть уверены, что сделает выводы, которые не принесут вам ничего хорошего. Что еще у вас в чемодане, помимо одежды и вещей, которые обычно имеют женщины?

– Ну, у меня есть большой запас бумаги для пишущей машинки. Я использую её каждый день.

– Сколько у вас бумаги?

– Я не уверена, два десятка пачек, наверное.

– Вы привезли их из Лондона?

– Нет, я купила все это в Берлине.

– Но почему так много?

– Это было до того, как я решила уехать. Я думала, что наступит война, и эта бумага может оказаться в дефиците.

– Представьте себе, что я гестапо, дорогая леди, вы должны меня убедить. Вы купили около двенадцати тысяч листов бумаги для пишущей машинки, на которых можно напечатать три или четыре миллиона слов, на которые вам понадобится много лет.

– Вы забываете о копиях через копирку.

– Итак, миллион слов.

– Я неэкономный писатель, я порчу много страниц и делаю много пробных копий. Люди в пансионе знают, что я пишу, иногда весь день и даже ночью. У меня есть бумага, которая, как я думала, мне понадобится.

Разумеется, это было неправдой. Но он сказал ей представить, что он гестапо, и это было то, что она сказала бы им.

VII

Ланни, ведя машину, наблюдал за отсутствием слежки спереди и с помощью зеркала заднего вида. Он покинул Тиргартен и часто поворачивал за уличные углы, чтобы убедиться, не следует ли за ним машина. Он избегал главных магистралей и придерживался западного направления, намереваясь выбраться из Берлина. Его автомобиль бросался в глаза из-за своего французского производства и номерных знаков. Он подумал, что в ближайшее время полиция начнёт искать его. Наверняка слуги и постояльцы пансиона Баумгартнера упомянут герра Бэдда среди знакомых опасной Amerikanerin.

Он не мог ее видеть. Ее голос раздавался у него за спиною, а его голос должен был отражаться от лобового стекла. Он знал, что она испугана, и на это были все основания. И не надо ее успокаивать. "Позвольте мне объяснять вам", – сказал он. – "Тот факт, что мы не придерживаемся одних и тех же идей, не имеет никакого отношения к делу, равно как и тот факт, что вы были безрассудной и отказались принять мой совет. Я предвидел необходимость помогать вам и поэтому старался, чтобы вы не попали в беду. Теперь, когда вы попали, я сделаю все, что в моих силах. Вы можете рассчитывать на то, что я сохраню ваши секреты. Когда я посадил вас в машину, я стал вашим сообщником и нахожусь в такой же беде, как и вы".

– Мне стыдно, мистер Бэдд.

– Давайте не будем тратить время на извинения и сожаления. У нас ситуация, и я должен убедиться, насколько она плоха. Не будет ничего хорошего скрыть от меня факты, а затем ждать, пока гестапо предъявит их мне ещё до конца дня. Вы озвучивали свои антинацистские идеи кому-нибудь в пансионе?

– Я изо всех сил старалась держать свои мысли при себе. Я хотела, чтобы люди свободно разговаривали со мной. Они так не делали бы, если бы я вела себя подозрительно. Я сказала, что меня не интересует политика.

– Вы не показывали им свои сочинения?

– Только те, что касались Америки. Я нашла, что они им очень понравились.

– И вы не посвящали никого в пансионе в свои тайны?

– Ни души. Я не знала никого достаточно хорошо.

– Были ли кто-нибудь за пределами пансиона, кто был посвящён в ваши дела?

– Есть один человек, к сожалению, я должна была пообещать, что никогда ничего о нем не говорить. Я встретила его случайно, особым образом, который я не могу обсуждать.

– Когда люди попадают в беду, обычно есть один человек, которому они доверяют. Одного достаточно для гестапо.

– Я был бы готова поставить свою жизнь за честь этого человека, мистер Бэдд.

"Возможно, вы проиграли эту ставку", – был не очень восхищённый комментарий Ланни. Он должен был сохранить свою роль в качестве строгого судьи. – "Когда вы слышали что-нибудь об этом человеке? Я имею в виду, где он, и может ли гестапо схватить его?"

– Я ничего не слышал от него или о нем в течение нескольких дней. Меня беспокоит, что он, возможно, попал в беду.

– Вы пытались общаться с ним?

– У меня никогда не было его адреса, он звонил мне без определённых интервалов.

– Все звучит очень загадочно, и для меня ничего не ясно. Как я могу дать вам совет на такой основе?

– Мне очень жаль, мистер Бэдд. Случилось так, что я дала честное слово, и я должна его выполнять. Я четко понимаю, в какой степени я навязываюсь вам, и я боюсь, что я должна просить вас высадить меня где-нибудь, прежде чем полиция поймает нас, и вас привлекут к моим проблемам.

"Я сказал вам, что я уже участвую, мисс Крестон", – ответил Ланни, все еще сохраняя свой голос суровым. – "Я уже внесен в список ваших знакомых, и этого будет достаточно для властей. Все зависит от того, что они узнали о вас, насколько серьезными были ваши преступления. Если им известно, что вы оказываете помощь антифашистскому подполью, они не оставят ни одного человека, который когда-либо разговаривал с вами. Вероятно, они уже ищут эту машину, но, к счастью, я дал свой адрес для пересылки почты на отель в Мюнхене, поэтому они будут искать меня на этом маршруте. Я буду осторожен и буду держаться подальше от него".

– В самом деле, я совершила преступление против вас, я была в панике и совершенно безрассудна. Теперь я хочу, чтобы вы меня где-нибудь высадили, и если полиция остановит вас, скажите им, что вы меня не видели, и что ваше знакомство со мной было совершенно случайным.

– И что вы будете делать, когда я вас высажу?

– Я возьму такси и отправлюсь в американское посольство и попрошу их защиты.

– Боюсь, моя дорогая леди, я должен отсоветовать вам этот план. Во-первых, это испуг, и посольство воспримет это как признание вины. Вы должны понимать, что в посольстве нет возможности защитить вас, если вы нарушили немецкие законы. Также вы должны понимать, что большинство должностных лиц посольства испытывают сильные предрассудки против тех, кого они называют 'красными', и всегда неохотно помогают им. Конечно, можно рассчитывать на тот факт, что у вас есть богатый и известный дядя.

"Прежде всего", – воскликнула она, – "я не должна втягивать в это своего дядю!"

– Боюсь, вам придется это забыть, мисс Крестон, у вас серьезные проблемы, и вам придется использовать то, что у вас есть. Имя вашего дяди будет означать газетную шумиху, и это может быть той вещью, которая спасет вас. Если вы получите огласку в газетах в Америке, то этот факт будет немедленно отправлен обратно в Берлин, и гестапо будет гораздо более осторожной с вами.

– На самом деле мне очень больно, мистер Бэдд, осознавать, что я сделала с вами и с другими.

"Пока что", – ответил искусствовед, – "вы живете под защитой американского законодательства, и у вас есть чувство безопасности, из-за чего вам трудно понять ситуацию здесь, в Нацилэнде. Здесь нет никаких законов, только капризы чиновников, к которым вы попали в руки. В настоящее время у нас нет посла в Берлине, мы отозвали его, по-видимому, в надежде, что это как-то повлияет на нацистов. Все это заставило их больше нас ненавидеть, и теперь президент Рузвельт выступает с речами, называя их агрессорами и чем-то ещё, поэтому вы можете видеть, что ваше обращение в посольство может нанести вам больше вреда, чем пользы".

VIII

Ланни понял, что у него есть вся информация, которую Лорел Крестон могла ему дать. Отсутствовало одно важное обстоятельство, которое она не могла знать. Что вызвало рейд гестапо? Поймали ли они Монка? Ланни не считал возможным, что подпольщик мог выдать свою помощницу, но они, возможно, следили за ним и наблюдали за его встречами с ней. Эта мысль была ужасной и помогла ему понять, насколько велика опасность для женщины, и насколько серьезен риск, который он везёт в своей машине.

Ради неё он стал думать вслух. – "В прежние времена из Германии всегда было много способов выехать из страны. В стране пять тысяч километров границы, включая водные, и я слышал много историй о беженцах и их уловках. Крестьянин в ночное время может провести через поля, гид проведёт через горы, капитан корабля спрячет на корабле, машинист локомотива провезёт в своей кабине. Но теперь прошла мобилизация армии, по крайней мере, частично. Мне сказали пару недель назад, что на восточной границе миллион человек, и также на западной. Так что теперь, когда при попытке приблизиться к границе без надлежащих бумаг, будешь шпионом, а это хуже, чем быть автором 'Арийского путешествия'. Кстати, как насчет вашего паспорта?"

– Он остался в моем чемодане в пансионе.

– Ну, полиция позаботится о нём. А ваши деньги?

– У меня в моем кошельке всего несколько марок, остальные были заперты в чемодане.

"Они позаботятся и об этом. Но вы не должны быть без денег". – Держась за руль одной рукой, другой он вытащил из кармана бумажник и извлек пару банкнот. "Спрячьте их куда-нибудь", – сказал он, поворачиваясь к ней.

Она ответила: "Спасибо, это будет заём".

– Я опасаюсь любого плана, который предполагает взятки при попытке выезда из страны. Если вы знаете подходящего человека, то все в порядке. Но при поисках вслепую, вы можете столкнуться с нацистом, шантажистом или преступником. Я бы не спешил посылать хрупкую женщину ночью с человеком, о котором я ничего не знаю. Я не могу позволить себе сопровождать вас по собственным причинам.

– Я бы была идиоткой, если бы попросила вас сделать это, мистер Бэдд. Я и так принесла слишком много осложнений.

– Вы можете переплыть реку Рейн в ее верховьях, где она не слишком широкая, но холодная, когда она исходит с гор, но я не думаю, что вы особенно сильный пловец.

– Точно не я.

– Есть много горных перевалов, где можно перейти границу, но нельзя путешествовать в темноте, не зная каждый сантиметр дороги, и даже при дневном свете можно потеряться и упасть на пропасть. Не говоря уже о попадании под обстрел патруля. Если вы проследуете в один из портов, то будете иметь дело с грубыми людьми, а иностранные суда внимательно осматривают, особенно в военное время. Вы должны понять, что ваш трудности умножаются на десять, только потому, что вы выбрали такое неудачное время, чтобы попасть в беду.

– Вот почему я и попала. Я в таком ужасе от мысли о другой великой войне.

– Ваши чувства понятны и заслуживают уважения, но рано или поздно, когда мы живем в этом мире, мы узнаем разницу между тем, что возможно, а что нет. Каждое живое существо обнаруживает, что его выживание зависит от усвоения этого урока.

"Очевидно, я одна из неудачников", - сказала она. Он не мог быть уверен в ее тоне, было ли это иронией или отчаянием, но он подумал о последнем.

"Мы найдём способ вытащить вас из Германии", – заявил он. – "Не будьте слишком обескуражены, когда я указываю на трудности. Правило военных, никогда не стоит недооценивать силу противника, и только зная опасности, можно найти пути, чтобы их избежать. Нам надо обсудить ситуацию со всех сторон и выбрать время и место, где будут наименьшие препятствия".

IX

Они выехали за пределы большого Берлина и его пригородов и ехали по проселочным дорогам, где никто не собирался обращать на них внимание. Ланни продолжал двигаться на запад, потому что это было ближе к дому, но он не был уверен, что, в конце концов, он не изменит направление. Он сказал ей, что это его машина. Но не дал объяснений, почему он никогда не приглашал ее проехаться на ней. Она была вправе думать, что может быть, он только что привез ее в Германию. Он сказал: "Мы в достаточной безопасности, пока мы продолжаем двигаться. Если, конечно, вас не подозревают в каком-либо действительно серьезном преступлении, чтобы полиция всего рейха прочесывала все дороги в поисках вас. Мы можем покупать еду и есть в дороге. Но мы никогда не сможем остановиться в любом отеле или жилье, потому что они должны были бы зарегистрировать нас в полиции".

"Вы не можете ехать вечно", – возразила женщина.

– Я могу ехать дольше, чем вы можете себе представить. Я постоянно ездил целый день и ночь, когда мне нужно было куда-нибудь добраться, и я мог бы продолжать, если бы мне потребовалось. Умеете ли вы управлять автомобилем?

– К сожалению, нет, у меня ничего не получается с машинами, я не могу пользоваться швейной машинкой, не пришив себе палец.

– Вы будете удивлены, узнав, как легко управлять автомобилем. На этих тихих дорогах я мог бы через час научить вас всему, а затем вы могли бы спокойно катиться в течение нескольких часов, пока я не посплю. Это может быть необязательно, я просто указываю, что у нас есть время, чтобы подробно обсудить ситуацию и не беспокоиться.

– У вас есть время на такой отпуск?

– Мое время всегда было моим. И, конечно, я не могу его лучше использовать, чем помочь земляку выбраться из затруднительного положения. Мне не нужны никакие идеи, чтобы понять, что вы попали в него через избыток идеализма.

– Вы так любезны, что я не могу найти оправдания для себя. Я бы не позвонила вам, если бы не полностью потеряла голову.

"Вы выбрали подходящий момент, чтобы её потерять", – ответил повзрослевший плейбой с улыбкой. – "Через несколько секунд я должен был бы катить по дороге в Мюнхен, и что бы вы тогда делали?"

– Полагаю, я должна была взять такси в американское посольство, а оттуда позвонить своему дяде Реверди по телефону.

Ланни Бэдд, живший среди богачей всю свою жизнь, с усмешкой заметил: "Вы остались бы его слугой до конца своих дней. Вам пришлось бы путешествовать на яхте и играть в бридж или безик, или что бы это ни было".

"Хуже того", – ответила женщина без следа юмора в ее голосе. – "Мне пришлось бы пообещать и писать достойные респектабельные сексуальные истории для женских журналов".

X

Они ехали весь день, останавливаясь только на заправочной станции, и в продуктовом магазине в деревне, где покупали крекеры, сыр и фрукты. Ланни подумал, что его пассажирка будет в безопасности, сидя в автомобиле. Она могла отвернуться, когда проезжали другие автомобили. Они ехали с умеренной скоростью, потому что у них не было особой цели, и потому что такая скорость не привлекала внимания. Мысленно они обошли все границы Германии. Ланни, который пересекал эти границы множество раз со времени своего детства, мог рассказать, что они найдут в этих местах. Только без учёта страшного фактора войны. А он становился все хуже и не лучше. Если начнется война, их проблема может стать неразрешимой.

Ланни не мог позволить себе слишком много знать о подполье и его методах, но он защитил себя замечанием: "В старые времена, когда красные захватили власть, то беженцами стали аристократы и богатые, и я наслышался бесконечных историй о способах, которыми они пользовались. Некоторые глотали пригоршни бриллиантов и жемчуга, прежде чем пересечь границу, одному из русских великих князей удалось вывести три картины Рембрандта, свернутых вместе, и он много лет жил на Ривьере на выручку от их продажи".

В памяти Ланни была свежа история о том, как он пытался вытащить Фредди Робина из Германии в фургоне, в котором привозил картины Дэтаза в Мюнхен. Он не мог об этом рассказать, но он мог сказать: "У меня есть старый друг в Каннах, один из лучших парней, он был пехотным лейтенантом в мировой войне. Он женился на французской девушке и теперь имеет туристическое бюро, а его жена управляет пансионом. При угрозе войны туристический бизнес падает, поэтому прямо сейчас Джерри Пендлтон не будет занят. Я мог бы позвонить ему по телефону и сказать: 'Садись на первый самолет в Штутгарт' или любой город, который будет ближе, и он будет здесь через несколько часов. Он знает много людей в туристическом бизнесе, агентов и т. д., И он может знать кого-то, кто может заняться контрабандой за разумную цену. Через французскую или швейцарскую границы. Или он может вернуться в Канны и получить разрешение на выезд для вас, у меня есть подлинник, и он мог бы взять его и сделать еще один. Вы понимаете, что человек в его бизнесе занимается этим время от времени. Он знает какого-нибудь давнего пуалю, который не прочь надуть грязных бошей".

"Ой!" – воскликнула женщина. – "Ведь это нелепо, что я должна стать обузой для вас и ваших друзей в такой беде!"

– Было нелепо, когда вы пытались писать антинацистские рассказы в берлинском пансионе, но вы это делали, и теперь вы одобряете поэта, который сказал: 'Да, видно, тот, кто начал лгать, Не обойдется ложью малой!' Здесь мы находимся в тюрьме герра Гитлера величиной с империю...

"Мистер Бэдд, вы не можете восхищаться этим человеком!" – воскликнула пассажирка на заднем сиденье. Поскольку она сидела, Ланни мог наблюдать за ее страдающим выражением лица в своем зеркале заднего вида.

– Как писатель, вы найдете его самым увлекательным предметом достойным изучения в мире. Когда-нибудь я расскажу вам о нем, но сейчас я хочу рассказать о молодом друге, чей дом находится на реке Темзе. Он, вероятно, сейчас мирно плывёт на лодке с шестом и цитирует то, что он называет современной поэзией, в этот приятный сумеречный час. Он пилот, и, если бы я позвонил бы ему по телефону, то он отправил бы самолет в любой город Германии. Вы можете легко влюбиться в него, потому что он является очаровательным идеалистом, который только что окончил колледж Модлин. Ланни произнес это слово так, а затем объяснил, что англичане пишут это слово, как "Магдалин". Американцу эти английские дьявольские выверты в написании и произношении не понять. – "Его имя Альфред Помрой-Нилсон, он немного красный, как и вы, или, может быть, только розовый".

– Я думаю, это становится моим оттенком.

– Хорошо, Альфи подумает, что было бы восхитительно заполучить летающего комара и спуститься на луг где-то в пределах немецкой границы и забрать находящуюся в опасности девицу своего политического окраса. Единственная проблема в том, что дело идёт к войне, граница, безусловно, охраняется днем и ночью, и неизвестный иностранный самолет может быть сбит, прежде чем он перейдет через Северное море или даже позже. Поэтому, возможно, Альфи предпочтет прибыть на скоростном катере. Среди его соседей по Темзе есть несколько человек, которые привезут его, и они подойдут близко к одинокому месту на берегу ночью и начнут мигать фонарём, а розовая леди может нырнуть и сделать несколько гребков. Сейчас купальный сезон, и вода будет в норме. Понимаете, я просто воображаю приключения, даже если мы не примем участия ни в одном из них, то в один прекрасный день вы можете использовать их для своих рассказов. Проблема заключается в том, о чем я уже говорил. Если мы купим газету и прочитаем, что началась война, тогда мы будем в затруднительном положении. И вам, вероятно, придется подписаться на жизнь на Ориоле!

XI

Стало темно, и Ланни сказал: "А что, если вы устроитесь на этом месте и хорошо поспите".

Она ответила: "Мне кажется, что я никогда не смогу спать, пока не покину Германию".

– Я понимаю вашу нервозность, но вам могут понадобиться все ваши способности. А для того, чтобы уснуть есть психологические упражнения.

– Вы имеете в виду подсчет овец?

– Я никогда не интересовался овцами. Я обнаружил, что декламация про себя стихов была хорошим успокаивающим для меня. Я полагаю, потому что это мне нравилось, пока я был молодым. Сон приходит из подсознания, и чем глубже вы туда забираетесь, тем лучше. Длительные впечатления это те, которые мы получили в детстве. И стихи, которые мы выучили, это те, которые означают для нас мир и счастье. Знаете ли вы детскую молитву на ночь? Если так, то говорите её сейчас и снова и снова, и не механически, или как современную софистику. Будьте ребенком и спите как ребенок.

"Очень интересно", – сказала она. – "Но позвольте мне подождать до позднего вечера".

Они прибыли в Тевтобургский Лес, который находится в центре западной Германии. Цепь гор, невысокая, но густо лесистая. Они ехали вдоль предгорий, и Ланни сказал: "Сегодня вечером вокруг нас должны быть призраки, потому что это те горы, из которых хлынули тевтонские орды и уничтожили римскую армию под командованием Квинтилия Вара во времена Христа. Вы можете помнить из своих школьных книг крики императора Августа: „Квинтилий Вар, верни мои легионы!“ Мне говорили, что эта победа должна считаться одной из причин поздней Мировой войны, а затем следующих, которые за ней последуют. Франки латинизировались и стали цивилизованными людьми, тогда как тевтоны оставались варварами в своих темных лесах и все еще лелеют свою веру в святость кровопролития".

Тот же старый Ланни Бэдд, читающий научные лекции, будь то музыка, искусство, литература или история этого старого континента, где он родился!

XII

Они въехали на поляну в лесу, и на некотором расстоянии от дороги увидели горящий огонь, и услышали звуки пения. Ланни заглушил двигатель, и они прислушались к словам Песни Хорста Весселя: "Die Strasse frei den braunen Bataillonen!" Ланни сказал: "Это лагерь Гитлерюгенд, или, может быть, Юнгфольк, организации младших мальчиков. Летом они отправляются в пешие походы и разбивают лагерь под открытым небом. Три или четыре года назад нацисты мобилизовали всех детей с десятилетнего возраста, и у них есть свои полувоенные организации для обучения молодежи. Тут звучат молодые голоса, так что, вероятно, это Юнгфольк".

"Вы, кажется, все знаете о них", – прокомментировала женщина.

– С детства в Штубендорфе у меня был друг, который вырос, чтобы стать одним из их высокопоставленных чиновников, и каждый раз, когда я приезжаю в Берлин, он наполняет меня более подробными сведениями, которые я должен правильно заучить, иначе это сильно заденет его чувства. Пятнадцать мальчиков составляют Jungenschaft, три этих группы составляют Feldzug, а три этих Fähnlein. Четыре Fähnlein образуют Stamm, а пять этих Jungbann. Всё это доходит до трех тысяч, и я должен признаться, что моя память мне изменяет, чтобы назвать всё до миллионов. Умы немецких детей особенно податливы, и мой друг уверен, что среди этих миллионов нет никого, кто не хочет пролить свою последнюю каплю крови за фюрера.

Лорел Крестон этого не комментировала, а Ланни ждал, пока пение не затихнет. Затем он сказал: "Это может решить нам проблему сна".

– Что вы имеете в виду?

– Это место, где мы можем найти жилье без регистрации в полиции. Во всяком случае, попытка не пытка. Вам нужно будет иметь другое имя. Мисс Джонс вам подойдёт?

Она согласилась, и он свернул в узкую аллею, ведущую в лагерь. Когда они были рядом, двое мальчиков лет шестнадцати или около того вышли из тени и предупредительно подняли руки. Ланни остановил свой автомобиль и заглушил двигатель и вежливо сказал: "Zwei amerikanische Gäste wollen Ihr Lager besuchen". Ответ был следующим: "Bitte warten Sie, mein Herr''.

Они сидели и слушали другую песню, пока один из ребят не вернулся и сказал: "Bitte, kommen Sie mit". Он провел их по дороге к месту, где было припаркованы пара других машин, и когда они вышли, он повел их к костру. Молодой человек в военной форме встретил их, и Ланни сказал: "Herr Budd und Miss Jones. wir sind amerikanische Touristen". Человек ответил на хорошем английском: "Мы с удовольствием вас примем".

XIII

Это была поляна в темном лесу, которую, как стены, окружали высокие прямые ели. В центре горел огонь, вокруг него на ковре из нападавших еловых иголок сидела толпа ребятишек в возрасте от десяти до шестнадцати лет. Их было около пятидесяти, поэтому Ланни решил, что это был Фельдцуг. Они носили униформу хаки со спортивными трусами, сандалиями и шейными платками. Радостные лица с синими или серыми глазами с любопытством повернулись к гостям. Открытые рты, певшие Лорелею, игнорируя факт, что слова были написаны евреем.

Потом пели Танненбаум, О, Танненбаум, который звучал для "Мисс Джонс" по-домашнему, потому что под его мелодию пели Мэриленд, Мой Мэриленд.

Вожатый сидел рядом с гостями. И после перерыва Ланни достал свой бумажник и вынул из него ценный документ, который он использовал для всех дипломатических целей. Это была вырезка из газеты Münchner Neueste Nachrichten пятилетней давности, рассказывающая о выставке Дэтаза в этом городе и описание того, как пасынок знаменитого живописца, отпрыск американских Оружейных заводов Бэдд, отвёз одну из картин в Коричневый дом, чтобы показать её фюреру. А фюрер рассказал о своей любви к истинному и достойному французскому искусству. Вырезка содержала портрет безупречно арийских черт Ланни Бэдда. И она была аккуратно помещена в прозрачный и негнущийся конверт, где её невозможно было помять или повредить.

Ни один нацист не смог бы устоять перед этим волшебным документом. Это было одновременно Удостоверением личности и пропуском во внутренние святыни новой религии. Он пробовал этот трюк много раз и знал, какое время занимает чтение. И в какой именно момент читатель придет к мысли, что Ланни является старым другом фюрера, а также Курта Мейснера, композитора, и Генриха Юнга, высокопоставленного руководителя Гитлерюгенд. Скромный вожатый этого Фельдцуга сидел, читая при свете от своего маленького электрического фонарика, и когда он подошел к этому месту, он больше не мог сохранять свое волнение. "Это просто замечательно! С нами личный друг наших вождей!"

Ему сразу же захотелось узнать, будет ли Ланни разговаривать с мальчиками и рассказывать им об этой чудесной дружбе. Ланни сказал, что ему это будет приятно. Тогда вожатый встал и представил американского джентльмена, рассказывая, какое прекрасное сообщение он сейчас сделает. Раздались громкие крики восторга, и когда гость начал говорить, они сидели, как каменные, а некоторые с крепко сжатыми руками. Пятьдесят пар синих и серых глаз были прикованы к лицу Ланни. А он рассказывал, как он в детстве побывал в замке Штубендорф и встретил Курта и Генриха, и как в последующие годы после войны Генрих рассказал ему о новом движении под названием НСДАП, и как Генрих посещал фюрера в тюрьме в крепости Ландсберг.

Рассказчик продолжил рассказывать, как его отвезли на встречу с герром Гитлером в его скромной квартире в Берлине, и обнаружил, что он играет с двумя детьми своей экономки. После того, как фюрер захватил власть, у Ланни была привилегия посещать его много раз. Фюрер купил полдюжины картин отчима Ланни и повесил их в гостевом доме в Бергхофе. Он сказал, что сделал это в знак его стремления к дружбе между Францией и Германией. Также он поручил американскому Kunstsachverständiger купить несколько работ австрийского художника Дефреггера, который рисовал крестьян на родине фюрера. Американец был гостем в течение нескольких недель в Берхтесгадене и рассказывал о жизни там, включая приют на Кельштайне. Ланни знал только одного другого иностранца, которого когда-либо брали на эту вершину горы, и это был французский дипломатический представитель мсьё Франсуа-Понсе.

Этим парням туннель в горах и двухсотметровая шахта лифта, проходившая через твердый гранит, казались самой прекрасной сказкой в мире. Строение на вершине с видом на все австрийские Альпы, была небесами, истинным тевтонским местом обитания божества. Когда гость добрался до конца своего повествования, они сидели тихо, переговариваясь вполголоса. Когда вожатый спросил с уважением, не окажет ли герр Бэдд им честь пожать руки, они выстроились в линию, не толкаясь и не толпясь. Каждый щелкал каблуками своих сандалий и делал изрядный поклон от талии и торжественно жал руку, которая жала руку фюрера. Пятьдесят раз и ещё несколько Ланни слышал – "Danke schön, Herr Budd", и пятьдесят раз он поклонился и улыбнулся в ответ.

XIV

Костер умирал, и настало время ложиться спать. Ланни сказал: "Какое чудесное место у вас здесь!" Ряды палаток освещались ослабевшим огнем, и вожатый объяснил, что они отправятся утром, а новый Фельдцуг прибудет в конце дня. Ланни сказал: "Интересно, вас устроит, если сегодня мы останемся с вами в лагере". Это вызвало волну волнений. Der persönlicher Freund des Führers und seine Dame wollen ubernachten! Две палатки? Да, конечно, у них было множество палаток, потому что в такие приятные ночи большинство Kameraden предпочитают разложить свои одеяла на хвое.

Так двух посетителей сопроводили в прилегающие палатки, в каждой из них были холщовая кровать, одеяло и маленькая тумбочка с умывальником и кувшином. Вскоре все стихло, Ланни вытянулся, но он не стал читать детскую молитву на ночь! Часами он лежал неподвижно, мысленно перебирая различные сумасшедшие схемы, которые он излагал Лорел Крестон во время их поездки. В тишине и темноте они казались более безумными, чем когда-либо. И когда он закончил перебор, то был готов молить Господа, чтобы тот взял его душу!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Мужественно преодолевать

затруднения

49

I

ПОСЛЕ завтрака с хлебом и маслом и горячим какао, туристов проводили в путь приветственными криками. Они пошли на запад. Но вскоре Ланни решил, что приближаться к французской границе не разумно, и они развернулись к югу. Пейзажи отличались разнообразием и красотой, но они не могли их оценить. Это был немецкий пейзаж, а им хотелось увидеть пейзажи любой другой земли. Утром 22 августа Ланни включил радио на своей машине и, держа громкость на низком уровне, услышал официальное заявление правительства Германии о том, что миссия во главе с министром иностранных дел Риббентропом должна была отправиться в Москву с целью заключения пакта о ненападении с Советским Союзом.

Он знал, что это произойдёт, и обнаружил, что большинство людей из "мира великих", с которыми он говорил, слышали эти слухи. Но за пределами Германии в это верить не хотели и не верили. И теперь даже Ланни был потрясен, когда услышал это официальное объявление. Он знал, что это означает войну. Через три дня, если утверждение Монка было правильным. Для нацистов это был "зеленый свет" взять то, что они хотели от Польши, и воевать с Англией и Францией, если эти страны предпочтут вмешаться. Ланни объяснил это своей спутнице, и они слушали иностранные радиостанции, отключая их, когда проезжали мимо кого-то на дороге.

"Это создаст большие трудности для вас и меня", – сказал Ланни. – "Меры предосторожности на границе будут удвоены, не будет и самолетов, летающих в Германию, и никаких моторных лодок, приближающихся к берегу". Правда была в том, что он был в отчаянии в отношении следующего шага. Но он не стал говорить об этом, чтобы не пугать свою компаньонку.

"Мистер Бэдд", – ответила она, – "вы были добры ко мне сверх меры, но есть предел для моего права навязываться вам. Я думаю, вы должны высадить меня в следующем городе и оставить меня там".

– Для чего?

– Для возвращения в Берлин в посольство и ждать там всего, что случится со мною.

– Я не готов сделать что-либо подобное. Даже если придётся кататься месяц по стране, проводя ночи в лагерях Jungvolk.

"Скажите мне откровенно", – продолжала женщина. – "Что вы планировали делать, если бы я не позвала вас на помощь?"

– Я поехал бы по картинным делам, не особенно срочным, потом я собирался позвонить Рудольфу Гессу и предложить посетить его в Берхтесгадене.

– Это действительно важно для вас, не так ли?

– Возможно, да, возможно, нет. Вы видели, что я смог сделать прошлой ночью, просто имея возможность говорить об этих могущественных личностях. И это так везде, где бы я ни был, в Европе и Америке. Все хотят услышать о Гитлере, Геринге, Гессе, Шахте, о всех великих нацистах. В любом доме мультимиллионера в любой столице для этого приглашают на обеды и ужины, кстати, я говорю и о картинах, и может случиться так, что такие люди, как миссис Генри Форд или ее сын Эдсел, поймут, что я предлагаю им возможность приобрести картины, не делая себя смешными. Одна вещь вырастает из другой, и никто не может предвидеть, что может стать следствием случайной беседы.

Ланни не забыл, что эта леди из Балтимора должна была шпионить за ним, и он подумал, что это может быть добрым делом для её спокойствия. "Вы действительно должны понять мою позицию", – продолжил он. – "Я любитель искусства, мира и человечности. Я заявляю об этом, куда бы я ни прибыл, и меня так принимают. Я путешествую как своего рода международный рассыльный, посланник богов. Герр Гитлер говорит: 'Расскажите своим друзьям мою позицию', – и продолжает объяснять, как он хочет взаимопонимания между Германией, Францией и Великобританией. Когда я еду в эти страны, то деловые люди спрашивают меня: 'Чего хочет Гитлер?' А я отвечаю: 'Он сказал мне сказать так и так' ".

– А он думает так, как говорит, мистер Бэдд?

– Государственные деятели всегда спрашивают об этом, и я отвечаю: 'Я не психолог, и я не читаю его мысли. Это то, что он сказал мне, а вы можете верить ему, если считаете, что он этого стоит'. Затем, когда я возвращаюсь в Германию, Гитлер, Геринг и Гесс спрашивают меня об этом, и я повторяю то, что мне сказали. Обе стороны заявляют, что хотят прежде всего мира, и я делаю все возможное, чтобы поощрять это. В этот момент вы можете догадаться, что я не очень горжусь тем, что я сделал. Я считаю себя хорошим, но довольно безрезультатным дилетантом.

II

Некоторое время они ехали, слушая разноречивые комментарии британских и французских радиожурналистов на коммюнике из Вильгельмштрассе. Фюрер "обвёл их вокруг пальца" в том, о чём не может быть и речи. Им потребуется несколько дней, чтобы понять последствия этого действия и, возможно, годы, чтобы наблюдать последствия этого. "В Берхтесгадене вероятно вы сможете что-то сделать! " – внезапно воскликнула женщина. – "Расскажите мне об этом откровенно, я вас умоляю".

Некоторое время он думал: "Я расскажу вам, что я планирую, если вы пообещаете никому это не рассказывать и очень серьезно относитесь к этому обещанию".

– Конечно, вы можете рассчитывать на это.

– Вы должны понимать, что прямо сейчас фюрер и его окружение принимают самое важное решение за всю свою карьеру, возможно, самое важное в истории своей страны. Я представляю их в полном замешательстве. Государственные деятели и генералы приходят и уходят, а вот есть решения, которые не нельзя отозвать. В такое время некоторые из них жаждут сверхъестественных советников. Гесс один из них. Я собирался предложить мадам Зыжински из Жуана и посмотреть, что духи могут сказать о будущем Фатерланда.

– Вы действительно считаете, что в теперешнем кризисе он будет рассматривать такие вещи?

– Я могу заверить вас, что он воспринимает их с максимальной серьезностью.

– И вы, случайно, делаете то же самое?

– Мне следовало бы прочитать лекцию об этом, милая леди. Я был воспитан, как и вы, считать такие вещи суеверием и мошенничеством. Но я читаю публикации современной науки. Вы помните, что я рассказал вам о Джинсе и Эддингтоне. Сейчас есть группа наиболее компетентных физиков, которые говорят нам, что время не является фиксированной и абсолютной вещью, как нам кажется. Вполне возможно, что всегда существует то, что всегда было, и что будет точно так же всегда существовать. Поэтому я решил по-новому взглянуть на мир, я готов поверить во что угодно, если у меня будет достаточно доказательств, и я всегда буду сомневаться прежде, чем скажу, что что-то невозможно. Я прочитал книгу англичанина Дж. В. Данна, которая внимательно следит за своими снами и находит, что многие из них являются пророческими. У меня не было времени попробовать это, но я, конечно, не скажу, что это утверждение абсурдно.

"Такие идеи перевернут все мои мысли верх дном", – заявила женщина.

– Конечно, и нам это не нравится, мы все этим возмущались от Коперника и Галилея до Эйнштейна. Так случилось, что прямо сейчас в этом кризисе я думал больше о международных делах, а не о паранормальных исследованиях. Я заметил, что Текумсе и другие контроли, которые приводит нам наша пожилая польская медиум, всегда на стороне мира и человечности. Я не знаю, связано ли это с ее природой, или мой отчим и я оказываем какое-то влияние на связи с потусторонним миром, во всяком случае, они советуют против войны, и я думал, что они могут сказать что-то особенно важное, и поэтому повлияют на Гесса и других, с которыми он общается.

"И вы не можете попробовать это из-за меня! " – воскликнула Лорел Крестон. – "Это, конечно, несправедливо!"

"Пусть это не беспокоит вас", – сказал он. – "Это была довольно сумасшедшая идея, и сто разных вещей, возможно, не позволили её реализовать. Возможно, уже слишком поздно, и, возможно, было слишком поздно, даже до того, как вы мне позвонили".

III

В голову Ланни Бэдда идеи приходили по-разному. Иногда они приходили как вспышка молнии, заставляя его вскакивать и кричать. Иногда они приходили величественно, как процессия со знамёнами и музыкой. Иногда они тихо прокрадывались, как маленькая мышь в комнату. Ланни думал о медиумах в трансе и их странной жизни. Об их личностях, реальных и тех, которые они порождали, откидываясь назад и закрывая глаза. Мадам была усталой старухой, и её испугал Бергхоф, и она не хотела туда возвращаться. Она плохо себя чувствовала, и, возможно, не могла путешествовать. Конечно, не одна. Ланни должен был увидеть Прёфеника, думая его использовать. Он посетил пару других медиумов, о которых он слышал, но не нашёл ничего стоящего. С любым немцем было практически невозможно что-нибудь сделать из-за политических последствий, соблазнов, атмосферы интриг и террора, которые окружали горный приют фюрера. В этой ситуации кто надеялся что-либо получить, или боялся что-либо потерять от встречи с нацистом Nummer Eins или Nummer Drei был бы бесполезен.

Затем появилась идея, маленькой мышью прокравшаяся в голову Ланни. Высунула свой крошечный нос в трещину и сморщила его, понюхав. Какова была атмосфера в этом месте, и, имела бы маленькая мышь шанс, или она должна отступить и юркнуть обратно в норку?

Женщина заговорила первой. – "Я полностью уверена, что я не должна вас больше удерживать, мистер Бэдд".

Ланни ответил: "Подождите минуту, у меня в голове что-то появилось".

Машина продолжала ехать, и прошло несколько минут, прежде чем он снова заговорил. Затем он сказал: "Будет ли вам интересно посетить Берхтесгаден".

– Вы имеете в виду город?

– Я имею в виду Бергхоф, дом фюрера.

"От вас у меня перехватывает дыхание!" – воскликнула она.

– Вы видели то, что мы сделали прошлой ночью. Это было смело, подумали вы, но мы с этим справились. Я не раз так поступал, и до сих мне сходило с рук. Есть несколько стихов о жгучей крапиве. Я не помню точные слова, но их идея состоит в том, что если взять крапиву осторожно, то она больно обожжёт, но если ее взять крепко, она станет мягкой, как шелк. Я думаю, что нацисты подобны ей.

– Вы думаете, что привезёте меня туда в качестве гостя?

– Я бы придумал хороший предлог.

– Но ... с гестапо, идущей по моему следу?

– Гестапо не беспокоит фюрера своими проблемами. И особенно в такое время. Гестапо работает в темноте и у неё левая рука не знает, что делает правая. Я должен сказать, что дом фюрера последнее место в Германии, где она будет искать антинацистского писателя.

– Вы хотите, чтобы я приехала под именем Лорел Крестон?

– Ни в коем случае, вы теперь мисс Джонс, Эльвирита Джонс, скажем так, вы из Нью-Йорка, большого и густонаселенного города, и я встретил вас на Ривьере.

– Но что ... что я путешествую с вами по Германии?

– Я нащупываю свой путь к идее, которую я нахожу новой и занимательной, хотя я должен признать, что она немного пугает меня. Гесс всегда ищет нового и лучшего медиума, и мне интересно, не смогли бы вы угодить ему.

– Но, я ничего не знаю о предмете!

– Я говорил вам, что смогу научить вас водить машину через час или два, я мог бы сделать из вас отличного медиума за то время, пока мы будем в пути в Берхтесгаден.

– Вы имеете в виду мошеннического?

Ланни не мог не рассмеяться. – "Это слишком сильно повлияет на ваш моральный облик?" Затем, серьезно: "Я всегда был добросовестным в вопросах, связанных с паранормальными явлениями в поисках фактов и попытках их понять. Но это совсем другое дело. Это хитрость, чтобы помочь другу избежать серьёзных неприятностей. Вы могли бы помочь человечеству, сказав Руди Гессу, что дух Пауля Людвига Ганса фон Бенекендорфа и фон Гинденбурга приказывает ему удержать Германию от войны".

– Я в ужасе от мысли попасть туда, мистер Бэдд!

– Вы были в ужасе от мысли о гестапо, и у вас были на это основания. Это, конечно, не хуже, чем попасть в их руки.

– Но я так невежественна в этом вопросе!

– К счастью, я в меньшей степени, я провёл сотни экспериментов и прочитал множество книг. Мой отчим, Парсифаль Дингл, о котором вы, возможно, слышали в Жуане, неустанно трудился над этим предметом в течение двадцати или тридцати лет и снабдил меня своими открытиями. Я могу рассказать вам, что вам нужно знать. И будьте уверенны, что мы не приблизимся к Берхтесгадену, пока вы не сможете выучить наизусть свои уроки.

– Но ... как все это поможет мне выбраться из Германии?

– Здесь всё просто. Если бы вы сумеете убедить заместителя фюрера, то все, что вы захотите в Германии, будет вашим. Вы можете сказать, что ваши сумки были украдены, ваш паспорт потерян, и Гесс предоставит вам документ, который будет принят в любой точке страны и на любом выходе из страны, и он будет действовать в мирное и военное время.

IV

Ланни повернул машину на юго-восток, сказав: "Мы можем двигаться так, как и в любом другом направлении. Если мы отбросим этот план, я снова смогу повернуть руль".

"Как становятся медиумом? " – спросила пассажирка.

– Многие ученые были бы рады узнать об этом. Очевидно, никто не становится медиумом, они просто есть. Маленький мальчик обнаруживает, что знает ответ на арифметическую задачу, и не потому, что он её решил, а потому, что решение было в уме учителя. Девочка знает, что скажет ее мать, прежде чем мать начинает двигать губами, она знает, что зазвонит телефон, и кто звонит. Или, может быть, группа людей из любопытства попробует эксперимент сидеть в темной комнате и держать руки вокруг стола. Раздаётся стук, и стол начинает шевелиться. Возможно, это кто-то шутит. Но опять-таки это может быть чем-то, что сбивало с толку каждого ученого, который когда-либо исследовал это. Стуком передавались послания, о которых никто в комнате ничего не знал. Стол может подняться в воздух или может начать двигаться с силой, которую трудно преодолеть. Мой отчим, очень уважаемый человек, рассказывал мне, что группа людей пробовала этот эксперимент у него дома в штате Айова. И путём исключения из эксперимента одного человека за другим он убедился, что эта сила исходит от пожилой женщины, которая большую часть жизни была семейной служанкой. Она понятия не имела, и была так же поражена, как и он. Они вдвоем положили свои руки на верхнюю часть стола с газетой под руки, чтобы они не могли двигать стол, если бы захотели. Свет не имел никакого значения, и он и другие могли наблюдать и видеть, что со столом нет контакта, кроме четырех рук на бумаге. Но стол заскользил по комнате с такой скоростью, что они вряд ли могли справиться с ним.

– Вы ожидаете, что я буду так поступать?

– Конечно, нет. Вы не знаете, как это сделать, а я не могу вас научить этому. Вы будешь медиумом в трансе и установите связь с духами.

– И как я это сделаю?

– Давайте возьмем мадам за модель, потому что чаще всего я наблюдал её. Вы будете сидеть в удобном кресле в тусклом свете, откинув голову назад и закрыв глаза. По желанию вы можете на глаза набросить платок. Через минуту или две вы начинаете тяжело дышать, и потом вы вздыхаете и стонете, как будто вы в беде. Затем вы замолкаете и находитесь в трансе. Никто не знает, что это такое. Это как сон, но другое. Несомненно, что сознание спит. Но что-то бессознательное, отличное от сна, прорывается наружу. Вы произносите слова, но это не вы, и после того, как вы выходите из транса, вы не представляете, что вы сказали или что случилось.

– А что происходит?

– Вы, как беллетрист, привыкли воображением создавать персонажей и делать их реальными и заставлять их жить своей жизнью. По-видимому, медиум делает то же самое, но по-другому. Что-то в подсознании мадам создало персонажа, который называет себя Текумсе и говорит, что он был индейским вождем, но не тем, кто известен в истории. У него яркая личность, чего не хватает мадам. Он утверждает, что появляются духи мертвых, и он сообщает, как они выглядят, как и что они говорят, иногда, когда сеанс очень успешный, эти духи начинают говорить сами за себя. Но вам не нужно пытаться этого делать.

– И вы верите, что я смогу устроить такое представление?

– У вас есть воображение и остроумие. Вам не нужно ничего опасаться, потому что все в ваших руках, никто не может держать вас в трансе, если вы не хотите в нём оставаться, и если вы попадете в трудное положение, вы всегда можете из него выйти. Если я слишком сильно наступаю на старого Текумсе, он приходит в ярость и говорит, чтобы я отправлялся к дьяволу и оставил его в покое. Он обижается, когда я говорю о телепатии, он даже обвиняет меня, что я воздействую на него 'мыслительной телепатией'. Вы свободно можете обвинить вашего клиента, что он сомневается в вас. Этого мало кто не делает, и Гесс сомневается в то, во что он верит. Если вы больше ничего не можете сказать за духа, то просто этот дух угаснет, и пусть появится какой-то новый дух, с которым вы будете чувствовать себя более свободно.

– Должна ли я взять Текумсе своим контролем?

– Ни в коем случае. Выбирайте какую-то личность, которую вы хорошо знаете, кого-либо живого или мертвого, чьи идеи и манеру речи вы знаете. Дайте ему имя, какое вам понравится, и пусть он будет любой расы и возраста. Старый негр будет то, что надо. Что-то примитивное более впечатляет, чем историческая фигура.

– Это должен быть мужчина?

– Нацистский мир - это мир мужчин. Достаточно женщины медиума, а женщина контроль для них будет перебор.

– Но я не могу подражать мужскому голосу.

– Теория объясняет, что контроль пользуются голосовыми связками медиума. Если голос звучит так, как будто вы имитируете мужской голос, этого достаточно. Это может быть вздор, я не берусь сказать, но так или иначе таковы правила игры. Я могу вам сказать, что ведущий психолог Америки последнего поколения профессор Уильям Джеймс много лет изучал эти явления, он нашёл медиума, миссис Пайпер, даму, которая ни у кого не вызывала подозрений в мошенничестве. Многие тома отчетов Общества паранормальных исследований были заполнены отчётами о ее сеансах. И заключение Джеймса из всего этого было следующим. – "Или вы верите, что разум миссис Пайпер в трансе общался с разумом умерших, или же у него есть доступ к разуму любого и каждого живого человека. Существует, конечно, еще одна альтернатива. Вы можете быть совершенно не осведомлены о предмете. Большинство людей предпочитают этот путь, но он не относится ко мне".

V

Машина катилась по Вестервальду. Красивые горные пейзажи, там маршируют и поют множество отрядов мальчишек. Гуляют группы взрослых, а также крепкие мужчины и розовощекие женщины с рюкзаками на спине и посохами в руках. Никто не обращал внимания на американских автомобилистов, только дружеские кивки. Ланни решил, что Германия большая, а гестапо не так уж и велика. Он позволил своей спутнице перебраться на сиденье рядом с ним. Когда никого не было видно, он учил ее искусству входить в транс и снова выходить, рассказывая ей, как вести себя в той или иной чрезвычайной ситуации.

Она выбрала убедительного "контроля". В детстве она знала пожилого негра, который, будучи рабом, сопровождал её деда полковника Кеннана во время всей гражданской войны. Он прошёл с ним все сражения от Манассаса до Аппоматтокса и рассказывал, как выносил раненых офицеров с поля боя и делился с полковником дюжиной зерен пересохших бобов, которые составляли рацион в последние дни армии Виргинии. Лорел живо вспомнила этого "дядю Цицерона" и могла подражать его речи и смешкам. "Просто чудесно!" – оценил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. – "Он у вас такой же реальный, как Текумсе! Его невежественность позволит вам избежать всего, что вы не знаете, или того, что вам покажется опасным".

Хватит о контроле. Теперь о духах. Ланни объяснил: "Вашим первым экзаменатором будет Рудольф Гесс. Он тот, кого вы должны убедить. Он верит в эту идею, но скептически относится к любому новому медиуму. Это естественно. Он притягивает к себе притворщиков и мошенников. Он умный человек, в определенных пределах. У него хорошие манеры, и он прекрасно говорит по-английски. Он родился в Александрии, где его отец был своего рода торговцем. Он был в армии и ранен под Верденом, а затем сражался с красными в Мюнхене, затем встретился с Гитлером и стал его секретарем и восторженным последователем. Он был с Гитлером во время так называемого Пивного путча, а затем в тюрьме, где они вместе составили Mein Kampf. Рассказывают, что Гитлер говорил, а Гесс записывал. Гесс все отредактировал, потому что Гитлер пятнадцать лет назад был невежественным человеком, и по-прежнему им остаётся во многих отношениях".

– Что Гесс хочет услышать?

– О нападении на Польшу, которое они планируют, и каков будет результат. Но прежде чем вы подойдёте к этому, вы должны убедить его в том, что духи там и что они настоящие. Он будет подозрителен ко всему, что обычно известно. И особенно к тому, что он рассказывал мне. Мне придется вспомнить, что я знаю о его жизни, и что он не знает, что я знаю. Нам лучше начать с его армейской жизни или с партийных сражений. Потому что он сентиментально относится к этому периоду своей жизни. Ко мне пришла идея. Генрих Юнг посетил фюрера в Ландсберге и рассказывал мне об этом месте. Он никогда не устает говорить об этом величайшем часе своей жизни, и поэтому я знаю все детали. Некоторые из заключенных с тех пор умерли, и мы выберем одного из них, и придет его дух. Но до того, как он начнёт говорить, Руди подумает, что он вернулся в этот старый замок, где он удобно провёл пять или шесть месяцев, помогая подготовить завоевание мира. Вы создадите атмосферу славы, вы заставите его увидеть себя на страницах истории, и он решит, что вы самый прекрасный медиум, которого он когда-либо встречал.

– Я начинаю воспринимать это как рассказ, мистер Бэдд!

– Прежде чем мы пойдем дальше есть одна вещь, которая может разбить сердце писателя. Но вы должны понять, что я действую, чтобы спасти вас от самой страшной беды, а не для предоставления вам литературных материалов. Когда вы покинете Германию, вы и Мэри Морроу можете писать о любом из переживаний, которые у вас есть, но не о том, к чему я имею отношению. Вы можете увидеть, что если бы вы даже намеком коснётесь таких священных вопросов, как фюрер, его дом и его друзья или что к ним относится, то ни псевдоним, ни другое средство не убережёт вас. Они запомнят таинственную мисс Эльвириту Джонс, которая пришла из ниоткуда и исчезла снова. И они подумают, что я совершил одну из худших форм святотатства. Возможно, мне не разрешат снова въехать в Германию, и, конечно же, связи, которые я устанавливал двадцать пять лет, будут разорваны.

"Я понимаю ваше положение", – ответил начинающий медиум в трансе. – "Я буду считать, что все это происходит в трансе, и когда я проснусь, я ничего не буду знать об этом".

VI

Ланни Бэдд любил поговорить, а здесь был тот, кто был должен его слушать, хотел он этого или нет. Ланни провёл много утомительных часов, изучая паранормальные явления. Большинство его друзей считали этот предмет скучным. Но эта леди из Балтимора должна была относиться к этому предмету серьезно! Она должна была быть готова ко всему, что могло случиться, поэтому он рассказывал ей о ряде инцидентов, которые произошли с мадам, которая должна была стать ее моделью. На первом сеансе с Захаровым, вскоре после смерти герцогини, пришли духи, которые обвиняли его в своих страданиях и смерти. Оружейный король этого выдержать не мог, и он выбежал из комнаты. Что было очень плохо для медиума.

Ланни сказал: "Что бы ни случилось, никогда не забывайте, что вы в трансе, и ни в коем случае не должны открывать глаза во время транса. Если ваш транс будет насильственно прерван, вы выходите из него со стонами и другими признаками боли. На ее губах была пена, вам нужно показать немного слюны. Вы больны, у вас болит голова, и вы вправе сердиться, потому что клиент нарушает правила. Обычно он сидит тихо, а вы тихо выходите из транса так же, как вошли. Вы спрашиваете, был ли сеанс удовлетворительным, но вы никогда не спрашиваете подробности. Никогда ни при каких обстоятельствах вы не узнаете, что произошло".

И так далее, и дальше. Неприятно было готовить такое крупное мошенничество, но Ланни никогда не нравилась его шпионская деятельность. Она была частью войны, которую он объявил нацистам, и которая, судя по всему, продлится долго.

Он описывал духов и их поведение. Они вели себя так же, как и на земле, и говорили расплывчато о том, как они живут сейчас. Они, как правило, были оптимистичны и любили говорить, что с ними все хорошо. Они любили отправлять сообщения близким, и эти сообщения, как правило, были радостными, но, конечно, могут быть и предупреждения об опасности. Духи обычно говорили о себе, чтобы идентифицировать себя, и их чувства пострадали бы, если бы с ними не разговаривали бы. Ланни всегда предлагал клиентам мадам шутить с духами. Теперь он посоветовал Лорел Крестон шутить со своими клиентами.

"В такое время, как это", – предположил он, – "те, кто придёт к вам, будет вам верить, как только вы дадите им доказательства, которые они жаждут. Они будут в ваших руках. С другими придётся сражаться, и вам лучше не рисковать. Пусть ваши духи будут немцами и нацистами, которые перешли в течение пятнадцати лет. Они должны быть образованными людьми, которые знали бы английский в земной жизни. Или у вас может быть какой-нибудь другой дух, который будет переводить, и вам не нужно идентифицировать этого духа. Если Гесс приведёт вам клиента, которая не понимает английский, он, несомненно, будет там и переведет. Если вы столкнетесь с трудностями, позвольте дяде Цицерону сказать, что он не может понять духа, который говорит на иностранном языке или плохо говорит. Не напрягайтесь, и пусть старый негр шутит над возникающими затруднениями, что он, несомненно, делал в реальной жизни".

"Все негры, которые живут с белыми людьми, учатся это делать", – сказала Лорел Крестон.

VII

В Германии много гор, и они покрыты лесами, которые в течение многих лет обиходили и приводили в порядок, пока деревья не выстроились рядами, как солдаты. Это страна порядка и дисциплины, здесь даже дикие создания, животные и растения, подчиняются правилам. Ланни сказал: "Дикие олени зимуют у кормушек, и у них есть имена, присвоенные им, а даты, когда они должны умереть, записываются в книгу". Он добавил с улыбкой: "Там где-то может быть книга с вашим именем и моим!" Они были на краю Обервальда, и он стал ехать быстрее, потому что чем больше он думал о плане, тем более практичным он ему казался. Если это надо сделать, то чем быстрее, тем лучше. Он собирался прибыть в Бергхоф этой ночью. Но об этом своей спутнице он не сказал. Он постепенно готовил ее, рассказывая ей, как она приедет и как с ней обойдутся.

– При этом кризисе будет много посетителей, самые важные военные, дипломаты и партийные лидеры. Для вас было бы тяжело встречаться с ними, да и не следует. Я скажу Руди, что вы застенчивы и слегка расстроены, большинство медиумов такие, и он это знает. Вы хотите дать ему сеанс и, возможно, одному или двум другим. Но не более. Вас проведут через боковую дверь и приставят к вам горничную, которая будет молода и красива, других там не держат. Вам придется примириться с обыском в поисках оружия.

– О, боже!

– Даже генералы теперь сдают личное оружие, когда они входят в дом фюрера. Меня никогда не обыскивали, но это потому, что он меня долго знает. Ходят слухи о нескольких покушениях на его жизнь, но никто никогда не уверен, чему верить. Есть одна история, которая считается общепризнанной, что девушка из подполья нашла способ сделать любовные авансы Гитлеру и была к нему допущена. Когда они обыскали ее, то нашли стилет, скрытый в ее нижнем белье.

– Что с ней случилось?

– Это вопрос, о котором вам лучше не догадываться. Вы, я полагаю, не планируете убивать его, и вам не нужно возражать против обыска женщинами. У вас будет удобная комната, и очень хорошее питание. Но вы должны понять, что ваша комната, возможно, будет подключена, и что кто-то может слушать каждое слово, сказанное, даже самым слабым шепотом.

"Все это звучит довольно мрачно", – прокомментировала леди из Балтимора.

– Не надо воспринимать всё так мрачно. Диктофоны были изобретены, я считаю, в нашей собственной стране. И если играть в игры на Уолл-стрите или в политику в любом месте, всегда существует возможность, что какой-нибудь секретарь или клерк может продать ваши секреты. Мой отец мог рассказать вам о многих подобных случаях.

– Есть одна вещь, которая меня действительно смущает. Как я должна приехать в какой-то незнакомый дом даже без дамской сумочки?

– Это будет важной частью нашего плана. Я скажу Гессу, что ваши сумки были украдены из машины, и он позаботится, чтобы вас обеспечили всем необходимым. Когда придет время уезжать, я скажу ему, что ваш паспорт был в числе украденных вещей. И поэтому смогу попросить у него необходимые документы.

"Поистине изобретательно!" – воскликнула пассажирка. – "Я начинаю думать, что у вас, должно быть, был большой опыт в интригах! " Она сказала это со смехом. А он посчитал, что она не сказала бы этого, если бы все еще относилась бы к нему с подозрением.

"Мой отец является тем, что называется 'торговец смертью' ", – сказал он ей, – "и имел дело с самыми влиятельным мошенниками в Европе. В течение всего моего детства и до последних лет он учил меня наблюдать за ними и предвидеть их шаги. Вот почему меня настолько не шокирует мошенничество, как некоторых моих друзей, которые прибыли из более молодого и наивного человеческого сообщества".

– Америка учится быстро, поверьте мне!

VIII

Рудольф Гесс должен стать магнитом для медиумов любителей, поэтому Ланни решил рассказать все, что он узнал об этом преданном последователе фюрера. В комнате для сеанса будет достаточно света, чтобы его опознать, и Ланни описал его как человека спортивного телосложения, одетого в простую коричневую форму штурмовика. У него были черные волосы и черные брови, образующие прямую линию на его лице. Его рот образовывал другую прямую линию, а нижняя челюсть была массивной и выдавалась вперёд. У него на голове был большой шрам, куда его ударили пивной кружкой в одном из так называемых Saalschlachten, сражений в пивных в первые дни НСДАП. Он был фанатичным человеком, но был дисциплинирован в своем фанатизме. Он был суров и мрачен, подчиненные его боялись, но среди своих друзей он был сердечен и склонен даже к юмору.

"Он тот, кому Гитлер доверяет как самому себе", – объяснил Ланни, – "он похож на одну из тех немецких овчарок, которую называют собаками 'одного хозяина'. Их первая встреча была на западном фронте в 1917 году. Гитлер был связным, а Гесс был лейтенантом, шедшим с командой на фронт. Мы могли бы создать сцену для духа какого-то солдата, который был свидетелем этой встречи под звуком орудий. Помните самые страшные сцены битвы, о которых вы читали. Никогда не было ничего хуже Вердена".

Ланни развернул почти полную биографию. Политическая сумятица в Мюнхене после войны, когда Гесс был ранен в ногу в битве с красными. Затем его задача похитить двух членов баварского правительства, входящая в план Пивного путча. Затем его пребывание в крепости Ландсберг вместе с Гитлером и другими побеждёнными и деморализованными революционерами. Время от времени Ланни останавливался и прослушивал, как его подруга усвоила урок. То и дело в его голове появлялись новые детали. Его самая счастливая мысль была о некоем профессоре Хайнцельмане, которого он встретил в Мюнхене, и о смерти которого он прочитал в берлинской газете всего несколько дней назад. Этот старик был другом и коллегой Карла Хаушофера, бывшего армейского генерала, который представлял свою страну в Токио, а затем стал профессором того, что он называл геополитикой, в Мюнхенском университете. Хаушофер был человеком, который преподавал Гитлеру и Гессу свои теории о "сердцевинной земле" Европы и Азии, новом жизненном пространстве Германского Рейха. Хайнцельманн был во всем этом и был одним из старых членов нацистской партии.

"Сразу после того, как Гесс вышел из тюрьмы", – объяснил Ланни, – "эти профессора дали ему должность помощника, своего рода клерка. Итак, Хайнцельманн, это тот, кто появится в мире духов и медленно скажет Гессу, что время еще не пришло, чтобы захватить "сердцевинную землю"! Вы можете открыть ему, что у Хаушофера жена еврейка, что приводит в замешательство Гитлера и всех нацистов. Кроме того, он может упомянуть баварского аристократа барона Зинцоллерна, который продал мне несколько картин и хорошо знал обоих этих профессоров и говорил со мной о них. Недавно Зинцоллерн умер. Так что вы можете показать его первым, говорящем о Хайнцельмане, и, конечно же, Гесс спросит о нём. А Зинцоллерн попытается его вызвать. И когда он придет, это будет триумф, небольшая драма, которая произведёт настоящий фурор на Руди. Я обедал с бароном, и, несомненно, профессор делал то же самое много раз, поэтому у вас есть встреча. Мы можем составить диалог между двумя, который убедит всех скептиков!"

Таким образом, по мере того, как машина катилась, обогнув край Шварцвальда, пара сочинила сцену, которая была почти одноактной пьесой. Ланни описал внешний вид и подражал манере говорить толстого, круглолицего, приветливого баварца, который ненавидел пруссаков, но, будучи немцем, не мог не гордиться их достижениями. Он был в гостиной своего дворца, о котором подробно рассказал Ланни, и к нему пришел пожилой профессор по имени Андреас Хейманн или Хейземанн – "Вы не должны полностью выговорить это имя", – сказал Ланни. – "У вас не должно всё получаться гладко, вы действуете на ощупь..."

"Это дядя Цицерон действует на ощупь", – напомнила другая.

– Дядя Цицерон жалуется, что он не может разобрать эти странные имена и должен попросить их говорить медленнее, чтобы он мог их понять. Сначала он боится вообще обращаться к ним. Они разговаривают между собой и, возможно, не хотят, чтобы им мешали. Гесс обязательно попросит: 'Поговори с ними'. Так что постепенно вы достигнете кульминации. Лучше, если старый негр будет допускать ошибки, особенно в именах, пусть коверкает их, и Гесс его исправляет. Вам никогда не придется беспокоиться о своих собственных ошибках, потому что Вы всегда можете спрятаться за дядей Цицероном, и он всегда может сказать: 'Я не могу разобрать, что они говорят, они так странно говорят' и все, что придёт вам в голову, при условии, что это в характере немощного, но чудного старого бывший раба.

"Он всегда жаловался на боли в суставах", – сказала Лорел Крестон. – "Я начинаю чувствовать, что он и я, возможно, действительно сыграем эту роль".

"Мне кажется, что вам следует это сделать", – ответил он, – "если вы не можете предложить лучший способ получить разрешение на выезд".

IX

Это была долгая дорога и долгий разговор. Голос Ланни слегка охрип, а на затылке было ощущение, будто в него вонзилась игла. Но он продолжал ехать на восток по южной Германии, которая является предгорьем Альп, сильно лесистых и изрезанных многочисленными ручьями холодной прозрачной зеленоватой воды, вытекающей из высоких ледников, тающих на августовском солнце. Лондонская автобусная компания посоветовала публике не беспокоиться о Гитлере, и, по-видимому, кто-то дал немцам тот же совет, что и Чемберлен и Даладье. В этих лесах было много групп, вышедших на пикник, и многие гуляли по дорогам. Там же, конечно, маршировали солдаты, а также мальчики и девочки в форме. То и дело попадались колонны военной техники. Лучше всего остановиться на обочине дороги и подождать, пока они проедут. Лучше женщине, которую искала полиция, спуститься на сиденье, закрыть глаза и притвориться спящей.

Они остановились, купили еду и съели ее во время движения. Ланни держал рулевое колесо одной рукой и добирался до еды другой. Его спутница кормила его и находила это забавным. Он обнаружил, что она хорошая компания. Она начала преодолевать свой страх и даже могла смеяться над своим тяжелым положением. Для практики она стала подражать "дяде Цицерону". Она была воспитана среди негритянских слуг и могла рассказать много смешных историй о них. В середине одной она остановилась и сказала: "Я слишком много говорю. Скажите мне, что дальше?"

– Если вы добьетесь успеха с Руди, вот что произойдет. Он скажет: 'Я хотел бы, чтобы вы провели сеанс с одним из моих друзей'. Если он попросит вас провести его в совершенно темной комнате и будет присутствовать, как переводчик, то вы можете быть уверены, что этот человек Гитлер. Это будет самая сложная из ваших задач, к которой вы должны тщательно подготовиться. Фюрер сильно увлечён оккультными силами, но считает, что было бы плохо для немецкого боевого духа знать это. Его последователи должны думать, что он сам хранилище всей мудрости. Ходят слухи, что он консультируется с астрологами и гадалками, но мало кто знает, действительно ли это правда. Я обещал никогда не упоминать, что он сидел с мадам. Поэтому вы должны считать это тем, что надо забыть.

– Уже забыла.

– Возможно, вы слышали голос фюрера по радио, но вы вряд ли узнаете его, потому что он разговаривает спокойно и даже радушно. И не будет взволнован на вашем сеансе. При его первой попытке с мадам он стал довольно диким. Потому что Текумсе напомнил ему о трагедии, о смерти его племянницы Гели Раубаль, за которую он, как полагают, несет ответственность. Но вы должны говорить ему только дружеские и приятные вещи и напомнить ему, что весь мир находится у его ног. Духи никогда не могут сказать слишком много в его честь, весь мир духов, как немецкий, так и чужой, звенит от славы этого великого человека, который строит Европу в соответствии с его видением.

"Я хочу сказать ему, чтобы он не воевал!" – воскликнула женщина.

– Мы придем к этому. Но сначала вы должны понять подноготную его характера. Избалованный любимец молодой матери, вышедшей замуж за унылого и властного старика. Этот мелкий чиновник таможни пытался управлять своим домом в стиле сержанта-инструктора по строевой подготовке. Маленький Ади Гитлер, чей отец изменил свое имя с Шикльгрубера, ненавидел старика и имел жалкое несчастливое детство. Он хотел стать художником, но не получил никакого поощрения и ни образования. После смерти своей матери он стал заброшенным ребёнком в Вене, ночевал в общественном приюте для бездомных и зарабатывал несколько пфеннигов, рисуя слабые пейзажи на открытках.

"Началась война", – продолжал рассказчик, – "и он, кажется, был хорошим солдатом, но война оказалась сокрушительной для его возбудимого темперамента. Он искренне верит в свою собственную легенду, что Германская армия никогда не была побеждена. Она была предана мерзкими красными дома. Он приехал в Мюнхен, обездоленный и неустроенный, и стал полицейским агентом, шпионя за рабочими в этом городе. Об этом периоде в его жизни вы ничего рассказывать не будете. Но вы должны понимать условия, с которыми он столкнулся в Мюнхене. Там происходило одновременно полдюжины гражданских войн, и было такое политическое замешательство, которое историки никогда не смогли объяснить. Идеи, которые доминировали в сознании Ади, были патриотизм, который называл себя национализмом и антисемитизмом, поскольку многие из красных лидеров были евреями. В Мюнхене лидером коммунистов, захвативших власть, был Курт Эйснер. Еврейский профессор идеалист, который носил длинную неопрятную седую бороду, длинное пальто и большую черную шляпу, что делало его вид гротеском. Месть этим большевикам и всем врагам Германии внутри и снаружи стала одной из идей Ади и останется ею в тот день, когда он умрет".

– Мне не хочется встречаться с таким человеком, мистер Бэдд.

– Вам не нужно волноваться, вам нужно только помнить, что глубоко внутри он все еще испуганный, одинокий, недовольный ребенок. Сейчас он сталкивается с кульминацией своей жизни. Он должен сделать выбор между двумя дорогами, одна из которых приведет его к вечной славе, а другая в бездну гибели и краха. Он не может сделать выбор, и он отдал бы всё на свете, чтобы какой-нибудь старый тевтонский бог сошел с Валгаллы по радуге и сказал, что ему делать. Исключая это, он предпочел бы дух мрачного старого Гинденбурга или, еще лучше, Бисмарка, основателя первого немецкого рейха. Боюсь, что вам лучше не пытаться с ними. Но я расскажу вам об одном из самых ранних мюнхенских товарищей Гитлера, о котором я узнал, и не от самого Гитлера и не от Гесса.

X

Аудитория из одного человека хотела знать, как удалось Ланни получить всю эту информацию. И он рассказал ей о поездке, которую он совершил всего год назад, отправившись на плоту по реке Изар, которая протекает через Мюнхен. Хозяином был Адольф Вагнер, одноногий политический босс Баварии и известный как "голос фюрера", потому что он мог очень хорошо подражать Адольфу Гитлеру, что иногда замещал своего хозяина на радио. В этой поездке были несколько старых партийцев из Мюнхена, и им больше всего нравилось рассказывать американскому гостю о славных старинных днях и той роли, какую они играли в них. "Они говорили о тех, кто умер", – сказал Ланни, – "и в ваших сеансах их дух может упомянуть живых и отправить им приветствия. Я могу дать вам несколько имен в обоих мирах, но будьте очень осторожны, чтобы не перепутать их!"

Рассказчик продолжил рассказывать о так называемом обществе Туле. Туле был легендарным местом, из которого, предполагалось, немецкая раса пришла на крайний север. В Мюнхене в 1919 году несколько националистов и ярых антисемитов, переживших ужасы войны, у которых были культурные устремления, собрались вместе и назвали себя этим именем. Гесс был одним из них, а другой был человеком, которого Ланни хотел использовать для Лорел Крестон. Это был пожилой мюнхенский актер по имени Дитрих Эккарт.

– Он был пьяницей и наркоманом и побывал в сумасшедшем доме. Но он был также поэтом и пламенным оратором, а связному из траншей, он казался одновременно изысканный и вдохновленным. Его статуя с венками украшает Коричневый дом в Мюнхене. Большой, великодушный арийский бог с огромной круглой головой, выпуклым лбом и удивительно маленькими глазами. На нем были очки в оправе из панциря черепахи для чтения, и когда он смотрел на кого-нибудь, он поднимал их на лоб. Он говорил густым грохочущим басом. Это важно для дяди Цицерона, и неотразимо подействовало бы на Гитлера. Фюреру пришлось произвести переоценку многих своих старых товарищей, но в Эккарте он не мог разочароваться, поскольку тот умер сразу после Пивного путча в конце 1923 года. Это было до суда над Ади и помещения его в тюрьму, и старый герой может рассказать Цицерону, как он присутствовал духом на суде и в крепости.

– Может ли Гитлер следовать политическим советам от такой фигуры?

"Я вижу, что вы намерены давать ему советы", – сказал Ланни с улыбкой. – "Он думал бы о нем как о пророке и провидце, и его дух мог утверждать, что он общался с другими великими, и сообщить ему о том, что они говорили. Но вы должны помнить, что Гитлер причислил меня к 'умиротворителям', и если вы слишком много будете говорить, чтобы не вступать в войну, он может стать подозрительным. Сначала надо бы подумать, как вытащить себя из затруднительного положения".

"Я буду руководствоваться обстоятельствами", – ответила леди, у которой были собственные задумки.

XI

Незадолго до заката они были уже недалеко от города Ульма, который находится в верховьях реки Дунай, и где имеется огромный собор, а также галерея искусств. Но они даже не собирались их осматривать.

Ланни сказал: "Я считаю, вы можете выполнить этот трюк", и она ответила: "Я готова попробовать". Он сказал: "Хорошо, я позвоню в Бергхоф, и вы можете начать сегодня вечером".

– Мы не будем слишком поздно?

– Фюрер плохо спит, и бодрствует хорошо за полночь. Назначение на полночь для него не будет чем-то необычным. Вам лучше забраться на заднее сиденье, лечь и притвориться спящей. И самой себе повторить уроки.

Он въехал в город и припарковался недалеко от гостиницы, где он мог найти телефонную будку. У него были номера телефонов в пристанище фюрера, и через пару минут он услышал глубокий голос заместителя. – "Это ты, Ланни? "

"Привет, Руди! " – воскликнул собеседник. – "У меня есть находка для тебя, медиум, настоящий, лучший из всех, я считаю".

"Здорово!" – воскликнул другой. – "Где ты?"

– Я нахожусь в Ульме, на автомобиле. Это молодая леди, с которой я познакомился на Ривьере, и я ее похитил, потому что я думал, что ты и твой друг хотели бы воспользоваться ее услугами в этот критический момент. Она предсказала будущее моей матери и полдюжине ее друзей, и мы никогда не видели ничего подобного. Я объяснил ей, что дело должно быть конфиденциальным.

– Как скоро ты сможешь приехать?

– Я могу добраться от двадцати двух до двадцати трех часов, и ты можешь сегодня устроить сеанс, если хочешь.

– Великолепно, я буду ждать тебя.

– Позвольте мне объяснить, Руди. Эта мисс Эльвирита Джонс деликатный человек и слегка расстроена. Её работа зависит от ее душевного состояния, и она не хочет встречаться с толпой людей. Позволь мне предложить встретить нас на воротах и увести ее через боковую дверь прямо в ее комнату, где она может отдохнуть и освежиться. Между тем, я войду через главный вход, и никто не должен знать, что со мной есть дама.

"Будет сделано!" – сказал заместитель.

– Вы уверены, что мы никого не потревожим?

– Напротив, у нас готовы места, которые у вас были раньше. Приезжай!

XII

Жребий брошен, и Ланни двинулся прямо в Мюнхен. Уже стемнело, когда он туда добрался, но ему не надо было волноваться. Он уже был выше гестапо. Если какой-нибудь офицер остановит его, он скажет: "У меня назначена встреча с рейхсминистром Гессом в Бергхофе". Если человек не поверит ему, он скажет: "Пойдемте со мной по ближайшему телефону и позвоним самому герру Гессу". Кому хочется приключений на свою голову!

Своей спутнице: "Теперь, повторите свои уроки. Позвольте мне услышать, что дядя Цицерон должен сказать о бароне фон Зинцоллерне и профессоре Хайнцельмане". А потом о Дитрихе Эккарте. Он исправил одну или две ошибки. Увидев, что она нервничает, он сказал ей: "Помните, что вам не обязательно быть величайшим медиумом в мире. Будет хорошо, если вы оправдаете мои надежды на вас, но если вы потерпите неудачу, это не будет преступлением. Я считаю, что девять десятых сеансов, которые я посещал, были неудачными. На это существует сотни причин. Вы находитесь в незнакомой обстановке и слишком обеспокоенны, погода не правильная, у вас болит голова или просто у духов нет настроения, и вам не нужно знать, почему".

"Вы добры ко мне", – сказала женщина.

– Я напоминаю вам, что наша цель достать вам разрешение на выезд, и если вы потерпите неудачу, они будут стараться расстаться с вами быстрее. Так что успокойтесь и вспомните, какие есть способы скрыть ваши промахи. Вы неправильно поняли то, что сказал старый негр, или он неправильно понял, что немец пытался сказать по-английски. Если вы поймёте, что представили дух человека, который все еще жив, то скажете, что это его прадед, у которого такое же имя. Чтобы проверить это, потребуется некоторое время. Не позволяйте поймать себя на слове, дядя Цицерон может знать только то, что говорит ему дух, а дух может онеметь, он может рассердиться или заплакать, или капризничать, или может просто сойти с ума.

Учитель прослушал, как его ученица рассказала подробности жизни в крепости Ландсберг-ам-Лех, где Гитлер продиктовал Гессу первый том Майн Кампф. Это была сцена, способная произвести самое большое впечатление и убедить заместителя. Они выдумали мнимого охранника по имени Фриц. В тюрьме должен был быть кто-то. Он сказал: "Ты не помнишь меня, но я был там, я видел всё". Он плохо изъяснялся на английском и позвал другого духа, чтобы перевести его. Он заметил: "Я время от времени входил в комнату в крепости и находил, что люди там меня видели, и это пугало их". Ланни усмехнулся: "Мы можем начать писать рассказ о призраках в старом замке!"

XIII

Они прибыли в город Мюнхен после наступления темноты и проехали через него с достаточной скоростью, подчиняясь всем светофорам. Никто не обращал на них внимания, и когда они снова были за городом, Ланни счел это безопасным остановиться и позволить своему подруге снова занять место рядом с ним. Он тихо включил радио, и они слушали комментатора в Мюнхене, объяснявшего значение предлагаемого соглашения о дружбе с Советским Союзом. Декадентские французы и вероломные англичане стремились заманить Россию обещаниями, которые они не могли выполнить и не собирались выполнять. Фюрер, который всегда держит свое слово, их опередил. Французы и британцы хотели вовлечь Россию в войну с Германией. Но фюрер, который хочет только мира, сорвал эти коварные планы, и теперь уже не возможно, чтобы упрямые поляки сопротивлялись его требованию вернуть германскую территорию в Рейх.

"Понимаете, они готовят публику к войне", – заметил Ланни.

"О, Боже, о, Боже! " – воскликнула женщина. – "Позвольте мне уехать, прежде чем начнётся война!"

– Мне сказали, что она начнётся через три дня. Но фюрер часто меняет свои решения, и он может сделать это снова, особенно если бы Старый господин, как он называл Гинденбурга, ему это посоветовал бы.

"Радио Мюнхен", – сказал голос. И Ланни размышлял о том, как имя когда-то доброго и весёлого города прилипло на все времена и на всех языках к трусливой дипломатии и предательству. Будет ли он, агент президента, делать еще один "Мюнхен", если он возьмет Лорел Крестон в Бергхоф и поможет ей расстроить планы фюрера? Нет, сказал он себе. "Мюнхен" состоялся из-за расстройства планов Чемберлена и Даладье. Не будет никакого вреда, если заставить сумасшедшего отказаться от своего преступления.

Смена станции, и появился диктор из Цюриха, размышлявший о дате вылета немецкой делегации в Москву. "Значит, она еще не вылетела!" – воскликнул Ланни. "Мы можем успеть!" – он сказал это легко, потому что это была его роль. Женщина, столкнувшись со второй мировой войной, может содрогнуться и плакать. Но любитель искусства из башни слоновой кости остался там и отказался беспокоиться на какое-то время. Конечно, чтобы вытащить леди от неприятностей.

А эта леди спросила: "Меня смущает вопрос, мистер Бэдд. Что наши хозяева подумают о моем путешествии по Германии наедине с таким очаровательным персонажем?"

"Я боюсь", – ответил он, – "что мисс Эльвирита Джонс может быть скомпрометирована, но будем надеяться, что мисс Лорел Крестон сумеет убежать".

XIV

Дорога начала подниматься, и теперь они увидели огни деревни Берхтесгаден, когда-то прибежище дикой ведьмы Берхты. Кругом бежали ручьи, образуя небольшие озера. Было много лагерных стоянок, которые они в этот раз не посетили. Дорога шла серпантином, и огни машины метались по склонам, покрытым темными вечнозелеными деревьями. Яркие воспоминания возникли в голове сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. В такую же ночь четыре года назад он ехал по этой дороге с двумя женщинами в своей машине, а не с одной. Рядом с ним сидела Ирма Барнс, его жена, и на заднем сиденье Труди Шульц, его будущая жена, хотя в то время он понятия об этом не имел. Он вывозил контрабандой Труди из Германии, и теперь он занимался контрабандным вывозом другой. И опять с помощью визита к фюреру. Конечно, он никогда не планировал повторения этого опасного предприятия!

Он обратил внимание своей пассажирки на вращающийся свет прожектора на горе, освещающего окрестности. "Это наша цель", – сказал он. – "Хорошо охраняемая крепость, вы увидите".

Деревня Берхтесгаден была полна туристов в это время года. Там была прекрасная гостиница, где останавливались посетители Бергхофа. Те, кто не был достаточно важен, чтобы быть принятым фюрером. Альпинисты шли с посохами и канатами. Другие, менее амбициозные, сидели на скалистых утёсах и смотрели в бинокли. Если иногда они поворачивали эти бинокли в направлении пристанища фюрера, это еще не было нарушением, но вскоре могло стать таковым.

Вперед и вверх к въезду на частную дорогу к Бергхофу. Здесь был шлагбаум с сине-белыми полосами и вооруженные люди СС в черно серебряной форме личной охраны фюрера. Когда машина остановилась, один из них направил фонарь в лицо Ланни. Ланни вытянул правую руку и сказал: "Heil Hitler!" И нацисты вернули приветствие. Гость назвал свое имя и имя своей спутницы. У охраны были их имена, и все, что они делали, это высветили фонарями машину и убедились, что других пассажиров нет. Затем: "Alles in Ordnung, Herr Budd!' Шлагбаум поднялся, и они поехали дальше.

Дорога шла вдоль Оберзальцберга, недалеко от старой австрийской границы, теперь этой границы уже нет. "Замечательная работа по строительству дорог", – прокомментировал Ланни. – "Это работа инженера фюрера, генерала Тодта". На пути были часовые, но никто не останавливал их, пока они не подъехали к дому. Здесь был еще один шлагбаум, и формальности были повторены. Когда они достигли широкой дороги перед домом, они заметили часового с винтовкой большой мощности, двигающейся вверх и вниз. Также пулемет на треноге, рядом с ним двух эсэсовцев. К ним подошел человек, одетый в старую форму штурмовика, такую же, какую носил Гесс. Это был одним из секретарей заместителя и хорошо знал посетителя. Они обменялись своими Хайлями, и Ланни представил "Мисс Джонс". Никто никогда не входил в дом фюрера без строгой проверки и идентификации.

Секретарь указал на дверь, к которой Ланни должен был подъехать. То, что когда-то было скромным горным шале, теперь образовывало ряд домов. Ланни объяснил стеснённые обстоятельства мисс Джонс, багаж которой был утрачен. Он осторожно добавил, что они только что обнаружили кражу, и понятия не имели, где это произошло. Они, конечно же, не хотели, чтобы эффективная полиция была уведомлена и отправлена на поиски! "Экономка выполнит все желания мисс Джонс", – пообещал секретарь. И новоявленный спиритуалистический медиум тихо вышла из машины и исчезла в логове людоеда.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.

Закоренелый обманщик

50

I

ОСНОВНОЙ ВЕСТИБЮЛЬ Бергхофа, большой и квадратный, был обшит панелями из темного дерева. На его потолке пересекающиеся балки образовывали квадраты. Пол в дальнем конце был приподнят, а у большого камина стояли кресла. Освещение шло с потолка от люстр с лампочками, и на стенах весело много картин. Среди них были картины Дефреггера, купленные Ланни Бэддом.

В этот раз искусствовед при входе увидел там больше людей, чем раньше. На самом деле, вестибюль выглядел как фойе отеля. Все были мужчинами, большинство в форме. В разных местах он замечал знакомые лица, но многие ему были незнакомы, и он представил себе, как они смотрят на него без радушия в глазах. Во время опасности люди собираются вместе и образуют группы. "Кто этот иностранец", – спрашивают они, – "и что он делает среди нас?" Очевидно, он должен был здесь провести ночь, потому что слуга следовал за ним c двумя сумками.

В компании был молодой врач из персонала фюрера, и он вышел и поздоровался с посетителем. Вскоре пришел секретарь, который сообщил, что мисс Джонс устроена, и что рейхсминистр Гесс находится на совещании с фюрером. Он скоро спустится в вестибюль. Ланни уселся и прислушался к разговору врача и двух адъютантов фюрера, которые обсуждали будущие приказы по нормированию продуктов питания во всём рейхе, которые вскоре будут обнародованы, и сможет ли благоденствовать Herrenvolk всего при семисот граммов мяса в неделю, то есть при ста граммах в день.

Гесс подошел и пожал руку своему гостю. Его хватка была твердой, а кожа руки была покрыта черными волосами. Его манера была особенно сердечной, как бы говоря собравшимся чиновникам и персоналу: "У этого сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт все в порядке". Затем он отвел Ланни в свою комнату и закрыл дверь. – "Теперь расскажи мне об этом медиуме".

– Она из Нью-Йорка, ответил Ланни, и была на Ривьере, я слышал отзывы о ее возможностях, и после того, как я попробовал ее, я решил, что ты должен ее немедленно увидеть. Я не буду рассказывать, что она делала, сам увидишь. Но она была утомлена путешествием. Она изысканная женщина, и к ней надо относиться с почтением.

– Она знает, что это за место?

– В противном случае я не смог бы убедить ее. Кроме того, я должен был сказать ей, что ты будешь первым клиентом, но она очень мало о тебе знает. Только то, что можно прочитать в газетах в Америке. Её контроль старый негр, бывший раб, которого она знала, когда была ребенком. Ты знаешь, как это делается, ты должен притворяться, что веришь в него, и быть вежливым и вызвать его на разговор, а затем спокойно подождать, пока он не уйдет, и медиум не выйдет из транса. Сеанс может проходить в не полной темноте.

– Хорошо, пусть сообщит, когда будет готова. Фюрер хочет увидеть тебя тем временем. Ты понимаешь, что он устал и нервничает. Он целый день проводит совещания. Миссия в Москву вылетает утром, и он просто давал свои окончательные указания по телефону. Кроме того, мы только получили сообщение, что у сэра Невиля Гендерсона есть письмо от Чемберлена, которое он хочет доставить лично фюреру. Он прилетит сюда завтра утром.

"Я могу представить какая сейчас напряженность", – сказал симпатичный гость.

– Повторится та же старая история. Англичане не будут признавать наше право вести дела с Польшей по-нашему. Но фюрер настроен решительно, и мы так будем иметь дело с ними. Если бы я был на твоём месте, я бы не стал отговаривать его, Ланни.

– Ни боже мой! Да, я и не хочу, и, во всяком случае, это не роль искусствоведа.

II

Заместитель сопроводил гостя в эту незабываемую гостиную на втором этаже, в которой было самое большое в мире окно, из которого открывался один из самых широких в мире видов. Но не в час ночи. Тяжелые бархатные занавески были задёрнуты, и человек, выглядевший обычным, для которого было построено это окно, не думал о своих любимых лесах и горах с их легендами о ведьмах, гномах и великанах, об их Feuerzauber, Waldweben и Walkürenritt^51. Нет, он думал о людях, как внутри, так и за пределами Германии. Об их порочном стремлении иметь своё собственноё мнение вместо того, чтобы следовать интуиции вдохновленного и предопределенного мирового лидера.

Он вскочил со стула, чтобы поприветствовать своего гостя, и энергично пожал мне руку, более чем было нормально. – "Willkommen, Herr Budd, Ihr Besuch freut mich.''52. Он был одет в обычный деловой костюм. С его смешными маленькими темными усами и носом луковкой он, безусловно, мало походил на лидера, но никто из тех, кто был здесь, не мог играть эту роль более приемлемо.

Гессу он сказал: "Давай, Руди, посмотри женщину, и расскажешь нам об этом". Когда заместитель вышел из комнаты, он заметил Ланни: "Обычно мне интересны эти вещи, но в такое время я не могу остановиться на экспериментах, я должен следить за своим собственным внутренним светом. Когда я доверял ему, я никогда не попадал впросак. Только когда я позволял другим спорить со мной и вызывать у меня сомнения и страхи".

Лицо Ади всегда было тестообразным, с тех пор как Ланни Бэдд впервые его увидел. Теперь оно стало довольно серым, и на нём отражалась глубокая усталость. Он усадил гостя на стул, но вместо того, чтобы сесть, он начал шагать по комнате, щелкать пальцами и быстро говорить, выливая свое раздражение военными, которые то и дело говорили "если" и "но" и другие определяющие слова. Затем он подошел и сел перед Ланни, все еще разговаривая, чтобы убедить себя. Время от времени он хлопал по бедрам, чтобы подчеркнуть свои слова. Еще один из его любимых трюков.

Ему нужно было решить только один вопрос. Будут ли воевать Великобритания и Франция? Это вопрос на миллион долларов, а может на миллиард долларов. Для его оценки необходимы астрономические цифры. У фюрера был ответ, и он проверил его в шести разных случаях. Когда он переместил свои войска в Рейнскую область. Когда он увеличил численность рейхсвера свыше ста тысяч, разрешенных Версальским Диктатом. Когда он возобновил призыв на военную службу в Германии. Когда он захватил Австрию. Когда занял Судетскую область. Когда он захватил Прагу. Каждый раз, когда Британия и Франция угрожали ему войной, и каждый раз, когда его генералы и дипломатический персонал говорили, что Британия и Франция будут воевать. Но они этого не сделали. И теперь, ещё только один раз, Данциг и Коридор. Или, может быть, два раза. Поскольку он только что объявил, что ему нужны Позен (ныне Познань) и потерянные части Силезии. И, возможно, будет третий раз, если эти безумные поляки откажутся правильно себя вести, и ему придется взять Варшаву, чтобы привести их в порядок.

III

Правителя прерывать не разрешается, пока он хочет поговорить. И Ланни следовал этим правилам. Но, наконец, фюрер встал перед ним и спросил: "Что вы хотите мне рассказать, герр Бэдд? Что они будут делать?"

"Mein Führer", – сказал Ланни с энтузиазмом, – "не верьте, что любой живущий на Земле человек может ответить на этот вопрос, и я бы сказал, будьте осторожны с тем человеком, который утверждает, что у него есть ответ на него. Ни Британия, ни Франция не являются едиными нациями, только сборищем группировок воюющих друг с другом. Решение будет принято в последние несколько часов и только перед лицом последних событий. Я могу рассказать вам, что говорили некоторые из лидеров фракций--"

– Скажите мне, что действительно на уме у Чемберлена!

– Я поговорил с одним из его близких друзей пару недель назад. Он пожертвует своей правой рукой, чтобы избежать войны с Германией.

– Тогда почему он объявил призыв в Британии?

– Я не думаю, что он сделал бы это по своему выбору. Он возглавляет парию, и давление на него становится больше, чем он может сопротивляться. Если вы делаете шаг, он вынужден делать встречный.

– У Германии нет никаких целей против Великобритании, но Британия продолжает политику окружения Германии. Какой еще может быть смысл союза с полуцивилизованным государством, таким как Польша? Они говорят о мире, но все их действия - война. Я решил, что никто не заставит меня больше тратить время на споры о польских таможенниках в Данциге!

"Dann, mein Führer", – сказал сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт с одной из своих весёлых улыбок, – "в таком случае я пойду и куплю то поместье в том, что они называют своим Коридором".

Ади улыбнулся в ответ, но только на секунду. Его обуяла иррациональность, и сейчас страшные четверо всадников схватили его и галопом понеслись с ним. – "Подождите, пока вы не увидите, что произойдет в ближайшие несколько дней. Вы можете обнаружить, что жалкие поляки могли заставить меня сжечь этот дом и опустошить весь этот район". Затем, как крик боли: "Кто-нибудь воображает, что я хочу войны? Мне нравится война, я строитель, я хотел быть архитектором, и я заверяю вас, что высшей формой наслаждения для меня является проектирование больших зданий и их возведение. До сих пор я никогда не разрушал зданий, только для целей очистки территории. Если когда-либо я был вынужден это сделать, мое сердце болело за каждый камень".

Ланни подумал: "Мадрид-Герника-Барселона-Валенсия!" Но он держал эти названия запертыми в своей голове и был рад, что Ади не обладал даром "этой старой телепатии"!

– Но поскольку они навязывают мне войну, потому что они полны решимости получить ее. Что я могу сделать? Я сказал Гендерсону несколько дней назад: 'Если мне придется вступить в войну, я предпочту это сделать, когда мне будет пятьдесят, чем когда мне будет пятьдесят пять или шестьдесят'. Кстати, объясните мне этого благочестивого и правильного олуха, если это можно сделать.

Ланни сказал: "Я случайно встречался с ним и не претендую на то, чтобы хорошо его знать, но я знаю его тип. Англичанина из высшего общества учат, что его предназначение управлять, ему внушают эту идею с того времени, когда он способен понимать слова, и, как правило, в его сознании никогда не возникает никакой другой идеи. Его учат, что он должен управлять хорошо и честно. И всякий раз, когда его интересы требуют, чтобы он делал что-то определенное, он не должен искать моральные причины для этого действия. Другие люди могут быть не удовлетворены этими причинами, и именно это породило мысль о том, что англичане лицемерны".

Это заставило фюрера немцев вспомнить, как Клайв и Гастингс захватили Индию. Они нашли для этого моральные причины. И несмотря на то, что остальная часть мира не была удовлетворена, Индия была захвачена. Очевидно, Ади нашел время для чтения истории. Или, возможно, кто-то снабдил его данными до прибытия британского посла утром!

Фюрер хотел узнать о целой группе англичан. Например, лорд Бивербрук. Он был таким горячим другом Германии, а теперь он, казалось, становится индифферентным. Ланни рассказал, что он сказал на Ривьере. А потом Лотиан. Он тоже, казалось, ослабел в своих симпатиях. Ланни объяснил, что этот благородный лорд был последователем движения "Сайентистская церковь", поэтому его образ пацифизма отличался от нацистского. А потом французы. Кто из них заставил выгнать Абеца? Что французы не понимали, что это был фактически актом войны? Что заставило это сделать Даладье, и что еще важнее, какую роль сыграла мадам де Круссоль? И Рейно и его благородная леди, мадам де Партес, эти проклятые аристократические шлюхи, которые слишком много говорят о политике, и это был один из признаков распада Франции. Ланни без труда с этим согласился.

IV

Все это время там были два Ланни Бэдда. Один вежливый лектор по международным интригам, а другой дрожащий бедняга, думающий: "Сеанс длится долго, и что это значит?" Он воображал входящих Рудольфа Гесса, или, может быть, Генриха Гиммлера, которые могли бы сказать: "Мы узнали, что эта женщина, которую привел в ваш дом герр Бэдд, является известной антинацистской преступницей!" Или, может быть, не совсем так плохо, но достаточно плохо: "Эта женщина отъявленная мошенница, чьи духи не знают, что Адольф Вагнер и Карл Хаусхофер живые!" Действительно, этого было достаточно, чтобы создать случай шизофрении и расщепить личность словно топором.

Но нет, всё было хорошо спланировано, и сюрпризы были другого рода. Заместитель фюрера вошел, быстро шагая, но не забывая о своих манерах, дожидаясь, пока его великий учитель задаст вопрос: "Also, was gibt's?" Ади обратился к своему бывшему секретарю по-братски, и Руди был единственным человеком, которого когда-либо слышал Ланни, обращавшийся к фюреру фамильярно на ты.

"Merkwürdig!" – воскликнул другой. – "Герр Бэдд прав, у этой женщины действительно есть дар".

– Ну, расскажи нам об этом.

Руди начал, говоря по-немецки для фюрера. – "Пришел дух, который назвал себя Фрицем, он сказал, что он был одним из охранников в Ландсберге. Он думал, что я его не запомню, но, по сути, до того, как он закончил, я начал вспоминать его. Ланни, ты уверен, что никогда не рассказывал мисс Джонс о Ландсберге?"

"Я был очень осторожным", – ответил Ланни. – "Я хотел, чтобы это было настоящим испытанием, как для меня, так и для вас".

– Было очень любопытно. Контроль - старый негр, бывший раб из Виргинии, которого звали дядя Цицерон. Они называли рабов такими именами, я полагаю, из-за озорства. Он не знал ни одного слова по-немецки, а Фриц пытался говорить с ним по-английски, из этого ничего не вышло. Затем Фриц привёл другого духа, который переводил для него, поэтому все проходило довольно медленно. Человек описал комнату, в которой мы работали, и стол, за которым я сидел, и как фюрер вел себя и как я вел себя. Это было действительно поразительно. Некоторые детали не были такими, какие можно было бы ожидать. Я знаю, что когда меня приговорили к крепости, я думал, что меня поместят в камеру. И я, конечно же, не ожидал такой яркой солнечной комнаты с хорошей постелью в ней. Фриц сказал, что он приносил нам еду несколько раз, когда обычные надзиратели были в отъезде. Он рассказал, что он приносил, и то, что вы сказали, и что я сказал. Это было очень странно, услышав это из уст женщины, которая приехала из Нью-Йорка. Женщина, кстати, прелестно выглядит. Что она из себя представляет?

Это к Ланни. Но фюрер приказал: "Рассказывай о духе. Что еще?"

– Одна очень любопытная вещь. Он сказал, что несколько раз возвращался в эти коридоры, но его видели. И это испугало людей, так что, возможно, было бы лучше, если бы он больше не приходил. Я сказал ему прийти. У меня на страже были люди, и если бы его видели, то это было бы сразу сообщено мне.

– Он упомянул других людей?

– Он сказал, что знает Эберхардта и Рейнаха, но они не появлялись. Я попросил его привести других немцев, чтобы поговорить со мной, и он сказал, что там был достойный старый джентльмен, которого он описал подробно. Это был барон фон Зинцоллерн, и он говорил с контролем. Его английский был лучше, и я мог заметить разницу даже через голос старого негра. Знали ли вы Зинцоллерна в Мюнхене?

"Возможно, я случайно встречал его", – ответил фюрер. – "Он не интересовался политикой и скупился на свои деньги, или, возможно, у него не было столько, сколько он хотел, чтобы люди думали".

– Он говорил убедительно, и я расспросил его о некоторых из наших друзей. Я назвал профессора Хайнцельмана, и это была удачная мысль, он сказал, что видел часто Хайнцельмана и попытался привести его, а затем он это сделал. Поверьте, это была самая убедительная вещь, которую я когда-либо испытывал в сеансе. Дядя Цицерон очень жизненно описал Хайнцельмана, и эти двое стариков продолжили разговор. Они были друзьями в Мюнхене, и они говорили об ужине в дворце Зинцоллерна. Я никогда не был там, но я встречал его, я думаю, на открытии Дома художника, и я очень хорошо его помню. Они спорили о Хаусхофере и его идеях, и ничто не могло быть более реалистичным.

"Мне было бы интересно", – сказал фюрер, нетерпеливо, - "если бы профессор имел что сказать о нынешнем состоянии Европы".

"Он это сделал", – ответил Гесс. – "Я сказал негру: 'Скажи ему, что здесь Рудольф Гесс, и есть ли у него для меня какие-нибудь советы?' Ответ состоял в том, что Хайнцельманн внимательно следил за событиями и что лучше сделать шаг вперед и остаться там, чем сделать длинный шаг вперед, а затем отступить на два назад".

"Больше тех проклятых миротворцев, diese verdammten Friedensprediger!" – проворчал фюрер.

– Я сказал: 'Спроси его, будут ли воевать Великобритания и Франция'. Ответ был: 'Они будут воевать много раз'. Это было не очень удовлетворительно и звучало совсем не так, как Хайнцельманн, который был всегда прямым и даже резким. Я попросил что-то более определенное, но старая зануда Зинцоллерн, влез и спросил, помнит ли он его картины. Они разговаривали некоторое время, и я не прерывал их, потому что нельзя пытаться заставлять духов. Это их раздражает и портит сеанс. Эти два голоса исчезли, и это действие закончилось.

"Вряд ли это стоило потраченного времени", – был приговор фюрера.

V

Однако было еще кое-что, и Гесс заверил их, что это стоит услышать. Было долгое ожидание, и он услышал, как молодая женщина тяжело задышала, и он подумал, что она выходит из транса. – "Но потом появился новый голос, похожий на мужской, но не на голос старого негра. Он сказал на английском: 'Кто ты?' и повторил вопрос. Я сказал: 'Я Рудольф Гесс', и голос сказал: 'Нацист? ' Я ответил: 'Да, и кто ты? ' Ответ был: 'Я сэр Бэзиль Захаров'. Я сказал: 'Производитель вооружений?' И он ответил: 'Он самый' ".

"Scheissdreck!" – воскликнул фюрер. – "Что хотел этот старый Mischling?"

– Я тоже захотел это узнать и сказал: 'Вы не относитесь к нашим большим друзьям'. Он ответил: 'Больше, чем вы думаете. Вы были бы удивлены, если бы знали все, что я сделал для вас'. И он продолжал рассказывать мне, что он был за мир. Я не спорил с ним, потому что я боялся, что сеанс может прерваться. Ты его хорошо знал, не так ли, Ланни?

– Я сомневаюсь, что его кто-то когда-либо знал очень хорошо, он был самым скрытным человеком. Я видел за двадцать три года, что я его знал, как он приоткрылся только дважды.

– Скажи, ты говорил мисс Джонс о нём?

– Я упоминал его раз или два, в связи с миром духов. Я рассказал, как он явился на мой сеанс и навёл на себя неприятности. Он что-нибудь говорил о своей мертвой жене, о герцогине?

– Он не упомянул о ней, он был занят своей защитой.

– Это стало одной из его вредных привычек, с тех пор как он перешел в мир духов. В своей жизни он, должно быть, думал о том, что мир ненавидел и боялся его, но он ничего не делал, чтобы это исправить. Теперь, когда уже поздно, он, кажется, хочет, чтобы его любили.

– Он сказал, что он всегда предоставлял народам средства защиты, никогда нападения. Я хотел ему сказать: 'Милые учтивые маленькие танки!' но, конечно, я этого не сделал. Он сказал: 'Я верил в баланс сил в Европе, и что его можно было бы сохранить с помощью открытого рынка оружия. Я продавал оружие всякому, кто предложит за него настоящую цену, для меня это было делом чести'. "Я помню эти слова", – добавил заместитель. – "Я хотел рассмеяться вслух".

"Я слышал сто раз, как он это говорил", – заметил Ланни. – "Мой отец говорил то же самое, когда был европейским представителем Оружейных заводов Бэдд. Он взял эту фразу у Бернарда Шоу 'Правила истинного оружейника' ". Сам себе Ланни думал: "Что, черт побери, Лорел Крестон нашла в Захарове?" Он решил, что, должно быть, она чего-то боится и пытается отвлечь разговор.

"Это была удивительно реалистичная вещь", – продолжил Гесс. – "Вы не подумали бы, что в голосе тонкой хрупкой женщины, может звучать эта старая гиена, стараясь напялить на себя овечью шкуру. Он сказал: 'Вы не представляете, как я старался защитить всю Европу во время мировой войны. Я отверг самолет, это убийственное и ужасное оружие, разрушающее города, которые я люблю, и я сделал все, что в моих силах, чтобы спасти их. Благодаря мне было принято соглашение не бомбить бассейн Брие и крупные заводы там. И подумайте, что это означало бы для вас, если бы промышленная мощь Америки была направлена на создание бомбардировщиков! Они потратили больше, чем миллиард долларов на эту цель, но им не удалось, чтобы хоть один военный самолет принял участие в войне. Вы думаете, что это было случайностью?'

– Я ответил, что всегда полагал, что это американский графт, как они называют массовое воровство, но старый негодяй сказал: 'Что бы вы сказали, если бы я сказал вам, что у меня были агенты по всей стране, и что я контролировал людей, которые получили эти контракты, и не смогли их выполнить?' Вы когда-нибудь слышали что-то подобное, Ланни?

– Я слышал намеки на это, но сэр Бэзиль никогда не ничего мне об этом не говорил, я спрошу об этом моего отца.

"Все это древняя история", – прорычал нетерпеливый фюрер. – "У нас есть новая история, которой мы займёмся сейчас".

"Hör’ mal nun", – ответил не смущенный Руди. – "У меня есть ещё кое-что, что вас заинтересует".

VI

И вот что рассказал рассказчик о третьем акте этой драмы. – "Появилась новая фигура, говорящая собственным голосом, который, казалось, усмехался. Он сказал: 'Ты старый мошенник!' Я понял, что на сеансе появился другой персонаж, и после этого начался диалог между этими двумя духами, и это был самый увлекательный контакт с миром духов, который я когда-либо имел в своей жизни. Этот новый персонаж был культурным и спокойным, и умным, как Дьявол, он никогда не повышал голос, и можно было представить, как он сидит с коньяком и сигарами и развлекается над попытками Захарова выставить из себя героя. Он сказал: 'Ты прекрасно знаешь, старый мошенник, что ты не думал о городах. Ты думал об оружейных заводах. Ты был в сговоре с Комите де Форж, а когда эти скряги заботились о чьей-то собственности, кроме своей?' "

– Так это ты, Кан!' – воскликнул другой дух. – И ты говоришь о правде и честности. Сам пытался завоевать моё доверие, а затем предал его!'

– Я никогда не говорил о тебе, пока не понял, что твоя политика разрушает мою страну и подвергает нас новой опасности. Я честно предупредил тебя об этом.

"Итак", – продолжал Гесс, – "я слушал вежливую перебранку между двумя хозяевами старого мира. У вас есть поговорка на английском языке, Ланни о ссоре жуликов".

– Когда у жуликов разлад, хорошо живётся честным людям.

– Ну, на этот раз на меня свалилась масса странной информации.

"Кто такой Кан?" – спросил фюрер.

– Это Отто Герман Кан, нью-йоркский банкир, один из самых крупных.

– Еврей?

– Конечно, он прибыл из Германии. Его фирма Кун, Лёб энд Компани, одно из самых влиятельных международных банковских учреждений, и вот он обменивается нелестными репликами с Захаровым, который, вероятно, был частично евреем. Не так ли, Ланни?

– Я слышал, что об этом говорили, но никогда не был уверен. Захаров родился в Турции от греческих родителей, но я слышал, как он говорил, что принадлежит любой стране, с которой он ведет дела.

"Вы знали этого Отто Кана?" – спросил Гитлер.

– Я встречался с ним два или три раза на светских мероприятиях. Он был человеком самых элегантных манер и с чувством юмора, как ты его описал, Руди. Что он сделал, чтобы привести в ярость Захарова?

"Всё было немного расплывчато", – ответил Гесс. – "Они не говорили со мной или для меня, они говорили так, как будто они забыли, что идёт сеанс. Я понял, что во время мировой войны Кан приехал в Европу по делам с Захаровым, и Захаров откровенно выразил свое отношение к производству самолетов и рассказал об усилиях, которые он предпринимал, чтобы помешать их использованию любой стороной на войне. Позже Кан сообщил об этом правительству Соединенных Штатов, проводящему расследование скандалов с самолетами".

"Мой отец мне много рассказывал об этом", – сказал Ланни. – "Должно быть, была сделка, почему французы никогда не бомбили ваш бассейн Брие, и вы, немцы, никогда не бомбили Ле Крезо и другие заводы по производству вооружений".

"Сталепромышленники и оружейники были связаны друг с другом и зарабатывали деньги с обеих сторон. Естественно, они хотели выйти из войны с неповрежденными заводами". – Это был Гесс. И фюрер мрачно добавил: "На этот раз с ними всё будет по-другому. Если они будут воевать со мной, они поймут, что это всерьез".

VII

Да, мысли фюрера были о следующей войне, будет ли он воевать, и как он будет воевать. Он нисколько не интересовался перепалкой двух пожилых призраков. Еще раз он проявил нетерпение: "Du schwatzt, Rudi"- ты болтаешь.

Но Руди воспользовался привилегией близкого друга. – "Jetzt pass' mal auf und Du wirst staunen. Эти два духа были очень важными персонами, и их секреты представляют интерес. Этот еврейский банкир обвинил оружейного короля в том, что он вложил деньги в производство военных самолетов, а оружейный король этого не отрицал. Все, что он мог сказать, было то, что это было позже, времена изменились, он увидел, что больше нет шансов вывести самолет из войны, и его интерес был в том, чтобы убедиться, что все страны имеют равные шансы - баланс сил. Кан рассмеялся: 'Ты видел, где будут большие деньги, старый плут!' Это разозлило Захарова больше, чем когда-либо. Он сказал: 'Ты вкладывал свои деньги куда угодно, ради собственного удовольствия, независимо от того, что это отразится на обществе. Ты был игроком в мире денег в Нью-Йорке, ты даже вкладывал средства в большевиков'. "

"Herrgott!" - воскликнул Ади.

– Я говорил, что вам будет интересно! Кажется, у Захарова было досье на Кана. Банкир потребовал, чтобы тот сказал, что он имеет в виду, и Захаров ответил. Конечно, я не могу вспомнить слово в слово, но это было что-то вроде этого: 'Ты был любителем искусства, дилетантом, ты верил в свободу выражения, и каждый имел возможность сказать свое слово! Ты поддержал кучу красных в Нью-Йорке, которые называли себя Новыми драматургами ...'

'О, вот что ты имеешь в виду! ' - воскликнул Кан, очень удивленный.

'Это то, что я имею в виду!' – ответил Захаров. – 'Ты думал, что это забавно, ты думал, что это развлечение, но это были наглые издевательства над каждым институтом, на котором основана наша цивилизация, это была убийственная ненависть к твоему классу и имущественным правам всех нас!' Банкир не пытался отрицать это, он просто рассмеялся, и так сеанс подошел к концу. Голоса исчезли, и вскоре женщина проснулась и спросила меня, было ли у меня что-нибудь стоящее.

"Это действительно очень любопытная история", – признался фюрер.

"Sieh doch!" – воскликнул заместитель. – "Если есть что-то, что наши враги считают смешными, то это идея союза международных банкиров и международных большевиков, они никогда не устают насмехаться над вами за это. Здесь у вас есть всё, в чём вы их обвиняли!"

"Совершенно верно", – признался фюрер немцев. Но, похоже, не был так рад, как ожидал его верный слуга. "Запишите это и подтвердите факты", – сказал он. – "Когда-нибудь, возможно, они нам понадобятся, но сейчас мы ничего не будем говорить против большевиков. Нам нужно поспать, потому что утром я должен спорить с этим англичанином".

Ланни пошел в свою комнату и лег, но потребовалось время, прежде чем сон пришел к нему, даже при чтении детских стихов! Он был под громадным напряжением, которого он не предполагал. Сеанс прошёл чудесно, и он не мог найти недостатка в том, что сделала Лорел Крестон. Но что любопытно, почему она сломала сеанс посередине и перешла от нацистов к Захарову! Что-то должно было вызвать ее тревогу, и он попытался угадать, что это могло быть. Конечно, это было ненужно, потому что Гесс был полностью доволен "Фрицем" и другими немецкими духами. Ланни попытался выработать планы на будущее, чтобы передать их своей подруге, чтобы успокоить её и лучше подготовить к будущим столкновениям.

Он рассказывал ей довольно много о Захарове и о его поведении в сеансе. Он упомянул, что бывший король вооружений вложил миллион долларов в Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Но все это дело Отто Кана было совершенно ново для Ланни, и он размышлял об этом, решив, что это может быть то, что она узнала от своего дяди Реверди. Вполне возможно, что владелец Ориоля мог быть клиентом Куна-Лёба, или, действительно, сама Лорел могла встречать Кана в Нью-Йорке. Он играл в Мецената со многими писателями, музыкантами и художниками, чьи работы привлекли его внимание. Он жил в согласии с парижской традицией, с красивой оперной дивой как своей amie и с сыном, который стал дирижером джаз-банда. Ланни будет интересно поспрашивать у Лорел Крестон об этих вещах.

Он заснул на мысли, что он должен предупредить ее, чтобы она не была слишком успешной, иначе они не захотят её отпустить!

VIII

На двери гостевых комнат Бергхофа были вывешены правила. Одно из них заключалось в том, что нельзя курить в общественных помещениях, коридорах или в присутствии фюрера. Другое заключалось в том, что на приём пищи необходимо прибыть в течение двух минут после звонка колокола. Итак, этим утром 23 августа Ланни присоединился к процессии генералов и государственных деятелей, у многих из них были красные глаза, и они зевали, проспав только два-три часа. Они немного поворчали, но утешали друг друга утверждением: "Es ist Krieg". Вскоре после того, как они сели, они узнали о ещё одной победе. Вошел Гесс, призвал к вниманию и закричал: "Achtung, meine Herren!" Затем: "С удовольствием сообщаю вам, что только что в Москве приземлились два самолета Кондор с нашей дипломатической и военной миссией. Heil Hitler!"

Послышался крик, и они вскочили на ноги и вытянули руки перед собой. – "Heil Hitler! Sieg heil! Sieg heil!" В результате этого величайшего дипломатического переворота начался крик, поздравления, ликование. Это был Der Tag, день дней, к которому они готовились, тренировались все дни своей жизни. Это был мастерский удар, который бы парализовал их врагов и освободил генеральный штаб от кошмара немецкой военной мысли войны на два фронта. Ланни Бэдд хайлил изо всех сил, и никто так широко не улыбался, как он. Когда он сказал: "Отличный день для нас", некоторые могли бы подумать: "А тебе что из этого?" Но они не спрашивали. У фюрера, должно быть, была веская причина иметь в такое время здесь иностранца, иначе его здесь не было бы. Никто не спрашивал, что делает фюрер.

После еды Ланни спросил Гесса: "Когда вы ожидаете Гендерсона?" Ответ был, что он должен был покинуть Берлин через час или около того, и должен быть здесь вскоре после полудня. Ланни сказал: "Я не думаю, что у фюрера будет время для мисс Джонс. Если с тобой все в порядке, то я отведу ее на прогулку и покажу ей горы".

У женщины, чьё всё имущество состояло из одного сине-белого платья и заимствованных щётки и гребня, нельзя было ожидать очень оживленного вида по утрам. Но Гесс сказал, что ее миссия была очень интересной, поэтому она спала. И с помощью кофе и тостов с маслом и мармеладом, у них американские вкусы были смешанны с английскими, она была готова ко всему. Ей принесли утреннюю газету из Мюнхена, и в ней она могла прочитать об ожидаемом прибытии британского посла в Бергхоф, и так ей дали знать, что она была в центре великих событий. Кроме того, она могла прочитать о том, что немецкие беженцы убегают из Польши, рассказывая с ужасом о жестоком обращении, и, следовательно, можно быть уверенным, что до войны остаётся не так много дней.

Пришла служанка и сообщила, что герр Бэдд пригласил ее прогуляться. Ей показали путь к двери, в которую она вошла. Ланни был там, сияющий и улыбающийся, и они прогуливались, не привлекая большого внимания. Охранники, которые были повсюду, следили за ними, но на почтительном расстоянии. Они шли по дорожкам, усыпанным коричневыми и скользкими сосновыми иглами, и время от времени останавливались в каком-то месте, где не было деревьев. Оттуда можно было увидеть пейзажи с горами, покрытыми бескрайними зелеными елями, а за ними сверкали белым еще более высокие пики. Ланни указывал на достопримечательности. В долине под ними лежал Зальцбург, прекрасный старый город с горным потоком, мчащимся через него. В старые времена здесь каждое лето проводились музыкальные фестивали. Но теперь Австрия стала Остмаркой, и фестивали закончились. Они были международными, в них участвовали еврейские артисты, которые были личным оскорблением нацистскому людоеду в его горном логове.

IX

Ланни сказал: "Мы можем говорить, но тихо, и только пока мы движемся. Лучше не называть важных имен. Время от времени мы должны останавливаться и громкими голосами восхищаться пейзажем. Прошлой ночью ваша аудитория была удовлетворена".

"Я боялась, что я была слишком хороша", – ответила она.

– Вот почему вы перешли на Захарова?

Ее ответ заставил его остановиться, несмотря на правила, которые он только что установил. "Захаров?" – сказала она. – "Что вы имеете в виду?"

– Я имею в виду длинный диалог между Захаровым и Отто Каном.

– Но я не делала такого диалога, я никогда не упоминала об этом.

"Как удивительно!" – воскликнул он. – "По какой причине ваш клиент мог выдумать такую сложную историю?"

– Я не знаю. Но я уверена, что я не думала об этих двух людях.

Ланни упорно продолжал: "Ваш клиент рассказал о длинном разговоре. Ему не надо было ничего выдумывать о двух мертвецах, которые не представляли интереса для его начальника". Еще до того, как он закончил говорить, в его сознании зародилась другая идея, и он почувствовал, как дрожь пробежала по его спине. – "Скажите мне, могли ли вы потерять сознание во время этого дела?"

– Я никогда не думала об этом. Как это могло произойти?

– Расскажите мне, что вы можете вспомнить. Сначала вы говорили об охраннике, а потом о бароне и профессоре. Что дальше?

– С ними была довольно сложная сцена, и это все.

– Что именно произошло в конце сцены с ними?

– Я помню, что мне она очень понравилось. Я видела, что мой клиент был доволен, и я подумала: 'Я могу все сделать правильно, и поэтому я в безопасности'.

– Тогда вы почувствовали себя расслабленной, не так ли?

– Да, да, я так полагаю.

– Ты лежали, откинувшись назад, с закрытыми глазами, и комната была полутемной, вы чувствовали себя спокойным и расслабленной. Вам не приходило в голову, что при таких условиях вы могли бы заснуть?

– Я никогда не думала об этом. Я была слишком напугана в начале, чтобы такая идея пришла мне в голову.

– Что вы еще помните?

– Ну, я подумала: 'Пора прекратить это. Больше нечего рисковать'. Поэтому я сделала то, что вы мне сказали, я застонала, а потом открыла глаза, один раз вздохнула и сказала: 'Вы получили что-нибудь стоящее?'

– Разве вы не понимаете, что произошло? Вы вошли в настоящий транс.

– У меня от вас перехватывает дыхание, мистер Бэдд!

– Вы - медиум и хороший, и они такие же редкие, как белые дрозды.

– Ради бога! Что я должна сказать?

– Я не думаю, что может быть какое-то сомнение в том, что вы рассказали. Ваш клиент не знал этих фактов, и в них не было ничего, в чём он мог быть заинтересован. Кроме того, это одна из областей, к которой он относится честно. Он верит в духов, и, возможно, немного боится их. Более, чем он боялся бы любого человека. В таких вопросах он становится ребенком". Ланни рассказал ей историю сцены, и она прислушалась. Мысль о том, что она произнесла такие слова, была совершенно невообразимой. Имя Захарова ничего не значило для нее, пока Ланни не рассказал ей о причиняющей беспокойство привычке короля вооружений приходить на сеансы и рассказать о своих проблемах. Что касается общительного Отто Кана, она сказала: "Однажды я встретила его у дяди Реверди и была поражена его добротой и обаянием. Это было несколько лет назад, и я была довольно молода и романтична, я помню, что подумала: 'Теперь, если такой человек попросит меня выйти за него замуж, то это было бы замечательно'. Но у меня не было никаких представлений о его деловых контактах или что он когда-либо встречался с Захаровым или рассказал какому-нибудь правительственному агенту о делах Захарова".

– Возможно ли, что вы когда-нибудь слышали, как ваш дядя говорил об этих вещах?

– Ну, конечно, я не могу сказать о том, что я забыла. Я слышала упоминание деловых вопросов, на которые я никогда не обращала внимания. Я знала, что мистер Кан является одним из банкиров моего дяди и что у них были важные сделки. Но это все, что я знала. Я не уверена, что когда-либо слышала, что он умер. Как давно это было?

– Мне нужно об этом справиться. Мы попытаемся больше узнать у духов, если вы не возражаете против экспериментов.

– Мне будет очень любопытно, но сначала я хочу путешествовать. Вы понимаете.

"Конечно! " – улыбнулась ее компаньон. – "Я думаю, что вежливость потребует от нас остаться еще на одну ночь и дать еще один сеанс. Я предлагаю вам на этот раз не повторить ошибку прошлой ночи. Были случаи, когда контроли много рассказывали о медиуме, с которым были связаны".

"О, Боже!" – в ужасе сказала этот "белый черный дрозд".– "Никогда. Я буду щипать себя!"

X

Весь этот критический день гости приезжали в Бергхоф и покидали его. Высокопоставленные офицеры и другие персонажи были вызваны на случай, если они, возможно, могут понадобяться их фюреру. Он был человеком внезапных настроений, и им приходилось приспосабливаться к нему. В основном они сидели в большой приемной, разговаривая вполголоса. Легко было догадаться, что они были в тревожном состоянии, потому что они не знали, что куда идёт их страна, и им не разрешалось спрашивать. Американский друг фюрера не стал расспрашивать их, тем более он мог предположить, что знает больше, чем они. Но когда они узнали, что он знал ключевых людей в Лондоне, Париже и в других местах, они искали возможность вызвать его на разговор.

Британский посол был доставлен в Зальцбург и отправился в горы, прибыв вскоре после обеда. Он был идеальным образцом англичанина высшего класса, высокого, тонкого, с длинным лицом и длинным носом. Он носил несколько более тяжелые усы, чем обычно, гораздо больше, чем крошечные усики Ланни, или две довольно абсурдные маленькие капли, которые были товарным знаком Ади Шикльгрубера. Сэр Невил был одет словно с иголочки в мягкой шелковой рубашке, в галстуке в клеточку и с красной гвоздикой в петлице. Его трость и шляпа Хомбург могли остаться в машине, но, возможно, это были его товарные знаки. За ним следовал барон фон Вайцзеккер, дипломат старой школы, который теперь был заместителем Риббентропа, предоставляя нацистам свою элегантность и житейские знания. А также помощь на Вильгельмштрассе.

В этой комнате разговор прекратился, и все смотрели, но никто не поднялся, чтобы почтить гостя. Сэр Невил улыбался, словно желая дать понять, что с его стороны не было никаких враждебных чувств. Но никто не встретил его на полпути. Вайцзеккер сопроводил его к лестнице и до кабинета фюрера. После чего Ланни заметил действия, которые сначала его удивили, но теперь он понял, что они были обычны для пристанища фюрера. Разговор не возобновлялся. Нельзя было бы сказать, что кто-то насторожил уши, но многие головы были слегка повернуты боком, и никто не пытался скрыть своего ожидания. Все знали, что дверь кабинета фюрера будет закрыта за посетителями. Но и все знали, что ни одна дверь не сможет сдержать голос Адольфа Гитлера. И довольно скоро его можно будет услышать!

Затем еще более любопытный обычай. Кто-то встал и пошел очень тихо наверх. Затем другой и следующий. Никто не собирался оставаться у замочной скважины двери фюрера, никто не собирался оставаться в коридоре как бы случайно. То, что они собирались сделать, это войти в ближайшую комнату и оставить дверь слегка приоткрытой, а затем встать за дверью, просто вне поля зрения всех остальных. Комната Ланни, к сожалению, была в далеком крыле, он приехал слишком поздно. Более того, будучи иностранцем, он не мог позволить себе совершать неосмотрительность в такое время, как это. Он должен был спокойно сидеть там, где был, и притворяться, что поглощён чтением Münchner Neueste Nachrichten. Но он видел, что его место находилось недалеко от лестницы, и он ожидал получить новости раньше, чем они поступят в газеты.

XI

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт слышал, как несколько человек получали взбучку от хозяина этого дома. Сначала Грегор Штрассер, которого позже убили в Ночь длинных ножей. Затем канцлер Шушнигг из Вены, а затем доктор Франк из Судетской области. На этот раз взбучка не будет личной, потому что сэр Невил был самым послушным дипломатом, который скажет, что ему сказали сказать, и он никогда не навязывал никому свое мнение. На этот раз он был просто курьером, доставляющим письмо авиапочты, которое он получил накануне вечером. Никто не собирался обвинять его в содержании этого письма. Но кто-то обвинял британское правительство и Британскую империю, а также британскую плуто-демократическую прессу, контролируемую евреями, и британских денежных лордов, которые держали Германию бедной, и ещё британских морских и других лордов, которые отняли силой у Германии её колонии и отказали ей в праве приобретать другие колонии в любой точке мира.

Да, кто-то наверняка будет придираться к этим злым силам, и справедливо и много! Поднялась буря слов, которая билась по дверям комнаты, выступавшей в качестве звукового щита, но буря неслась по широкой лестнице. Ланни не мог разобрать каждое слово, потому что, когда Ади возбуждался, его слоги спотыкались друг о друга. Но он мог разобрать, что Ади думает о зверской и деградированной так называемой демократической чешской нации, и о том, как Британия подталкивала их и побуждала их создавать проблемы для немцев и принуждать немцев применять силу, которую они так не хотели применять. И теперь было то же самое с еще более зверскими и деградированными поляками, чье дерзкое неповиновение справедливым требованиям фюрера основывалось ни на чём другом, кроме обещания британской поддержки. Что было a verdammte Lüge, потому что у англичан не было никакого способа, чтобы помочь полякам. И они это знали, и поляки поняли бы это, если бы они не были кучкой сумасшедших маньяков. И все, что происходило, было попыткой Британии запугать фюрера угрозой войны. Если бы это произошло, это было бы неспровоцированное и бессмысленное нападение с британской стороны и привело бы к борьбе не на жизнь, а на смерть. Немецкий народ встал бы навстречу, как один человек. И так далее и дальше, когда бывший обитатель приюта для бездомных действительно заводился, он мог кричать больше слов, не останавливаясь, чтобы дышать, как бас-профунда из Байройта или Ла Скала.

"Вы дали этим польским сумасшедшим карт-бланш!" – горячился Ади. – "Они мучают моих людей, они отправили их уже сотню тысяч в изгнание, они даже кастрировали некоторых из них!" Ланни не мог услышать ответ англичанина на это, но он услышал фюрера: "Было шесть случаев, я говорю вам! Шесть случаев! У меня есть информация, и я знаю, о чем говорю. Ни один немецкий чиновник не смеет лгать мне! И это все из-за вашего содействия... Поляки мобилизуются, и это потому, что вы готовитесь к войне, и вы говорите это полякам и делаете невозможным для меня иметь дело с ними... Вы британцы отравляете атмосферу Европы... Вы распространяете ложные слухи, клевету и угрозы... Скажите своему мистеру Чемберлену, что я больше не доверяю ему, он не друг Германии, не друг европейской культуры. Скажите ему, что ничто не удовлетворит меня, пока он полностью не изменит отношение Британии. Скажите ему, что я проинформировал Варшаву, что, если будут допускать какие-либо дальнейшие преследования моих людей, мои войска пересекут границу!"

XII

В результате посол должен был получить письменный ответ в течение двух часов. Его отвезли обратно в Зальцбург. И в то же время по всей собранной компании распространилось содержание письма британского премьер-министра. Во-первых, заявление о решимости его правительства выполнить свои обещания Польше. Во-вторых, их готовность обсудить все проблемы между двумя странами. И третье. Их сильнейшее стремление увидеть "непосредственное прямое обсуждение, начатое между Германией и Польшей". Также стало известно, что король бельгийцев Леопольд, выступая от имени "государств Осло", затем на конференции в Брюсселе передал страстную просьбу о мире. Ланни заметил, что это сильно взволновало посетителей Бергхофа. Потому что они когда-то видели, как их страну ненавидел и отвергал весь остальной мир. И им не хотелось снова оказаться в такой же позиции. Они не осмеливались сказать об этом прямо, но они могли намекнуть на это способами, которые люди, долгое время живущие в дипломатическом мире, учатся использовать и понимать.

Но вся эта неуверенность была рассеяна новостями, переданными по телефону из Москвы и быстро распространившимися по летней столице. Был подписан мирный договор между Германией и Россией! Он был заключён на десять лет. Его условия содержали, что ни одна из сторон не совершит какого-либо акта агрессии против другой, и что если одна из сторон будет вовлечена в войну с третьими сторонами, то другая будет нейтральной. Ликования отмечено не было, но армейские офицеры и партийные чиновники обменивались рукопожатиями и сияли улыбками. Даже незнакомец из-за океана имел право участвовать в этом Gemütlichkeit и быть допущенным в качестве члена Herrenfamilie.

Ланни не узнал, как возникают сплетни в доме фюрера. Предположительно, не было официального пускателя сплетни. По-видимому, какая-то секретарша шепнула своему доверенному другу, а тот расскажет двум или трём другим, и через час уже все обитатели дома, и все гости пробормотали: "Вы слышали?" Ланни подружился с несколькими молодыми сотрудниками, он отвозил их на съезд Партии и предоставил ещё небольшие услуги. Итак, теперь один из них, с улыбкой, освободил его от необходимости заранее хранить секрет, что он привёз медиума в Бергхоф, и что Гесс провел с ней успешный сеанс накануне вечером. Höchst interessant! И вы действительно верите в духов? И что там произошло, герр Бэдд?

Позже распространилось известие, что фюрер вызвал сэра Невиля на вторую встречу. Врач, чья комната была рядом с комнатой его главного пациента, показал своё дружелюбие, пригласив американского гостя в этот привилегированный пост подслушивания. "Streng vertraulich!" – прошептал он с усмешкой, и Ланни ответил: "Das versteht sich von selbst!" Но этот маленький заговор сошел на нет, потому что вторая встреча была совершенно пристойной. Ади ни разу не повысил голос, и британский посол ушел, предположительно, с письменным ответом, благополучно спрятанным на его сердце.

Это было длинное письмо, так как Ади был верен себе. В этом не было ничего особо секретного, и вскоре несколько высших офицеров прочитали его и свободно говорили об этом. Это был еще один список жалоб фюрера. "Волна неописуемого террора", которая прокатилась в Данциге и Коридоре при британской поддержке Польши. Отчаяние фюрера увидеть какую-либо реальную дружбу между его страной и Великобританией. Также его готовность встретить проблему войны, если она начнётся. – "Не может быть никаких сомнений относительно решимости нового германского рейха принять лишения и несчастья в любой форме и в любое время, но не жертвовать своими национальными интересами или даже своей честью". Ланни мог понять, что очень немногим даже военным понравилось такое сообщение. Но они связали свои честолюбивые мечты со звездой Гитлера, и теперь будут крутиться по небесам, как рой метеоритов. Ланни решил, что Германия может окунуться в еще одну мировую войну, но на улицах не будет ни одобрительных возгласов, ни пения, как это было четверть века назад.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ.

Все, взявшие меч

53

I

СТРАННАЯ судьба постигла это шале. Когда-то летняя резиденция малоизвестного гамбургского торговца, а теперь центр внимания всего мира. Haus Wachenfels, или Дозорная скала, было её название. Некоторые её называли Wachenfeld, или Наблюдательное поле. Шале сдавалось в аренду, и кое-кто из богатых сторонников Ади арендовал шале для его пристанища, когда его освободили из тюрьмы. Здесь он и Гесс написали второй том Mein Kampf. И позже, когда у них появились деньги, он купил его и сменил название на Бергхоф. После этого год за годом Бергхоф расширялся до тех пор, пока уже не стал не пристанищем, а летней столицей Германии. Мир назвал его Берхтесгаденом по ближайшей деревне и почтовому отделению. Как будто дикая ведьма снова вернулась к жизни, и на этой стороне горы появилась новая Вальпургиева ночь, и бывшее там волшебство наполняло ужасом весь мир.

Центром этого волнения был человек среднего роста с пухлым лицом, который выглядел мясником, пекарем или изготовителем подсвечников. Но у него внутри был daimon, который вёл его день и ночь и заставлял его вести всех других людей, будь они за него или против него. Он построил daimon движение, и теперь этот daimon подхватил его и толкал его вперед. Даже если бы он захотел отступить, а он этого не смог сделать. Он хотел дойти до конца, что было подчинением мира этому daimon, превращению мира в образ этого daimon.

Прямо сейчас он был в высшем кризисе своей карьеры, он должен принять великое решение, и он это знал. Находиться рядом с ним, было похоже на жизнь посреди торнадо, подобно тому, как жить в кузнице Вулкана, где ковались новые вселенные. Надрывались телефонные звонки, приходили и уходили сообщения, государственные деятели из многих столиц были вызваны или искали встречи. Журналисты-корреспонденты переполняли отель в деревне, а телефонные разговоры велись с Парижем, Лондоном и Нью-Йорком. И среди всего этого был сын Алоиса Гитлера, носившего при рождении фамилию Шикльгрубер. Тот же испуганный, злой ребенок, который ненавидел и боялся своего отца, обожал свою любящую молодую мать и потерявший ее. Он смотрел на весь мир снаружи со смесью подавленных эмоций. Потому что никто не заботился о нем. Никто не ценил его. А когда он топнул ногами и сжал кулаки и вскрикнул от ярости, никто не повиновался ему, а некоторые даже смеялись над ним, а другие били его.

Великий, могучий и жестокий мир содержал в себе что-то чудовищно несправедливое, и daimon Ади заставил его попытаться выяснить, что это такое. После долгих лет борьбы и усилий найти ответ при диком душевном волнении он это узнал. Это были плутократы, это были евреи, это были союзники по Антанте, враги Германии, голубоглазой, светлой и высокой Herrenvolk (расы господ), с которой Ади Шикльгрубер отождествлял себя каким-то странным образом, который, должен закрывать ему глаза, когда он подходил к зеркалу. Предназначение судьбы Ади было низвергнуть врагов и поднять Herrenvolk. Он сам видел себя рыцарем в доспехах на волшебном белом коне, который мог скакать по континентам и прыгать через океаны и вести арийцев к победе на суше, в море и в воздухе.

Никогда его настроение не было более вспыльчивым, а изменения его настроения были более внезапными, чем когда-либо. Ранним утром, когда он не мог заснуть, его захватывал страх. Неужели он, фюрер, вел свой народ к величайшему триумфу в истории или к величайшему краху? Он пригласил своих генералов, своих высококвалифицированных военных экспертов на совещание. И когда они указали на опасность ситуации, огромные ресурсы своих врагов, он впал в ярость, назвал их трусами и мышами в форме и отправил их готовиться. Он пригласил Риббентропа, Геббельса, Гиммлера, людей ненависти и ужаса, людей слов и снов, подобных Ади. Дикая ведьма Берхта поселилась в их сердцах, и они видели мир не таким, каким он есть, а таким, каким она его хотела, чтобы он был.

II

При таком напряжении рассудка было невозможно представить, чтобы Ади упустил сверхъестественные возможности или, во всяком случае, сверхъестественную помощь. Что может для него лучше, чем возможность вступить в контакт с духом профессора Хайнцельмана и духами других нацистских старых камрадов? Кто может сказать, какие герои и старшие государственные деятели сочтут нужным прийти в такой кризис и передать свои мудрые слова новому хозяину немецкой судьбы?

Верный заместитель пришел к Ланни и сказал: "Ты понимаешь, что фюрер находится под сильным давлением, и не ожидай, что он будет общительным".

– Конечно, нет, Руди. Я прибыл только для того, чтобы привезти мисс Джонс.

– Фюрер захочет попробовать ее сегодня вечером, конечно, если не появится что-то чрезвычайно срочное.

– Она готова, и ты понимаешь, Руди, с каким нетерпением я буду ждать новостей об этом.

Ланни видел, что его подруге предоставили газеты и журналы. Теперь он посоветовал ей отдохнуть и не напрягаться. Он не мог сказать: "Не пытайтесь быть слишком хорошей", но он мог сказать: "Не переусердствуйте" и добавить с понимающей улыбкой: "Полагаю, вам захочется уехать завтра, и я постараюсь это устроить". После чего он спустился вниз, чтобы присоединиться к изысканной компании и послушать политические разговоры. Он был осторожен и не задавал вопросов и не проявлял неуместного любопытства. Но эти важные люди не могли долго говорить, не выдавая секретов. Их вопросы выявили то, что им было интересно, и о чем они не знали. Ланни встречался с генералами и адмиралами, министрами и дипломатами с малолетнего возраста, и с тех пор понимал разницу между важной и несущественной информацией, и как получить первую и поделиться последней. Он разговаривал с улыбкой, но внутри него был человек, который ходит по лесу, кишащему дикими индейцами, вооруженными отравленными стрелами. Никогда в истории не было существ, более ядовитых, чем нацисты, или более настроенных на обман и ожидающих этого от других. Что они думали о Ланни Бэдде, он этого никогда не узнает. Но он был в безопасности, пока был в доверии Номеров Один, Два и Три.

На нём был надет этот вид интеллектуального бронежилета. Он позволил Ланни в середине вечера извиниться и удалиться в небольшую, но удобную комнату для гостей, которая ему была выделена. Он растянулся на кровати и совершил ритуал, который сам себе выдумал, вспомнил каждый пункт, который должен войти в отчет, и убедился, что они полностью уложились в его памяти. Сделав это, он взял книгу из тех, которые брал обычно в свои поездки.

III

К полуночи в его дверь раздался тихий стук. Это был Гесс, и он вошел, извинившись: "Надеюсь, я не потревожу тебя".

– Ни в коем случае, я как на иголках.

– Ты понимаешь, это страшно секретно, лучше тебе об этом не говорить даже медиуму.

– Я никогда этого не делаю, Руди, потому что это портит следующие сеансы. Я имею в виду их доказательную ценность.

– Ну, фюрер только что испытал странный опыт и был глубоко тронут. Сначала пришел дух его отца. Знаешь, он не очень хорошо ладил с отцом.

– Я это слышал.

– Это было удивительно реалистично и живо. Отец понимал плохо английский, но он привел с собой бывшего коллегу, чтобы тот говорил вместо него. Странно, потому что тогда мне пришлось переводить слова обратно фюреру. Он попросил отца совет, но отец сказал: 'Ты никогда не следовал моим советам. Ты всё делал наоборот'. Затем он рассказал о матери фюрера, но не попросил ее прийти. Странная вещь, большинство духов, которые приходят к фюреру, это люди, которые каким-то образом причинили ему боль. Следующим был Грегор Штрассер, который пошёл против партии и был убит в Ночь длинных ножей.

– Что он должен был сказать?

– Похоже, что он теперь предан партии и делу, и признает, что фюрер прав. Он хорошо говорил по-английски и много говорил, в основном о болезненных событиях. Ты знаешь, фюрер, это человек, который перенёс страшные страдания и испытал предательства, которые сломали бы сердце менее решительного человека.

– Я хорошо это знаю, Руди.

– А потом, самое поразительное, пришёл Бисмарк.

– Неужели!

– По крайней мере, старый негр описал большого величественного человека в белой униформе с железным крестом на груди. У него были белые усы, и он продолжал поднимать палец, как будто предупреждая, и продолжал двигать губами, но старый негр сказал, что между ними стеклянный лист, и он не слышал никаких звуков. Время от времени он ухватывал слово, но по-немецки, и я всё время просил: – 'Повторяйте звуки, какие вы слышите', – И негр сделал это. Так что я снова получил слово– 'Гефар' снова и снова 'Гефар! Гефар!' Я сказал: – Это означает опасность. Спросите его, какую опасность он имеет в виду. Он поймет английский. Но негр сказал, что он не обращает внимания ни на какие слова, сказанные ему. Это было очень неприятно, но мы получили слово Krieg(война) и что-то похожее на Vernichtung(уничтожение). Естественно, фюрер был очень расстроен этим.

– Дух сказал, что он Бисмарк?

– Он сказал это имя, и вряд ли негр услышал его. Но негр сказал: 'Этот большой человек говорит каким-то треснувшим голосом, высоким, как у женщины'. Это, похоже, не соответствует нашему Железному канцлеру .

У Ланни было желание сказать: "Бывает, что это так". Но годы интриг научили его помалкивать и взвешивать свои слова. Чем меньше он сам знал об Алоисе Гитлере бывшем Шикльгрубере и о Грегоре Штрассере, аптекаре ставшим нацистом, а потом мятежником, об Отто Эдуарде Леопольде фон Бисмарке, тем меньше шансов, что у Номера Один или у Номера Три возникнут подозрения в отношении медиума. Он сказал: "Это очень интересно, Руди. Но это мы можем проверить".

– Фюрер склонен воспринимать сеанс как предупреждение, и, естественно, это будоражит ему голову. Возможно, стоит посмотреть биографии Бисмарка. Несомненно, в библиотеке их есть несколько.

– Это то, что трудно найти в книгах, Руди, это не будет отмечено. Есть ли в этом доме кто-нибудь, кто может помнить, как говорил великий человек?

Гесс подумал, а потом сказал: "Флёге знает, я спрошу его".

Ланни узнал это имя. Это был пожилой профессор метеорологии, который был здесь, по-видимому, за свои знания о климате на польских равнинах. – "Он уже спит, не так ли?"

– Он проснется, когда услышит, что фюрер хочет получить информацию. Подожди, если не возражаешь. Гесс вышел из комнаты.

IV

Ланни потребовалось время, чтобы подумать о том, что произошло, и что скорее всего произойдет. Он где-то читал о голосе Бисмарка и передал эту деталь Лорел Крестон. То же самое можно сказать и о других деталях, о которых упомянул Гесс. Поэтому Ланни пришел к выводу, что план женщины щипать себя был успешным. Она справилась со всем этим весьма умело. Единственная проблема заключалась в том, что история может быть слишком хорошей. Ади почти наверняка захочет получить больше сообщений от предшествующих государственных деятелей!

Заместитель отсутствовал довольно долго, и Ланни правильно догадался, что он отчитывается перед фюрером. Все было в порядке. Ланни был занят возможными непредвиденными обстоятельствами и их преодолением. Когда, наконец, Гесс вернулся в комнату, он не извинился, но воскликнул, что выражало энтузиазм его сурового характера: "Замечательно, Ланни! Никто никогда не сможет мне сказать, что духи не живы и реальны. Флёге заявил, что у Бисмарка был фальцет, совершенно отличный от того, что можно было бы ожидать. Этот регистр голоса был для него источником унижения и объяснял его неуспех как оратора и тот факт, что все его речи и высказывания представлялись в письменном виде".

"Это действительно необычайно", – согласился Ланни. – "Я не знаю, когда бы я пришел к более убедительным доказательствам. Тот факт, что негр не мог слышать голос Бисмарка, может означать, что он потерял его в духовном мире в результате какого-то сложного психического расстройства. Он ненавидел свой голос, и теперь он не говорит ни слова, кроме случаев, когда он прилагает особые усилия".

"Um Gottes Willen!" – воскликнул заместитель, который посещал церковь, когда был маленьким мальчиком.

– Мне кажется, что фюрер должен проконсультироваться с медиумом, воспринимающим письмо. Возможно, Бисмарк возьмет его своим контролем, и вы получите потрясающие результаты.

– Прекрасное предложение, но между тем, фюрер хочет как можно скорее провести еще один сеанс с мисс Джонс. Думаешь, она может сделать это сегодня вечером?

– Было бы большой ошибкой просить её об этом. Она объяснила мне, что сеанс полностью ее обессилил, и она никогда не делает этого, только, чтобы оказать услугу другу.

– Фюрер может вернуться в Берлин в любой час. Как думаешь, можно ли убедить эту даму приехать туда на какое-то время? Мы обеспечим ей весь комфорт.

– Боюсь, об этом не может быть и речи, Руди. Мне вообще было трудно убедить ее приехать сюда. У нее есть обязательства в Нью-Йорке, и я пообещал увезти ее, как только она проведет с тобой сеанс и ещё один с фюрером, если он этого захочет.

– Как неудачно. Фюрер сказал мне договориться об оплате. Всё, что она захочет.

– Это не вопрос, Руди. Этой даме никогда не платили, и она не принимала деньги. Ее семья люди состоятельные.

– Но подарок, Ланни! Разумеется, она позволила бы фюреру подарить ей бриллиантовое кольцо или даже брошь, как знак его уважения!

– Американские леди принимают цветы от джентльменов, ну и коробку конфет время от времени, но ничего более ценного, чем это.

– Но посмотри, Ланни, это вопрос, в котором ты должен мне помочь. Есть вещи, которые мы с тобой хотели сказать фюреру, но которые он не стал бы слушать от нас, но будет слушать от Бисмарка, или даже от Хайнцельмана.

Гесс осторожничал. Думал ли он, что комната Ланни может быть подключена? Были ли фракции в доме фюрера, и мог ли Гиммлер, боязливый начальник гестапо, предпринимать меры по собственной инициативе? Ланни сказал: "Ты должен понять, я не могу представить такие соображения этой женщине, потому что это приведет к обесцениванию сеансов. Если я скажу: 'Мы получаем такие-то результаты' или: 'Важно, чтобы вы остались то той или иной причине', то таким образом я делаю ей внушение, и мы никогда не узнаем, как ее подсознание восприняло его и какие сложные фантазии произвело на его основе. Плохо, что она знает, что разговаривает с фюрером. Она читала в газетах, что весь мир ждет, когда он решит вопрос о мире или войне".

– Хорошо, сделай все, что можешь, Ланни. По крайней мере, убеди ее, чтобы она осталась еще на одну ночь и позволила ему еще раз поговорить с Бисмарком. Знаешь ли, она когда-нибудь пробовала механическое написание?

– Я не знаю, но я спрошу ее утром, я отведу ее на прогулку. Было бы несправедливо просить ее проводить весь день взаперти в своей комнате.

– Конечно, нет. Нет никаких причин для этого.

V

Итак, на следующее утро в прекрасном лесу в компании только с белками и птицами Ланни сказал: "Вы были слишком хороши. У вас был высокопоставленный клиент, и он требует ещё".

"Что я сказала, чтобы это было слишком хорошо?" – Был ее вопрос.

– Ну, предшествующий государственный деятель произвел сильное впечатление. Знаете, в определенных глазах он почти бог.

– Я это поняла, я играла безопасную роль, затруднив ему речь.

– Но слова, которые он произнёс, произвели колоссальное впечатление в этот особый момент.

– Скажите мне, какие слова вам передали.

– Во-первых, Krieg, несколько раз, и он назвал свое имя!

– Это верно.

– И потом, Vernichtung.

– Что оно значит?

– Уничтожение. Вы полагаете, что вы не знали, что говорите?

– У меня был очень любопытный опыт. Я использовала все мои силы, чтобы не заснуть. Но вдруг, как будто что-то ухватило меня и потащило меня под водой. Я сидела, зажав себя, пока не стало больно, но я не могу быть уверенной, что этого было достаточно.

– Значит, вы не знаете, потеряли ли вы сознание?

– Вы знаете, как это бывает, когда вы читаете, и вдруг становитесь сонным. Вы киваете, и вы не совсем уверены, заснули вы или нет, вы даже можете прочитать строчку или две, а затем пропустить строку и быть между двумя состояниями.

"Самое интересное", – сказал Ланни. – "Значит, вы, возможно, произнесли слова, которые не помните".

– Я абсолютно уверена, что я не говорила слова Vernichtung. Я решила, что Krieg и предупредительное покачивание пальцем будет достаточно безопасно.

– Разумеется, ваше подсознание могло бы выдать это слово.

– Как это могло быть, когда я не знаю этого слова?

– Вы читали много на немецком языке и понимали смысл слов из контекста, не пополняя свой словарный запас. Вы знаете, что слово Nicht означает нет, и если вы читаете, что немцы боятся Vernichtung своей страны вы довольно хорошо поняли бы, что это значит.

– Возможно так, я полагаю. Если я играла роль, я вполне могла бы продолжить ее, даже если бы я заснула или вошла бы в транс. Люди говорят во сне, и я полагаю, что они иногда говорят словами героев своих сновидений.

Ланни рассказал о приглашении Гесса и добавил: "Это то, о чем вы должны серьезно задуматься".

– Для меня это очень опасно, мистер Бэдд, я не могу быть уверенным в себе, и не могу догадаться, что я могу сказать или сделать.

"Я знаю", – ответил он. – "Но, с другой стороны, мир висит на грани пропасти, и может случиться так, что вы та, кто может его спасти. Вы можете говорить слова, которые никто не может говорить, и вы можете получить их слушателя".

"Помилуйте меня!" – воскликнула она. – "Какое предложение вы делаете слабой и испуганной женщине!"

VI

Они совершили длинную прогулку, часто просматривая через плечо, чтобы убедиться, что их голоса слышны только белкам и птицам. Они обсудили состояние Европы, и чем умиротворение отличается от сопротивления. Ланни старался сохранить свое отстраненное отношение. Он сказал: "Я расскажу вам о всех фактах, какие я знаю, но выводы вы должны сделать сами, а потом принять решение".

– Но от этого зависит ваше благополучие, а также и мое!

"Я готов рискнуть вместе с вами", – ответил он. – "Вы решаете, что делать и говорить, а я останусь с вами".

В конце концов, она сказала: "Хорошо, пусть будет еще один сеанс с этой важной персоной, но он будет последним". Она понизила свой голос до шепота. – "Я позволю Бисмарку появиться снова, а также Гинденбургу, если вы можете снабдить меня данными. Клиент может поверить в это или нет, но должно быть ясно, что ему придётся довольствоваться тем, что он получает сегодня вечером. Скажите, что у меня заболела мать или что угодно".

Ланни ответил: "Хорошо, я доведу это до них. А теперь о том, что вы собираетесь рассказывать. Вы не использовали Дитриха Эккарта, и я предлагаю вам начать с него, чтобы создать теплую личную обстановку. Дайте им немного Гинденбурга. Но это не так просто, как с Бисмарком, потому что ваш клиент его знал, но несколько его слов произведут потрясающее впечатление и, возможно, предотвратят войну. Если вы хотите предотвратить её!"

Он тихим голосом поведал ей историю о мрачном генерале, который командовал в Восточной Пруссии во время мировой войны и уничтожил русских на Мазурских озерах. Он стал немецким кумиром. Почти буквально, потому что огромный его деревянный образ его был поставлен в Берлине как средство сбора денег на помощь семьям солдат. Благочестивые патриоты закупили гвозди и вбивали их в статую, и прежде, чем закончилась война, статуя превратилась в железную. После войны "der alte Herr" был сделан президентом Республики и использовался реакционерами в качестве их "лица". Он презирал высокопоставленного политика, которого он назвал "богемским капралом", что было несколько неточным, поскольку политик никого отношения к Богемии не имел и капралом не был. В конце концов, он был вынужден принять этого выскочку, и их первая встреча была неловкой, так как один был в замешательстве, а другой не знал, что сказать. Ланни мог авторитетно рассказывать об этом, имея в качестве источника Хильде княгиню Доннерштайн.

"Но это говорить не надо", – сказал он. – "Расскажите о потрясающем дне, когда выскочка стала канцлером, а старик посетил церемонию. Кроме того, вскоре после войны вы можете вернуться к скандалу с Восточной помощью, когда правительство выделило средства для спасения восточно-прусских помещиков от банкротства, а деньги были пущены на ветер. Старый джентльмен был вовлечен в скандал, поскольку благодарная нация предоставила ему имение, а он передал его своему сыну, а сын получил свою долю незаконных доходов. Нацисты использовали этот скандал на полную катушку. Так что вы можете заставить старого джентльмена защищать себя и свою семейную честь. Это сделает его реальным, и после этого вы сможете поговорить с ним о предстоящей новой войне и сказать всё, что вам нравится".

VII

Медиум ушла в свое убежище, а Ланни присоединился к изысканной компании в гостиных Бергхофа. Эта компания напоминала ручей, где менялась вода, а ручей оставался прежним. Завтра наступит день, когда немецкие армии войдут в Польшу, если предсказание Бернхардта Монка сбудется. Ланни узнал о серии указов, которые были подготовлены и должны были вступить в силу этой ночью или на следующий день. Телефонная связь с Великобританией и Францией будет прервана. Аэропорты в Германии должны были быть закрыты, прекратится гражданское воздушное движение. Вступит в силу Программа продовольственного нормирования. Все это означало войну, согласились гости Бергхофа.

Новости из остального мира приходили по радио. Предпринимаются последние шаги предотвратить катастрофу. Президент Рузвельт чувствовал себя вынужденным снова выступить. Он отправился на рыбалку по побережью Мэн, но теперь вернулся в Вашингтон и передал сообщение фюреру. Он не получил ответа на своё предыдущее обращение в апреле, но даже в этом случае он снова попытался. Он сказал, – "Дело мира во всём мире является делом всего человечества и восходит над всеми другими соображениями". Он призвал канцлера Германии и президента Польши воздержаться от враждебных действий "на разумный и оговоренный период" и заявил, что Соединенные Штаты готовы "внести свой вклад в решение проблем, ставящих под угрозу мир во всем мире".

Увы, он не мог сказать, что это за вклад. И агенту президента в доме фюрера было совершенно ясно, что ни один нацист не хотел этого, и эти пустые слова были встречены с презрением. Для Ланни надо было обнародовать, что он считает "Этого человека в Белом доме" приверженцем евреев и скрытым большевиком, бедствием для своей страны и всего мира. У искусствоведа был целый набор таких определений, он выслушал такие разговоры в Париже и на Ривьере, в Лондоне, Нью-Йорке и Ньюкасле, штат Коннектикут, где собирались богатые американцы, обсуждавшие налоги на прибыль и сверхприбыль, а также весь Новый курс, как программу ограбления богатых в пользу бюрократов.

Война приближалась, и ничто на земле не могло остановить ее, заключил Ланни. Может ли что-нибудь на небесах или в аду, в раю или в чистилище, в Лимбе или Вальхалле остановить её? Могут ли духи Хайнцельмана, Бисмарка и Гинденбурга, Штрассера и Эккарта и других старых камрадов остановить войну? Это была проблема, которой Ланни посвящал весь день и часть ночи. Можно ли её остановить еще на несколько дней? Должна ли Лорел Крестон рисковать своей жизнью, а Ланни Бэдд рисковать своей работой, стараясь задержать ее? Он сказал себе мрачное Нет, потому что он не верил, что что-либо может навсегда удержать Адольфа Гитлера, кроме поражения на поле битвы. И есть серьезные сомнения в том, что задержки не помогли ему больше, чем помогли бы Британии и Франции.

Это был военный вопрос, и он был в состоянии услышать мнения лучших мировых авторитетов. Погода для боевых действий в Польше была идеальной в сентябре месяце, но в октябре начнутся осенние дожди, и поля превратятся в болота. Итак, в ходе консультаций, которые проводились в кабинете фюрера, военный ответ был – "Сейчас или никогда или, во всяком случае, до следующего лета". Военные рейхсвера имели разные мнения, но фанатики СС были похожи на боевых лошадей, закусивших удила и роющих землю копытом. Они знали, что все в готовности, и что может помешать фюреру? Когда пошёл шепот, что это были духи, привезённые туда американским плейбоем и его спутницей, появились мрачные взгляды. И Ланни понял, что этой паре уже небезопасно долго гулять по лесам дикой ведьмы Берхты!

VIII

На восходы и заходы солнца не влияют человеческие надежды или страхи, страдания, тоска, отчаяние. Казалось, что заход задерживается, но старомодные золотые часы, которые Ланни унаследовал от своего двоюродного деда Эли Бэдда, указывали, что солнце опустилось за Баварские Альпы в точное время 24 августа. Кризис достиг такого напряжения, что постороннему не следовало мозолить глаза, поэтому Ланни удалился в свою комнату и вытянулся на кровати. Занимаясь самоконтролем, он углубился в последний номер Журнала парапсихологии.

Те ребята из Университета Дьюка в Северной Каролине настолько глубоко погрузились в тему "экстрасенсорного восприятия", что придумали собственный жаргон, и чтобы их понять пришлось бы изучить глоссарий, не говоря уже о том, чтобы освежить математику, которой никогда не пользовались после окончания школы. Тем не менее, Ланни знал способ, как произвести впечатление на научный мир и польстить ему. Это дать им то, что только они сами могут понять. Осмеянный большинством своих друзей в течение десяти лет, Ланни получил удовольствие, когда смог передать им свою публикацию настолько впечатляюще академическую по внешнему виду. А затем посмотреть на их лица, когда они открыли ее и попытались ее прочитать!

Поэтому в течение часа или двух Ланни Бэдд забыл о войнах и о слухах о войнах. Он узнал об экспериментах, сделанных сотнями тысяч раз, доказывая не только то, что телепатия и ясновидение - это реальность. Но существует и то, что Университет Дьюка назвал "психокинетическим эффектом", т. е. способность мысли перемещать материю без каких-либо физических контактов. Разумеется, "психокинетический эффект" это, когда желание заставляет руку двигаться. Но это тот вид, к которому люди привыкли, и поэтому думают, что они его понимают. Здесь речь шла о том, может ли мысль повлиять на поведение игральной кости между моментом их броска и моментом, когда они остановятся на столе. Этими занятиями до сих пор занимались только люди, по большей части с темным цветом кожи, известные как "игроки в кости". Чтобы сделать это занятие предметом академического исследования и сообщить результаты словами греческого происхождения, было, безусловно, новинкой, и потребовало мужества со стороны профессора Дж. Б. Рейна.

Следующая статья касалась медиумов в трансе и некоторых их сообщений. И это вернуло Ланни к обстоятельствам этого часа, который был назначен фюрером, чтобы попробовать эксперимент с Лорел Крестон. Она собиралась просто притвориться, что входит в транс. Но она могла бы войти в настоящий транс, и, если бы это произошло, бог знает, что она могла сказать! Вся сила воли в мире не могла удержать эту мысль от появления в сознании Ланни Бэдда. И это заставило его сердце выскочить в горло или ему так показалось, и это был, безусловно, самый неприятный психокинетический эффект. Это показало Ланни, что он сам был психокинетической конструкцией, а не чисто механическим объектом, которым некая школа философов считала его на протяжении чем-то вроде полутора веков.

IX

В дверь постучали, и Ланни сказал: "Войдите". Это был Гесс с блеском в его темных глазах, что не часто можно было увидеть там. – "Господи, Ланни! Это был самый удивительный опыт! Я хотел бы, чтобы ты был там!"

– У тебя есть реальные результаты?

– Пришел Дитрих Эккарт, и это было так, как если бы он был в комнате.

"Эккарт?" – спросил Ланни. удивляясь.

– Ты не знаешь его? Он был одним из наших самых старых единомышленников, членом Общества Туле.

– Я, должно быть, слышал о нем. Это имя звучит знакомо...

– В Мюнхене сразу после войны он был самым одаренным человеком, поэтом, актёром, оратором. Нам с тобой он показался бы немного хамоватым, но он произвел большое впечатление на фюрера и стал великим старцем нашего движения, и теперь это уже своего рода традиция. Негр очень жизненно описал его и сказал, что он хорошо говорит по-английски, так что с ним можно было поговорить. Действительно, это было так же, как в старые времена.

– Что он сказал?

– Он много говорил о старых днях и о нескольких друзьях, которые были там. Кажется, что наши Parteigenossen держатся вместе в другом мире. Фюрер, разумеется, хотел, чтобы он рассказал о нынешней ситуации. Похоже, что Дитрих её знает. Я спросил его, как ему это удаётся, и он говорит, что они могут слушать радио. Представь себе это!

– В наши дни всё довольно запутанно.

– Они не будут слушать иностранные станции, но вот что важно. Все духи, похоже, думают, что фюрер идет слишком быстро.

– Ну, мы с тобой склонны согласиться с этим, не так ли?

– Могу ли я сказать тебе что-то строжайше секретное?

– Все, что ты мне говоришь, секретно, Руди, если только ты не разрешишь мне это повторить.

– Все приготовления были завершены, и на прошлой неделе у армии были приказания вступить в Польшу завтра в полночь.

Если Ланни почувствовал какой-то шок, то не показал этого. "Я понял это из разговоров внизу", – заметил он. – "Я догадался, что ты предпочтешь иное, но не чувствовал, что у тебя есть силы изменить решение".

– Это правильно, но эта женщина появилась именно в критический момент. Фюрер не сказал определенно, но я мог видеть, что он был поколеблен в своем решении.

– Надеюсь, фюрер не собирается считать женщину или меня ответственными за то, что приходит на этих сеансах.

– О, конечно, нет, он слишком много знает об этом предмете. Это Дитрих, о котором он думает. Человек, который взволновал и вдохновил его, когда он был настолько измучен и подавлен развалом Германии и триумфом красных.

– Что сказал дух по этому поводу?

– Он сказал: 'Вы можете победить без боя. Вы можете получить то, что хотите, при шумной настойчивости. Продолжайте кричать, поносить своих врагов, перебарывать их'. Ты понимаешь, что все это шло через старого негра и было медленным и занимало много времени. Но даже в этом случае ты не сомневайся, что Дитрих был там. Он был вдохновленным человеком. Он происходил из хорошей семьи и имел деньги, только он не обращал внимания ни на них, ни на себя.

"Гений это странная вещь", – пробормотал сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. – "Было много людей, которые могли бы помочь всем в мире, кроме самих себя".

– Именно! Но я еще не закончил свой рассказ, пришел Гинденбург.

– Вот чудеса!

– Точно такой же, как и Дитрих, но, конечно, не такой говорливый. Он никогда не был слишком многословен.

– Чего он хотел?

– Прежде всего, он похвалил работу фюрера. В жизни он недооценивал великого немца. Он, der Alte, болел и устал, и пользовался плохими советами своекорыстных людей, но теперь он восстановил свои силы и выглядел хорошо и приветствовал великого фюрера. Ты можешь себе представить, как это волновало нас обоих, поистине, от этого мурашки пошли по всему телу.

"Я никогда не встречал старого джентльмена в реальной жизни", – заметил Ланни. – "Но я слышал, как он говорил по радио. Конечно, вы не могли получить эффект его голоса от женских голосовых связок ".

– Мы получили его описание, и это было убедительно. Я действительно верю, что он был там. И важно то, что он дал тот же совет, что и Дитрих. Он сказал: 'Иди медленно, Адольф. Не дай себя запутать. Германия всегда права, и они должны видеть это, если ты даешь им время. Сила хороша, но ее нельзя использовать до тех пор, пока она не потребуется. Фюрер хотел, чтобы он ответил на вопросы, но, по-видимому, он не мог. Негр сказал: 'Мне требуется много сил, чтобы говорить за такого человека', а затем исчез. Это было очень печально.

"Я встречался с этим", – сказал Ланни, – "не только у этого медиума, но и у других. Очевидно, вам нужно подождать, чтобы зарядить какой-то аккумулятор".

– Фюрер считает, что эта женщина не должна уезжать. Для него это так много значит.

– Я предлагал это ей, но она говорит, что у нее заболела мать, и что у нее есть другие обязательства. Я смог только убедить ее приехать сюда, обещая, что мы останемся здесь два дня, а потом я снова отвезу ее домой. Перспектива войны подкрепляет ее решимость.

– Вы можете отправиться в Швейцарию в любое время без проблем. Мы можем это устроить. Подумай, что это значит, Ланни! Фюрер может сегодня решить отменить приказ армии. Он отправился в свой кабинет, чтобы подумать об этом. Он не сказал, а я не осмеливался спросить его, но я знаю, что его воля была поколеблена. Он может решить подождать, и могут быть переговоры. А англичане могут заставить поляков уступить дорогу.

"Я знаю, что они пытались это сделать", – признал Ланни.

– Именно, это может означать разницу между войной и миром. Каковы взгляды этой женщины на эту тему?

– Я никогда с ней не разговаривал на эту тему, но я думаю, что любая женщина не хочет войны. Особенно, американская женщина.

– Хорошо, возложите это на нее. Скажи ей, что ее решение может повлиять на судьбу Европы.

– Но, Руди, ты не хочешь, чтобы я рассказал ей о том, что происходило на сеансах! Это разрушило бы их ценность. При всей её честности ее сознание не может не повлиять на ее подсознание.

– Я знаю это, но ты можешь намекнуть ей, сказав, что фюрер получает сообщения мирового значения в этот критический момент. Не говори, с какой стороны, или о чём.

"Хорошо", – ответил Ланни. – "Я посмотрю, что я смогу сделать".

X

Он постучал в дверь Лорел Крестон, и она разрешила ему войти. Она лежала на кровати, отдыхая, и её маленькое платье уже потеряло свой товарный вид. Он закрыл за собой дверь и сказал: "Я думал, вам будет интересно узнать, что ваш сеанс прошёл успешно и что ваши клиенты довольны".

"Конечно, я рада", – сдержанно ответила она. Он столько раз предупреждал её следить за своими словами.

– Есть вопрос о времени вашего отъезда. Мне предложили попросить вас остаться ненадолго.

Она вопросительно посмотрела на него, прежде чем заговорила. Его глаза скользнули к двери, что заставило ее более чем когда-либо быть настороже. – "В самом деле, мистер Бэдд, я не знаю, что сказать. Я рассказала вам о своей ситуации".

– Мои друзья необычайно довольны результатами. Оба они важные люди, а очень важные решения висят на волоске. Они попросили меня объяснить это и попросить вас подумать об этом. Не спешите. Не торопитесь".

Она стояла неподвижно, наблюдая за ним, и увидела, как его глаза двигаются по всей комнате. Она понимала, что это было не праздное любопытство, которое двигало его, и не ее имущество, состоящее из щетки и гребня на туалетном столике, и содержимое в маленькой бутылке румян, интересовало его. И не газеты и журналы, которые она читала на кровати. Комната была в новом крыле, недавно построенном. Она была со вкусом оформлена, но небольшой по размеру с односпальной кроватью, стулом, туалетным столиком и маленьким письменным столом. Одно окно было открыто, и комнату обдувал легкий ветерок, наполненный запахами леса.

Он не мог знать, какие устройства могут быть в этой комнате, чтобы шпионить за жильцом. Было очевидно, что во всех комнатах здания могут быть установлены микрофоны, поэтому в случае необходимости каждый шепот может быть прослушан или записан. Он поставил стул вдоль кровати, спинкой к двери, так, чтобы то, что он делал, не было видно никому, кто мог бы смотреть через замочную скважину. Он не предполагал, что Гесс будет шпионить за ним, но может быть кто-то другой. И, конечно, если открыть дверь и поймать кого-либо, то это действие вызовет массу вопросов. У близкого друга фюрера не должно было быть никаких секретов или подозрений, что его подозревают.

Он сел в кресло и сделал знак, чтобы она села рядом с ним. – "Устраивайтесь поудобней. Это слишком важный вопрос, чтобы его решить за секунду".

Она уселась на край кровати, не забывая, что она леди из Балтимора, и что он был, в конце концов, очень обаятельным человеком. Она сидела спокойно и с прямой спиной, как женщина, которой не интересны такие вещи, как любовь и романы. Он достал из кармана маленький блокнот, карандаш и, держа его близко к своему телу, написал цифру "1", а затем слова "сильно впечатлён". Он раньше объяснил ей значение "Номер один". Он дал прочитать ей написанное.

Он снова написал. На этот раз цифра "3" сопровождалась словом "также". Затем он добавил: "Армия имеет приказ войти в Польшу завтра в полночь". Он услышал, как она перевела дыхание. "Решение может зависеть от духов", – писал он. – "Вам решать".

Так оно и было. Теперь она сидела и смотрела на него, словно не могла в это поверить. Он утвердительно кивнул. Она взяла карандаш и блокнот и написала: "Что вы посоветуете?" В ответ он указал на два последних слова, которые уже были написаны.

Но она не могла решить. Слишком много проблем, слишком много опасностей, слишком много неизвестных величин в уравнении. Ее рука дрожала, когда она писала: "Пожалуйста, посоветуйте мне".

Страничка была заполнена. Он сорвал её и положил на кровать, где она могла её видеть, если понадобится. "Вы хотите другой Мюнхен?" – написал он. И ждал, пока она изучала это, ее лоб сморщился. Наконец, она взяла карандаш и написала: "Я не хочу другую войну". Ланни, которого воспитывали во Франции, теперь не нуждалось в письменных принадлежностях. Он пожал плечами и сделал небольшой жест, раздвинув руки. Это означало: "Ну ладно, если так вы себя чувствуете, зачем спрашивать меня?"

Она подумала ещё немного, сморщив свой бледный лоб. "Почему вы ожидаете Мюнхен?" – написала она. А он в свою очередь: "Бр и Фр уступят путь для 1". Они обсуждали эту тему, и она была знакома с его мнением. "Вам нужна война?" – написала она, и он ответил: "У меня к ней двойственное отношение".

Это было буквально так. Ланни сжался от ужаса так же сильно, как и она. Но холодная расчётливость продолжала настаивать на том, что война наступит рано или поздно, и есть только один вопрос, какое время лучше для Великобритании и Франции. Какая сторона быстрее вооружится? Кто выиграет, если всё начнётся год спустя? Если бы Великобритания и Франция начали действовать год назад, у них были бы армия и военно-воздушные силы Чехословакии. Если они задержатся еще на один год, они потеряют армию и военно-воздушные силы Польши. Это должны быть определяющие факторы для военной мысли.

Но не многие женщины имеют такие мысли. Лорел Крестон думала: "У меня есть шанс отложить войну, и если будет задержка, даже недельная задержка, разум может возобладать. Общественное мнение может быть пробуждено, совесть человечества может проснуться сама. Президент Рузвельт просил об этом. И что я могу сделать лучше, чем довериться его суждению?" Газета с докладом о действиях президента лежала на кровати рядом с ней, ее немецкие заголовки смотрели вверх.

Она взяла блокнот и карандаш и написала: "Я рискну еще". Затем, после минутной мысли: "Только раз, абсолютно", и нарисовала линию под последним словом. Он подождал некоторое время, чтобы быть уверенным, что это было ее решение. Она медленно, но решительно кивнула.

"Вы готовы ответить мне?" – спросил он вслух, и его голос казался громким в этой тихой комнате.

Она ответила: "Я останусь до завтрашней ночи и дам еще один сеанс. Он должен быть последним, и это нужно понять и договориться заранее. Мы уедем на следующее утро".

– Хорошо, мисс Джонс, я сообщу ваше решение, и оно будет принято.

Он вырвал из блокнота несколько листов. И не только тот, который был исписан, но и несколько под ним, где могли остаться следы карандаша. Он забрал их в ванную, зажёг спичку и прижал их к унитазу, пока они горели. Когда пламя было близко к его пальцам, он бросил их в воду и потянул рычаг.

XI

В эту летнюю столицу утренние газеты были доставлены самолётом из Мюнхена и Берлина. Огромные пачки, чтобы не оставить в нынешнем кризисе ни одну важную персону без информации. Кроме того, в гостиных были радио, и вокруг них собирались маленькие компании. Этим привилегированным было разрешено слышать злые голоса из-за границы, как и некоторым католическим священникам разрешали читать еретические произведения с целью их опровержения. Так в это утро кризиса армейские офицеры и партийные чиновники злорадствовали, слушая, как британские и французские станции были взволнованы германо-советским пактом и высказывали предположения о его возможных секретных положениях. Приятно, когда ваши враги беспокоятся и строят догадки!

Эти персонажи свободно разговаривали, не обращая особого внимания на заокеанского чужака. В конце концов, поскольку армия должна была двинуться в полночь, и Варшава будет захвачена или уничтожена в течение недели, то какая разница? Желание продемонстрировать исключительные знания является общей слабостью, и один из молодых адъютантов фюрера заметил специалисту по искусству, что, конечно, это была сделка по разделению завоеванной Польши. Немцам была не нужна восточная половина, которая принадлежала России до последней войны. А могли ли русские отказаться от неё, когда фюрер преподнёс её на блюдечке? Забавный анекдот с англичанами, которые уже несколько недель торчали в Москве, пытаясь договориться, чтобы Советы воевали с фюрером! Еще забавнее было с важным сэром Невилем, который привёз сюда свое письмо в тот самый час, когда ставились подписи на пакт в Москве!

Все было жизнерадостно в это утро в летней столице. Во всяком случае, в ранние часы. Однако к полудню Ланни начал замечать изменения. Шёл шёпот, и некоторым группам, похоже, не нравилось его присутствие. Он мог догадаться, но он не мог быть уверен до обеда, пока у него не появился шанс перекинуться шёпотом парой слов с лейтенантом СС, которого он возил на партийный съезд год назад. – "Приказ армии был отменен, мы не должны двигаться до особого уведомления". Ланни воскликнул: "Also! Was ist geschehen?" Но адъютант не знал. Что-то изменило решение фюрера. Только его мудрость могла решать.

Ланни ушел в свою комнату и читал газеты, а потом снова с головой ушел в проблемы экстрасенсорного восприятия. Казалось, что ему следовало бы держаться в тени, и это все еще больше подходило для его таинственной компаньонки. В тот день он не приглашал ее на прогулку, потому что шел дождь. И они не могли говорить в её комнате. Во всяком случае, ему нечего было сказать ей, потому что она зарекомендовала себя как медиум, и у неё была информация о местной ситуации и персоналиях. Квалифицированный беллетрист не нуждается в помощи искусствоведа в составлении слов для своих персонажей.

XII

Так прошел странный день и часть ночи. Ланни коротко поговорил с Гессом, который пришел к нему в комнату и подтвердил отмену наступления на Польшу и причину этого. Решимость фюрера была поколеблена. Его мысли были недостаточно решительно настроены. Некоторые из старших генералов были рады отсрочке, но молодые люди, нацисты, были очень разочарованы. Они были наготове, надеясь скоро отправиться на фронт, а теперь слава была вырвана у них из под носа. Гесс сказал: "У меня не сложилось собственного мнения. С одной стороны я рад, с другой сожалею". Ланни ответил: "Полагаю, если бы я был немцем, я был бы в том же положении. Для иностранца всегда легко быть нейтральным".

Заместитель пояснил, что фюрер будет занят на важном совещании в тот вечер, поэтому может быть поздно, когда он сможет посетить медиума. Ланни сказал, что понимает это и будет терпеливо ждать. – "Но не забудьте сообщить мне, как обстоят дела, потому что меня это очень интересует". Заместитель обещал и ушел.

После этого Ланни нечего было делать, кроме как попытаться сосредоточиться на "двойных или сложных отношениях", "стандартном отклонении", "конечной значимости", "средней вероятности ожидания" и других технических терминах, связанных с доказательством или опровержением экстрасенсорного восприятия. При каких обстоятельствах человек мог угадать лицо карты, на которую смотрел какой-то другой человек? Мог ли он догадаться об этом, пока другой человек не открыл её? Мог он догадаться об этом, пока другой человек был в другой комнате? Или когда он был в другом городе? Мог ли он назвать последовательность карт в колоде до того, как их откроют? В глоссарии Университета Дьюка такая последовательность называлась "По истечении". Её символ был "ПИ", который имел совершенно иное значение в светских обществах, которые часто посещал Ланни Бэдд.

На самом деле если прочитать про такие эксперименты и попытаться понять, что они означают, то можно получить "ПИ" или панический испуг или плакучие ивы. Были люди, которые правильно называли всю последовательность двадцати пяти карт в колоде. Еще более невероятно, что находились люди, которые называли карты до того, как их перетасовали, то есть они назвали последовательность карт, которые только будут после того, как их перетасуют. Казалось, что все это сводилось к абсурду. И были исследователи, которые хотели пересмотреть законы математической вероятности, чтобы доказать достоверность своих экспериментов. Вероятность того, что результат эксперимента произошёл случайно, была одна миллионная и миллиардная, а иногда и триллионная.

Ланни сказал себе, что здесь было что-то еще более важное для человечества, чем вопрос о другой мировой войне. Действительно, здесь может быть что-то, что может начать войну или остановить ее. Здесь была сила в сознании людей, которые могли бы контролировать свои решения, не осознавая этого. Может ли быть больше ненависти в коллективном сознании людей, чем любви? Если это так, коллективный ум может заставить ум лидера действовать против его сознательной воли. Всевозможные вещи могут происходить с нашим умом, о чём мы не имеем ни малейшего представления.

Это были проблемы, с которыми люди будут иметь дело после того, как с планеты исчезнут войны и даже упоминания о них. Было бы легко забыть всё, читая об этом. Но, несмотря на все свои усилия Ланни обнаружил, что его мысли вернулись в комнату Лорел Крестон и к тому, что там могло бы произойти. Ее сеанс планировался как мошенничество. Но предположим, что она снова впала в транс. Что может случиться?

Много раз Ланни мечтал, чтобы у него был какой-то паранормальный дар. Как это было бы удобно для агента президента, если он мог читать чужие мысли и видеть на расстоянии, что они делают. И даже то, что они собираются делать на следующий день или через день! Эксперименты в Университете Дьюка показали, что у многих людей были следы телепатического дара. И теперь, после того, как прошёл весь день и половина ночи, Ланни решил сделать еще одну попытку. Он выключил свет и лег на кровать, закрыл глаза и сосредоточил свои мысли на том, что происходит в комнате Лорел Крестон. У него сложилось впечатление, что она лежит на кровати, ожидая, как он и думал. Но он не имел ни малейшего представления о том, что это было экстрасенсорным восприятием, поскольку у него были все основания предполагать, что она это делает. Сосредоточив свой ум в поисках более четкого видения, он быстро заснул.

XIII

Его разбудил резкий стук в дверь. Он вздрогнул, наполовину пришёл в себя, затем включил свет и шагнул к двери. Он открыл ее и увидел там Лорел Крестон, но не такую, какой он видел ее раньше или мог представить. Её волосы и одежда были в беспорядке, её лицо было белым, а глаза смотрели со страхом. Он отступил, и она вошла. Она не издала ни звука, только быстрое движение руки, чтобы он закрыл дверь. Затем напряженным шепотом: "Мы должны немедленно уехать из этого дома! Этот человек безумен!"

"Что он сделал?" – также шепотом спросил Ланни.

– Он пытался меня изнасиловать.

– Боже мой, вы ранены?

– Нет. Я пригрозила кричать, я сказала: 'Тебе придется меня убить!'

"Тс!" прошипел Ланни, а затем: "Глядите". Он поднял один палец. Затем сказал слово 'или' и поднял три пальца. Она ответила, подняв один палец. Это был Гитлер, а не Гесс.

Он заметил, что в замке его двери нет ключа, и подумал, не так ли это со всеми спальнями, чтобы облегчить шпионаж. Он взял стул и продел его ножку под дверную ручку, плотно прижав стул к полу. Затем он показал Лорел сесть на кровать. Он достал блокнот и карандаш и сел рядом с ней и написал: "Опасность", а затем: "Присутствовал ли 3?" Она покачала головой, и он продолжил: "Мы уедем. Но мы должны иметь разрешения на выезд. Я увижу 3".

Она взяла у него карандаш. У неё тряслись руки, и она едва могла писать. – "Не могу оставаться в одиночестве".

"Должен уйти", – ответил он. – "Вы закрепите стул". Он показал, как он это сделал, чтобы запереть дверь.

"Безумец ворвется", – написала она каракулями.

– Не могу с ним драться. Увещевание. 3 поможет.

– Выпрыгну из окна!

– Я услышу. Позовите, и я приду.

– Я в ужасе. Не смогу контролировать.

– Нехорошо бегать. Полиция везде. Надо уговорить.

"Монстр", – писала она. По крайней мере, он догадался, что это должно быть так. Ее руки все еще дрожали, и он взял их и крепко держал. В то же время он улыбнулся и медленно кивал головой, как бы говоря: "Все в порядке, все в порядке".

После перерыва он взял карандаш и написал еще кое-что. – "Я могу справиться. Больной человек. Стыдно, он не придет в мою комнату. Точно". Это было утешительно, и он ждал, пока она не успокоится. Он добавил слова: "Вернусь скоро".

Она сидела, крепко сжав руки, словно останавливая дрожь, или, во всяком случае, чтобы это было не заметно. Ее глаза все еще были дикими, а губы почти бескровны. "Идите", – прошептала она.

"Не забудьте запереть дверь", – написал он. – "Не открывайте, пока я не приду. Три быстрых стука, а затем еще три". Она прочитала то, что он написал, затем кивнула. Он вырвал страницы и уничтожил их огнем и водой, как и раньше. Затем он подошел к двери, снял стул, открыл дверь, быстро взглянул по коридору и вышел, тихо закрыв дверь,

XIV

Он пошел прямо в комнату Гесса, в которой бывал в прошлые времена. Он прочитал молчаливую молитву, чтобы заместитель был на месте. А потом вздохнул с облегчением, когда это оказалось так. "Это срочно, Руди", – сказал он, когда вошел.

Нацист снял свою форму, вероятно, собираясь отправиться в постель. Его лицо выразило беспокойство, когда Ланни спросил: "Ты слышал, что случилось?"

– Что ты имеешь в виду?

– Наш друг хотел, чтобы женщина осталась, и я думаю, что он был слишком горяч, он испугал ее почти до безумия.

– Pfui Teufel!

– Что делает всё очень неудобным, Руди, ты должен понять, что она моя женщина.

– Herrgott, Lanny! Почему ты не сказал нам об этом?

– Ну, я не думал, что тебя интересует моя сексуальная жизнь. Я привёз тебе медиума.

– Ты знаешь, как фюрер. Когда он чего-то хочет, он этого очень хочет.

– Конечно, и я знаю, что он сейчас в сильном напряжении, и, вероятно, не совсем в себе. Несомненно, он не хотел отказаться от этого медиума. Как сеанс?

– Абсолютно чудесный, Ланни, а затем фюрер сказал мне уйти, и я принял это как должное, что он попытается заставить ее остаться, предложив ей деньги. Я не думал... Гесс остановился.

– Я знаю, это очень неудачно, и я надеюсь, что он не будет слишком раздражен. Беда в том, что Эльвирита чуть не потеряла голову, и я боюсь, что я должен немедленно ее увезти.

– Ты не думаешь сегодня вечером, конечно, в этот дождь!

– Боюсь, что я это сделаю. Трудно понять поведение этой женщины, Руди. Ее не воспитали, как национал-социалистскую Mädchen, она стала жертвой пуританского воспитания, в стыдливости и сексуальной подавленности. Я забыл предупредить ее, потому что я знал, что если я это сделаю, она откажется приехать. Но я должен был предупредить тебя, я чувствую себя виноватым за то, что не сделал этого.

– Это очень плохо, Ланни. Фюрер, возможно, не знал, что она всё так воспримет.

– Это особенно печально, потому что она медиум. Такие люди почти всегда плохо уравновешенны и сверх эмоциональны. Эта девушка находится на грани истерики, она говорит, что выпрыгнет из окна, если я ее не увезу. Должен попросить тебя пойти к фюреру и попросить его извинить ее, и разрешить наш отъезд.

– Это будет чертовски неудобно, Ланни.

– Я понимаю это, но что я могу поделать? Мы же не хотим иметь сцен и быть источником ненавистных сплетен.

– Нет, конечно, нет. И если ты так чувствуешь, я полагаю, что мне придется с этим пойти к фюреру.

– Не надо этому мешать нашей дружбе, прошу тебя. Это всего лишь один эпизод, и никто не виноват.

– Я понимаю, Ланни.

– Скажи фюреру, чтобы он не слишком беспокоился об этом, я знаю, что у него сейчас заняты все руки, и что это для него не может значить много. Скажи ему, что я прекрасно понимаю, что он не знал, что это была за девушка, и как она будет себя вести.

– Главное, я уверен, было то, что он не хотел, чтобы сеансы были прерваны.

– Я не сомневаюсь в этом, и мне жаль, что я не мог всё уладить дела, но я не мог бы привезти ее сюда без обещания быстрого возвращения. Попроси фюрера простить меня и забыть все это. Девушка будет в порядке, когда она преодолеет свой страх.

Вот так всё было. Они обменялись рукопожатием, а затем, как запоздалую мысль, Ланни сказал: "Между прочим, Эльвирита потеряла свой багаж, и ее паспорта были в нем. Полагаю, она может получить carte d’identité в Швейцарии, но нам обоим понадобятся что-то вроде разрешения на выезд".

"Это верно". – Заместитель задумался. – "Я поручу Рейхенау дать вам военный пропуск. Он будет хорош для любого южного района".

– Вы хотите разбудить его в это время утром?

– Он, возможно, еще не спит. Если он спит, я поручу это начальнику его штаба.

– Мне подождать здесь?

– Я принесу пропуск в твою комнату.

XV

Ланни вернулся и три раза быстро постучал в дверь, а затем еще три раза. Стул был убран, и дверь открылась. "Все в порядке", – сказал он и приложил палец к губам.

Он пошел методично по комнате, укладывая свои вещи в сумки. У неё не было никаких вещей, и она сидела, глядя на стену перед собой. Обдумывая, без сомнения, лично полученную информацию о нацистах, об их поведении и образе жизни. Когда в дверь постучали, она вскочила и в ужасе посмотрела на нее. Ланни подошел к двери, открыл ее достаточно, чтобы выскользнуть наружу, и закрыл ее за собой.

"Вот ты где", – сказал Руди, и отдал маленький клочок бумаги. – "Свет у Рейхенау все еще горел, поэтому я заставил его во всём разобраться. Я объяснил, что вы задержались по моей просьбе. Я приказал подать вашу машину к двери".

– Большое спасибо, Руди. И еще раз не поминай лихом.

– Конечно, нет, почему я должен? Будь осторожен, и я надеюсь, что у девушки тоже не будет никаких трудностей. Как медиум она удивительна, и если ты привезёшь ее в Берлин, я могу гарантировать, что повторения такой ошибки не будет.

– Я поговорю с ней об этом чуть позже. Надеюсь, это не война, Руди, но если это произойдет, я обязательно приеду через Швейцарию.

– Приезжай, во что бы то ни стало. Информация, которую ты нам приносишь, очень полезна. Они тепло пожали друг другу руки, и Гесс ушел. Ланни снова вошел в комнату и сказал: "Все О.К." – Он взял свои две сумки и пишущую машинку. – "Вы пришли в себя?"

"Я бы убежала", – не благоразумно ответила она.

Он заставил ее надеть пальто поверх светлого платья. Затем они спустились по боковой лестнице и вышли через незаметную дверь, через которую она вошла. Машина уже была там, и рядом стоял эсэсовец, несмотря на дождь. "Heil Hitler!" – сказал Ланни, и салют был возвращен.

Эсэсовец внёс сумки, Ланни сел в кресло и пассажирка села рядом с ним. Он запустил двигатель и сказал: "Gute Nacht". Машина покатилась по дороге, и перед ними подняли шлагбаум. Все в поместье фюрера действовало автоматически, включая мужчин и женщин.

Когда они спустились по склону горы, Ланни заметил: "Так заканчивается мой четвертый визит в прибежище дикой ведьмы Берхты".

Ответ был: "Возможно, ее призрак все еще здесь бродит". Голос Лорел немного хрипел, и он превратился в плачущее заклинание. Он оставил ее в покое, потому что он был воспитан среди женщин и понял, что это было то, что ей необходимо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

На горах — там свобода!

54

I

ДВИЖЕНИЕ ночью на автомобиле имеет определенное сходство с пребыванием в кинотеатре. Со всех сторон темнота и тайна, а луч света показывает небольшую сцену впереди. Если дорога прямая и час после полуночи, то шоу будет монотонным. Но если машина свертывает в горную сторону, то перед глазами водителя пробегают большие участки пейзажа. Открываются пропасти, волшебным образом возникают покрытые деревьями склоны, разрастаются, а затем исчезают в ничто. Это захватывающе, но может быть и опасно. Когда идет дождь, осторожный водитель переключится на вторую передачу, чтобы не использовать тормоза на поворотах. "Если мы ушли от гестапо только для того, чтобы свергнуться в пропасть! То это не лучший выбор" – заметил Ланни. Он подумал, что лучше избавить свою пассажирку от прежних неприятных впечатлений созерцанием свежих.

Они свернули из Оберзальцберга и въехали в город Берхтесгаден, теперь погружённый в крепкий сон. "Здесь делают очаровательные игрушки", – проговорил водитель. – "И добывают каменную соль, и мне сказали, что эти шахты с длинными туннелями служили для бегства от нацистов. В Германии и Австрии были входы, а рабочие, которые не любили свастику, проводили по ним своих друзей. Но теперь все кончено, потому что Германия и Австрия одно и то же".

Аншлюс, по его словам, был удобен для них, поскольку их пропуск был подписан генералом Вальтером фон Райхенау, командующим вооружёнными силами в южном районе. – "Это теперь означает Австрию, а также Баварию, поэтому мы можем въехать в Швейцарию через Долину Инн, самым коротким маршрутом, и который уведёт нас от Мюнхена и главного автобана, что будет безопаснее для нас".

"Скажите мне", – сказал собеседница, – "Гесс сказал Гитлеру, что я собираюсь уехать?"

"Конечно, он обязан. Гесс не посмел бы даже подумать о том, чтобы сделать что-то, что могло бы вызывать недовольство его фюрера. Но я не думаю, что Гитлер изменит свое мнение. Если это вас беспокоит. Он знает, что вы мой друг". – Он не сказал ей о фразе, которую он использовал, "моя женщина". Этот предмет скандала, наряду с другими, будет полностью исчерпан, как только мисс Эльвирита Джонс пересечёт границу с Нацилэндом. Это не повредило бы Ланни Бэдду в глазах любого нациста и исключало бы возможность попытки Ади удерживать американского медиума против ее воли.

До выезда Ланни вздремнул, так он сказал ей, и был готов к долгому вождению. Она, со своей стороны, хотела только одну вещь в мире, чтобы выехать из области, подвластной фюреру. Их дорога вилась через альпийские предгорья, иногда отворачивая их от цели. Дождь продолжал идти, но он мог ясно видеть и привык к вождению в любую погоду. Она не хотела спать, сказала она, но просто сидела и наблюдала за огнями автомобиля, играющими за занавесом серого тумана.

II

Когда наступил рассвет, они были в долине Инн, которая идёт на север и на восток к Дунаю. В ней находится деревня Браунау, в которой сын Алоиса Шикльгрубера вошёл в мир, который он ненавидел. Но путь Ланни был лежал на запад и на юг, вплоть до истоков реки в высоком Энгадине. Они остановились в деревне и купили еду, и она кормила его, пока он был за рулём.

После этого, чувствуя себя веселее, она включила радио, бывшее перед ней. Швейцарскую станцию, от которой они узнали, что Британия подписала пакт с Польшей, заявив о военных действиях в случае нападения. Затем они выслушали мюнхенскую станцию, осудившую этот акт провокации, почти войны. Обозреватель продолжал ругать премьер-министра Чемберлена за заявления, сделанные в Палате общин. Потом французская станция, какой-то комментатор, имя которой Ланни не знал, обсуждал, что сделала бы подвергнутая опасности Польша, если Гитлер объявит аншлюс с Данцигом. Человечество использовало эти новые изобретения по передаче информации на расстоянии очень странно. По всей земле со скоростью света неслись угрозы и ругательства на многих языках. Различные длины волн не мешали друг другу, но люди, которые их использовали, не научились равному количеству толерантности.

"Во всяком случае, война не началась", – сказал Ланни. – "Руди сказал мне так много слов, что армии было приказано двинуться в полночь, поэтому мы с вами обладаем серьезной тайной. Нам удалось отложить бойню на несколько часов, и может быть даже на несколько дней! Над этим историки будут ломать себе голову в ближайшие годы".

Он увидел, что его пассажирка восстановила самообладание, поэтому он добавил: "Интересно, вам было бы слишком больно рассказывать мне, что произошло на сеансе. Гесс сказал мне, что он имел успех".

"Вы имеете право знать", – заявила она. – "Возможно, это была моя вина, что я сделала его слишком успешным. Я предложила им Дитриха Эккарта, и они проглотили его как наживку. Я полагаю, что против нацистов всё справедливо, но на самом деле играть такую сцену казалось бесчеловечным. Очевидно, Гитлер обожал старого оратора, и он, конечно, засыпал дядю Цицерона вопросами через Гесса. Он сразу задавал несколько вопросов, но Гесс повторял их только по одному".

– Какие вопросы?

– Во-первых, кто еще был там. Все имена. Я боялась, что это может быть ловушка, что он спрашивал меня о еще живущих людях. Я уклонялась от ответа, когда не была уверена. Я говорила им о тех, в которых была уверена, снова Хайнцельманн и отец Гитлера. Я заставила Эккарта сказать, что старый Алоис очень почитаем здесь, потому что он является отцом фюрера. Это, конечно, заставило Гитлера мурлыкать.

"Слишком хорошо!" – Был вердикт Ланни. – "Не удивительно, что у вас возникли проблемы".

– Я обнаружила, что соблазнам трудно сопротивляться. Почему бы не сказать то, что считаешь правильным, и что они проглотили бы? Гитлер хотел знать, что делали духи, и Эккарт рассказал, что они говорили на возвышенные темы. Он дал несколько примеров, все имеющие отношение к национал-социализму. Гитлер хотел знать, были ли там евреи, и, конечно же, после Отто Кана я не могла сказать Нет. Я сказала, что там, где был Эккарт, им не разрешено появляться. Я дала им все личные данные, которые вы мне предоставили. И я уверена, что Гитлер и Гесс были полностью удовлетворены.

– Вы не вошли в настоящий транс?

– Я сложила руки таким образом, что мой мизинец упирался в ладонь, и всякий раз, когда у меня наступала сонливость, я нажимала на него, пока ладонь не чувствовала боль. Она все еще болит.

– Что вы сказали о войне?

– У меня были Эккарт и Хайнцельманн, которые говорили об этом, и я дала им возможность согласиться с тем, что у Германии слишком много врагов, и что они увидели большую опасность. Хайнцельманн спросил: 'Что мог Сталин вынести из сделки, кроме как вступление Германии в войну с Западом, а потом у него была бы вся Европа?' В конце концов, у меня был Эккарт, я думала, что баварский поэт мог бы дать Гитлеру предупреждение. Это должно быть весьма впечатляющим.

"Неудивительно, что он не мог вас отпустить", – прокомментировал Ланни. – "Вы должны понимать, что с его точки зрения он проявил к вам благосклонность, и он, должно быть, был очень удивлен вашим поведением".

Лорел не комментировала.

III

Виды Долины Инн красивы, даже когда идёт дождь, а высоты едва проглядывают сквозь туман. Но эта пара почти ничего не замечала, потому что Ланни должен был следить за извилистой дорогой, и его пассажирка все еще не могла поверить, что в мире существует такая вещь, как безопасность. Даже в этих Альпах было предвестие войны. Сзади них слышались клаксоны, и Ланни прижимался к обочине дороги, пропуская военный громыхающий трафик. "Конечно, они не собираются воевать со Швейцарией!" – воскликнула женщина. Он ответил: "Они могут опасаться, что Франция может вторгнуться через Швейцарию, или они могут притворяться, что боятся этого. Вы можете быть уверены, что швейцарцам не оставят никаких шансов".

Время от времени она включала радио, выбирая станции по его предложению. Они слушали новости и комментаторов из ближайших столиц. Никто, казалось, не знал, что были даны приказы вермахту на марш, а затем отменены. Но рационирование продуктов питания и ограничения на поездки вступили в силу, и весь мир принял это как должное, что это означало войну или угрозу войны. Так что это было на самом деле? Гигантские игроки играли в международный покер, и рано или поздно кто-нибудь примет ставку оппонента, и карты будут выложены на стол, и что там будет? Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт заметил: "Когда-нибудь историки оглянутся назад и увидят, как судьба мира зависела от процессов, происходивших в мозгу одного психопата, и ужаснутся, что такая ситуация могла существовать".

"Мне не нужно ждать историков", – ответила Лорел Крестон. – "Я вижу это с ужасом сейчас. Я задаю себе вопрос, не должна ли я была остаться и попытаться контролировать этого человека любой ценой".

"Вы не могли остаться", – ответил другой. – "Я бы никогда не согласился оставить вас в доме Гитлера".

– И не помешать войне?

– Рано или поздно они узнали бы ваше настоящее имя, и тогда у вас не было бы никакой возможности. Кроме того, я потерял бы возможность вернуться в Германию, что важно для меня.

"Тогда я забуду об этом", – ответила она. – "Хотя это не очень тактично с моей стороны".

"Вы одна из тех идеалистических натур, которые не могут устоять перед желанием спасти мир. Я уважаю вас за это, но в то же время я боюсь за ваше счастье. Послушайте мой совет, мисс Крестон и поймите, что вы сделали все возможное. И позвольте себе отдых, который вы заслужили". – Он сказал это с улыбкой дедушкиной доброжелательности и рискнул отвести на достаточно долгое время взгляд от шоссе, чтобы взглянуть на ее серьезное, обеспокоенное лицо.

"Мои друзья зовут меня Лорел", – ответила она. – "Вам не кажется, что вы доказали, что вы хороший друг?"

"Мои друзья зовут меня Ланни", – ответил он быстро. – "Надеюсь, с этого момента вы станете одним из них".

– С этого времени, Ланни, я попытаюсь это доказать. Я не знаю, что вы делаете, и не намерена спрашивать, но я уверена в своем сердце, что вы ненавидите тех злых людей, с которыми мы только что расстались. Это связало нас, и я готова быть всегда товарищем.

"Хорошо, Лорел", – улыбнулся он, – "вы пообещали мне, что все, что вы видели и узнали в Бергхофе, будет заперто в вашем сердце навсегда. Я должен попросить вас считать мое отношение к этим злым людям как часть тайны. И, действительно, это самая важная часть всего. Я скажу только это и не более. Я сам нахожусь под торжественным обещанием, и я должен попросить вас сделать то же самое".

– Я поняла, и вы можете рассчитывать на то, что я не буду никогда касаться этой темы.

– Я должен попросить вас больше. Когда вы будете говорить обо мне с другими, делайте это так, как если бы мы не встречались с того вечера в доме Софи баронессы де ля Туретт, когда вы назвали меня троглодитом. В светской компании меня это устроит, и возможно устроит и в других.

IV

Они долго ехали по Долине Инн, идущей по ходу стремительного горного ручья, все еще в дождь и сильный туман. Ланни ехал медленно, говоря: "Тьма поможет нам на границе". Когда они приблизились к цели всех их мыслей, он сказал своей подруге занять заднее сиденье и заснуть. Когда он подъехал к пограничному пункту, он выскочил из машины под навес, сказав своё обычное – "Heil Hitler'', так полезное при всех случаях, и предъявил свой военный пропуск. Ничто не могло быть более регулярным или более эффективным. "Die Dame schlaft", – заметил он, и охранник в плаще удовлетворился тем, что посветил фонарём в заднее окно автомобиля, не затрудняя себя открыть дверь. "Eine schlechte Nacht, mein Herr'', – заметил он. – "Fahren Sie vorsichtig". Шлагбаум был поднят, и машина продолжила путь.

На швейцарском пункте всё было по-другому. Эльвирита Джонс превратилась в Лорел Крестон, не имеющей паспорта и документов. Беженцы из Нацилэнда постоянно бежали в Швейцарию, а швейцарцы были снисходительны к ним. Когда один из американцев сказал, что у его спутницы были украдены сумки, даме было рекомендовано сообщить об этом в районный Fremdenpolizei, после чего отправиться в Берн и получить замену паспорта в американском посольстве. "Leider, meine Dame!" – сказал чиновник, который выписал карточку. Он назвал ее "schriftenloser Ausländer'', но это не было ругательством, а просто означало "иностранца без документов". Казалось странным встречаться с человеком, который говорил по-немецки, но не был нацистом, вызывающим ужас.

Туристы потоком вливались в эту горную республику через все проходы и тоннели, ожидая, что война начнётся в любой час. Ланни проехал и опросил полдюжины гостиниц, прежде чем нашел комнаты. Когда он увидел свою подругу в её комнате, он сказал: "Теперь вы в безопасности и можете выбросить весь этот кошмар из своей головы".

"У меня нет слов, чтобы высказать вам мою благодарность!" – воскликнула она.

"Вам не нужны никакие слова", – ответил он. – "У меня был интересный опыт, и это стоило того. И в довершение всего, я нашел медиума, и я долгое время думал, как с этим справиться".

Ланни, запершись в своей комнате, установил портативную пишущую машинку. Это всегда было его первый долгом, а он слишком долго задержался. Он написал то, что он узнал в Бергхофе относительно секретных статей в германо-советском договоре. Он писал, что армии было приказано выступить в полночь двадцать пятого, но Гитлер консультировался с духами, которые нарушили его спокойствие, и никто не мог быть уверен, сколько времени потребуется, чтобы он снова пришёл в себя. Он написал о визите сэра Невиля и об усилиях Британии и Франции поддержать Польшу. Это был длинный отчет, в котором была изложена вся информация, которую ему удалось получить в Берлине, а также в Бергхофе. Ланни запечатал отчёт в двойной конверт, как обычно, положил конверт под подушку и заснул сном успешного и верного агента президента.

V

Утром тучи рассеялись, воздух был омыт, а альпийские вершины сияли, как рождественские открытки с блёстками на них. Они позавтракали в небесном спокойствии, как два солдата, которые прошли через битву и вышли из неё невредимыми. Они продолжали свой путь, и пейзаж контрастировал с тем, что они видели в предыдущий день, заставляя их почувствовать, что они сбежали из пещер Нибелхайма в яркую страну свободы. Когда они были уже достаточно далеко от границы и не боялись привлекать внимание, леди в мужском пальто вышла из машины и вошла в магазин, объяснив, что ее дорожные сумки были украдены. Странное ощущение находиться в мире даже без зубной щетки! Это было откровением о сложностях цивилизованной жизни, чтобы узнать, сколько вам необходимо вещей.

Лорел Крестон, деликатный человек, остановилась только на первоочередных потребностях. Ланни сказал ей, что он обязан отправиться в Париж, не говоря ей о том, что ему нужно выяснить, что сделают французы в том случае, если Гитлер объявит Данциг частью своего германского рейха. Он спросил о её планах и выяснил, что она была слишком расстроена, чтобы что-либо планировать. Бедная маленькая женщина, она изо всех сил пыталась добиться независимости и добилась успеха, но теперь ее дела были нарушены. Была потеряна не только вся ее одежда, но и деньги, которые она имела в своём чемодане. А также ее рукописи, за исключением тех, копии которых были отправлены редакторам.

"Первое", – предложил Ланни, – "телеграфом просить всех этих редакторов не публиковать рукописи, пока вы не отправите свой новый адрес. Следующее, быть откровенным со мной и рассказать мне, как у вас с деньгами, у меня их больше, чем мне нужно, и нет причин для беспокойства".

"У меня есть деньги в банке в Балтиморе", – заверила она, – "и я, конечно же, не собираюсь больше вам навязываться".

"Пусть это будет так", – ответил он. – "Я нашёл одного из тех белых черных дроздов, хорошего медиума, и я надеюсь экспериментировать с ней и многому научиться. Для работы ей необходимо душевное спокойствие, и в моих интересах видеть, что оно у нее есть".

– Когда вы хотите попробовать эксперимент?

– Обычно я бы сказал, как только вы сочтете нужным. Но у меня есть неотложные дела. Мне нужно отправиться в Париж, оттуда в Лондон, а затем, возможно, в Нью-Йорк, это зависит от войны. Я должен вернуться через месяц или шесть недель, а потом, если вы свободны, я прибуду туда, где вы находитесь.

– Возможно, было бы неплохо, если бы я могла остаться в Швейцарии на неделю или две, пока не смогу войти в колею и не намечу кое-какие планы.

"У меня есть идея", – сказал Ланни. – "Дом моей матери на Ривьере прекрасное место, и там много места. Моя мать гостеприимная душа и будет в восторге".

– Но я едва знаю вашу мать, Ланни!

– В это место отдыха и развлечений Европы люди то приезжают, то уезжают, и никого не беспокоит, откуда они прибыли, или, что они делают, только как хорошо они проводят время. Важным человеком в этом случае является мой отчим, который является самой доброй человеческой душой, которую я когда-либо знал, и благочестивым знатоком оккультизма. К нему вы пришли бы как посланница с небес, он узнал бы все о ваших паранормальных способностях и помог бы вам их развить. Он тоже своего рода белый черный дрозд, подлинный святой, и вы найдете его разительным контрастом с нацистами.

Ланни говорил о Парсифале Дингле, его целительных способностях и необыкновенном впечатлении, которое его стойкая доброта произвела на даже самых мирских обитателей Лазурного берега. Пасынок уже рассказывал о мадам и о монастыре Додандува на Цейлоне, чьи монахи появились в трансах старой женщины. Он сказал: "Будет интересно, чтобы вы провели сеанс с мадам, а затем она с вами, и посмотреть, будете ли вы общаться с Текумсе или Кларибель, и с кем мадам может общаться от вас. Парсифаль был бы в восторге от такой возможности и сделал бы продуманные отчёты. Их, возможно, можно будет увидеть опубликованными Обществом парапсихологических исследований в Лондоне или Нью-Йорке".

"Все это звучит очень интересно", – призналась женщина. – "Как вы это устроите?"

– Я могу остановиться в следующем городе и позвонить мой матери по телефону. Мой долг время от времени звонить ей и позволять ей слышать голос ее единственного сына. Я могу рассказать ей о вас, и, если хотите. Вы можете услышать ее голос, говорящий, что Бьенвеню означает "Добро пожаловать"!

VI

Тем не менее, всё так просто редко бывает в haut monde. Прежде чем они добрались до следующего города Ланни вспомнил, что Лорел Крестон когда-то назвала сына Бьюти Бэдд "троглодитом" и в присутствии Бьюти Бэдд! Бьюти в ответ назвала ее поведение "дерзостью" не в лицо, а по пути домой с Ланни и Марселиной. Для вещей такого рода Бьюти имела память слона. И, кроме того, это было всего год назад. Также, надо было принимать во внимание всю светскую публику, настолько свободную и легкую в поведении и нравах, а также в их разговорах. Что они скажут об антинацистской писательнице, которая появилась в доме женщины, сын которой был другом фюрера?

Двигаясь через горные перевалы и вдоль сверкающих голубых озер, Ланни изложил тщательно сформулированное объяснение. – "Я признался вам, что мне не нравятся люди из Бергхофа, но этот секрет я не доверил даже моей матери и отцу. Причины этого я не могу вам раскрыть. Я могу только сказать вам, что, когда я нахожусь в компании богатых бездельников, я веду себя, как искусствовед, превращающий свои специализированные знания в деньги. За это меня уважают. Когда я встречаю сочувствующих фашистам, я даю им понять, что я один из них. А когда они слышат, что я посетил Бергхоф, они свободно разговаривают в моем присутствии. Для меня это очень важно, и я никогда не могу позволить чему-либо помешать этому".

– Я понимаю, Ланни, и вы можете рассчитывать на то, что я сохраню вашу тайну.

– Но я хочу попросить вас, чтобы вы также сохранили свои собственные секреты. Нельзя, чтобы откровенный антинацист был гостем в доме моей матери. Это вызвало бы сплетни и помешало моей близости с Хуаном Марцем и герцогом Альбой, лордом Лондондерри, лордом Бивербруком и всеми остальными. Вы можете писать, что вам угодно, конечно, если вы будете оставлять написанное под замком. Полиция не проводит обыски в Бьенвеню. Вы можете публиковаться под именем Мэри Морроу, если вы не раскроите свой псевдоним. Но в ваших разговорах я попросил бы вас стать на данный момент леди троглодитом. Вы писатель, заинтересованный в человеческой природе, но равнодушный к политическим вопросам. Могли бы вы это сделать?"

– Но я уже говорила с друзьями на Ривьере!

– Это было год назад, и вы можете сказать, что вы лучше познали Европу. Богатые считают само собой разумеющимся, что у людей, когда они молоды, появляются эксцентричные представления, но по мере взросления они приобретают то, что называется здравым смыслом. У вас отличное прикрытие, вы внезапно обнаружили, что являетесь медиумом, и находитесь в восторге от этого. Парсифаль пригласил вас приехать в Бьенвеню для испытаний, и вам и всем остальным так интересно узнать о результатах. Вас никто не будет беспокоить о политике.

– Предположим, я никогда не войду в новый транс, Ланни. Предположим, однажды это случилось, возможно, потому, что я была напугана.

– Тем не менее, у вас есть своя история. Вы жили в пансионе в Швейцарии. Я бы ничего не говорил бы о Германии, потому что это может вызвать вопросы и запросы. Просто выбросьте все это из памяти. Я уверен, что вам не нужно пытаться вернуть свои деньги или другое имущество из Берлина. Деньги были украдены, а одежду носит любовница какого-то чиновника гестапо. Это принесёт только одни неприятности. Расследование и, возможно, гласность.

– Я уже решила, что это всё забыто.

– Тогда все в порядке. Вы были в пансионе в Берне, скажем так, и там люди занимались парапсихологией, и вы вошли в транс. После этого они рассказали вам, что вы сказали. Придумайте какую-нибудь историю без дяди Цицерона, конечно, потому что он умер вместе с мисс Джонс. Вы вспомнили, что слышали об интересе Парсифаля Дингла к этому предмету, и вы решили приехать и отдать себя в его руки и посмотреть, что может выйти из вашего дара. Это все даст пищу для разговоров всем богатым бездельникам, что они не спросят, что вы думаете о Гитлере или Рузвельте.

"Хорошо", – сказала Лорел. – "Я буду следовать этой роли. Кстати, Ланни, я понимаю, что вы, должно быть, довольно долго играете разные роли".

"С четырехлетнего возраста", – ответил внук президента Оружейных заводов Бэдд, немного смущенный ее проницательностью. – "Я сидел неподвижно, как маленькая мышь, и слушал, пока мой отец рассказывал моей матери, как убедить герцогиню дю Дьябль пригласить военного министра Руритании на обед, чтобы мой отец мог продать ему тысячу легких пулеметов".

VII

В тот же вечер, который был в воскресенье, они прибыли в Берн. И из своего номера в отеле Ланни позвонил своей матери по телефону. – "О, Ланни, где ты? И что ты делаешь?" Прежде чем он успел ответить на второй вопрос, она продолжала дальше: "У нас будет война? "

– Не знаю, дорогая.

– О, я не смогу пережить другую войну! Я не вынесу её! И потом: "Что случилось с миром? Кажется, что все сошли с ума".

Он ждал, пока она вылила свои чувства. Он прошел через Первую мировую войну вместе с ней. Безнадёжное ранение Марселя, его обезображивание и его окончательное исчезновение. Затем все эти раненные и усилия, чтобы помочь им. Потом Курт, как немецкий агент в Париже, попавший в опасность, и ее бегство с ним. Да, Бьюти получила свою долю войны сполна, достаточно на одну жизнь. – "О, Ланни, ты ведь не пойдешь на неё, не так ли?"

Он сказал ей Нет. На этот раз Америка наверняка останется в стороне. Он сказал ей, что отправится в Париж, а затем в Лондон, и позвонит ей оттуда. Он добавил: "У меня только что был интересный опыт. Я обнаружил медиума, молодую женщину, которая даст фору даже мадам, я думаю, Парсифаль будет от неё без ума".

"Ланни, у тебя опять другая ужасная связь?" – спросила мать, у которой любовь всегда стояла впереди всех человеческих отношений.

– Ничего подобного, дорогая старушка, она безукоризненная леди и хорошо владеющая собой. Она племянница Реверди Холденхерста.

"О!" – долгое и растянутое. Затем: "Где ты с ней познакомился?"

– Я встретил ее у Софи, и ты тоже. Ты помнишь женщину-писателя, которая назвала меня троглодитом?

"Эта женщина, Ланни?" – тон тревоги.

– Она изменила свои политические взгляды и теперь признается, что я прав. Итак, это все древняя история, и ты должна ее забыть. Важно то, что она обнаружила, что она медиум, и производит самые важные явления. Помнишь ли ты Отто Кана?

– Да, конечно.

– Хорошо, я только что прослушал разговор между ним и сэром Бэзилем в мире духов, самым убедительным из того, что ты можешь себе представить. Парсифаль будет восхищен и захочет попробовать ее и мадам вместе. Я хочу, чтобы ты пригласила ее как гостью дома, и пусть он проведет серию экспериментов.

– Но почему ты не приедешь, Ланни?

– У меня идёт сделка с картинами, я расскажу об этом позже. Послушай меня, ты найдешь мисс Крестон приемлемым человеком, и все наши друзья будут без ума, чтобы иметь с ней сеансы. Некоторое время он продолжал в том же духе. Медиум будет социальным успехом, особенно когда она происходит из старой балтиморской семьи и обещала вести себя прилично.

"Ланни, ты перепутался с ней?" – потребовала мать, которая так заботилась о приличиях в ее возрасте.

– Ничего подобного, я даю тебе слово. Она, по-моему, довольно чопорна, хотя я не задавал никаких вопросов. Она останавливается в отеле здесь, она много слышала о парапсихологии и заинтересовалась. Затем она попыталась провести эксперимент и сделала открытие, что она вошла в спонтанный транс и не знала, что она говорила в нем. Интересный пример того, как ходить по канату факта над бездной лжи!

Бьюти сказала: "Хорошо, конечно, присылай ее". И затем: "О, что-то должно быть сделано в этом ужасном кризисе. Разве ты не можешь поговорить с влиятельными людьми, которых ты знаешь?"

– Я собираюсь поговорить с Шнейдером завтра вечером, я делаю все, что в моих силах.

– Ланни, людям нужно моральное возрождение, мы легкомысленные, невнимательные и эгоистичные люди. Мы должны научиться любить друг друга и научить наших детей религии служения.

"Да, дорогая старушка", – сказал послушный сын. Он знал, что это Парсифаль Дингл говорит через жену Парсифаля. В течение двенадцати лет Ланни наблюдал за изменением словаря своей матери, и он нашел это трогательным, но в то же время он не мог сдержать улыбку в этом столь непредсказуемом развитии бывшей "профессиональной красавицы".

VIII

Ланни и Лорел расстались той же ночью, потому что Ланни хотел выехать рано на следующее утро. Сначала она отправилась в магазины, чтобы найти себе презентабельный костюм, а затем обратиться в посольство за своими бумагами. Это, по-видимому, потребует запросов в Вашингтон и займёт долгое время. Ланни дал ей большую часть денег, которые у него были с собой. Он может получить больше в Париже, сказал он ей. Она пыталась поблагодарить его за его многочисленные щедрости, и в ее голосе были небольшие колебания. Он поспешил сказать ей, что это ничего, он был счастлив служить ей, стоило много хлопот найти нового медиума. Он положил это на эту основу, потому что знал природу человека так же хорошо, как и его мать, и боялся той сцены, которую боялась его мать. Он не мог позволить себе ничего подобного в разгар мирового кризиса.

Он сел в свою машину в яркое свежее утро со следами зимы, появляющимися в этих высоких регионах. Он проехал вокруг длинного озера Нёшатель и через горы Юра во Францию. Еще один из его автомобильных рейдов, занимающих целый день, с единственной остановкой для перекуса и заливки бензина. Он позвонил Шнейдеру, установив час прибытия, и пообещал приехать прямо в дом барона. Барон был тем, кто знает, что происходит в la patrie, и поменяет свою информацию на информацию Ланни Бэдда.

Тем временем можно включить радио и оказаться в гуще событий. Наблюдая за этим новым инструментом в человеческих делах с раннего детства уже семнадцать лет, Ланни знал станции Европы, их названия и длины волн, их голоса и их официальный настрой. Из Швейцарии и Голландии можно получить факты. Из Британии, факты, но тщательно отфильтрованные. Из Франции, смесь фактов и лжи, всегда окрашенную пропагандой. Из Германии, ложь с кое-какими фактами, чтобы придать правдоподобие, и все для продвижения национал-социализма. Это можно слушать, потому что со сноровкой можно кое-что узнать как из лжи, так и из истины. То, во что нацисты хотели, чтобы их люди поверили, указывало на их планы.

Гитлер, в Берлине, предоставил самолет сэру Невилю Гендерсону для полёта в Лондон. Очевидно, у него появилось новое предложение. Газеты Херста в Америке опубликовали то, что, по их утверждению, было сущностью этого предложения. Французские газеты сообщали слухи об обмене корреспонденции между фюрером и французским премьером. Британская Би-Би-Си объявила, что Чемберлен обратится к палате общин завтра. Нацистские станции транслировали больше историй о пытках и кастрации немцев в так называемом польском коридоре. Швейцарские станции сообщили об опровержениях Варшавы этих обвинений. Каждый слушатель верил в то, что он выбрал.

IX

Барон задержал ужин, ожидая своего гостя. Безупречный французский политес не позволял ему задавать вопросы гостю, пока он не окончил есть. Но когда они удалились в кабинет, Ланни заплатил за еду, раскрыв мысли Адольфа Гитлера, его заместителя, его домашних, его военных и официальных лиц. Невероятно, как человек такого низкого происхождения и расстроенного склада ума мог накопить такую власть, что смог подчинить своей непреклонной воле семьдесят миллионов самых прогрессивных людей мира. Шнейдер не мог в это поверить. Немногие во Франции могли поверить в это. Скептическая, сторонница свободного волеизъявления, индивидуалистическая Франция! Барон слушал, как будто это были другие "Сказки тысяча о одной ночи". Уже прошло две-три тысячи таких ночей, и не все волшебство Востока или паранормальные исследования Запада позволили угадать, сколько еще тысяч там будет.

Вопросы Шнейдера показали состояние его собственных мыслей. Германо-советская сделка полностью смутила этого великого человека дела. Он воспринял это как полное оправдание своей позиции, что франко-советский союз был совершенно бесполезен, был ловушкой для его страны. Но теперь, когда он оказался прав, у него не возникло чувства удовольствия, но, наоборот, он был в состоянии полного замешательства. Польша не внушала доверия, и на всех Балканах было столько зерна, созревшего для нацистско-советской уборочной машины. Санитарный кордон исчез, и Франция и Великобритания остались лицом к лицу только с варварами.

Оружейный король находился в таком состоянии бедствия, что даже хотел, чтобы американский эксперт сказал ему, что делать. В этот поздний час он ещё не догадался, какую роль самолеты будут играть в войне. Может ли он доверять словам полутора десятка пожилых французских генералов, которые заявили, что линия Мажино абсолютно неприступна, что французская армия самая лучшая в мире, а паникерские разговоры о воздушном превосходстве просто вражеские усилия, чтобы напугать Марианну уступить дорогу диктаторам. – "Скажите мне откровенно, мистер Бэдд, что удовлетворит Гитлера?" И, конечно же, Ланни должен был сказать: "Я боюсь, что ответить на этот вопрос не смог бы даже сам фюрер. Его аппетит растет по мере насыщения".

Барон заявил: "Многие из моих коллег убеждены, что, если мы согласимся с его требованиями в отношении частей западной Польши, мы просто увидим в Варшаве то, что мы видели в Праге. И тогда, говорят, будут Эльзас и Лотарингия".

"Я никогда не слышал, чтобы фюрер упоминал эти провинции", – ответил американец. – "Его жалобы на Францию заключается в том, что у нее безответственная пресса, она оскорбляет его и навязывает ему идеологическую войну".

Барон пожал плечами. – "Мои газеты, конечно, не оскорбляют его, но что мы можем сделать с другими?"

Ланни хотел сказать: "Фюрер тебе скажет". Но он знал, что шутить нет времени. На самом деле Шнейдеру не надо ничего было говорить, поскольку он поддерживал усилия по свержению Третьей республики, и первое предложение Кагуляров состояло в том, чтобы подавить газеты левых. Но это усилие потерпело неудачу так позорно, что оружейный король больше не ссылался на него и, возможно, считал это ошибкой. То, что произошло в Праге и с ценностью его акций заводов Шкода, заставила его сдать назад и говорить о необходимости солидарности среди французов.

Отвечая на многие вопросы, Ланни имел право задать свои. – "Я слышал по радио об обмене писем между Гитлером и Даладье. Что там?"

"Я видел их копии", – ответил барон. – "Они представляют собой еще одно усилие, чтобы убедить Гитлера прислушаться к разуму, но я боюсь, что это будет бесполезно, поскольку Даладье говорит, что правительство будет поддерживать свои обещания Польше и, конечно же, только для того, чтобы спровоцировать Гитлера".

Они говорили об этом премьер-министре Франции, который родился сыном пекаря и начал свою карьеру в качестве скромного учителя лицея. То, что он был грубым парнем, который пах абсентом и разговаривал с сигаретой, прилипшей к его нижней губе, не беспокоило барона так же, как тот факт, что он был слабовольным и отступал при решительных действиях в любом кризисе. "Он по-прежнему остается леваком в глубине души", – так сказал оружейный король. – "Он обещает твердость, но затем сам отступает и думает, что говорят его давние сподвижники, и снова начинает колебаться".

"Сейчас он должен принять решение", – сказал американец. – "Гитлер требует этого".

Другой отвечал. – "Мне кажется, господин Бэдд, что может быть хорошей идеей, если вы скажете Даладье то, что вы только что сказали мне. Не могли бы вы сделать это?"

– Конечно, если вы думаете, что ему это будет интересно.

– Я сомневаюсь, что есть ли кто-нибудь еще во Франции, кто разговаривал с Гитлером в течение последних двух-трех дней. И может быть, вы могли бы тонко намекнуть, что правительство может оказать большее давление на Польшу, чтобы пойти на уступки и вывести нас из этого тупика.

– Боюсь, я не чувствую себя компетентным давать советы, месьё барон. Я знаю, что сказал мне фюрер, и что он сказал мне говорить другим. Но когда дело доходит до принятия решений, я считаю себя слишком скромным.

– Было бы хорошо для la patrie, если бы некоторые из ее государственных деятелей придерживались того же взгляда на себя. В любом случае, я думаю, что услышать ваше сообщение может быть полезно для 'Дала', как его зовут его поклонники. Я не хотел бы общаться с ним, но я знаю кого-то, кто мог бы пристойно это сделать, и с вашего позволения я сделаю такое предложение.

X

Так случилось, что Ланни провел ночь в доме Шнейдера, привилегия, которую высокопоставленные французы не так легко предоставляют. И утром он поехал в военное министерство на улице Сент-Доминик, где проживало и работало главное французское исполнительное лицо. К недовольству многих людей, которые думали, что пожилые и консервативные генералы слишком крепко держатся за него. Старое, серое, печально выглядящее здание из четырех этажей, темное внутри, также, с большими комнатами, выполненными в красном дереве, и везде с неизбежными толстыми красными коврами.

Ланни прибыл точно, как это было в его обычае. И ему не пришлось ждать даже в это самое многолюдное время. Его сопроводили в помещение коренастого и толстого человека, которого он слышал один или два раз в палате депутатов. "Бык Воклюза", так прозвали его, но какой-то остряк сказал, что теперь он "Шатающаяся корова". У него была шея быка, тускло-коричневатый цвет лица и добрые, усталые глаза. Сейчас в Европе было мало государственных деятелей, которые не были бы на грани истощения. Обычно его манеры называли угрюмыми, а выражение его лица смотрелось сердито. Но он решил проявить другой подход к сыну президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, протягивая две руки, чтобы приветствовать его, и сказал, что он встречал отца и слышал о сыне.

Дыхание премьера показало, что он начал утро с того, что французы называют аперитивом. Пока он слушал своего посетителя и задавал ему вопросы, он зажигал одну сигарету за другой и каким-то образом умудрился заставить их прилипнуть к нижней губе, когда он говорил. Ланни не был снобом и не относился с неприязнью к человеку из народа, у которого чувствовался провансальский акцент, который не очень гармонировал с его внешним видом. В своих речах "Дала" говорил о своей "демократической совести", но Ланни не мог забыть, как он попустительствовал убийству испанского народного правительства, а затем приехал в Мюнхен и помог стереть с карты Чехословацкую республику. Теперь речь шла о Польше, но не о республике, а о диктатуре "полковников", помещиков и священников. "Ты хочешь умереть за Данциг?" – так кричали призывники, даже сейчас, когда миллионы французов были мобилизованы и отправлены на границу. Ланни хотел бы сказать: "Не ошибитесь, месьё премьер, вам придется сражаться с фюрером рано или поздно". Но, конечно, его роль не позволяла ему этого.

Он должен был сказать: "Я любитель искусства и друг мира. Я знаю герра Гитлера много лет, и это то, что он мне говорил". Затем последовал одно из выступлений Ади о его уважении к западной культуре и его отвращении к Азии. Все части этого континента, татарские и монгольские, а также семитские. Это было не очень ново для Даладье, который только что получил два длинных сообщения Ади, выливавшего свои обиды. – "Македонские условия, господствующие вдоль нашей восточной границы, должны прекратиться. Я не вижу возможности убедить Польшу согласиться на мирное решение, так как она считает себя в безопасности от нападения в силу предоставленных ей гарантий".

Этот человек из французского народа хотел завалить Ланни Бэдда вопросами, касающимися человека из немецкого народа, к которому он обратился как один фронтовой солдат последней войны к другому. – "Каким человеком он был, в глубине души? Чего он действительно хотел? И где бы он остановился, если бы остановился? И мог ли кто-нибудь бы ему доверять, разве что, возможно, его собственные члены партии и Генеральный штаб его армии?"

Ланни должен был иметь в виду, что каждое сказанное им слово вернется в Берлин и с магической скоростью. Министр иностранных дел Дала, Жоржа Бонне, был самым ярым умиротворителем, а жена Бонне была близким другом и наперсницей Отто Абеца. Ланни сказал: "Нет, мсьё премьер, я уверен, что фюрер не блефует. Я не думаю, что он хочет войны, но он хочет Данциг и Коридор и полон решимости иметь их до осенних дождей. Ночью, когда я покинул Берхтесгаден, он колебался, но теперь он в Берлине и у него могут быть другие советники, и, насколько я знаю, его армия может получить приказ сегодня атаковать Польшу".

XI

Как только он вышел из этого находящегося в замешательстве и печального учреждения, Ланни связался с Куртом Мейснером по телефону. Только для того, чтобы избежать риска быть неправильно процитированным, или, походить на того, кто что-то прячет! "Привет, Курт", – сказал он. – "Я вернулся со встречи с Die Nummer Eins, и только минуту назад говорил с Le Numero Un". Ответ Курта был: "Отлично! Приходи, пообедаем".

Ланни отправился в фешенебельные апартаменты рядом с Парком Монсо и обезопасил себя, рассказав Курту и его приятной секретарше о своей поездке в Бергхоф, но, конечно, не упоминая ни о Лорел Крестон, ни о мисс Джонс. Это был секрет фюрера, и если бы он просочился, то это не было бы ошибкой Ланни. Ланни оставил Курта в предположении, что он был там с целью передать фюреру то, что он узнал в Вашингтоне и Нью-Йорке, Париже и Лондоне. Он мог сказать, что два дня назад у рейхсвера были приказы о выступлении. Несомненно, Курт уже знал об этом и, возможно, знал об этом раньше. Ланни сообщил, что фюрер колебался, и премьер колебался. Такой отчет можно было сделать о главе любого правительства в Европе 29 августа 1939 года. В своей роли друга всех великих, Ланни свободно болтал, а его хозяин, сердечный, но осторожный, открыл бы больше, чем он представлял себе.

В этот день премьер-министр Чемберлен обратился к палате общин. В это священное место никогда не допускались радио микрофоны, но вскоре после этого Би-Би-Си транслировала краткое изложение речи. Премьер-министр упрекнул прессу Херста за то, что она "придумала" предполагаемый текст его конфиденциального ответа Гитлеру. Он продолжил настаивать, что спор был сужен до вопроса о процедуре. Британское правительство продолжало призывать к урегулированию спорных вопросов между Германией и Польшей путем переговоров, а не силой. Польша была готова. Откажется ли фюрер? Что британское правительство считало окончательным урегулированием, Чемберлен не сказал и, возможно, не знал. Будет ли это еще один Мюнхен? Или это будет "коридор через Коридор", механизм, о котором много говорили? Ланни сказал: "Я скоро поеду в Лондон, и если я узнаю что-нибудь важное, то расскажу тебе".

Он вернулся в дом, где был гостем, и сделал отчет своему хозяину. Выполнив эту обязанность, он закрылся в своей спальне и написал совсем другой отчет Ф.Д.Р. Он почти наверняка придет слишком поздно, но его обязанность заключалась в том, чтобы отправить его, даже так. Он бросил письмо в почтовый ящик, а затем пошел к своему красному дяде. Ему было любопытно узнать партийную линию французских коммунистов по недавнему визиту Риббентропа в Москву, а также фотографии, появившиеся в капиталистической прессе мира, показывающие нацистского продавца шампанского и несколько более короткого красного вождя, стоявших рядом и излучающих улыбки.

Ланни был бы рад быть здесь неделей ранее, чтобы застать своего дядю врасплох. Но теперь депутат успел всё продумать и посоветоваться со своими товарищами. К настоящему времени линия партии была определена, а доводы стандартизированы. Между капиталистическими демократиями и фашистскими государствами не было никакой разницы, моральной, политической или социальной. Британия, Франция и Америка делали все возможное, чтобы Советский Союз вступил в войну с Германией, а Советский Союз проницательно их опередил. Не было никаких военных статей и никаких секретных договоренностей, и этот пакт был вкладом в дело мира во всем мире.

"Итак, теперь ты пацифист!" – воскликнул Ланни.

"Коммунисты всегда были пацифистами в отношении капиталистических войн", – заявил лысый старый боец. – "Но если капиталистические государства хотят сражаться друг с другом, мы, конечно, должны им разрешить".

"Договор рассчитан на десять лет", – сказал скептический племянник. – "Как ты думаешь, на самом деле он продлится хоть два года?"

– Ты можешь быть уверен, что в любом случае мы используем его, чтобы обеспечить безопасность нашей советской страны.

– Боже, дядя Джесс, если Гитлер покончит с Польшей, то будет иметь общую границу с Советским Союзом! Он вторгнется в полночь и не остановится, пока не достигнет Урала.

"Возможно, ты прав", – ответил он. – "Если это произойдет, мы отступим на Урал и начнем бить его оттуда".

XII

Несколько миллионов молодых людей Франции были одеты в форму и отправлены на восточную границу. Это стоило несколько миллиардов франков, и это был ужас для налогоплательщиков. Они проклинали нацистских фанатиков, которые вызвали это, и еще более отчаянно проклинали политиков, которые не смогли решить эти вопросы разумным и упорядоченным образом. Ланни Бэдд помнил с детства сцены в Париже в начале Первой мировой войны, марши, пение, безумное аплодисменты. Теперь видел, как люди толпились на железнодорожных станциях, скучные и вялые, точно так же, как они шли на заводы для задач, которые им были не интересны. Зрители не обращали на них особого внимания, а власти, которые были обязаны вести пропаганду и вызывать энтузиазм, по-видимому, поняли безнадежность этой задачи. Марианне задали вопрос: "Хочешь ли ты умереть за Данциг?" И ей было наплевать, даже чтобы ответить.

Жизнь богатых продолжалась, как если бы в мире не было никакой опасности. Светские дамы выходили из своих лимузинов перед ювелирными магазинами на улице де-ля-Пэ, опускаясь на каблуки высотой в десять сантиметров. Вместо того, чтобы думать о войне или мире, они думали о синих мехах лисы и подходящих к ним красках для волос, зеленых румянах, фиолетовой помаде и наборах духов с фантастическими названиями. Ночь удовольствия была важнее, чем честь их страны, и приглашение к шикарной интрижке вызывала большую озабоченность, чем мир во всём мире.

Марселина Дэтаз, дочь известного живописца и профессиональной красавицы, никогда не беспокоилась о своем социальном положении в Париже. Она танцевала в одном из дорогих ночных заведений с неизменными аплодисментами. Но когда Ланни позвонил ей по телефону, то услышал душевное страдание в ее голосе. – "О, скажи мне, будет ли война?"

"Никто не может сказать", – ответил он. – "Еще неизвестно". Он подумал, в первый раз за двадцать два года жизни на земле своей сестры она проявляла интерес к вопросу общей озабоченности.

Но нет, дело было не в этом. – "О, Ланни, если Оскар уедет, то мне тоже придется уехать, я просто не собираюсь терять его".

"Но, дорогая", – возразил он, – "если будет война, его вызовут на фронт, и ты не будешь его видеть в любом случае".

– Он может получить отпуск, и, конечно, не может быть большой войны с Польшей!

Ланни подумал, что дело достаточно серьезно, и надо пойти к ней. В её элегантной, но как-то чрезмерно обставленной квартире он объяснил: "Если будет война, это будет война Британии и Франции против Германии, и она может длиться долго. Если ты уедешь в Берлин, то не сможешь вернуться во Францию, возможно, в течение многих лет".

– Оскар заверяет меня, что я могу получить ангажемент на танцы в Берлине.

– В этом я не сомневаюсь, но это будет восприниматься как политическая позиция, и тебя будут ненавидеть в Париже, и тебе не разрешат вернуться. Ты заклеймишь себя как нацистка.

Она с изумлением уставилась на него своими прекрасными карими глазами. – "Что за чушь, Ланни! Никто не ненавидит нацистов. По крайней мере те, кто что-то значит".

"Это может быть правдой сегодня, но всё изменится мгновенно, если будет война. Поверь мне, я видел ее в последний раз, и я знаю, что когда люди начинают воевать, они ненавидят друг друга. А как еще они могут сражаться? Совершаются жестокости или, во всяком случае, о них говорят и в них верят". – Он должен был быть осторожным, поскольку он мог быть уверен, что то, что он сказал, будет сообщено Оскару фон Герценбергу, возможно, ёщё до того, как сядет солнце. Она была одета в прекрасный персиковый пеньюар, ее волосы были убраны, а на ее лицо нанесена косметика, поэтому он догадался, что она ожидает визит. "Слушай, дорогая", – сказал он, ласково, потому что она была его "маленькой сестрой", и он учил ее танцевать одновременно, когда она училась ходить. – "Я американец, и независимо от моих чувств, я намереваюсь оставаться нейтральным в войне, если она начнётся. Ты наполовину американка, и будет разумно, если ты выдвинешь эту половину на первый план в это несчастливое время. Если ты уедешь в Германию, то это будет воспринято как отречение от Франции, и ты не сможешь получить ангажемент в этой стране, по крайней мере, в течение десяти лет. Ты не будешь счастлива в Германии. Они разные люди, и у них будут непростые времена, которых они не ожидают".

Он сделал всё, что смог. И он увидел, что это не принесет пользы. Марселина всегда поступало по-своему. Так ее воспитали, и со времени ее несчастного брака она стала неуступчивой. Она по-настоящему не любила этого сына прусского аристократа. Она была в восторге от него. Из-за его высокого положения, его изысканного отношения к ней и высокомерного к другим, и чувства силы, которая исходила от него. Он был нацистом, и нацисты поднимались, они собирались править миром. Милая, веселая, своевольная дочь удовольствий Марселина собиралась быть одной из фавориток при дворе, Помпадур или дю Барри.

"Он просил тебя выйти за него замуж?" – спросил собеседник.

– Mon dieu, нет! Я бы не согласилась, если бы он это сделал. Я хочу быть свободной, и никто не собирается связывать меня.

XIII

Привлекательная и смышлёная дочь барона Шнейдера была замужем за человеком, который активно работал в обширных делах своего тестя и с которым Ланни встречался во времена "мистера Ирма Барнс". Сейчас он арендовал дворец герцога де Белломона и нырнул всей головой в социальное плавание. Теперь дочь хотела, чтобы Ланни присоединился к ним на приёме, который они давали в ультрамодном отеле Трианон Палас в Версале. "Там будет Tout le monde^55", – заявила она. После чего Ланни рассказал ей любимую историю своего друга Софи де ля Туретт. Президент ее скобяной компании в Цинциннати привез свою новую жену на Мыс в медовый месяц, и эта леди имела социальные устремления и хотела знать людей, занимающих важное положение. Очень серьезно она спросила: "Кто такая Тула Мод?"

Этот приём шёл, пока Польша объявляла мобилизацию, и в то время как сэр Невил Гендерсон, прилетевший в Берлин с ответом Чемберлена Гитлеру, был вызван в Канцелярию, чтобы получить ответ Гитлера Чемберлену. В тот день нацистская пресса сообщила, что в Польше были убиты еще пять немцев, и Ади, создавший прессу, чтобы обманывать остальную часть мира, теперь разрешил ей одурачить себя. Он кричал о своих жалобах на британского посла, но его крики не дошли до изукрашенного роскошного ресторана, где богатые и знаменитые собрались вместе в такой неразборчивости в отношениях, которые потрясли бы Великого Монарха, который построил Версаль как самую эксклюзивную из всех королевских резиденций. Этот знаменитый старый отель стоял на краю парка, который на самом деле был его садом. Новобрачные приезжали сюда по традиции подобно тому, как в Америке они отправлялись на Ниагарский водопад.

Сегодня вечером Ланни случайно встретил американского посла, Билла Буллита, богатого филадельфийца, который вместе с ним не одобрял Версальский договор и после того, как он был подписан, присоединился к нему в Жуане. "Лежать на песке, загорать и смотреть, как наступает конец света". Здесь были редакторы, писатели, кинозвезды, а также государственные деятели, которые держали в своих руках судьбы Франции. Здесь, тщательно осмотрев поднос с закусками, Ланни заметил министра иностранных дел, Жоржа Бонне, худощавого, длинноносого, с лицом желтовато-зеленоватого цвета. Он был страстным сторонником le couple FranceAllemagne, готовый отдать фюреру все, что он захочет. Его жена Одетта, которая сидела рядом с ним, была другом всех нацистских агентов.

За следующим столом сидел играющий с большой половиной лангуста и не говорящий ни слова, Поль Рейно, министр финансов. Он постоянно строил заговоры заменить Даладье. К этому его подстрекала его amie в течение двадцати лет графиня де Портес, одна из тех политических дам, которые дёргали за нитки и заставляли танцевать французских общественных деятелей. У Элен не было больших секретов, потому что у нее был пронзительный голос и сильный характер, и когда она была взволнована, то кричала так, чтобы весь ресторан мог слушать. Что он и делал. У худощавой, невротической женщины с немногими прелестями, которые могли бы помочь в соблазнении, были амбиции и воля, и она никогда не уставала от решимости вытащить своего любовника из его левых объединений на путь, который привели бы к процветанию и власти во Франции. В этом многолюдном месте она ругала "еврейских поджигателей войны", в тех выражениях, которые эти джентльмены должны были услышать. Она ненавидела Билла Буллита и выражала свои чувства в формулировках, которые он едва мог игнорировать. Сидя за следующим столом, Ланни заметил, что какой-то человек усердно делает заметки, а леди на стороне Ланни шепнула, что это был корреспондент официального немецкого агентства новостей. Так было легко получить секреты французской политики!

Леди, которая прошептала, была очаровательной и мягкой, золотистой и голубоглазой, как кукла. Она была Жанной маркизой де Круссоль, которая была давней подругой "Дала" с момента смерти его жены несколько лет назад. Леди казалась любезной и безвредной, но Ланни знал, что давние друзья премьера сожалеют о его пристрастии, заявляя, что прекрасная маркиза это способ ввести его в реакционные круги и изменить его мысли, не дав ему осознать это. "Если женщина тонкого воспитания берет на себя "Быка Воклюза", это потому, что она влюблена в власть, и если она не использует эту власть, будь уверен, что ее друзья сделают это". – так говорил Джесс Блэклесс, непримиримый друг пролетариата, который на протяжении многих лет травил этого быка на арене, известной как Chambre des députes, и неоднократно публично заявлял, что такое влияние этих "аристократических блудниц" делало практически невозможным для человека из народа оставаться верным убеждениям и делу его ранних лет.

____________________________________

КНИГА ШЕСТАЯ

Спустит псов войны

56

____________________________________

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Скорбные полночные часы

57

I

ЭТО БЫЛ четверг, последний день августа, когда Ланни Бэдд отправился из Парижа в Кале. Один из его друзей заметил, что, если бы он был во Франции, когда разразилась война, то вероятно у него реквизировали его машину. Очевидно, у других появились такие же мысли, потому что паромы были настолько переполнены, что ему пришлось выстраиваться в очередь и ждать третьего парома. Тем временем он включил радио, слушал свежие новости, и люди собирались, чтобы послушать. Около него собиралось довольно много народу, как на набережной, так и на переполненном пароме. Это касалось всех, и все это знали. Английская сдержанность сломалась под напряжением, и люди обсуждали, что они слышали и чего они боялись.

Первым делом в городе Дувр Ланни позвонил Уикторпу в министерство иностранных дел. Его светлость наверняка будет там днем и ночью в этом кризисе. Ланни произнёс слова, которые были пропуском повсюду в Париже: "Я был с Гитлером в прошлую субботу, а вчера утром я разговаривал с Даладье". Ответ Седди был: "Чудесно! Ты придешь и расскажешь об этом?"

Через пару часов агент президента сидел в одной из просторных комнат большого серого здания на Даунинг-стрит с Седди, Джеральдом и другим чиновником. Все англичане были изможденными и измученными, не имея ничего за последние три ночи, кроме сна урывками. Тем не менее, они были вежливыми англичанами, и время от времени, когда они загружали Ланни вопросами, они спрашивали: "Вы не против?" Вопросы были такими же, как у Шнейдера. В Лондоне, как в Париже, люди пытались понять этого сумасшедшего в Берхтесгадене. Что с ним было, что он хотел, что бы его удовлетворило. Если бы удовлетворило!

Ланни говорил свободно, что он последний раз побывал в Бергхофе, и хотел помочь Англии, как мог. Его друзья уже слышали подробный рассказ сэра Невиля Гендерсона о поведении фюрера в Бергхофе. И теперь, услышав, что Ланни был в здании в то время и как он повторил многие из нелепых фраз фюрера, они были определенно убеждены. В то утро в предрассветные часы у сэра Невиля была еще одна ссора такого же рода. Только на этот раз с Риббентропом, а местом ссоры было канцелярия в Берлине. Доклад посла об этом деле, переданный кодом по телеграфу и напечатанный на английском языке, лежал на столе, в то время как Ланни рассказывал. Джеральд Олбани взял его и прочитал несколько предложений вслух.

Обмен предложениями и контрпредложениями продолжался в Лондоне и Берлине более недели, и сегодня утром посол отправился в Канцелярию, отвечая на вопрос ответа Гитлера на ответ Чемберлена на ответ Гитлера на пятый или, возможно, десятый раз. Он нашел торговца шампанским в ярости, потому что фюрер потребовал, чтобы поляки направили полномочного представителя в Берлин к полуночи. И такой персонаж не появился. У Риббентропа, казалось, была идея, что Гендерсон преднамеренно задерживал своё появление до полуночи, несмотря на то, что вежливый англичанин позвонил, объяснив, что ответ его правительства пришел в кодированном виде, и что он ждал его декодирования. Очевидно, торговец шампанским решил подражать манерам своего хозяина, потому что он использовал язык, за который англичанин счел необходимым его упрекнуть. Они спорили о том, кто виноват в польской мобилизации, и может ли Германия рассчитывать на мобилизацию, если Польша не сделает то же самое.

II

Люди министерства иностранных дел признались, что находятся полностью "в тупике", и могли только спрашивать американского гостя, что, по его мнению, может означать такое поведение. Риббентроп представил то, что, по его словам, было окончательными условиями для германского урегулирования с Польшей. Они состояли из шестнадцати пунктов, тщательно продуманных и точно изложенных. И продавец шампанского стал читать их вслух так быстро, как его губы и язык могли двигаться. Что было быстрее, чем англичанин смог воспринять немецкие слова и вычленить их из странно составленного немецкого документа. Гендерсон выразил протест, после чего Риббентроп бросил документ на стол, с нетерпением заявляя, что все это устарело. Поляки не смогли отправить полномочного представителя к требуемому сроку.

Требования, опубликованные позднее в тот день в берлинских газетах, не были необоснованными, и, возможно, была бы возможность убедить поляков принять их. Но какова была цель представить их в таком необычайно грубом и обречённым на провал виде? Может быть, Гитлер с его бомбардировщиками, готовыми к вылету, и с его танками, готовыми к движению, разработал трюк, чтобы он мог сказать миру: "Вы видите, какие разумные планы я предлагал, но поляки их даже не рассматривали. И англичане даже не передали их?" Здесь сидели три почтенных джентльмена, вышедшие из привилегированных школ, тщательно обученные государственной службе, и они рассматривали такую возможность в крайнем смятении. – "Как ты думаешь, Ланни?"

Ответ был следующим: "Никто никогда не может знать. Это может быть глупый заговор, и может быть, что Канцелярия – это сумасшедший дом, с фракциями, дёргающими и тянущими в своём направлении, чтобы добиться собственных целей. Гесс и, возможно, Вайцзекер хотят рационального урегулирования, они разработали шестнадцать пунктов и убеждают фюрера одобрить их, а затем вступает бредовый Геббельс с другой историей о том, что немцев кастрируют в Коридоре. Приходит Риббентроп и настаивает на том, что эти условия бессмысленны, поляки, науськиваемые британцами, соглашаться не будут. 'Позвольте мне представить их', – говорит он, – 'и посмотрите, какая будет реакция Гендерсона'. Он возвращается к Гитлеру и говорит: 'Я представил их, и Гендерсон сделал вид, что не может их понять. Он пришел поздно, потому что хотел бросить вызов вам, ожидая конечного срока, который вы установили'. По моим догадкам, было что-то в этом роде".

Пристойный и сдержанный Джеральд Олбани очень удивил Ланни своим ответом на это объяснение. "Какая гнида!" – сказал он.

Ланни ничего не говорил о духах Бисмарка и Гинденбурга, Хайнцельмана и Эккарта и других старых камрадов. Но в тайниках его души стоял шепот: "Ади вышел из-под их влияния, и Риббентроп снова завладел им!" Он не мог подавить мысль: "Боже, если бы мы остались там даже с риском для жизни?"

Но было уже слишком поздно, и не было нужды об этом беспокоиться. Он мог только ждать и наблюдать, что произойдёт. И его друзья из министерства иностранных дел сидели там, парализованные, беспомощные. Все британское правительство, вся Британская империя, находилось в одном и том же состоянии. Они потеряли то, что военные назвали инициативой, и могли только ждать, что им скажет бывший обитатель приюта для бездомных, о том, что будет с ними дальше. Приходили польские сообщения, что немецкие патрули уже пересекли границу в нескольких точках. Это правда? Никто не знал, чему верить!

III

Официальные лица говорили об усилиях, которые они предпринимали в этот день, сначала, чтобы получить текст шестнадцати пунктов через друга Геринга, а во-вторых, убедить поляков связаться с Берлином и указать на их готовность вести переговоры на основе требований Германии. Польский посол должен был увидеть Риббентропа, и Риббентроп спросил, к чему он пришел, и имеет ли он все полномочия для переговоров? Липски, поляк, ответил Нет. Приняло ли его правительство шестнадцать пунктов? Липски ответил, что этот текст никогда не был представлен ни ему, ни его правительству. Он только видел то, что было опубликовано в дополнительных изданиях берлинских газет. Как можно вести дипломатические переговоры подобным образом?

Пока Ланни сидел, разговаривая с этими несчастным дипломатическим трио, которые неохотно передавали свой бизнес военным, появился посыльный с посланием сэра Невила из Берлина, сообщавшим, что Липски снова видел Вейцзеккера в девять пятнадцать тем вечером. Ему было сказано, что фюрер ждал два дня прибытия польского полномочного представителя, и теперь он мог только предположить, что его предложения были еще раз отвергнуты. Англичане, молча, смотрели друг на друга. – "Значит, он собирается воевать!"

Некоторое время они говорили о немецкой армии. Кто был в Бергхофе, пока там был Ланни? Генерал Кейтель, начальник штаба? Ланни сказал: "Да, он один из нацистских фаворитов, но я с ним не общался". И Браухич? – "Да, он Юнкер старой формации и приятель моего друга Эмиля Мейснера. Райхенау был там и выдал мне военный пропуск для выезда в Швейцарию".

Знает ли Ланни, каково отношение этих людей к вопросу войны? Он знал, что они разделились в своих советах, но согласились, что война должна быть сейчас или никогда. С ними было несколько метеорологов. Один из них пожилой профессор, который знал Бисмарка и рассказывавший о нем. В наши дни военная стратегия зависит от метеорологов, и они предупредили фюрера, что это солнечные дни и сухость на плоских равнинах Польши не будут длиться вечно.

А потом вопрос о Франции и отношении французских политиков. Ланни сказал, что Франция находится в том же положении, что и Германия. У неё в качестве министра иностранных дел гнида. В Париже нет более коварного и коррумпированного умиротворителя, чем болезненный и длинноносый Бонне. Три англичанина не сказали Да, но они не сказали Нет. Они спросили о Даладье, который только что написал Гитлеру, что la patrie выполнит свои обещания Польше. Сказал ли он что-нибудь Ланни, что может означать ослабление такой позиции? Ланни тщательно повторил каждое слово, которое он мог вспомнить из высказываний премьера. Он увидел, как Седди внимательно посмотрел на Джеральда, а затем повернулся к третьему человеку. – "Вы не думаете, что стоит, чтобы это услышал премьер-министр?"

Все согласились, и Ланни сказал: "Естественно, я был бы очень рад встретиться с премьер-министром, если вы уверены, что я его не утомляю, и если еще не поздно". Было уже после полуночи, и дата была 1 сентября. Англичане были уверены, что никто не ляжет спать той ночью. Они могут немного подремать на диване, но все будут "наготове".

IV

Его светлость вышел из комнаты и позвонил, чтобы сообщить, что глава правительства будет рад услышать рассказ мистера Бэдда. Это было сразу через дорогу, и вечер был приятным. Седди и Джеральд пошли с ним. Они были рады выйти на улицу и побыть вдалеке от радио и града депеш. Даунинг-стрит - это тупиковая улица, только один квартал. В номере 10, официальной резиденции премьер-министра, двое полицейских на страже знали их и пропустили их с "Добрый вечер, джентльмены". Большой контраст с Бергхофом!

Ланни сопроводили в "комнату для заседания кабинета", которая находится на первом этаже, сзади, с окнами, выходящими на парк. Её почти всю занимал длинный стол, покрытый зеленым сукном, и во главе этого стола сидел "человек с черным зонтиком", с которым Ланни встречался только случайно, но видел сотню карикатур в газетах во множестве городов. Только что состоялось заседание Кабинета министров, и, по-видимому, глава правительства остался сидеть в своем кресле, размышляя о своём трагическом бессилии и неудаче в своей карьере.

Джеральд Олбани ждал у двери. Уикторп, который дольше знал Ланни и предложил эту встречу, проводил его в комнату и представил. Будучи безупречно тактичным человеком, он не задержался и быстро ушел. Премьер-министр вежливо встал и пожал руку своему гостю, а затем сказал: "Пойдемте со мной в маленькую гостиную, где нам будет удобнее".

Невилл Чемберлен, высокий, худой и тощий, был более крепкого телосложения, чем можно было бы предположить из его фотографий. Он недавно разменял семидесятилетие, но его волосы были еще темными, за исключением яркого белого локона впереди. Его самой впечатляющей особенностью была пара больших темных пронзительных глаз. Он был одет в старомодный воротник и большой черный галстук и не претендовал на особую изысканность. Он был простым бизнесменом, и за это получил свой пост. Они выбрали его, потому что он был именно из их типа, и они могли быть уверены в каждом его слове и действии. Никаких глупостей, без воображения, без экстравагантных надежд или страха. Здесь всегда была Англия и всегда будет, и ее девиз: "Продолжать!" Были трудности, и их могло бы быть больше, но нет ничего, что разумные бизнесмены не могли бы разрешить, обсудив и уступив. Но, конечно, никогда больше, чем необходимо.

Только сейчас наступил самый трудный момент в его жизни. Он почти не спал, и лицо его было помято и измождено. Лорд Уикторп сказал ему по телефону: "Это сын Роберта Бэдда из Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Я знаю его с тех пор, когда мы были мальчишками". Этого было достаточно, и премьер-министр хотел услышать каждое слово истории, которую Ланни много раз рассказывал о горном доме дикой ведьмы Берхты. Чемберлена туда взяли год назад, во время его первой поездки, которая инициировала "Мюнхен". Позже в Годесберге фюрер выразил желание снова взять его и показать ему свой приют на вершине Кельштейна. "Экстраординарный человек!" – сказал премьер-министр. – "Он говорил мне с особым акцентом, что решение Судетской проблемы не может ждать ни одного дня, а через час он захотел бросить все и пролететь со мной три-четыре сотни километров, чтобы показать туннель в глубине горы!"

"Он человек влечений", – ответил Ланни Бэдд. – "И некоторые из них гостеприимны".

"На самом деле ему удалось заставить меня думать, что он мне понравился", – сказал премьер-министр. – "Вы полагаете, что это возможно?

"Вы хотите знать, как он вас называл?" – спросил собеседник.

– Конечно.

– Он назвал вас хорошим стариком.

– Невероятно!

– В то время вы дали ему то, что он хотел.

– Итак, теперь, я полагаю, я плохой старик.

– Боюсь, что это так, сэр.

– Я скажу вам, мистер Бэдд, я несчастный старик. Ночью я столкнулся, или я скажу сегодня утром, с провалом моих самых больших надежд. Я думаю, что немецкие армии вторглись в Польшу.

– Я думаю, что вы узнаете это на рассвете, сэр.

– Ну, мне не хочется употреблять экстравагантные слова, но я действительно не вижу никаких пределов катастрофы, это может означать конец нашей цивилизации, и я не могу представить, что будет после этого.

V

Это был старик, которого молодые леваки бранили повсюду. Но Ланни было обычно трудно испытывать неприязнь к тому, кого он знал лично. И он нашел Невилла Чемберлена более теплым и добрым человеком, чем он его себе представлял. Возможно, это были особые обстоятельства их встречи, когда все было сделано, и оставалось только ждать. Когда ни одно слово больше не могло ничего изменить, и поэтому было разрешено говорить откровенно, как человек мог говорить на Страшном суде. Этот американец, который был во всех местах и знал всех вовлеченных лиц, вполне мог служить последующим поколением. Премьер-министр Великобритании выступил в свою защиту: "Никто никогда не сможет сказать, что я не сделал все, что в моих силах, чтобы предотвратить это бедствие".

"Конечно, нет", – ответил Ланни. – "Если они смогут найти хоть какую-нибудь ошибку, это будет означать, что вы только слишком старались".

– Я бы предпочел, чтобы это было так, мистер Бэдд. Эта война, если она случится, будет такой ужасной штукой, что я не хотел бы иметь ее на своей совести.

Ланни думал, что было бы ужасно иметь на своей совести падение испанской демократии и чехословацкой республики, обе из которых теперь могли стать союзниками Британии. Еще хуже, если поражение Англии в этой войне будет отнесено кому-нибудь на его счет. Но это были не те слова, которые мог бы сказать иностранец. Сами англичане должны определить, как вести эту войну, и выбрать надлежащего государственного деятеля, чтобы озвучить это. Сам Чемберлен был не лишен беспокойства о силе Люфтваффе и засыпал своего гостя вопросами. Что ему удалось узнать об этом?

"Они говорят об этом свободно, как вы, несомненно, знаете", – ответил Ланни. – "Они говорили об этом с Линдбергом, с Лотианом, с Бивербруком. В моем случае я обнаружил, что они были не всегда последовательны. Я подозревал, что одни пытаются утаить некоторые факты от меня, а другие пытаются напугать меня. Вернее, заставить меня выехать и напугать моих влиятельных друзей в Великобритании и Франции. Мой отец профессионал, и он убежден, что их авиация сильнее, чем у Британии и Франции вместе взятых. Это относится к материальной части, качество персонала определяется только в испытаниях".

Этот усталый старик не показал никаких признаков того, что ему хочется что-то испытывать. Он выглядел подавленным и заметил: "Мы, как правило, плохо себя чувствовали в начале наших войн, но нам удавалось выправить положение позже". У Ланни вертелось на кончике языка, что в случае воздушной войны может не быть никакого "позже". Но это тоже не должен говорить чужак. Он удовлетворился тем, что сказал: "По мнению моего отца, вам будет непросто, и то же самое с Францией".

Премьер-министр хотел узнать о тех французах, с которыми разговаривал его гость. Конечно, он мог позвонить Даладье по телефону и, без сомнения, делал это в течение этого критического дня. Но то, что премьер-министр сказал неофициально, может быть более показательным. Ланни сказал: "Я думаю, сэр, что премьер чувствует себя так же, как и вы, не желая иметь этой войны на своей совести, но он полностью намерен поддержать свое обещание Польше, я уверен, что вы тоже".

Это было мягкое предположение? Или это был деликатно сформулированный вопрос? Премьер-министра, по-видимому, это не волновало. Он быстро ответил: "Мы бесспорно сделаем это тоже".

Это было то, для чего Ланни был здесь, и как только он услышал эти слова, он захотел уйти, положить их на бумагу и отправить воздушной почтой, которая недавно была установлена Клиппером через океан. Каждая минута была драгоценна, потому что, если начнётся война, цензура почты вступит в силу, и секретная связь станет невозможной. Некоторое время он говорил о Бонне, Рейно и Шнейдере. Затем при паузе он осторожно сказал: "Вы устали, мистер Премьер-министр, я отрываю вас от вашего отдыха?"

"Сегодня любому из нас будет трудно спать", – ответил он.

"Я могу сказать вам это с некоторой уверенностью, – ответил друг великих. – Очень мало шансов, что что-нибудь случится до рассвета. Я слышал, как некоторые адъютанты фюрера обсуждали этот вопрос. И они считают, что бомбардировщики вылетят согласно календаря, они покинут свои аэродромы, чтобы добраться до своих целей в первый момент видимости".

"Бедная Варшава! Бедная Варшава!" – воскликнул печальный старик.

VI

Ланни поехал в отель, написал свой отчет и бросил его в уличный почтовый ящик. Затем он попытал счастья и позвонил в гостиницу, где всегда останавливался Рик, когда приезжал в город. Ланни, уезжая из Парижа, телеграфировал, что он едет, и теперь он обнаружил, что его догадки верны. Рик не мог оставаться загородом в такое время, и в такую ночь он не мог спать. Он только что отправил письмо в одну из ежедневных газет, призывая британцев быть настороже, чтобы убедиться, что правительство умиротворителей не вынудит Польшу к другому "Мюнхену" и что они не нарушат своего слова, если на Польшу нападут.

Ланни сказал: "Поедем и послушаем радио в машине". Они выехали загород по дороге Хэмстед. Год назад во всех лондонских парках были вырыты траншеи, которые при необходимости могли служить в качестве бомбоубежищ, и их оставили до следующего "Мюнхена", чего боялись все народные массы. Теперь на холмистых участках Хэмпстед-Хит они обнаружили группы людей, работающих с фонарями, выкапывая фундаменты для зенитных орудий. "Это не похоже на умиротворение", – подумал американец и рассказал своему другу, что он только что услышал из собственных уст Чемберлена.

Но Рика не нужно было утешать. Он настойчиво утверждал, что нельзя доверять Невиллу и его банде. Хромой бывший пилот собирался "брать быка за рога". Прямо сейчас умиротворители будут работать, как жадные бобры, чтобы разрушить волю народа и предать честь народа. – "Разве ты не видишь, Ланни, если мы будем сражаться с Гитлером, то мы будем помогать Сталину? Это как раз то, что желал Сталин, а наши реакционеры в первую очередь думают, как не позволить ему исполнить свои желания".

Они слушали радио, и могли слышать Париж, Брюссель, Амстердам и Берлин, когда не было слишком много атмосферных помех. Даже в эти ранние утренние часы шла с яростной энергией информационная война. Каждая сторона рассказывала свою историю и отстаивала свою точку зрения. Были прочитаны и обсуждены Шестнадцать пунктов. Были ли они когда-либо представлены Великобритании и Польше, было под вопросом. И кто мог решить, были ли они ультиматумом, и кто виноват в их отклонении. Сколько немцев было убито поляками в Коридоре и сколько поляков нацистами в Данциге? Сколько немцев было кастрировано? Нацисты постоянно говорили об этом преступлении, поскольку они были расовыми фанатиками, и достоинство каждого нациста было в его силе принести в мир больше нацистов. Корреспонденты и комментаторы, которые не спали пару дней и ночей, рассказывали, что они видели и слышали, и что они думали, что это значило. Все сконцентрировалось на одном важном вопросе. Это война? Каковы были намерения Германии и как о них известят. Когда и где? Немцы, если они ударят, наверняка будут бомбить Варшаву. Будут ли они также бомбить Париж и Лондон?

VII

"Чем ты планируешь заняться?" – хотел знать Рик. – "Я имею в виду, если это война".

"Я ещё не решил", – ответил его друг. – "Я должен помочь Золтану с выставкой Дэтаза в Балтиморе и других городах. Я мог бы отказаться от этого, но у меня в Америке есть еще одно обязательство. Я должен быть там лично и получить освобождение на будущее. Тогда я думаю завербоваться в британскую армию, если они меня возьмут".

– Ты думаешь рядовым?

– Я не гожусь ни для чего другого без подготовки.

– Это довольно тяжёлая работа, Ланни.

– Я знаю, но я вполне пригоден, и я мог бы закалиться, если бы мне пришлось. Какой возрастной предел?

– Я не знаю, каков он сейчас, я уверен, что до сорока лет, но это было бы большой тратой твоих талантов.

– Что еще я могу делать?

– Боже мой! Положись на Седди, и он в мгновение ока устроит тебя в разведку. Человек, который говорит на французском и немецком языках, как уроженец, и может отправиться в Германию через Швейцарию. Это то, что бог послал.

– Ну, я не уверен, что нацисты меня примут с объятьями. Однако, посмотрим. У меня ещё будут споры с Робби. Я знаю, что он захочет, чтобы я помог ему. И он будет утверждать, что самолеты важнее.

– Он будет совершенно прав, но вернись сюда, прежде чем решишь, и к тому времени мы узнаем больше.

"А ты, Рик?" - спросил американец.

– Что я могу делать с хромой ногой? Я бы хотел помочь в Министерстве информации или какой-то другой пропагандистской работе, но я сомневаюсь, что они возьмут себе всех левых.

– Обязательно возьмут, Рик, ведь они хотят национального единства!

– Несомненно, но это будет единство для их Британии, а не нашей. Мне кажется, мне нужно продолжать быть фрилансом. У нас в движении есть люди крайних взглядов, которым может понадобиться критика существующих порядков, и, может быть, я смогу им помочь с этим. Этот тесный маленький остров находится в трудном положении, старик. Как ты думаешь, какие у нас шансы на помощь с вашей стороны?

– Это одна из вещей, которые я надеюсь узнать. В общем, я бы сказал, чем у вас будет хуже, тем больше помощи вы можете ожидать. Мы сделаем то, что нам абсолютно необходимо, но не больше. Скажи, что делает Альфи?

– Альфи поступил на военную службу в ВВС, и если будет война, он будет одним из первых в воздухе.

У Ланни было желание сказать: "Бедная Нина!". Но он знал, что это не по-английски. Чемберлен сказал: "Бедная Варшава! " Но никогда: "Бедный Лондон!" Жалеют других людей, а себе говорят: "Давай!" Или "Не унывай!" - или, самое короткое и, следовательно, лучше всего: "Чирио!"

VIII

В четыре часа утра нацистский гаулейтер Данцига объявил, что его город стал частью германского рейха. Без четверти пять немецкий крейсер открыл огонь по польскому порту Гдыня, недалеко от Данцига, и через час немецкие войска вдоль всех немецких границ с Польшей начали свой марш. Около семидесяти дивизий, более миллиона человек. В то же время Люфтваффе вылетели с тщательно подготовленных баз, и ливни бомб обрушились на польские аэропорты, нефтяные склады и центры связи. Немецкий шпионаж был настолько совершенен, что они точно знали, куда ударить, и большая часть небольших польских ВВС была уничтожена на земле. Немецкие танковые дивизии продвигались вперед с такой скоростью, что поляки так и не получили возможности завершить мобилизацию. Это было похоже на рой жалящих ос, налетающих на какого-то большого медленного животного, ослепляющего его, парализующего его нервные центры и оставляющего массу беспомощной плоти. С нацистской точки зрения это было великолепно, а с точки зрения военной науки это было чем-то новым в мире.

Излишне говорить, что Ади Шикльгрубер не сделал бы ничего подобного, не выпустив манифест. И, конечно, он сказал, что на него напали. Он сказал своему рейхсверу: ''Польское государство отказалось от мирного урегулирования, которого я желал, и стало вооружаться. Немцы в Польше столкнулись с кровавым террором и изгонялись из своих домов... Чтобы положить конец этому безумию, у меня нет другого выбора, кроме как ответить силой на силу''. Он назначил Министерский Совет Обороны, и поставил Геринга во главе с пятью другими членами, включая Гесса и генерала Кейтеля. Затем он созвал свой ручной рейхстаг, и еще раз мир услышал его ревущий голос, провозгласивший его собственную невинность и бесчестие его врагов. Ади заявил:

"Я не хочу ничего другого, кроме как быть первым солдатом германского рейха. В доказательство этого я снова надел этот старый мундир, который был самым священным и самым дорогим для меня. Я не сниму его, пока Победа не будет за нами. Или я не доживу до конца. Если со мной что-нибудь случится в этой борьбе, моим первым преемником станет член партии Геринг. Если что-то случится с членом партии Герингом, его преемником станет член партии Гесс. Считайте своим долгом следовать за этими людьми как за фюрером с такой же слепой лояльностью и послушанием, как и за мной".

В Mein Kampf этот мастер-оратор и государственный деятель установил правило, что, если говорить ложь, то она должна быть большой, поскольку в такую было легче поверить. Итак, теперь он сказал "своим" депутатам - "meine Herren", - так он назвал их: "Вчера вечером впервые Польша открыла огонь по нашей собственной территории, на этот раз огонь вели регулярные войска. В пять сорок пять утра мы вернули им этот огонь". И так далее. Он сказал им правду, потому что ложь всегда должна смешиваться с какой-то долей правды, что он потратил более шести лет на создание немецких вооруженных сил и что "за это время на эту цель было потрачено более девяносто миллиардов марок". Государственные деятели демократии, должно быть, содрогнулись, услышав эту цифру, равную более чем тридцати пяти миллиардам долларов, или, как сказали бы англичане, девяти тысяч миллионов фунтов. Где был бы тот государственный деятель, который посмел бы попросить любой парламент, конгресс или другой законодательный орган проголосовать за такую сумму на вооружения?

Это будет настоящая война, то есть, если демократические государства посчитают нужным принять меры. Бывший ефрейтор заявил: "Как национал-социалист и немецкий солдат я смело вступаю в эту борьбу. Вся моя жизнь была не что иное, как постоянная борьба за мой народ, его возрождение и за Германию. Эта борьба вдохновлялась одной доктриной, верой в этих людей. Есть одно слово, которое я никогда не знал. Капитуляция".

IX

Что собираются делать Великобритания и Франция? Мир ждал ответа. И хромой драматург-пропагандист, который не доверял своему правительству, провел свой день на Флит-стрит, посещая редакторов, которых он знал, и просил их быть бескомпромиссными в требованиях, чтобы Британия соблюла свои обещания. Это была не работа для американца. Человека, чьё правительство обладало только прекрасными словами. Ланни решил, что он выполнил свою часть, и посетит его маленькую дочь и восполнит потерянный сон до тех пор, пока решение не станет известно. В отеле он познакомился с женщиной, служащей организации, названной Меры Предосторожности при Воздушных Налётах, которая рассказала ему об эвакуации детей из Лондона. У него была мысль сделать свой вклад, и он связался с районом Фулхэма. Все мероприятия осуществлялись через школьную систему, и Ланни загрузил свою машину учителем и двумя малышами на сиденье рядом с собой, а еще полдюжины малышей был погружены на задние сидения.

Они были детьми трущоб, и их самая лучшая одежда была не слишком хороша. Позже появятся паразиты и наполнят страну британцев ужасом, и она осознает, как живёт их "другая половина". Но молодые люди были полны энергии и разговоров на Кокни, а также служили источником как образования, так и развлечения для сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Большинство из них никогда не видели корову, и, когда они смотрели на сельскую жизнь, они с удивлением восклицали при виде этих огромных и вызывающих страх существ. Когда Ланни спросил, что они думают, как молоко попало в мир, их ответы были различны. Некоторые говорили: "Из бутылок!" А другие сказали: "Из банок!" Он благополучно доставил их в школьный дом деревни Уикторп, согласно инструкциям, а затем остановился в аптеке, чтобы купить дезинфицирующие средства для своей машины. В памяти он перенесся на три года назад, когда эвакуировал семью испанских крестьян из боевой зоны.

Он позвонил Ирме, чтобы убедиться, что ему будут рады. И вот здесь была Фрэнсис, играя на гладкой зеленой лужайке перед замком. Какой контраст жизни на одном маленьком острове! Его дочь хотела броситься ему на руки, но ему пришлось попросить её подождать, пока он не примет ванны. Он объяснил, что в его машине были очень грязные люди. И, конечно, это была совершенно новая идея для бедной маленькой богатой девочки и вызвала ее любопытство. Он пообещал никогда не беспокоить её никакими своими розовыми идеями, но как он мог объяснить этот эпизод без каких-либо следов "классовых аспектов"? Он подумал, было бы разумнее, чтобы Ирмы присутствовала при его рассказе, и пусть она объясняет, откуда берутся такие очень бедные дети, и почему они не могли хотя бы быть чистыми!

X

Странствующий отец мог много спать, чтобы наверстать упущенное. А в промежутках читал газеты и слушал радио. Чемберлен выступил с заявлением в Парламенте, рассказывая о своей долгой борьбе за сохранение мира в Европе и о том, как мало его поощряли. Даже теперь бедный человек не мог отказаться от своих надежд. Он послал сообщение Гитлеру, предложив, чтобы тот прекратил свои атаки на Польшу и вывел свои войска из страны в качестве предварительного условия для переговоров. Это могло показаться абсурдом, пока не узнали, чем Бонне занят в Париже, и как он мог добиться помощи ему Муссолини! Муссо не хотел войны. Он боялся, что его партнер по Оси может попросить его о помощи, и один только Муссо знал, насколько убогой была его армия.

Спустя двенадцать часов разворачивался еще один Мюнхен. Они собирались убедить Гитлера остановить свои армии там, где они были, и сохранить за собой западные части Польши, которые он захватил. И уговорить несчастных поляков, что их уже разгромили, и показать, что в мире нет такого понятия, как честь. Потому что, чести в сердцах Бонне, Лаваля и Муссо и остальных заговорщиков обнаружено не было. Они бешено работали в Париже и Риме, Варшаве и Берлине, а также в Лондоне. Ланни нужно было только один или два намека на радио, чтобы догадаться, что там происходит. Он должен был быть осторожным со своими словами, потому что замок Уикторп был центром умиротворителей, а его хозяйка, его бывшая жена, заметила: "Конечно, поляки не могут быть совершенно непорочными! Это самые безрассудные люди, с которыми я пыталась иметь дело".

Ланни оставался экспертом по искусству, который много видел и слышал, но особо не интересовался политикой и не считал себя компетентным выражать свои мнения. Кроме того, он был преданным отцом, который любил играть на пианино для своей маленькой дочери, танцевать с ней и ездить верхом, пока она ехала на пони в сопровождении грума. – "Почему бы тебе не приезжать к нам чаще, папа?", А затем: "Почему тебе нужно уезжать так скоро?" Он попытался объяснить ей свой бизнес, связанный с картинами, рассказывая о великих художниках и их работах и объясняя картины в замке, в основном портреты предков ее отчима. Также он должен был встречаться и быть вежливым с Фанни Барнс, своей бывшей тещей. Резиденция в тени древнего замка сделала эту важную и величественную леди более англичанкой, чем любая англичанка. Она рассматривала Гитлера как плохо воспитанного человека и не могла понять, почему Ланни связался с ним. Разве не было достаточно хороших людей, желающих купить картины? Кроме того, был брат Фанни "Дядя" Гораций Вандрингем, отверженный манипулятор фондового рынка и пенсионер своей сестры. У Горация под глазами образовались мешки, и его плечи ссутулились, но он не мог отказаться от своих амбиций. Он конфиденциально прошептал сыну президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, что намек на то, что действительно произойдет в Европе, будет глубоко оценен, и что любой, у кого были какие-то свободные деньги, мог бы здорово заработать на нью-йоркском рынке прямо сейчас. Ланни объяснил, что те небольшие деньги, которые у него были, были вложены в дело отца. После чего Гораций сжал губы и воскликнул: "Твой отец должен быть самым счастливым человеком прямо сейчас!"

XI

Усилия умиротворителей потерпели неудачу из-за того психологического факта, что когда лев попробовал кровь, его нельзя убедить отказаться от своей добычи. В пятницу началось вторжение в Польшу, и было воскресенье, когда премьер-министр Чемберлен объявил в Парламенте, что его предложения Гитлеру остались без ответа, и поэтому Британия должна выполнить свои обязательства перед Польшей. Даладье сделал такое же заявление во Франции. И Ланни с сердцем, полным облегчения, которое он не должен показывать, присоединился к гостям, слугам и обитателям поместья Уикторп, слушая радиообращение короля, произнесённое фраза за фразой, и даже словом за словом. Такая манера говорить была вызвана его физическим недостатком. – "В этот серьезный час, возможно, самый судьбоносный в нашей истории, я посылаю в каждую семью моего народа, как дома, так и за рубежом, это сообщение с одинаковой глубиной чувства для каждого из вас, как если бы я был способен пересечь ваш порог и сам поговорить с вами".

Обращение торжественно вверяло британское дело Богу. И после этого, когда жребий был брошен, Ланни смог сказать своей бывшей жене: "Я отправляюсь в город ранним утром и устраиваюсь на пароход в Нью-Йорк. Я обещал посетить выставку Дэтаза в Балтиморе, а затем думаю вернуться и завербоваться на военную службу в королевские вооружённые силы".

Ирма ответил: "Не глупи, Ланни, ты джентльмен, а джентльмены не вербуются, они подают заявки на офицерский чин ".

– Но я ничего не понимаю в военном деле, Ирма!

– Тебе не нужно много учиться, чтобы стать офицером, и тогда у тебя может быть карьера. Седди с радостью устроил бы это для тебя. Пообещай мне, что ты ничего не сделаешь, не посоветовавшись с ним. Это был бы ложный героизм, и люди воспримут это, обязательно подумав о нас, они будут уверены, что мы должны были поссориться или что-то в этом роде.

Это был сложный мир, и вы убеждались в этом, когда женились на наследнице и произвели на свет маленькую богатую девочку, а затем стали своего рода побочным лордом замка! Ланни сказал: "Хорошо". У него самого ещё не сложилось мнение, и не могло сложиться, пока он не поговорит с Ф.Д.Р. и не получит освобождения от своих обязательств.

XII

Как выяснилось, добраться до Америки было не так уж просто. Уже не стоял вопрос о том, чтобы положить несколько банкнот на стойку туристического агентства. Половина американцев в Лондоне вдруг решила, что они хотят вернуться домой, большинство рейсов на Британские острова из всех северных и западных портов Континента были отменены. Ланни побывал в нескольких местах, и ему сказали, что все было распродано на два месяца вперед. Будучи внуком президента Оружейных заводов Бэдд, он с детства знал, что нельзя сдаваться при таких обстоятельствах. Можно задуматься и воспользоваться тем, что называется "привилегированным положением". Отправиться к другу своей семьи и познакомиться с президентом пароходной компании. Или вы проконсультироваться с вашим банкиром или адвокатом вашей семьи. И будет произнесено тихое слово, нажата кнопка или дёрнута веревочка.

Ланни, возможно, мог дотянуться до президента Рузвельта, но это раскрыло бы его тайну. Он мог обратиться к Седди или Джеральду и попросить одолжение в обмен на информацию, которую он принес. Но ему не нравилась идея беспокоить любого из этих занятых людей. Он попытался позвонить своему отцу, но обнаружил, что все трансатлантические переговоры были остановлены, кроме государственных.

Тогда он решил нанести визит мистеру Стаффорду из юридической фирмы Стаффорд и Уортингэм, которые были адвокатами его отца в Лондоне в течение тридцати лет. Они когда-то раньше помогли сыну Робби, рассказав ему, как он может жениться на Ирме Барнс, не дожидаясь, когда будут отправлены объявления о предстоящем бракосочетании и прочитаны в церкви в течение трех воскресений, как того требует английский закон. Этот юридический джентльмен был высоким, лысым, сутулым и морщинистым, но все же внимательным. Он слушал с уважением, в то время как американец, которого он знал с юности, объяснял ему, что его отец теперь производит самые быстрые истребители в мире для Армии Соединенных Штатов, и что британская армия тайно пользуется частью этого продукта. Что Ланни был на континенте, чтобы получить для отца информацию, столь конфиденциальную, что её нельзя доверить телеграфу. Разумеется, Ланни потребовалось объяснить мистеру Стаффорду важность авиационной промышленности для Британской империи в этом кризисе. Но мистер Стаффорд ответил, что в этом нет такой необходимости.

"Хотите лететь?" – спросил он. И Ланни ответил, что ничего не хотел бы больше этого, но ему сказали, что служба Клиппер, которая была открыта всего несколько недель назад, была забронирована на несколько месяцев вперед, даже ещё до того, как разразилась угроза войны.

"Я думаю, что они, возможно, зарезервировали несколько мест", – ответил англичанин. – "Я позвоню вам в ваш отель в течение часа".

"Если это будет стоить что-то больше, я, конечно же, буду рад заплатить", – добавил пользователь привилегированного положения.

– Я не думаю, что это будет нужно.

Ланни вернулся в Савой, который, как и все большие отели, был чем-то вроде сумасшедшего дома. В последнем дополнительном выпуске газет он прочитал, что немцы стремительно продвигаются по Польше и заявили, что вывели из строя все аэродромы в стране. Конечно, это может быть неверно. Поляки обратились за помощью, но как Великобритания или Франция могли перебросить истребители в Польшу, и где они могли приземлиться, если все базы уничтожены или находятся в руках немцев?

Зазвонил телефон, и это был мистер Стаффорд. – "Для вас забронировано место на Клиппере, вылет завтра утром, мистер Бэдд, вы должны немедленно быть в офисе и произвести оплату".

"Большое спасибо!" – воскликнул импульсивный американец.

"Не за что, для меня это удовольствие, мои комплименты вашему отцу". – Адвокат богатых точно знает, что сказать, и как вести себя в мире, где успешный бег обычно достается проворным, а победа храбрым!58

XIII

Ланни пошел и заплатил деньги и получил свой билет. Никаких вопросов не задавали. Затем он выследил Рика, и они пообедали вместе в тихом месте, где их никто не знал. Рик был настолько рад, что честь его страны была сохранена, что он почти забыл, что военное положение его страны отнюдь небезопасно. Англия всегда выигрывала свои войны, кроме тех двух ненужных с родиной Ланни Бэдда. Чем меньше говорится о них, тем лучше. Они действительно были гражданскими войнами, семейными спорами и не такими, как войны с испанцами, голландцами и французами, русскими и немцами, и всеми, что еще происходили на протяжении веков.

Позже в тот же день, после долгого ожидания, Ланни удалось дозвониться до своей матери по телефону. Ему было любопытно узнать, что происходило с Лорел Крестон и ее недавно обнаруженным даром медиума. Но он не допустил ошибку, не позвав Лорел-нет, действительно! Бьюти Бэдд должна быть первой в этом доме. Ланни рассказал о своих планах и пообещал доставить сообщения Робби и другим. "О, бедные поляки!" – воскликнула мать. Но она не беспокоилась о себе. Немцы никогда не доберутся до Жуана, и если бы они это сделали, то они были бы вежливы, потому что у Бьюти было так много влиятельных друзей в Берлине. Она собиралась оставаться дома, придерживаясь идеи всеобщей любви, в уверенности, что в конечном счете она распространится на другие умы, и человечество откажется от безумия войны.

Случайно Ланни добавил: "Кстати, как там мисс Крестон?" Так он узнал, что ее выступления были весьма примечательными, и Парсифаль был глубоко заинтересован. Для большего не было времени, потому что существовало ограничение, наложенное на междугородние звонки. "До скорого!" – сказал Ланни. – "Я пошлю тебе телеграмму из Нью-Йорка".

Он решил, что дни роскошных автомобильных поездок заканчиваются, поскольку речь идет о старом континенте. Страшная вещь, с которой придётся столкнуться, путешествовать поездом, подобно быдлу, но так и должно быть. Ланни, возможно, мог отправить свою машину Робби или поставить ее на хранение в замок. Но он был глубоко тронут, и решил, что предпочитает внести свой вклад в битву за Англию и предоставить дополнительный автомобиль для экспедиционных сил, которые, без сомнения, готовились. Он сам подарок делать не стал, потому что это могло привлечь к нему внимание, а в Англии несомненно было многих нацистских шпионов. Он дал Рику купчую на машину и сказал ему сделать подарок от своего имени.

XIV

Интересно быть в Лондоне в первые дни войны. Власти не спали, как думали посторонние. Улицы были полны констеблями, новые - все еще в цивильном, но носили повязки, но все носили каски. Роились новые пожарные в темно-синей форме. Теперь у большинства такси были прицепы, загруженные насосами, шлангами, топорами и верёвочными лестницами. У каждого квартала были свои наблюдатели ПВО, и кое-где можно наткнуться на грузовики, груженные песком и пустыми мешками, а волонтеры охотно работали, наполняя мешки и сваливая их по сторонам общественных зданий и памятников.

Ланни присоединился и какое-то время помогал, потому что это был способ встретить людей и услышать то, что они думали. В последней войне был крик: "Мы что упали духом?" - но на этот раз никто не думал о такой возможности. То, что они думали, было следующим: "Тот оле Иллер пошел и сделал это сейчас, и это будет конец ему". Любой мог быть спокоен, видя в небе большие шары в виде колбасы, по всему городу их было многие сотни. Их держали стальные тросы. Они должны были помешать вражеским самолетам снизиться и выйти точно на цель. Они сияли, как серебро на солнце, и медленно крутились по ветру, словно танцевали сарабанду.

Большинству людей были выданы противогазы, которые были всех размеров, некоторые даже для младенцев. Многие люди ожидали, что оле Иллер начнет использовать ядовитый газ с самого начала. Даже были сообщения о том, что он это делал в Польше. Ланни, который скоро уезжал, не удосужился получить противогаз. Он догадался, что Геринг не выделит никаких самолетов, чтобы бомбить Лондон до тех пор, пока он не закончит со своими польскими целями, и, возможно, до тех пор, пока он не предоставит время умиротворителям сделать свою подпольную работу в Великобритании и Франции.

Странно было ночью видеть большой город, полностью "погасшим". Все места развлечений были закрыты. Пиккадилли был таким же тихим, как деревня Уикторп. От автобусов шли слабые пятна света, а пешеходы носили затененные фонарики. Дорожные сигналы движения тускло краснели и зеленели крестами. Натолкнувшись несколько раз на фонарные столбы и перила, и перебежав пару крупных магистралей, рискуя своей жизнью, можно понять, что ночью лучше запереться в своей комнате и почитать книгу.

XV

На следующее утро пользователь привилегированным положением упаковал свои сумки и был доставлен экспрессом в Бристоль. Оттуда самолетом вылетел в крошечную деревню на западном побережье Ирландии, известную как Фойнс. Там на воде лежал большой двухэтажный серебряный гидросамолёт, известный как Клиппер. Катер доставил Ланни к гидросамолёту, и он оказался в просторной кабине с удобными хромированными и кожаными сиденьями и всеми удобствами дома. Вскоре двигатели начали крутиться, и громадное новое хитроумное изобретение скользнуло над водой и поднялось в воздух. Все выше и выше, пока серая Атлантика внизу не стала выглядеть, как обширный лист бумаги с крошечными морщинами на нём. В салоне было так тихо, что можно было пообщаться с другими сыновьями и дочерьми привилегии. Или можно заказать напитки, ледяные или горячие, или карты, или шашки, Всё в пределах разумного, в том числе тазик для рвоты, если погода испортится, и судно будет сильно качаться.

Любая погода не представляла проблем мощным двигателям или пилотам и штурманам. Однажды клиперы янки обогнули Мыс Горн и вышли в Китайские моря, и теперь их тезки плавали по всему миру. Они пришли в самый нужный момент и были вестниками взрыва развития, о чём мечтал Теннисон:

Я в будущее глянул, насколько мог увидеть человек.

Изведал новый мир и то, что будет через век.

Там небеса полны волшебными торговыми судами,

А те загружены такими чудесами,

Но там же в небесах сошлись армады в битве.

И сколько павших упомянуты в молитве?59

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Где двое, там третий – лишний

60

I

ЛАННИ считал само собой разумеющимся, что ему придется подождать некоторое время, прежде чем он сможет увидеть "Губернатора" в этом кризисе мировой истории. Он представил великого человека, осажденного сотней проблем, и, когда он вызвал Бейкера по телефону из Нью-Йорка, он сказал: "Скажите шефу, что я в его распоряжении, я буду ждать здесь или в Вашингтоне, как он предпочтёт". Но когда Ланни позвонил во второй раз, ему сказали: "Вас хотят видеть немедленно, садитесь на первый самолет и доложитесь". Ланни предположил, что могут возникнуть затруднения с билетами на самолет, и ответ был следующим: "Я устрою это. Езжайте в аэропорт Ла-Гуардия и скажите, что это дело правительства и укажите свой номер"

Война внесла изменения в Америке! Ланни не обладал паранормальными способностями и не мог предвидеть появления выражения "порядок срочности", но он узнал это явление, как только встретился с ним. В аэропорту Лонг-Айленда он произнес волшебные слова и был отозван к специальной стойке. Там он сказал: "Бронирование на Вашингтон, номер 103" Ему был вручен конверт, содержащий его билет, и когда он спросил цену, ему сказали, что за всё заплачено. Через полчаса он был уже в воздухе, читая в комфортной обстановке в новейших нью-йоркских "экстра" сообщениях об уничтожении городов и о расстреле из пулемётов с воздуха мирных жителей и крестьянок, работающих на полях. Война также вносит изменения в Европу!

В ту же ночь Ланни отвезли по знакомому маршруту, и он нашёл великого человека в своей спальне с высокими потолками, полной книг и семейных фотографий. Он казался усталым, но всегда был готов поговорить. Отчёты Ланни были преднамеренно коротки и лишены эмоций, но это не относилось к его способности говорить. Он прибыл прямо из центра грозы, и каждая молния была запечатлена в его голове. Сначала Берлин, затем Берхтесгаден, затем Париж, затем Лондон. Президент хотел услышать о каждом месте и о том, как вели себя люди и как выглядели ведущие персонажи и что они сказали. Он мог быть настолько добросовестным и склониться под весом обязанностей, но он не потерял свое драматическое чутьё. А это было величайшим представлением, еще не появившимся на сцене истории. После того, как он получил факты, ему нужны были оценки. Конечно, Польша была потеряна. Британцев и французов обвиняли в том, что они не помогали, но это было бы глупо, потому что они были бессильны. Нападет ли Гитлер на них, как только он покончит с Польшей? Ланни так не думал. Гитлер дал бы шанс поработать Пятой колонке. Он не хотел воевать с Францией и Британией, и он будет публично спорить с ними, а за кулисами соблазнять и умасливать их государственных деятелей. С его точки зрения, безумие Франции и Британии настаивать на войне за Польшу. Ланни заявил: "Ади находится в невыгодном положении, потому что он не понимает моральных чувств. Он похож на хама в гостиной, который не понимает, как он шокирует людей дурными манерами".

Ф.Д.Р. согласился: "Он, несомненно, шокировал меня!"

II

Любой агент президента не имел права задавать вопросы, но президент решил рассказать этому о положении дел и хотел его совета. Он хотел совета от всех в этом беспрецедентном кризисе. Он провозгласил эмбарго против воюющих стран, как того требует закон, но он полагал, что теперь можно будет убедить Конгресс отменить этот опрометчиво принятый акт. Он говорил не раз: "Мы не собираемся ввязываться в эту войну". Он сказал это по радио, и Ланни слышал обрывки речи в замке Уикторп. Теперь Ф.Д.Р. добавил: "Не хочу быть Поллианной^61. Что вы думаете?"

Ланни ответил: "Мне понравилось ваше заявление о том, что мы будем нейтральны в действиях, но не должны быть нейтральными в мыслях".

– Мне, конечно, за это досталось. Они говорят, что я отменил политику Вильсона.

– У вас было больше вызовов, чем у Вильсона. Гитлер гораздо более опасный человек, чем кайзер.

"Точно! Между нами, мы должны действовать, считая, что британский флот является оплотом Западного полушария". – Это то, о чем говорил Ланни, со времени его первой встречи с этим великим человеком. Но он был слишком осторожен, чтобы упомянуть об этом. "Мы можем позволить себе подождать", – отважился он. – "Гитлер создаст для нас много причин для недовольства, и все, что вам нужно будет сделать, это указать людям на смысл его действий".

Декларация об эмбарго, опубликованная в тот день, объявила "ограниченную чрезвычайную ситуацию". Президент улыбнулся, рассказывая, как такая ситуация обеспокоила юристов, которые никогда не слышали о точно такой формуле. Он собирался собрать средства для спешного возвращения американцев из Европы и собирался "увеличить вооруженные силы". В уединении своей спальни он добавил: "Могу вас заверить, они станут лучше и больше!" Он рассказал о спорах, которые возникли в вопросе о том, следует ли включить Канаду в эмбарго. Если бы он это сделал, то это повредило бы Канаде. Если бы он этого не сделал, это нанесло бы ущерб чувствам британского правительства. Ф.Д.Р. усмехнулся, когда рассказал, как он позвонил канадскому премьеру, и тот ответил, пусть англичане страдают! Но через пару дней президент передумал и включил Канаду.

III

"В самом деле, губернатор", – запротестовал Ланни, – "я отнимаю у вас много времени от вашего сна".

– Мы не уладили самое главное. Что вы сейчас собираетесь делать?

– Я думал, что если вы меня отпустите, я попытаюсь попасть в британскую армию.

– Не выдумывайте! Откуда это у вас в голове?

– Ну, так я себя чувствую, я хочу что-то делать.

– Но вы для меня что-то делаете!

– Я не понимаю, что я могу сейчас сделать. Я сомневаюсь, что немцы меня впустят, и даже если они это сделают, французы вряд ли позволят мне вернуться из Германии во Францию.

– Ваша работа даже в Британии и Франции будет сейчас гораздо важнее, чем когда-либо. Вы можете поддерживать связь с умиротворителями и узнавать, что предлагают им нацисты. Вы даже можете отправиться в Швейцарию и встретиться там с кем-то из немцев".

– Но я больше не могу отправлять вам сообщения, французские и британские цензоры наверняка остановят их.

– Мы можем посвятить Билла Буллита в тайну, и вы будете направлять отчёты ему.

– Я полностью доверяю Биллу, но очень мало посольству. Его всегда окружают шпионы, есть секретари, телефонные операторы и слуги, а чего ещё нет. В военное время я не могу позволить себе промах.

– Вы можете использовать свое кодовое имя и номер и отправлять свои отчеты Биллу в двойном конверте. Он может переслать мне внутренний конверт в дипломатической почте, не зная, кто является автором.

– Это может сработать какое-то время. Вам нужно будет сделать то же самое с кем-то в Лондоне.

"Джо Кеннеди ужасный пессимист", – заметил улыбающийся президент. – "Он усердно выполняет свои посольские обязанности и уверен, что это конец света. Он позвонил мне по телефону сразу после того, как англичане решили вступить в войну, и я почти видел его слезы. Вы его знаете?"

– Я встречал его на двух или трех светских приёмах, но только случайно.

"Ирландцы добросердечны, но эмоциональны. Мне пришлось похлопать его по спине даже на расстоянии в пять тысяч километров". – Затем, с внезапным изменением настроения: "Хорошо, Ланни. Можно ли считать вопрос решённым?"

– Конечно, если это приказ.

– Это приказ самого неотложного сорта – полное чрезвычайное положение. Когда вы находитесь во Франции, то отправляете свои отчеты Буллитту, обозначенные лично, а когда вы в Англии, то отправите их Кеннеди. Возможно, мне лучше включить Харрисона в Берне. Я проинструктирую всех троих, что, когда они получат конверт с запечатанным письмом с надписью 'Захаров 103', они запечатают его в другой конверт с надписью 'Лично для президента' и отправят дипломатической почтой. Я вижу другую трудность, и это ваши паспорта. Мы собираемся затруднить американцам путешествовать в зоны военных действий, и если я дам приказ Госдепартаменту оказать вам особые льготы, то это будет раскрытие секрета.

"У меня есть предложение", – вызвался агент. – "Дело моего отца может служить прикрытием. Если эмбарго будет отменено, то у него будет много дел с Францией и Великобританией. Я очень сомневаюсь, что он захочет путешествовать, он будет занят, а англичане и французы приедут к нему, но, отдав приказ о нас обоих, вы сможете убедить всех, что я его агент, а не ваш. Это выглядело бы правдиво даже для немцев, если бы они услышали об этом. Он ведёт дела с военным департаментом, и вы можете намекнуть подходящему человеку там. Несомненно, Государственный департамент выдаст паспорта, когда военное ведомство попросит его об этом".

"Отлично!" – Сказал Ф.Д.Р. и сделал заметку в блокноте. – "Увидите меня снова, когда соберётесь уехать".

IV

Во время ожидания в Нью-Йорке Ланни позвонил своему отцу, а также Золтану Кертежи, который сбежал от войны ещё раньше. Выставка Дэтаза в Балтиморе была запланирована на начало октября, но Ланни казалось, что вряд ли кому-то будет интересно смотреть на картины, когда в мире такой беспорядок. Но когда он говорил с Реверди Холденхерстом по телефону и высказал эту идею, спонсор ответил: "Не волнуйтесь. Через пару недель люди привыкнут к войне и будут готовы к чему-то новому".

Он попросил Ланни остановиться на обратном пути в Нью-Йорк. И Ланни сильно подозревал, что это была цель, ради которой работы Марселя Дэтаза должны были стать известны Монументальному городу. Гость сел на утренний поезд, и машина Реверди встретила его на станции и повезла его в долину Грин-Спринг, на этот раз по другому маршруту, вокруг парка Друид Хилл. Шофер, действуя как чичероне, указывал на поместье той или иной именитой семьи, некоторые из которых Ланни встречал в последний раз. "Дебютный приём мисс Лизбет запланирован на вечер перед открытием выставки", – заметил мужчина. Он добавил по-американски – "мы объединяем наши хиты".

Светская публика возвращалась с берега и гор, а социальный вихрь набирал обороты. Между радиосообщениями об ужасах войны и разглядыванием их на фотографиях в газетах Ланни Бэдд наслаждался удовольствиями с Лизбет Холденхерст и ее друзьями. Это были те же самые люди и та же жизнь, какой он жил на Лонг-Айленде десять лет назад. "Светские компании" в американских городах стали стандартизованными как продукты для завтрака и как мыло. Они покровительствовали тем же самым костюмерам, играли в одни и те же игры, говорили на одном и том же сленге и также нелепо танцевали под ритмы джунглей, называемые горячим джазом, затем свингом, а затем буги-вуги. Чем больше менялось название, тем больше они оставались теми же самыми. Светская публика была потрясена трагической судьбой нации, относительно которой у них были смутные романтические представления, но редко приходило к кому-либо из них в голову, что это будет иметь какое-то значение в их обычной игре. Они говорили о прошлых и настоящих приёмах, о местах, где можно пообедать и потанцевать, о личностях и владениях, любовных делах и ссорах. Они говорили о дебютном приёме Лизбет и выставке Дэтаза и с равным интересом о танковых дивизиях и Люфтваффе и о польских городах с непроизносимыми названиями. Все это между гольфом и выпивкой. Среди этих детей привилегий, в основном третьего и четвертого поколений, были видные мужчины с приятными манерами. У них были семьи, у них были деньги, они были одеты в специально скроенную одежду и учились в Принстоне или в Университете Виргинии. Они были во всех отношениях подходящими мужьями, и они были готовы следовать за дочерью Холденхерста, куда бы она ни захотела. Почему Лизбет выбрала чужака и устремила на него свои мысли, так ли это очевидно, что она это сделала? Ланни, размышляя над этой проблемой, решил, что это из-за его странности и различий, которые его выделяют. Он путешествовал по всей Европе, он был гостем во дворцах и при дворах, у него были романтические приключения, о которых Лизбет, должно быть, слышала, по крайней мере, слухи на Ривьере. Прямо сейчас, когда все говорят о войне, он может заметить: "Я был в доме фюрера менее двух недель назад, и он сказал так и так". Вокруг него собирались люди в гостиной. Или, если бы это было в столовой, всякие другие разговоры прекращались, и гости набрасывались на него с вопросами о том, на что Гитлер и Гесс и все остальное действительно похожи, и что они собираются сделать с миром.

Естественно, что Лизбет должна была решить, что это выдающийся человек. Она "вешается ему на шею", против чего все мамы и тети предупреждают всех девушек. Мужчины не любят, когда "за ними бегают". Но Лизбет не могла понять, что еще делать, поскольку Ланни ясно показал, что он не собирается бегать за ней, а относился к ней с той же дружеской любезностью, которую он показал её родителям.

На самом деле он не должен бы возражать, чтобы за ним бегали. Потому что, если бы он женился, то хотел бы, чтобы его жена была влюблена в него. И она должна была бы любить его, чтобы потворствовать его своеобразным желаниям. Хотя он не позволял никому знать, как его сильно привлекала эта девушка, которая была не просто безмятежной и прекрасной, но искренне очаровательной и естественной. По всем правилам она должна была быть испорчена, потому что она всегда получала все, что она хотела. Это было причиной её незрелости. Ей никогда не приходилось принимать решения самой, кроме самых мелких. Будь то отправиться на эту вечеринку или на ту, купить это платье или то. Как бы она себя вела, когда дело дошло бы до серьезной проблемы, и она обнаружила, что у нее не может быть того, чего она хочет? Потеряет самообладание и будет бросать свои вещи через комнату? Или она испортит свой макияж слезами разочарования? Ланни, который знал так много светских женщин и был разочарован больше, чем один раз, вспомнил сцены и подумал, что может произойти за сценой.

Его поведение, с женской точки зрения, было действительно невыносимым. Когда она везла его в загородный клуб, чтобы поиграть в теннис, он ни разу ласково не дотронулся и не взглянул. Он говорил с ней о большом мире, как добрый учитель, или, может быть, как дядя. Он танцевал с ней, весело и холодно, так же, как он танцевал с другими девушками. Он не приглашал ее на прогулку по лесистой долине, которая проходила мимо поместья. Вместо этого он предложил поиграть на пианино для её друзей, а затем обсуждал музыку. Неужели в нем не было романтики? Или он был влюблен в какую-нибудь герцогиню за границей, и если да, то почему он не говорил о своем увлечении, о своем интересе к любви. У младшего поколения ведь было мало секретов друг от друга?

V

У этого гостя из-за океана шла война между двумя его половинами. Со времен детства он испытывал эту двойственность переживания. "Я чувствую, что две сущности борются во мне", – так назвал скульптор Барнард одно из своих произведений. Одна половина Ланни Бэдда, возможно, чуть большая, хотела спорить с порочным общественным порядком и приносить жертвы за дело правды и справедливости. И была другая половина, чуть меньшая, которая любила жить в хорошо оборудованном доме, наслаждаться хорошо приготовленной пищей, пользоваться хорошим обслуживанием, иметь правильно настроенное фортепиано и ещё длинный список вещей, которые мир не выделяет своим героям, святым и мученикам. – "Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить. или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне^62". Ланни пережил этот внутренний конфликт через оба брака. Ирма Барнс олицетворяла роскошь и мирской престиж, а Труди Шульц – героизм и преданность делу. И никто из них не удовлетворил мужа полностью. Он назвал Труди воплощением его лучшей природы, и он изо всех сил старался не дать ей узнать о своей другой половине. Но это было напрасно, потому что она полностью его поняла и боялась его мирской половины. Она сказала самым ясным образом, что он никогда не сможет любить ее полностью, потому что у нее не было ни одного из достоинств, к которым он привык в женщинах. И потому, что она не могла жить в том "светском обществе", где он провел большую часть своей жизни. Возможно, это не было самым хорошим заявлением мужу, но Ланни знал в своем сердце, что это правда. И, пытаясь изменить себя, он всегда испытывал напряжение.

Теперь снова выяснилось, что эта двойственность переживания была воплощена в двух женщинах, обе они из одного мира, из одного и того же города, из одной и той же семьи. Одна из причин, почему Ланни никогда не ухаживал за Лизбет, заключалась в том, что всякий раз, когда он был с ней, он некоторое время размышлял о её кузине. Сравнивая их и пытаясь решить, кто из них может стать его такой женой, какую он должен иметь. Это было интересно как психологическое упражнение, но вряд ли способствовало романтике или даже флирту. Но Ланни, который ожидал своего сорокалетия через пару месяцев, подумал, что он был старше того возраста, когда его можно было бы извинить за случайный любовный роман.

Он практически сказал Лорел Крестон, что он выполняет какие-то секретные поручения. Если бы он попросил антинацистскую писательницу выйти за него замуж, то брак должен был быть на тех же условиях, что и с Труди. Тщательно охраняемая тайна с тайными встречами с большими интервалами. При существующих условиях Лорел могла оставаться в Бьенвеню и заниматься паранормальными экспериментами, не привлекая внимания к себе и своим опубликованным рассказам. Но если она выйдет замуж за Ланни или, кому-то покажется, что она думает об этом, то дело будет выглядеть совсем по-другому. Все на Мысе интересовались любовными историями Бьюти Бэдд и ее сына и говорили о них в течение четверти века. Они бы занялись этим последним гостем и разгребли бы каждый клочок информации о ней, включая тот факт, что чуть больше года назад она публично назвала своего будущего мужа "троглодитом".

Обычно это служило бы лакомым кусочком сплетен, но не в это время подозрительности и бушующей ненависти, гражданской войны на Ривьере, как и везде. Были англичане и французы, которые были лояльны к своей стране. Были и другие, которые были верны своему классу и выбрали фашизм нацистов в качестве своего защитника от красной угрозы. Были платные агенты Гитлера, Муссолини и Франко, действующие подкупом, шантажом и всевозможными методами, разрушающими боевой дух своих врагов. Они никому не доверяли, даже своим собственным коллегам. Они ревновали ко всем, прежде всего к своим коллегам. Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был бы наивным, если бы он ожидал, находясь среди таких людей, не подвергнуть прочёсыванию частым гребнем всех обстоятельств своей жизни и изучению их под микроскопом.

VI

Поэтому мысли Ланни вернулись к Лизбет и снова пошли кругом. Это был бы союз, в котором самый недоверчивый враг не смог бы найти никакого политического пятнышка или недостатка. Брак с дочерью Холденхерста утвердил бы нацистского попутчика как члена правильного класса, имеющего правильные идеи и живущего правильной жизнью. Она была не просто "прекрасной молодой вещью", которой мог бы наслаждаться человек его возраста, получая умиротворение как в розарии или в изысканной музыке. Она была воплощением всех достоинств, которые требовала его мирская жизнь. Беда в том, что его молодая жена будет очень мало его видеть. И как долго это будет продолжаться, прежде чем она начнет задавать вопросы, почему он постоянно находится в длительных поездках, не беря её с собой? Когда у нее было так много денег, почему он должен был продавать картины? Ланни услышит те же самые слова, которые ему говорила Ирма Барнс.

Мог ли он посвятить Лизбет в свои тайны, даже в малой степени? Что его идеи означали бы для нее, кроме чего-то необычного и страшного? Мог ли он взять на себя обязанность по ее воспитанию, отличному от всех идей и основных инстинктов ее класса? Она казалась такой податливой, естественной и простой. Но это было из-за того, что у нее было все, что она хотела, и все делалось для нее. Она была похожа на ручей, плавно текущий по галечному руслу. Но если поставить большую скалу посреди этого ручья и посмотреть, как он будет бушевать, брызгаться, кипеть и пузыриться! Ланни видел это и слышал это у своей первой жены в течение шести лет и был в ужасе от этого.

Еще один страх. Он обнаружил способность женщин страдать, когда противоречили их желаниям. Он подумал: "Эта девушка будет несчастна!" Он знал симптомы. Манера голоса, возможно, следы гнева в глазах или умоляющий взгляд. Ей должно показаться жестоким, даже оскорбительным отношение к ней этого привлекательного мужчины как доброго учителя или дяди. Считал ли он, что руки были сделаны только для игры на фортепиано, а губы только для того, чтобы говорить об увеличении эмоционального содержания музыки Бетховена над музыкой Моцарта? Однажды она сломается. И тогда, никто не знает, что произойдёт.

Он решил, что он здесь задержался, и что мир ждёт его. Он объяснил Реверди, что он еще не видел своего отца, и что у него много работы с картинами, что требует разъездов. Он вернется в Балтимор на дебютный приём и на открытие выставки. Его хозяин сказал: "Сразу после этого мы начнем свой круиз. Не хотели бы вы к нам присоединиться?"

Ланни был подготовлен к такому вопросу в своих мыслях. "Вас не беспокоят опасности войны?" – спросил он.

– Мы пройдем по Панамскому каналу к южным морям. Мы можем вернуться таким же путём или мысом Доброй Надежды. Мы не будем пытаться войти в Средиземное море".

"У немцев в последней войне были рейдеры по всем южным морям", – предупредил Ланни. – "Можете быть уверенным, что в этой войне они тоже там будут, и, возможно, ещё и подводные лодки с дальним радиусом действия".

"Я принимаю все меры предосторожности", – объяснил собеседник. – "У меня есть большой американский флаг, нарисованный на каждом борту Ориоля, и я буду их освещать по ночам. Кроме того, я изменил реестр яхты с коммерческого судна на прогулочное судно. Это будет стоить мне денег, но предотвратит возможные неприятности".

– Надеюсь, что это так, Реверди, мне хотелось бы отправиться с вами и увидеть половину мира, которую я пропустил, но у меня есть обязательства перед отцом и другими людьми. Помните, что у меня мать во Франции и дочь в Англии.

"Мы все будем сожалеть", – ответил Реверди. – "Ваша компания доставила бы нам большое удовольствие". Гордый и несколько официальный южный джентльмен не мог сказать больше. Он понял смысл того, что слышал. На современном языке это было: "Номер не пройдет!"

VII

Золтан был в Нью-Йорке и очень хотел увидеть своего друга и делового партнера и услышать новости. Прямо сейчас, когда польские города были разбиты в пыль и щебень, а польских мужчин, женщин и детей каждый день убивали тысячами, "добрый европеец" был в подавленном настроении. "Моя родная страна становится нацистской", – сказал он, – "и Континенту капут. Я решил обосноваться в Нью-Йорке и подать заявление на получение американского гражданства. Я заработал все необходимые деньги и устал слышать крики ненависти".

Ланни, также взволнованный, ответил: "Я боюсь, что вы услышите их в Нью-Йорке. В этой войне будут страшные споры относительно Америки. Но я думаю, что ваше решение мудро. Путешествие в Европу станет трудным и даже опасным".

– Что вы планируете для себя, Ланни?

– Я нахожусь в привилегированном положении. Наше правительство не считает, что нам нужны старые мастера, но оно уверено, что Британии и Франции нужны истребители. Поэтому, когда эмбарго будет отменено, моему отцу и мне будет легко получить паспорта. Если у вас есть какой-то бизнес, я буду рад помочь вам, а пока вы можете продавать Дэтазов в Америке. Держите цены высокими!

"Пойдем по графику", – сказал венгр.

VIII

Ланни прибыл в середине дня и взял такси для поездки в дом своего отца. Дворецкий сказал: "Правление библиотеки заседает в библиотеке, сэр". Возможно, эта фраза стала бы для Ланни головоломкой, если бы он не знал об обстоятельствах. Правление библиотеки было руководящим органом Публичной библиотеки Ньюкасла. А Эстер была членом Правления. Они собирались раз в месяц, и она, без сомнения, пригласила их к себе домой, руководствуясь правилами социального этикета. Потом их будут поить чаем, и они продолжат плести заговор, чтобы убедить городской совет проголосовать за новое здание.

Ланни поднялся наверх в мансарду, которая была его местом обитания с весны 1917 года. В том году пара пересмешников свило свое гнездо на вишневом дереве прямо за окном, что было необычно для Коннектикута. Теперь птицы исчезли, но его книги все еще были на полках, и ничто не изменилось между Первой мировой войной и Второй мировой войной. Ланни вымылся и, заметив свои старые клюшки для гольфа в шкафу, подумал, что было бы здорово выехать в загородный клуб и размять ноги. Но потом он понял, что Эстер ожидает, что он покажется её членам Правления. Это будет скучно, но он всегда старался проявить вежливость к своей мачехе, понимая сложность таких родственных отношений.

Он спустился вниз и прошел через двойные двери библиотеки, в которой сидели полдюжины дам и джентльменов. Он прошел в новый солярий, планируя почитать журнал. Войдя спокойно, он остановился, потому что в одном из окон он заметил женщину, сидящую прямо перед витражом цвета розовой парчи на французских окнах. Богатый каштановый цвет ее мягких волос выделялся на фоне комнаты. Тени, смешанные с дневным солнцем, были розовыми, а бледно-голубое платье, которое она носила, выделялось на фоне красных роз. Случайно за ней на столе стояла корзина коралловых роз. Она была поглощена чтением книги и не видела, как он вошёл. Поэтому он мог свободно разглядеть её.

В ее чертах было что-то неопределенно знакомое, деликатное и чувствительное, но сначала он не узнал ее. Сколько лет ей было? Не так стара, как он сам, и, возможно, значительно моложе. Был ли теплый цвет на ее щеках естественным, или это было отражение от солнца, сияющего на цвете роз? Ланни, у которого были глаза знатока искусства, оценил тонкую композицию и задался вопросом, получилось ли это случайно или сделано дизайнером. Дамский угодник с детства, он знал женские хитрости и подумал, знала ли она, кто придет, и устроила для себя правильный фон. Или Эстер подсказала ей, где сидеть?

Не обвиняйте его в таких мыслях. Все женщины, которых он знал, умели делать такие трюки, и, несмотря на всю зависть, ненависть и злобу, они помогали друг другу. Все хорошие женщины были заняты поиском жен для своих знакомых неженатых мужчин. Ланни задавался вопросом, было ли это потому, что они чувствовали, что мужчины должны иметь жен, или наоборот, что женщины должны иметь мужей? Возможно, это была обоюдная потребность, которую женщины чувствовали биологически. Для них это был не второстепенный вопрос. Он имел приоритет над всеми другими вопросами, даже над мужским долгом перед миром, даже над его долгом перед Богом. Они оправдывали это, заявляя, что если человек не может быть верен хорошей жене, он не может быть верным Богу. Психологи называли это "рационализацией", но женщины считали его полностью рациональным, и, видимо, Бог был с ними. Женщинам удавалось жить дольше и наследовать деньги. Ланни читал, что теперь они контролируют семьдесят процентов собственности в Америке. И, конечно, это соответствовало истине, так как большинство клиентов в списке Ланни были богатыми пожилыми вдовами, которые жили своей жизнью и не сомневались в безответственности самцов.

IX

Разве что какое-то неясное шестое чувство предупредило женщину, сидевшую в освещенном солнцем углу, что кто-то смотрит на нее? Она подняла глаза от своей книги. И в тот же миг Ланни понял, кто она такая. В лунную ночь летнего солнцестояния чуть больше года назад он возил её в своей машине! Библиотекарь публичной библиотеки Ньюкасла мисс Присцилла Хойл, дочь пуритан, строгий сотрудник муниципальной организации добродетельного небольшого городка. Но какие изменения произошли с ней! Когда он в последний раз видел ее в древнем и довольно потрёпанном месте работы, она была бледной и бескровной, или он так думал. Подавленной и скромной, девственницей в храме Минервы, богини мудрости. Леди в возрасте, или с признаками возраста, которые не меняются в течение десятилетий. Или он так думал.

Но теперь у нее на щеках был румянец. Теперь она носила восхитительную маленькую вязаную шерстяную шапочку с красными розами и платье, гармонирующее с элегантным головным убором. Для опытного глаза Ланни было очевидно, что платье было сделано дома. Но даже в этом случае оно было изящным и эффектным. Он подумал, должен ли так городской библиотекарь посещать ежемесячные заседания Правления? Или это было только для особых случаев, когда заседание проходит в доме "первой леди" города?

Это была женщина, которую Ланни целовал и жалел, что это делал. Но он был слишком хорошо воспитан, чтобы показать какие-то следы смущения. "Ба! мисс Хойл!" – воскликнул он. – "Рад снова вас видеть!" Когда она ответила, произнеся его имя, он спросил: "Могу ли я присоединиться к вам? " Поскольку это был дом его отца, она не могла ничего сказать кроме – "Конечно". Она закрыла книгу, как знак того, что готова обратить на него свое внимание.

Подвинув стул, он весело спросил: "Разве Правление не требует ваших рекомендаций? "

– Сейчас они обсуждают выделение денег на новые книги, и я боюсь, что они не дадут мне того, что я попросила, я не хочу их смущать своим присутствием.

"Вы слишком любезны", – ответил он с улыбкой. – "Вы должны оставаться там и пристыдить и заставить их согласиться с вашими предложениями".

– Я берегу себя для более важной цели - нового здания.

– Я пообещал помочь вам, дорогая леди, и я очень серьезно переговорил с мачехой.

– Несомненно, именно по этой причине она пригласила меня на обед некоторое время назад, она уделила мне целый час своего времени и была очень любезна. Наша читающая публика обязана вам.

Всё здесь было очень обычно и пристойно в ярком дневном солнечном свете и с членами Правления в соседней комнате. Совсем не похоже на уединение в автомобиле в лунную ночь летнего солнцестояния, когда феи и ведьмы и другие существа находятся кругом, и в сердцах мужчин и женщин возникают странные импульсы. Это было на берегах реки Ньюкасл, в месте, которое днем посещали участники пикников, а ночью влюблённые парочки. Почти ровно двадцать лет назад Ланни поцеловал другую девушку, и в том возрасте было легче оправдать себя.

Что происходило в умах этой пары, когда они вежливо болтали о состоянии культуры в городе торговцев смертью? Ланни был удивлен. Он не мог оторвать глаз от своей собеседницы. Он продолжал думать: "Ведь она действительно очаровательная женщина!" И затем: "Что происходит, когда они используют свое искусство!" Затем ужасная мысль: "Интересно, знала ли она, что меня ждут сегодня днем? Она, должно быть, знала, что я, скорее всего, появлюсь". И вот началась паника в груди этого пользующегося большим вниманием вдовца. – "Господи, неужели она ожидает, что я продолжу это?" Поистине страшная мысль, пришедшая человеку, который только что поздравлял себя, что избежал одного затруднительного положения! Разве не было какой-либо части мира, где мужчина мог бы быть в безопасности от женщин?

X

Что происходило в ее голове? Собиралась ли она допустить, чтобы он догадался. Что было обычно между женщиной и мужчиной. Внезапно она удивила его вопросом: "Скажите мне, мистер Бэдд, вы верите в Бога? "

В старой Новой Англии было время, когда этот вопрос широко обсуждался в лучших социальных кругах, но теперь в темах вежливого разговора Бога заменил секс. Ланни счел нужным уклониться от ответа. – "Вы имеете в виду Бога Ветхого Завета, Иегову громовержца, Владыку Воинств небесных?63"

"Я имею в виду целеустремлённый созидательный разум", – сказала библиотекарь. Ланни продолжил уклоняться. – "Почему вы спрашиваете меня об этом?"

– Меня впечатлили книги, которые вы пожертвовали библиотеке - Джинса и Эддингтона.

– О, я вижу. Такие книги, несомненно, заставляют о многом подумать.

– Мне интересно услышать ваши мысли, мистер Бэдд.

Ланни рискнул: "Всякий раз, когда я пытаюсь думать о Боге, я сталкиваюсь с противоречиями и начинаю подозревать ограниченность своего собственного разума. Вы знаете аргумент Джона Стюарта Милля, что Бог не может быть одновременно всемогущим и всеблагим, или почему Он допустил зло в мире. Например, эту войну".

– Но эта война совершается людьми, мистер Бэдд.

– Да, но люди были созданы Богом, и, конечно же, если бы у вас или у меня спросили, то мы бы вложили в их сердца меньше ненависти.

– Мы с вами можем выбирать между ненавистью и любовью в наших сердцах, не так ли? Без этого права выбирать мы были бы просто спицами в колесе. Без зла у нас не было бы свободы. До недавнего времени современная наука требовала, чтобы я верила, что вселенная, как часы, и будет продолжать работать механически, независимо от того, что я могу сделать. Но теперь современная физика позволяет мне, даже поощряет меня, полагать, что это интеллектуальная вселенная, и что мой выбор между добром и злом может быть частью процесса, который составляет Бога.

"Я вижу, что вы действительно читали эти книги", – заметил мужчина. Он смело добавил: "Я уверен, что вы намного лучше подготовлены, чем я, чтобы понять их".

XI

Эта беседа была прервана перерывом заседания Правления. Дверь из библиотеки была открыта, и вошла Эстер Ремсен Бэдд. Неужели она удивилась разговору наедине, который она обнаружила в своем солярии? Не почувствовала ли она какого-то подозрения некоторое время назад, когда Ланни предложил, что ей следовало бы ближе познакомиться с библиотекарем своего родного города? О которой, естественно, она узнала больше, чем ее мигрирующий пасынок. Она была самой самодостаточной женщиной и никогда не раскрывала бы своих эмоций, не взвесив всё и не решив сделать это. Она пригласила пару в библиотеку на чай, и представила своего пасынка членам Правления, некоторые из которых он уже знал.

Ланни обнаружил, что сидит рядом с величественной полной леди миссис Арчибальд Флёри, женой ведущего врача города, который, как известно, выставлял счёт членам семьи Бэдд в тысячу долларов за раз. И муж, и жена принадлежали к загородному клубу, а миссис Флёри была предыдущим президентом Общества Клио и считала себя авторитетом по многим предметам. Она сказала: "Мисс Хойл, я замечаю, что ваш список предлагаемых покупок включает работу по 'гипнотерапии'. Мы все были озадачены тем, почему вы думаете, что такая книга нужна в нашей библиотеке".

"У нас было много заявок на неё", – ответила библиотекарь с должной кротостью. – "Полагаю, по той причине, что в журналах были статьи об использовании гипноза в лечении различных психических заболеваний".

– Мой муж говорит, что идея была подвергнута очень тщательным испытаниям уже несколько лет назад и была отвергнута.

– Возможно, миссис Флёри, но иногда бывает, что старые идеи оживают в свете новых знаний.

"Правление решило удалить этот пункт из списка", – объявила величественная леди, и скромный сотрудница склонила голову и поддержала мир.

На самом деле это не было делом Ланни, и никто не просил его вмешиваться. Но он был склонен к самоуверенности от детства, и годы не укротили его. "Вы подняли интересную тему, миссис Флёри", – заметил он. – "Я был бы рад купить эту книгу для моего собственного чтения, а затем пожертвовать ее библиотеке, если не будет возражений".

"Конечно, нет, Ланни" – она знала его с юности. – "Мы не осуществляем никакой цензуры. Это всего лишь вопрос разумного использования наших ограниченных средств".

"У моего отчима во Франции есть довольно большая библиотека книг по предметам, связанным с подсознанием", – настаивал человек, вмешивающийся в чужие дела. – "Я читал несколько книг английских и французских врачей, занимающихся гипнозом. Их можно было отвергнуть и забыть, но они должны представлять особый интерес для вашего мужа, поскольку они содержат хорошо подтверждённые случаи использования гипноза в качестве замены обезболивающих средств в хирургии. Я помню один необычный случай операции, выполненной доктором Эсдайлом, английским хирургом в правительственной больнице в Индии. Удаление у мужчины опухоли, весом почти пятьдесят килограмм. И ее нужно было убрать с помощью какого-то импровизированного подъёмного механизма, но загипнотизированный пациент не испытал никакой боли".

Жена великого хирурга Ньюкасла не любезно восприняла идею получения поучений от неспециалиста. Она сказала: "Люди были более доверчивы в те дни. Даже представители медицинской профессии. В наше время нам трудно поверить, чтобы человек мог двигаться с опухолью в пятьдесят килограмм".

– Он не двигался с ней, миссис Флёри, он просто лежал с ней, он был невежественным крестьянином и понятия не имел, что еще делать. Его родственники приносили ему пищу, и, конечно же, они кормили и опухоль в одно и то же время.

"Я никогда не знала, что тебя интересует гипноз", – заключила мачеха Ланни, принося несколько капель масла в эти беспокойные воды.

– Я наблюдал много экспериментов с ним и научился гипнотизировать, не как салонный трюк, а как важную помощь в изучении подсознания. Я могу понять, почему врачи отказались от этой техники, потому что она требует специальной подготовки и занимает много времени и терпения, давать таблетки намного проще, но на самом деле, миссис Флёри, вы были бы удивлены, если могли бы видеть, что можно сделать, и сколько проблем можно решить. Я мог загипнотизировать членов этого Правление с их согласия, и сказать им, чтобы они согласились с предложением своего библиотекаря о книгах, и они сделают это.

Ничто не могло быть более любезным, чем манера такого предложения, но по какой-то причине оно не подошло жене модного хирурга. "Нет, спасибо", – сказала она. – "Я сомневаюсь, что кто-нибудь из Правления будет заинтересован в отказе от собственного решения".

"Мы бережно относимся к нашим эго", – рассмеялся Ланни. – "Даже когда они против доказанных фактов".

"Неважно", – поспешно вмешалась библиотекарь. – "В этом случае мое эго от этого не пострадает".

"Хорошо, тогда мы можем попробовать это по-другому", – предложил заморский гость. – "Я мог бы загипнотизировать мисс Хойл и сказать ей, что она всегда будет довольна решениями ее Правления".

"Так было бы намного лучше", – согласилась леди хирурга, вынужденная улыбаться.

XII

Гости покидали дом один за другим. А Ланни остался с мисс Хойл в музыкальной комнате, показывая ей две картины Арнольда Бёклина, которые он отправил своей мачехе из Германии много лет назад. Картины были тем искусством, которое ценила Эстер, потому что в них были заложены нравственно-этические понятия, и она была нравственно-этической личностью. Они содержали символический смысл, но пока она не была уверена в значении символики, она считала, что она должна быть глубокой. Женская фигура со склонённой головой и в длинном черном покрове с итальянскими кипарисами на заднем плане была очень темной и загадочной, что могло бы означать скорбь, и её можно примерить к себе. На противоположной стороне комнаты был юноша с поднятым лицом в солнечном свете, и вокруг него были луга, полные цветов. Это была радость, или, возможно, это было молодое восприятие жизни, в то время как другая картина была символом сожаления о зрелости. Всё можно было представить по-своему, потому что никакой "инструкции" к ним не прилагалось.

Ланни обнаружил, что его нынешний компаньон был еще одной нравственно-этической личностью, и он догадался, что она начнет размышлять об этих картинах. И посреди этих разговоров, подошла Эстер, и они согласились, что, поскольку картины прекрасны, то не имеет значения, что они символизируют. Ланни решил, что у этих двух леди были такие одинаковые взгляды, которые отличались от его воззрений. Что было естественно, поскольку они были воспитаны в разросшейся пуританской деревне, а он был воспитан в месте отдыха и развлечений престарелой и испорченной Европы.

Когда библиотекарь была готова уйти, хозяйка заметила: "Мой муж только что позвонил и сообщил, что у него совещание, и его не будет дома на ужин. Не хотели бы вы остаться и занять его место, мисс Хойл?"

Библиотекарь не пыталась скрыть свое удовольствие. "О, спасибо, миссис Бэдд!" – сказала она. – "Вы слишком добры!" Ланни ничего не сказал. Но его мысль была: "Что за чёрт!"

Подозрительный и затравленный самец, он ни на мгновение не верил, что Эстер беспокоилась о пустом месте за обеденным столом. Может быть, ей было интересно свести своего пасынка с сотрудником ее Библиотечного правления? Через голову Ланни прошёл целый поток воображаемых мыслей, какие могли быть в голове у Эстер. Она отказалась от надежды когда-либо заинтересовать его самой лучшей "выгодной партией" города и сказала себе: "Хорошо, может быть, ему нравится 'синий чулок'. В конце концов, он зарабатывает достаточно денег на двоих. Но они справятся с этим, у нее прекрасные манеры, а в наши дни все говорят о 'демократии'. Мы можем легко найти другого библиотекаря".

Что-то в этом роде. И у Ланни было ощущение, что его подталкивают и так осторожно ведут. Он видел кинофильм о захвате стада диких слонов в большом ущелье. Две хорошо обученные слонихи были введены в стадо испуганных пленников, и они выделили одного из них и встали по обе стороны от него, затем толкнули его и подталкивали к тому месту, где были готовы веревки, чтобы связать ему ноги и сделать его беспомощным. Эти обученные всегда были самками. И он мог представить, какие звуки, они произносили на слоновьем языке, имевшими близкое сходство со словами, которые он слышал от своей матери и своей мачехи, от Эмили, Софи, Марджи, Нины, Бесс, Розмэри и других дам пожилых или средних лет.

XIII

За обеденным столом Ланни рассказал историю своих недавних путешествий. Интересная история, ведь, в конце концов, кто там в городе Ньюкасле или, если уж на то пошло, в штате Коннектикут, мог сказать, что он говорил с хозяевами Европы на пороге войны? Его аудиторию составляли одни женщины. Хозяйка этого дома, ее секретарь и пожилая кузина, которая освободила ее от бремени домашнего хозяйства. А также две леди из клана Бэддов, зашедших с визитом, и библиотекарь Публичной библиотеки Ньюкасла. Из присутствующих никто не был более явно заинтересован, кроме последней. Она не пропустила ни слова, и ее вопросы были по делу, в результате Ланни сказал себе: "Это действительно умная женщина!"

И, конечно же, он не мог снова не сказать себе, что она удивительно красива. Был ли "перманент" в её причёске, или мягкие волны её темно-каштановых волос были на самом деле естественны? На ее шее не было никаких следов этих рубцов, которые предательски выдают возраст у женщин. И это заставило наших бабушек изобретать мягкие бархатные ленты, известные как "собачий ошейник", часто унизанные дорогостоящими драгоценностями, говорящих миру, что, если мы уже не молоды, по крайней мере, у нас есть имущество, деньга, монета, и то, что, как говорится, заставляет клячу скакать, платить волынщику и заказывать музыку.

У Ланни на его совести была эта симпатичная женщина. Не сильно, но достаточно, чтобы помнить об этом. Теперь, в то время как другие высказали свои идеи о войне и о том, какой отвратительной она была, и как нужно её предотвратить, Ланни подумал: "Конечно, я не должен был класть свою руку на ее в машине, но как, черт возьми, я мог догадаться, что она склонит голову мне на плечо? Может быть, ее никогда не целовали раньше в ее жизни, и, может быть, она думала, что я вернусь, но, Господи, разве она не знала, что я путешествую?" Такие мысли приходят в головы затравленных вдовцов. И большинство из них говорит, пусть женщина отвечает сама за себя. Но Ланни был сентиментальной натурой, обычным крабом с мягким панцирем, который думал, что женщины и так сталкиваются с жестокими реалиями в жизни, и он не хотел ухудшать ситуацию.

Эстер посадила его на место отца во главе стола, а эту леди почетным гостем справа от него. У него были все шансы её разглядеть, и она вела себя с наивысшей благопристойностью, не посылая ему никаких сигналов, была действительно поглощена историей мира, которая сейчас так быстро творится и приходит ко всем мыслящим людям по радио и на газетной странице. Это было нечто большее, чем значение судьбы любого человека. И осознать это было вопросом приличия. В конце стола сидела внимательная хозяйка этого элегантного, но слегка сурового дома, и Ланни посвятил ей большую часть своего времени, а также к ее библиотекарю, не забывая о новом здании.

Всё происходило, как в гостиной. Наступил вежливый час или что-то вроде этого. После того, как остальные женщины вышли, Эстер сказала: "Ланни, ты отвезёшь домой мисс Хойл?" Это может означать только одно. Мир это то, чем он является, а дамы и господа - это то, чем природа сотворила их. Эстер могла бы сказать: "Шофер отвезет вас домой, мисс Хойл". Вместо этого она решила сказать: "У тебя может быть твой шанс" и Ланни: "Если это то, чего ты хочешь, со мной все в порядке". Конечно, она так не говорила, но её действия говорили сами себя. И ни один из них не мог этого не понять.

XIV

И вот, они были в машине, в той, в которой у них была их невинная, но всё же опасная любовная интрижка. Что будет на этот раз? Доставит ли Ланни леди прямо к ее дому, всего в километре или чуть дальше? Или он будет ехать медленно и кругами? Если он отправится в лесистую местность на берегу реки, то это было бы символично, а мисс Хойл показала, что ей нравится символизм в искусстве. Погода была холодной, но не неприятной, особенно в закрытой машине.

По Ланни Бэдду бежали мурашки. Как он выяснил, он боялся того, что он мог сделать, и не без оснований. Несколько часов он смотрел на привлекательную женщину, и теперь она внезапно была наедине с ним. Автоматически его рука оторвалась от руля и сделала то, что она сделала в предыдущем случае. Осторожно легла на её руку.

Но развитие событий была пошло не в соответствии с правилами. По крайней мере, не с правилами Ланни. Рука дамы была отдёрнута, не вдруг или яростно, но, как можно было бы сказать, деликатно и вежливо. Рука отдёрнулась, но в темноте Ланни не мог видеть, куда. В разговоре наступила пауза.

"Я вас обидел?" – спросил он.

"Нет", – был ответ. "Я не обижаюсь так легко, но я стараюсь не совершать одну и ту же ошибку дважды".

– Вы уверены, что это была ошибка?

– А вы так не считаете, мистер Бэдд? Я поняла это, из того, что вы не вернулись.

"Я признаю, что я не очень хорошо себя вел", – ответил он смиренно. – "Но я путешествовал... " Он остановился. Признание этого было не совсем полным оправданием. Внезапно она рассмеялась. "Хотите, чтобы я вас домогалась?" – спросила она. – "Вы знакомы с искусством, известным как кокетство? "

"Я наблюдал его в действии", – ответил он более серьезным тоном, чем требовал этот вопрос. Его выбили из равновесия.

– Я позволила бы вам взять мою руку, а затем отнять ее и позволить вам ее искать. Постепенно я позволила бы вам поцеловать меня, но не так свободно, как это было в предыдущий раз, а потом вдруг рассмеялась. И превратила бы в шутку эту ситуацию. Я бы не позволила вам понять, зашли ли вы слишком далеко или нет, я бы сбила вас с толку и в то же время заставила вас любопытствовать. Какая я женщина, и что я имею в виду, и как далеко я пойду? Как вы думаете, вам было это интересно?

– Честно говоря, я не могу себе этого представить, мисс Хойл.

– Ни один мужчина не может себе этого представить, но это случается с ними все время. Может быть, вы ничем не отличаетесь от других мужчин. Только преследование и погоня пробуждает в вас энергию. Возможно, это способ пробудить и стимулировать вас. Женщину, которая слишком легко достижима, которая бросается в ваши руки, вызывает в вас только скуку и отвращение. Может ли это относиться к такому утончённому и обходительному?

Ланни был очень смущен. "Дорогая леди", – сказал он, – "я вижу, что я причинил вам боль".

– Некоторую боль, дорогой джентльмен, не отрицаю. Но, возможно, это единственный способ, которым мы, женщины, можем узнать о мужчинах. То, что вы сделали, превратило меня в настоящую и убеждённую феминистку. Вы заставили меня задуматься по-настоящему о судьбе моих сестер в мире мужчин. Я совершенно готова к действиям.

– Вы имеете в виду, что я научил вас ненавидеть мужчин?

– Совсем нет, вы научили меня любить женщин, я не обвиняю ни одного пола, потому что я знаю, что природа вложила эти различия в наши сердца. Но это мир мужчин, и великое существо снисходит, чтобы заметить, а затем уходит, когда ему скучно.

"Вы заставляете меня осознавать, что я был невнимательным, мисс Хойл", – сказал отпрыск Бэддов с удивительным смирением.

– Я не хочу смущать вас, и я не кокетничаю, а говорю со вновь обретенной мудростью. Вы не единственная причина трансформации в моем сознании. Я окажу вам доверие, если вы обещаете его уважать.

– Несомненно.

– Когда вы ушли и не вернулись, я была ужасно унижена. Я чувствовала, что была игрушкой момента, но я не игрушка, а взрослая женщина.

– Но меня вынудили срочные обстоятельства, мисс Хойл.

– Почтовая служба все еще работала, но это не то, о чем я говорю. Я сломалась и призналась своей матери, мудрой и доброй женщине. Она была прекрасна в свое время. Она рассказала мне секрет своей жизни, что мой отец поменял ее на другую женщину. Это было, когда я была маленьким ребенком, и мне сказали, что мой отец умер, и я всегда этому верила. Итак, вы видите, что вы не единственный мужчина, который пользовался своей привилегией отбирать и отклонять мимоходом. Секс не может быть случайным. Женщина может дать лучшее, что у нее есть, но когда она достигает возраста, когда ее чары начинают исчезать, она с ужасом сталкивается с возможностью, что мужчина почувствует потребность в свежих стимуляторах и оставит ее с пустым сердцем и, возможно, с пустым домом. Что вы, как мужчина, предлагаете в качестве средства для этой формы трагедии?

"Я не знаю", – признался сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. – "Если только вы женщины не станете вместе и не преуспеете в обучении мужчин некоторым идеалам верности".

"Феминистское движение сошло с неправильного пути", – сказала городской библиотекарь. – "Оно отбросило глупое представление о том, что женщины должны подражать случайным отношениям между полами, в которых мужчины всегда имели преимущество".

XV

Эта поездка оказалось длинной, а водитель получил новый опыт в исследовании нового типа женской души. Он встречался с рядом "феминисток", особенно в юности, когда они бушевали. Розмэри, внучка лорда Дьюторпа, была одной из них, и у нее было решение проблемы секса, которую она решала в мужском стиле, как биологическую необходимость, и никогда не позволяла ей ее беспокоить. Труди тоже была феминисткой, но никогда не называла себя такой, потому что отмена экономического рабства казалась ей гораздо более важной. Труди верила в любовь как партнерство в работе по социальной справедливости, которая решила бы все проблемы.

Но Присцилла Хойл верила в любовь как в духовное развитие, как в средство избавления от ограничений индивидуального эго. Когда она объяснила Ланни это, он задался вопросом, не пропустил ли он всё это в те годы, которые он провел в местах отдыха и развлечений Европы. Он подумал о пяти женщинах, которых он любил до сих пор, и решил, что той, кто больше всего походила на мисс Хойл, была Мари де Брюин. Она была тем, кто дал ему больше всего, в течение шести лет. Ланни был глубоко тронут этой памятью и отважился снова положить руку на руку своего компаньона. На этот раз с братской добротой.

Но снова она убрала руку, сказав: "Не будем играть с огнем".

"Вы совершенно уверены, что я ничего не могу добавить к вашей жизни?" – спросил он, и она ответила без кокетства: "Я совершенно уверена, что вы могли, но также и то, что вы не захотите очень долго продолжать. Я думала об этом и поняла, какая пропасть между нами. Ваш мир и мой, как два бильярдных шара, которые касаются, но никогда не собираются вместе. У вас есть свои привычки и вкусы, ваши друзья в вашем grand monde. А что я могу вам дать? Несколько часов удовольствия, возможно, острых ощущений. А потом вы поймёте, что совершили ошибку. А я знала бы этом ещё до того, как вы это сделаете. Действительно, я знала бы это до начала, и я бы ненавидела бы себя и вас за такое поведение".

Так оно и было. Она отвергла его. Для него это была новым опытом и немного унизительным. Разумеется, Грэсин отказала ему за тридцать тысяч долларов и начало карьеры на Бродвее. Розмэри отказала ему, чтобы стать графиней, и он подозревал, что Ирма сделала то же самое. Но все эти три женщины были его на какое-то время, в то время как эта женщина даже не позволила ему снова поцеловать ее. Она сказала, что уже поздно, и что ее мать может волноваться, как и его мачеха.

Поэтому он отвез ее в скромный коттедж, куда он когда-то доставлял ее. И когда она вышла, произошло нечто забавное. Она протянула ему руку и сказала: "Если бы вы были сейчас во Франции, вы бы знали, что делать, n'est-ce pas, monsieur?" Поэтому он поцеловал ее руку, нежно и почтительно, и ему показалось, что это была прекрасная рука, которую он не хотел отпускать.

Ланни уехал, испытывая муки совести. Здесь, ему показалось, была женщина, чья личность воплотила те идеальные вещи, которые он жаждал. Ему совершенно не нравилось, что она думала, что он считает городского библиотекаря не равным себе по социальному положению. Но он был не вправе дать ей хоть малейший намек на свои демократические настроения. Он снова должен был сказать себе, что президентский агент был чем-то меньшим, чем мужчина, и никогда не мог быть хорошим мужем. Кстати, он напомнил себе об основном принципе, связанном с автомобилем, что, когда машина в движении, водитель должен крепко держать обе руки на рулевом колесе.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ.

Если дом разделится сам в себе

64

I

КОГДА Ланни Бэдд в последний раз посещал город своих предков, тот был похож на всю остальную часть страны. Куча противоречивых мнений, но почти все до одного человека были объединены одним лозунгом: "Никогда больше!" Если Европа решила окунуться в новую войну, то это было делом Европы. Но добрые старые Соединённые Штаты Америки решили не вмешиваться. И любой человек, который предложил бы что-нибудь иное, был бы социально опасным элементом и, вероятно, платным агентом некоторых иностранных держав. Все в Ньюкасле согласились с этим, от президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт до чистильщика сапог на углу Портовой и Главной улиц. – "Америка собирается не вмешиваться в следующую войну!"

Но теперь, через несколько дней, всё кардинально изменилось! Правительство наложило эмбарго на экспорт оружия, боеприпасов и военного снаряжения всем воюющим странам и на город Ньюкасл, который стал похож на гаснущую свечу. Главные средства существования города предоставляло вековое и постоянно растущее производство Оружейных заводов Бэдд. После последней войны его огромное производство перешло на создание всего, от сковородок до лифтов. Но в последние годы производство оружия было возобновлено и вновь стало основной отраслью города. Большие грузы отправлялись как в Великобританию, так и во Францию. Но теперь наступил конец! Один корабль, тяжело груженный, вышел из реки в пролив и прошел мимо Монток-Пойнт, когда правительский катер пошел в погоню за ним, посылая сигналы с приказом вернуться. Теперь эти товары вернулись на склады компании, и полдюжины цехов завода были закрыты, а их рабочие сидели дома, ожидая, когда Управление общественных работ отреагирует на их заявления о помощи.

С Робби Бэддом всё было не так плохо, потому что у него были заказы от правительства США. Но часть произведённых самолетов была предназначена для Великобритании и Франции, а теперь они никуда не ушли, и Робби отправил телеграмму в военное ведомство, требуя узнать, будут ли размещены новые заказы, иначе он сократит производство с трех смен до одной. По несколько раз в день он звонил по телефону, чтобы узнать результаты. Но вояки были такими, какими они были всегда, и никакой бюрократ не мог быстро принять решение.

Но не только рабочие и служащие Ньюкасла жили на французские и британские деньги. На них жили сотрудники бакалейных и универсальных магазинов, врачи, юристы и банкиры, а также фермеры на много километров вокруг, кто привозил свою продукцию в город, чтобы накормить его население. Эмбарго отрезало их снабжение финансовым кислородом. И в соответствии с принципами экономического детерминизма все начали упорно думать и пересматривать свои представления о мире, в котором они жили, и о политике их правительства. Споры продолжались в каждом доме и на каждом углу улицы, и замешательство в одном маленьком городе постоянно росло.

Старое население Новой Англии было тем, что его имя накладывало на его речи, манеру и чувства. Оно верило в свободные институты и не одобряло нацистов, за исключением того, что они могли потребоваться для удержания коммунистов в России. Теперь, когда нацисты заключили сделку с Россией, старое население Новой Англии больше не видело от них никакой пользы и категорически заявляло, что так называемый "Закон о нейтралитете" действует в пользу Германии, которая и так не могла получать никаких американских товаров. Их аргументы были поддержаны поляками, которые составляли большую долю иммиграционного населения города. Им противостояли ирландские католики, которые видели наибольшее удовольствие в жизни во вреде Британской империи. Все ирландцы превратились в воинствующих пацифистов, к которым присоединились немцы и большинство итальянцев, а также франко-канадцы, которые скорее были католиками, чем французами.

II

Ланни выслушал эту полную неразбериху мнений и сравнил родной город своих предков с содержимым яиц, попавшим на сковородку, но еще не превратившимся в омлет. Однако под сковородкой был разведён такой горячий огонь, самый горячий когда-либо разведённый в этом мире. Весь день и половину ночи люди Ньюкасла слышали по радио и читали в газетах ужасные подробности уничтожения в течение восемнадцати дней страны, не совершившей никаких нарушений. Её армии понесли полное поражение и обращены в бегство. Города превратились в пылающий ад или кучи щебня. Бегущих мирных жителей бомбили и расстреливали из пулемётов на дорогах. Вторгшиеся варвары везли с собой целые поезда ученых, специально обученных уничтожить национальную культуру. На улицах этого маленького города Новой Англии люди смотрели друг на друга и восклицали: "Боже мой, что это значит для нас? И что это будет означать, если они сделают это во Франции и Англии? Может быть, этот Закон о нейтралитете был ошибкой после всего этого!"

Немногие из них были готовы отказаться от своей решимости держаться подальше от войны. Но они проявили изобретательность в разработке методов продажи продукции Оружейных заводов Бэдд и Бэдд-Эрлинг Эйркрафт без риска или, во всяком случае, не слишком большого риска. У Великобритании и Франции было много кораблей. Почему бы не заставить их прийти на своих собственных кораблях и получить товар и тем самым уменьшить шансы на неудачи в море? Мы могли бы дать Германии заверения в том, что американские корабли будут перевозить только товары, не относящиеся к войне. Такие корабли имели бы четко обозначенные признаки, и поэтому не могло быть никакого оправдания их торпедирования. И тогда возник вопрос о кредитах, в решении которого мы так сильно застряли в последний раз. У Великобритании и Франции было много золота. Также у них были бумаги американских корпораций, не говоря уже о железных дорогах в Аргентине и других объектах по всему миру. Почему бы не заставить их пустить эти активы в оборот? Ведя продажу вооружений за наличный расчёт без доставки на дом, так объединяется спасение цивилизации со здоровой деловой сделкой!

Таков был ортодоксальный взгляд среди зажиточных слоёв населения в Ньюкасле. А неортодоксальные вскричали: "Ага! Те же торговцы смертью планируют превратить человеческую кровь в прибыль!" У этих эксцентричных людей, по-видимому, возникла мысль, что производство вооружения должно осуществляться себе в убыток. Или они думали, что прибыль должна быть разрешена только нацистским торговцам смертью? Ортодоксы задали этот вопрос с горьким сарказмом и подлили масло в огонь. Споры будут продолжаться до тех пор, пока спорящие не прекратят больше разговаривать между собой, и, возможно, размолвка будет продолжаться до конца их жизни. Таков был обычай в Новой Англии. Были пожилые Бэдды, которые не входили вместе в одну комнату одновременно в течение полувека, за исключением семейных похорон.

Весть распространялась со скоростью молнии по телефонным проводам, что Ланни был в Европе и разговаривал с Гитлером, Даладье и Чемберленом. Поэтому все хотели встретиться с ним и послушать его рассказ. Им нужны не только его факты, но и его мнения. И это было очень неудобно для агента президента, который не мог ожидать, что кто-то поверит, что он был полностью поглощен сделками со старыми мастерами в такое время. Ему нужно было придумать новую "байку". Он сказал: "Проблема такая сложная, я действительно не знаю, что и думать. Остается только ждать, пока ситуация не прояснится". Это звучало как у государственного деятеля и выглядело разумно. Остальные были удовлетворены, чтобы рассказать Ланни, что думают они.

III

Тот, кто имел право все знать, был отцом Ланни, и их разговор в кабинете Робби не отличался от того, который произошёл между ними в отеле Крийон четверть века назад. Робби никогда не мог отказаться от мечты, что его первенец может войти в его дело и помочь ему. Очевидно, что Ланни не мог продолжать вести свой кочевой образ жизни, когда воды кишели подводными лодками. А что может быть более важным для патриотического гражданина, чем видеть свою страну, оснащённой быстрыми и смертоносными истребителями? Это оружие обороны, поскольку их радиус действия был коротким, и они должны базироваться дома. Поэтому они заслуживали восхищения и уважения каждого пацифиста, гуманитария, идеалиста - всех, кем первенец Робби Бэдда называл себя в настоящий тревожный момент.

Ланни вряд ли мог бы внятно объяснить, почему он планирует рискнуть жизнью в море или в воздухе только для того, чтобы добавить еще несколько старых мастеров в американские коллекции. Тогда бы Робби спросил: "Как ты собираешься получить паспорта?" Если бы его сын ответил: "Я хочу, чтобы ты заявил военному департаменту, что я помогаю Бэдд-Эрлинг Эйркрафт за границей", то его отец вряд ли правильно оценил бы такую просьбу.

Ланни пришлось посвятить своего отца в свои тайны, по крайней мере, отчасти. Поскольку сам Робби работал на правительство, его едва ли могло встревожить, что его сын делает то же самое. Ланни сказал очень серьезно: "То, что я тебе скажу, не должно уйти ни одной живой душе, даже Эстер. Я сам дал клятву, и это серьезный вопрос. Информация, которую я собирал в Европе последнюю пару лет, была передана кому-то очень важному и используются для серьёзных целей. Я только что предложил свою отставку, но меня попросили продолжить. Вопрос был поставлен таким образом, что я не смог отказаться от этого. Я не могу сказать тебе больше ничего, а ты никогда не должен давать ни малейшего намека на это".

"Это довольно серьезное дело", – был комментарий отца. – "Ты планируешь отправиться в Германию в военное время?"

– Я буду руководствоваться обстоятельствами. Утечек не было, и я думаю, со мной все будет в порядке.

– Могу ли я спросить, тебе платят за это?

– Мне предложили деньги на расходы, но я сказал, что мне этого не нужно, и я никогда не принимал их. Позволь мне сказать тебе для твоего спокойствия, что я не получаю и не отправляю военную информацию. Я вроде независимого эксперта, Гитлер говорит мне, что он хочет сказать англичанам, французам и нам самим. Я говорю это, и они говорят мне, что ответить, и я отвечаю.

– Так не будет продолжаться, теперь, когда они находятся в состоянии войны, Ланни.

– Я уверен, что ты ошибаешься в этом. Я предполагаю, что они пойдут на прямые разговоры, даже когда они разобьют друг друга в лепёшку. Война когда-нибудь закончится, а между тем, обе стороны будут развивать идеи. У каждой страны есть свои друзья в стране врага, и они не теряют связь. Возможно, у тебя будет что-то, что ты хотел бы сказать Герингу. Ты можешь быть уверен, что у Шнейдера будет что сказать, что Геринг будет рад услышать. Конечно, ты не думаешь, что картели перестанут обсуждать сделки в обе стороны, или, что их посланники будут в опасности!

– Нет, я полагаю, нет, если ты получишь такую поддержку, и если у тебя не будет никаких бумаг, которые могли бы тебя скомпрометировать.

– У меня нет документов, кроме моего паспорта, и тех, относящихся к моему бизнесу с картинами, который служит мне прикрытием. Все остальное я держу в голове, и я никогда не отправлял почтой свои отчёты из Германии.

– Сейчас ты не сможешь отправлять их почтой в Британии или Франции из-за цензуры.

– Все это предусмотрено. Я не могу сказать, как, но ты можешь быть уверен, что ничто никогда не носит мое имя или, что есть что-то, что могло бы идентифицировать меня. Я стараюсь использовать другой вид бумаги и конвертов для каждого отчета, и я никогда не делаю копии и не вожу никаких конвертов или бумаги, подобных тем, которые я использовал при отсылке отчета.

"Все это очень интересно, конечно", – сказал отец. – "Но я имею очень смутное представление об этом, и я не хотел бы вмешиваться в чужие дела".

"Я дал слово, и я должен был его соблюсти", – ответил сын. Он добавил с улыбкой: "Я никогда не делал никаких сообщений о твоём бизнесе или о тебе. Теперь, когда ты работаешь на правительство, мы находимся в одной лодке. Я договорился, что мы оба должны иметь привилегию путешествовать по военным зонам всякий раз, когда мы захотим. Это должно быть оформлено через военное ведомство, чтобы авиационный бизнес послужил моим прикрытием. Если бы распоряжения были бы переданы в Государственный департамент, то это поставило на меня метку как агента правительства, и многие люди узнают об этом. Но если я представляю Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, то этого ожидают немцы и все остальные. Я был уверен, что ты не будешь возражать, чтобы я использовал тебя таким образом. Моя информация действительно будет полезной для тебя, и нет причин, по которым я не могу представлять тебя на переговорах в Лондоне и Париже".

"Я не думаю, что мне это понадобится", – ответил президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. – "Они прибудут ко мне за тем, что они хотят. Но, конечно, путешествуй как мой сын, задавай вопросы и приноси мне любые новости, которые ты получишь. Я всегда полагаюсь на твою осмотрительность".

IV

Ганси и Бесс собирались отправиться в концертное турне, на этот раз по Соединенным Штатам. Европы больше не будет. И как долго, знает только Бог. Ланни поехал, чтобы побыть с ними. Он отвез их в город на концерт в Карнеги-холл. Они сыграли сонату Цезаря Франка, которую Ганси играл под аккомпанемент Ланни в Семи дубах, поместье Эмили Чэттерсворт под Парижем. Бесс слушала её с изумленным видом, и это было началом их стремительной любви. Прошло пятнадцать лет, и они сыграли эту композицию публично несколько сотен раз по их собственным оценкам. Для них она имела тайные смыслы. И Ланни, знавший каждую ноту, знал и все секреты. Это была добрая и, тем не менее, грустная музыка, которая становилась все грустнее.

Эти полтора десятилетия для Гансибесс были годами стресса и страданий, которые разделяли все гуманные и ранимые люди. Все эти годы эта пара работала и стремилась, имея своей целью не только совершенствование искусства, но и совершенствование человечества. Неподатливый материал, который хуже принимает форму и управляется, чем вибрации скрипки и фортепианных струн. Мировой оркестр отказался играть, как мечтали Ганси и Бесс. Не братство, а бурная ненависть, не доверие, а злодейская козни, не мир, а война, была программой, которую исполнял этот оркестр. Пара боролась, твердо веря, что они знали путь искупления для человечества. – "Вставай, проклятьем заклеймённый, Весь мир голодных и рабов!"

В это они верили, и поэтому они это проповедовали в течение пятнадцати лет вкупе и влюбе. Но теперь, казалось, даже их гармония звучала нестройно. Бесс все еще была верным членом партии, решительным, даже фанатичным. Никакие действия партии никогда не могли поколебать ее веру, и она продолжала верить в заключительное пророчество коммунистического гимна: "С Интернационалом Воспрянет род людской!" Но Ганси, увы, не был таким стойким. Ганси, нежный, добрый, не желающий причинять вред мухе, был измучен зрелищем своего любимого Советского Союза, игравшего в то, что ему казалось ужасной игрой Machtpolitik. Сделка с нацистами и разделение Польши, которые он теперь видел, беспокоили его совесть, и он не мог удержаться от выражения своей тревоги. Эта музыкальная пара собиралась совершить путешествие по семи миллионам квадратным километрам родной земли Бесс и приёмной земли Ганси, споря о том, оправдывает ли цель средства, и какую цель, и что она означает, и можно ли знать меру, если однажды признать иезуитскую доктрину, что необходимо совершить зло, чтобы добиться доброй цели? И настанет время, прежде чем закончится их путешествие, когда им придется читать газеты и слушать радио и никогда не говорить друг с другом о том, что они узнали. Никогда не обсуждать события, которые они оба считали самыми важными в истории человечества.

Все левое движение было таким. Ральф Бэйтс написал: "Я схожу с поезда", и его чувства эхом подхватили тысячи. Все яростно спорили. Рушились браки и пожизненная дружба. Некоторые потеряли веру и никогда не возвращались к ней. Некоторые из них умерли от сердечных приступов, а некоторые покончили с собой. Истинно, как сказала Труди Шульц, – "плохое время, чтобы родиться"!

V

Ланни перебрался в Нью-Йорк и пошел навестить своего друга Форреста Квадрата в квартире последнего на Риверсайд-драйв, полной книг, фотографий с автографами и эскизов. Он обнаружил, что этот зарегистрированный нацистский пропагандист находится в состоянии лихорадочной деятельности, работает, как он объявил, двадцать часов в сутки. Ибо это был поворотный пункт его трудов, это был час решения для американского народа. Подлый заговор отмены Закона о нейтралитете, если бы он удался, означал бы абсолютную уверенность в том, что Америка будет втянута в войну. Очевидно, что Германия никогда не позволит так называемым нейтралам служить источником поставок вооружений для своих врагов. Несомненно, немецкие подводные лодки должны были атаковать все суда, идущие в Великобританию и Францию, поскольку в это время все товары были военными товарами. Когда идёт стрельба, надо держаться подальше от этого района, чтобы не попасть под огонь. Неужели это не ясно для каждого разумного человека?

Ланни Бэдд, сын торговца смертью, поспешил согласиться с этим мнением. Он рассказал о своих резких спорах со своим отцом и о том, как он покинул дом своего отца, возможно, чтобы никогда туда не вернуться. Форрест Квадратт пылко ухватился за него и хотел, чтобы он произносил речи в гостиных, отправлял телеграммы конгрессменам, собирал средства среди богатых, которых он знал. Ланни сказал Нет. Он никогда не выступал. Его талант заключался в беседах с важными людьми, в тихих словах, произнесённых в разных местах, которые, как семена падали в мягкую и хорошо политую почву. Он рассказал о Шнейдере и де Брюине, о Даладье и его маркизе, о Рейно и его Элене, о Марселине и ее молодом Герценберге, о Курте Мейсснере и Отто Абеце.

Ланни не сказал: "Я был в Бергхофе за неделю до начала войны". Нет, ничего такого неосмысленного. Он сказал: "Мир никогда не узнает, как долго фюрер колебался, и как неохотно он был вынужден совершить этот роковой шаг. Даю слово, что я видел муку на его лице, когда Кейтель и Браухич торопили его принять решение из-за плохой погоды в Польше в следующем месяце". Тогда, разумеется, Квадратт стал задавать вопросы и тащить детали из этого искусствоведа, который, казалось, совершенно не осознавал важность того, что он должен был раскрыть. Если бы немецкий пропагандист смог бы добиться того, что он хотел, то он бы вытащил бы сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт на сцену в Мэдисон-Сквер-Гарден. И там он рассказал бы эту историю двадцати тысячам настоящих американских патриотов, которых Квадратт смог бы собрать с помощью бесчисленных организаций, которые он и его друзья создали и финансировали в Нью-Йорке и окрестностях. Услышав такую самую вдохновляющую историю, взамен Квадратт говорил без утайки. Все настоящие американские патриоты работали день и ночь, как он, чтобы сохранить Закон о нейтралитете в действующем законодательстве. Они созывали митинги по всей стране и готовили к отправке буквально миллионы обращений в Конгресс тем конгрессменам и сенаторам, которые не слышали голоса народа или отказались прислушаться к нему. Только вчера вечером Квадратт вышел из самолета после полета в Детройт, чтобы представить новую идею отцу Кафлину. Это были матери Америки, которые пострадали бы больше всего в том случае, если бы Америку втянули в чужую войну, и именно матери Америки собирались обратиться в Конгресс, чтобы спасти своих мальчиков от этой ужасной судьбы. Материнские организации собирались спонтанно возникнуть по всей стране, и приведённые в боевую готовность матери собирались внезапно напасть на Конгресс в тот момент, когда он соберётся. Этот мастер-пропагандист лукаво усмехнулся, изображая крики и вопли, которые он создавал бы в офисах тех государственных деятелей, которые осмелились поддержать программу правительства.

Конечно, Ланни не должен был верить всему, о чём Форрест Квадратт рассказал ему. Нельзя верить любому нацисту. Но не было никаких сомнений в том, что внутри этой маленькой головы и за этими очками с толстыми линзами действовал хитрый мозг, почти такой же способный, как у хромого маленького доктора Юппхена в Берлине. У Квадратта был, как он утверждал, список адресатов в сто пятьдесят тысяч имен, и редко приходил день, когда он не писал речи для какого-нибудь сенатора или конгрессмена. Затем речь будет напечатана как часть Congressional Record по номинальной стоимости правительственной типографией и отправлена по почте на эти имена, а также по другим адресам, предоставленным нацистскими или почти нацистскими организациями, разбросанными по всей стране. Кроме того, Квадратт издавал статьи под своим именем, а также разные книги, издаваемые под псевдонимами. Плодовитый автор показал Ланни ряд из них, и они были действительно смешными. Квадратт - это немецкое слово "Квадрат". Но когда этот германо-американский крестоносец прибег к камуфляжу, то он выбрал самые модные английские имена, которые когда-либо выходили из под пера Уиды или Мари Карелли, а он всегда объединял их сразу по три. Перси Монморанси Рейли или Сесил Нортумберленд Оглторп. Ланни не мог удержаться от смеха, и его друг присоединился к нему, восприняв это как комплимент его сообразительности.

VI

Взяв одну из машин из гаража своего отца и уложив на заднем сиденье тщательно обернутые картины генерала Геринга и другие картины, Ланни отправился в один из тех туров, благодаря которым он зарабатывал себе на комфортную жизнь. Сначала он отправился навестить своих друзей Мерчисонов в Питтсбург. Он проезжал по горам Аллегейни в самое приятное время года, когда бережливая мать-природа убирала драгоценный хлорофилл в ветки деревьев и изменяла цвет листьев с зелёного на ярко-желтые, красные и оранжевые цвета. Когда он прибыл в этот город большой стали, ему не пришлось размещаться в гостинице или нанимать торговый зал. Он развесил свои товары в гостиной своих друзей и пригласил их друзей посмотреть на них. И это было не коммерческое, а художественное событие. Ланни не оказывал никакого давления, но поучительно рассказал о старых мастерах, которые были представлены, и разрешил своим слушателям понять, что такая возможность случается редко в жизни.

Цены были ошеломляющими. Но что значили деньги для стального магната или жены стального магната в такой момент, когда две самые богатые страны Старого Света торгуются за все, что у них есть или может быть произведено? Жители Питтсбурга преодолели крайнюю волну беспокойства, вызванного эмбарго. Он должно быть отменено. У них были лоббисты в Вашингтоне, и эти компетентные господа уже сообщили, что они смогут сделать. Поклонники нацистов, усиленные красными, подняли потрясающий шум, но не смогли сдержать новый поток процветания, который хлынул в Америку. Что думает мистер Бэдд? Старые мастера из Флоренции и Севильи были забыты, пока мистер Бэдд рассказывал, чего хочет Гитлер, и что могут сделать Англия и Франция.

Потом Ланни принимали родственники Маржи, производящие виски в Луисвилле, а затем родственники Софи, производящие скобяные товары в Цинциннати. И после каждого посещения его груз становился легче, а его кошелек тяжелее. Оттуда его маршрут был в Кливленд, в Детройт и в Чикаго. И все эти города повысили в прошлом свои культурные возможности с его помощью. Когда он добрался до великого мясоконсервного мегаполиса, у него осталась только одна картина, очаровательный бретонский ребенок в причудливом костюме XVII века. Он припас его для старой миссис Фозерингэй, чей особняк на Норт-Шор-Драйв был своего рода тихим детским садом. Он написал ей об этой работе неизвестного мастера. Всякий раз, когда он находил что-то похожее, он писал ей весёлую записку, чтобы держать ее в состоянии боевой готовности. Когда, наконец, картина разместилась на ее стенах, она считала, что он оказал ей большую услугу, за которую подпись чека на семь тысяч долларов, вряд ли стоило упоминать.

Кстати, Ланни вёз с собой несколько примеров работы Марселя Дэтаза. Они были не для продажи, по крайней мере, в настоящее время. Они вернутся на выставку в Балтиморе, и Ланни рассказал о выставке, о Золтане и о проекте Золтана по демонстрации этих картин в других городах. Если бы какой-либо город захочет воспользоваться такой культурной возможностью, то некоторые из его граждан могли бы сформировать группу спонсоров, обладающих достаточным достоинством и престижем. Существует искусство живописи, и есть искусство представления картин тем счастливчикам, у кого есть деньги на покупку.

Между американскими денежными тузами шло острое соперничество. Они не хотели иметь только богатство. Они хотели, чтобы все знали, что оно у них есть, и что они умеют разумно его использовать. Если капиталист Холденхерст и банкир Весселс в Балтиморе смогли увидеть свои имена и фотографии в газете Sunpaper, покровительствуя произведениям француза, погибшего, защищая свободу своей родины, то почему бы не виски-дистиллятору Петрису из Луисвилля и производителю скобяных товаров Тиммонсу из Цинциннати не сделать то же самое? Всего несколько телефонных звонков или несколько указаний секретарю, и всё в порядке. Картины, застрахованные за полмиллиона долларов, будут доставлены в ваш город на большом грузовике, и ваши друзья соберутся, чтобы посмотреть на них и поблагодарить вас за доставленное удовольствие, и если некоторые из них предпочтут купить, то все в порядке, это будет хорошая инвестиция. Нельзя съесть пирог, а потом глядеть на него, обладая им, а тут можно смотреть на свой шедевр и обладать им всю жизнь!

VII

Ланни воспользовался возможностью, чтобы возобновить свое знакомство с важными людьми, с которыми он встречался вместе с Форрестом Квадратом. Он еще раз посетил дом Форда и услышал, как самый богатый человек в мире заложил свое состояние в удержание своей страны от этой самой дьявольской войны. Раньше Король Фливера утверждал, что никогда не будет делать никакой военной продукции, но был вынужден нарушить своё слово. Но на этот раз ничего не изменилось, поэтому он поклялся. Кстати, Ланни познакомился с его сыном Эдселем, тихим и покорным человеком, который делал то, что пожелает его доминирующий отец. Его мать хотела, чтобы у него была культура, поэтому он начал собирать коллекцию произведений искусства. Он показал её Ланни. И это был один из тех случаев, когда внуку президента Оружейных заводов Бэдд потребовался весь такт, который он приобрел от постоянной связи с дипломатами.

Очень мягко он сказал этому мужчине среднего возраста, но который все еще был юношей в своём развитии, что приобретение большой коллекции произведений искусства является одним из самых сложных совершений в мире. Многие, кто предлагали себя в качестве советников, были некомпетентны, а многие дилеры были самыми ловкими мошенниками. Ланни процитировал высказывание великого авторитета искусства, доктора Боде, что Рембрандт нарисовал семь сотен картин за всю свою жизнь и что десять тысяч из них были в Америке. Ланни добавил, что даже когда старые мастера были подлинными, они не всегда бывали хорошими, поскольку всегда было мало художников, которым удавалось избегать посредственных работ. Посадив эти маленькие семена, Ланни показал работу Дэтаза и произнес одну из своих учтивых лекций о разнице между настоящим искусством и мошенничеством. Когда вечер закончился, он дал адрес Золтана и получил обещание Эдселя и его матери спонсировать выставку Дэтаза в Детройте в течение зимы.

Кроме того, Ланни поехал в деревню, известную во всей Америке, как Роял Оук (королевский дуб), названной так по той причине, о которой никто, казалось, не знал. Он хотел получить достойный отчет для Форреста Квадрата, поэтому он выслушал час, пока "Серебряный Чарли" изливал ярость на тех слуг сатаны, которые планировали отменить мудрый и праведный Закон о нейтралитете из-за их грязной, кровавой прибыли. Храм Маленького Цветка и его прилегающие офисы роились, как улей пчел. И какой-то редактор, нанятый страстным Отцом, принимал мысленный яд Йозефа Геббельса из Берлина, перефразируя его в американские идиомы и отправляя его каждую неделю полумиллиону читателей Social Justice. Когда его враги это выявили, то Божьего человека это нисколько не смутило. Странный калейдоскопический момент истории, когда нацисты прекратили борьбу с коммунистами, а коммунисты прекратили борьбу с нацистами! Но Чарльз Эдвард Кофлин, чьи предки прибыли из Ирландии, имел один столп огня, который мог бы вести его, один принцип, который никогда не мог потерпеть неудачу, всякий вред Британской империи, должен быть приятен Богу. Случайно обычно тактичный Ланни Бэдд сумел нарваться на то, что могло стать "просчётом". Он заметил: "Квадратт рассказал мне о его недавнем визите к вам. Он предложил замечательную идею".

"Какую идею?" – спросил преподобный пропагандист.

– Идея обратиться к матерям Америки.

– Он сказал вам, что это была его идея?

Ланни увидел лужу на своем пути и не наступил в нее. – "У меня сложилось такое впечатление, но, конечно, я ошибся".

– Ну, это была не его идея. Я сказал ему, что собираюсь это сделать, а он предложил мне кое-что написать на эту тему, как всегда за хорошую цену. Он умный человек, но не позволяйте ему убедить вас, что он командует битвой за спасение Америки.

VIII

Возвращаясь из Чикаго, Ланни обнаружил, что на шоссе ведутся дорожные работы, и, сделав крюк, он наткнулся на знак: "Добро пожаловать в Рюбенс, дружелюбный город". Память начала работать. – "Рюбенс, Рюбенс? Где я слышал о Рюбенсе, Индиана?" Через поле он увидел двухэтажный кирпичный завод значительных размеров с большими буквами: "Мыло Синяя птица - радость домохозяйки". Ланни больше не нужно было напрягать свою память. Он тут же вспомнил нарядную белоснежную яхту, которая выглядела так, будто ее только что вымыли кухонным мылом, как внутри, так и снаружи. Пошли воспоминания о синем Средиземном море и о его столь разнообразных берегах. О Неаполе с его прекрасным заливом, полным зловония, и с его древними улицами, кишащими нищими. О греческих островах, где любила и пела страстная Сафо. О разрушенных храмах и пастухах с их коническими шалашами, построенными из веток. О Марселе Дэтазе, рисующим картины, и о светских дамах и господах, играющих в бридж и танцующих на палубе, заскучавших от истории в пять тысяч лет.

Перемещенный этими воспоминаниями в детство, Ланни остановился на автозаправочной станции и спросил: "Скажите, живет ли в этом городе мистер Эзра Хэккебери?" Ответ был: "Конечно, первый поворот направо и проедете полкилометра". Ланни сказал: "Это старый мистер Хэккебери?" И мужчина ответил: "Он достаточно стар". По мере того, как посетитель ехал, он подумал: "Эзре должно быть, по крайней мере, семьдесят пять. И вспомнит ли он мальчика, которого он научил бросать подковы, и с кем он поднимался на холм под названием Акрополь?"

У дороги стоял двухэтажный каркасный дом скромного размера, установленный в тени кленовых деревьев, покрытыми алыми и желтыми листьями. Дом, окрашенный в белый цвет, был в стиле наших предков, которые изобрели ажурную пилу и обнаружили возможность вырезать из дерева бесчисленные причудливые узоры и прибивать их к крыльцам и карнизам и фронтонам. Поддержание их чистыми и свежеокрашенными стоило немало, поэтому они были признаком элегантности, и леди, которые жили в них, ожидали, что их мужья будут одеваться, чтобы соответствовать домам, и никогда не видели их на улице без сюртуков.

Но Эзра, дважды вдовец, не должен был угождать ни одной женщине. Он мог надеть синюю джинсовую рубашку и комбинезон и выйти и разгребать листья клена со своей собственной газонной лужайки всякий раз, когда ему это нравилось. Это было то, что он делал этим днем бабьего лета, и дым поднимался вверх в неподвижном воздухе и колебался над зеленой кровлей дома. Он был крупным человеком, но не таким розовощёким, каким его помнил Ланни. Его кожа была морщинистой, а его щеки висели мешками, но в его глазах все еще был яркий блеск. Он был домашним, проницательным жителем Среднего Запада, которого когда-то убедили превратиться в яхтсмена, за что он ненавидел себя, а теперь вернулся в прерию, которую он любил.

Ланни вышел из машины и подошел к нему, сказав: "Как дела, мистер Хэккебери?". А затем ожидал с легкой озорной улыбкой.

Производитель мыла остановил работу и посмотрел на посетителя. Это был тот, кого он должен был знать. Кто-то очень хорошо одет, с хорошей машиной и взглядом, который говорил: "Смотрите, можете ли вы догадаться!" Хорошо, если бы это была игра, то он принял её. Он изучил насмешливое лицо и нашел что-то знакомое, но, должно быть, это было давно, или он очень состарился? Когда посетитель сказал: "У меня не было усов, и я был не выше", он показал на свою грудь. Воспоминания ожили, и Эзра воскликнул: "Чёрт побери!" и "Будь я проклят!" и другие фразы времен архитектуры здешних зданий.

IX

Что за время у них было двадцать пять лет, и если быть точным, почти двадцать шесть, назад. Они бросали подковы в Бьенвеню, а затем долго ехали на автомобиле в Неаполь. Потом круиз на яхте Синяя птица и маленькие лепёшки из мыла, которые Эзра привык раздавать нищим и крестьянам, которые не знали, что с ними делать. Ланни думал, что старик, возможно, не захочет вспомнить трагический развал своего брака, который произошел в гавани Пирея. Но это было не так, ибо время исцеляет все раны, которые не убивают. "Что случилось с Эдной? " – хотел знать мыловар.

– Она вышла замуж за своего капитана, и я встречал их несколько раз в обществе.

– Я ожидал, что она будет просить у меня денег, но она так и не сделала этого.

– Они получили хорошие деньги за яхту, которую вы оставили, и, несомненно, он заставил ее бережно относиться к ним. Они жили в Брайтоне, когда я в последний раз о них слышал. Несомненно, армия вернет его и даст ему сидячую работу за столом.

Некоторое время они говорили о войне. Ланни ничего не сказал о своих приключениях за границей, потому что это было бы длинной историей, которую ему надоело рассказывать. Он говорил о коллекционировании старых мастеров и о работе Марселя Дэтаза, становившимся старым мастером, возможно, уже ставшего им. Мыловар ничего не знал об этом, но он живо помнил художника. Ланни рассказал о его трагической судьбе на войне и не забыл упомянуть, что он и Бьюти должным образом и законно поженились, потому что знал, как Рюбенс, штат Индиана, дружелюбный город, думает о французских художниках и их морали. Когда он упомянул, что у него в машине были некоторые работы Марселя, включая ту, что была сделана на Синей птице, старый джентльмен захотел их увидеть и позвал слугу, чтобы привести их и развернуть.

Они устроили небольшую персональную выставку. Но Ланни не произносил заранее подготовленные речи и не пытался ничего продавать. Ему просто нравилось говорить о Марселе и его манере. Как неустанно он рисовал древние руины, пастухов и крестьянских детей и все достопримечательности средиземноморских берегов. Когда погода позволяла, он весь день сидел на палубе яхты, рисуя при ярком солнечном свете яркие картины, которые оказались среди сокровищ мира. "Кто бы мог подумать!" – воскликнул мыловар. – "Я купил две его картины, но они ушли вместе с яхтой, и я забыл все о них. Сколько приносит сейчас одна из этих картин?"

– Они значительно различаются. Это отобранные примеры, и они принесут по пятнадцать или двадцать тысяч долларов.

"Иосафат!" – воскликнул Эзра. – "Это бьет мыльный бизнес! И подумать, что мы видели их в процессе создания и не знали об этом!"

– Создание его репутации потребовало много тяжелой работы, но как только это сделано, всё идёт, как по маслу.

– Жаль, что Марсель не смог дожить до этого! Но, помню, он не заботился о деньгах. Все, что он хотел, это рисовать.

– Если бы он был здесь, он бы сидел там, рисуя ваши клены и делая волшебство из вашего костра и идущего от него серого дыма.

Старик долго размышлял, а затем сказал: "Я хотел бы иметь одну из этих картин Греции, как память. Знаете, я простой старик, но я не преминул увидеть там что-то красивое, и у меня были там счастливые часы, несмотря на проблемы".

Ланни ответил: "Выставка пройдёт в Кливленде, Детройте и Чикаго. Когда все закончится, я с удовольствием подарю вам одну из работ".

"Бред какой то!" – воскликнул Эзра. – "Я не могу принять такой подарок".

– Не забывайте, что вы доставили мне так много счастливых часов, а также моей матери и Марселю. Существование многих из этих картин было невозможно без вас.

– Это правда, и я рад, что вы мне это сказали, но у меня есть деньги, и нет причин, по которым я не должен платить, как все другие. Я скажу вам вот что, сообщите мне о выставке, и я приеду и выберу полдюжины, которые мне понравятся, и повешу их в этом доме и оставлю их городу в художественную галерею. Я сделаю это назло моим наследникам.

"Вы не ладите со своими наследниками?" – осведомился посетитель.

– У меня трое сыновей, которые управляют бизнесом, и я хорошо лажу с ними, кроме невесток и их детей. Чем дольше я живу, тем больше понимаю, что именно женщины создают проблемы в мире. Если я дарю кое-что из мебели одной из моих невесток, остальные злятся. А что касается их детей. Кто заставит их работать, когда им этого не нужно? Если я заплачу двадцать тысяч долларов за картину, они не будут думать ни о чем, кроме как получить ее. И они разорвут ее на куски в ссоре.

"Не позволяйте им это делать!" – сказал Ланни, развлекаясь, как он всегда делал с Эзрой Хэккебери.

"Если начать жить снова", – размышлял создатель любимого кухонного мыла Америки, – "я бы не стал так тяжело делать кучу денег, чтобы другие их растратили. Я бы потратил время на подковы и, возможно, даже на художественные выставки".

"Как часто я слышал такие замечания!" – заметил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Это стало своеобразной песней богатых. Они ожидали так много от своих денег, и так или иначе они почти всегда были обмануты.

X

Когда Ланни Бэдд вернулся в Нью-Йорк, президент созвал Конгресс на дополнительное заседание и попросил его изменить Закон о нейтралитете, чтобы разрешить продавать американское вооружение воюющим странам за наличные и его перевозку на их собственных кораблях. Начались яростные дебаты, поскольку обе стороны знали, что этот вопрос имеет решающее значение. Судьба Америки и мира будет зависеть от этого решения. Если желать победу нацизма фашизма в мире, то надо отвергнуть эту меру. Если желать, чтобы демократия выжила, то эта мера была способом снять удавку с горла. В Вашингтон шли две армии, за и против, и каждый законодатель находился в осаде.

Ланни позвонил Форресту Квадратту и сказал: "Я только что вернулся и встречал Кафлина и Фордов". Ответом было: "Не могли бы вы поужинать у мисс ван Зандт? Она была бы рада видеть вас, и вы могли бы познакомиться с Хэмом Фишем".

Ланни согласился приехать, если его пригласят, и через час посыльный принёс в его отель рукописное приглашение. Стоял приятный вечер, он спустился пешком по Пятой авеню, наблюдая за трафиком, который стал настолько большим, что был обречён. До места назначения можно быстрее добраться пешком. Нижняя авеню была не так уж плоха, из-за пошивочных мастерских улицы были почти пусты. Мисс Гортензия ван Зандт была одной из тех упрямых старых жителей, которые отказались уступить коммерциализации. Она все еще цеплялась за свой дом, облицованный коричневым песчаником, и ненавидела вторгшиеся орды, которые разрушили достоинство ее соседства. За годы до этого это соседство было голландской фермой, а дед мисс ван Зандт и ее отец отказывались продать даже квадратный сантиметр от её площади. Она сама почитала эту традицию, в результате ее агент собирал огромную аренду с высоких офисных зданий, стоявших на месте, где когда-то паслись стада голштинских коров.

Хозяйка этого состояния была высокой, тонкой, седой и носила длинное черное шелковое платье. Она жила, как в молодости, когда ее влюблённого убили на охоте с собаками в дикой стране под названием Бронкс. Год за годом она следила сначала за издательским бизнесом, а затем за пошивочным, вторгающимся в ее соседство, выдавливая приличных людей в центр города. Ее предки сражались с красными индейцами, и теперь она сражалась с красными евреями. Она считала их штаб-квартиру на Юнион-сквер в полудюжине коротких кварталов враждебной крепостью и ожидала того дня, когда ненавистные безумные существа придут с оружием в руках, чтобы экспроприировать её семейный особняк и превратить его в центр свободной любви. Она давала большие суммы, чтобы предотвратить это бедствие, и ее дом был местом сбора для всех людей, которые знали или делали вид, что могут раздавить большевизм.

Ее столовая была отделана панелями из темного ореха и освещена старинными люстрами с висящими кристаллическими призмами. Огромный стол с серебряным сервизом тонкой работы обслуживал пожилой мужчина в черных кюлотах и мужских бальных туфлях. За столом сидели две другие дамы, одна двоюродная сестра даже старше хозяйки, другая - пожилой секретарь. Чтобы составить им компанию, там были три джентльмена, побочный внук немецкого кайзера, побочный внук президента Оружейных заводов Бэдд и выдающийся государственный деятель, известный как Хэм Фиш^65.

Это было своеобразное имя для человека, и Квадратт сообщил, что этот человек говорил, что прожил с этим именем пятьдесят лет и слышал все возможные шутки о нём и не находил их забавными. Он был хорошо известен как достопочтенный Гамильтон Фиш младший, конгрессмен от двадцать шестого района Нью-Йорка. Он происходил из старой семьи землевладельцев в долине реки Гудзон. Его отец был конгрессменом перед ним, и его дед входил в два кабинета президента Гранта. Громадина ростом под два метра, с блеском игравший в футбол в Гарварде. У него было тяжелое лицо с черными темными бровями. Ланни сказали, что он глуп. Теперь, наблюдая за ним и слушая его, агент президента решил, что Хэм точно знает, чего хочет, и добивается этого со всей энергией и способностями.

У него было богатство, и он верил в богатство и в его право править миром. Он считал, что богатые люди были подготовлены для управления, и что жадная и невежественная толпа должна была силой или обманом приведена к послушанию. Короче говоря, он был английским тори старого стиля, перемещённый в округ Датчесс, штат Нью-Йорк, где его предки создали "гнилое местечко"66 восемнадцатого века. Три округа, которые входили в район, были сельскохозяйственными, а их города были небольшими. Богатые фермеры, многие из которых были "фермерами-джентльменами", что означало, что они не работали, были республиканцами, и они вкладывали средства и поддерживали хорошо функционирующую политическую машину. Эта машина знала, как вести учёт избирателей и подсчет бюллетеней, и поэтому Хэм отбывал свой одиннадцатый срок в палате представителей. Как ни странно, в этот округ входил сам Франклин Д. Рузвельт, владевший деревней Гайд-Парк. "Этот Человек" мог руководить Соединенными Штатами Америки, но он никогда не мог бы управлять округом Датчесс!

В плуто-демократии политика - это искусство обмана избирателей, поэтому достопочтенный Хэм никогда не скажет, что он ненавидит профсоюзы и предлагает ударить по ним. Он говорил, что красные замышляют захватить Америку. Около пятнадцати лет назад он добился назначения себя председателем комитета по расследованию коммунистов. Его определение этого термина было довольно расплывчатым и включало всех, кто предлагал какие-то изменения, рассчитанные на сокращение пропасти между богатыми и бедными. Хэм путешествовал по всей Америке, вызывая таких людей для дачи свидетельских показаний в суде и жестоко запугивал и высмеивал их. Он ожидал стать президентом на основе этой государственной службы. Для него было источником бесконечного досады, что его Демократический противник, владелец Крум Элбоу^67, сумел выйти впереди него.

XI

У патриотического конгрессмена была интересная история для рассказа гостям на этом скромном ужине. Он только что вернулся из поездки в Европу, в ходе которой он посетил ведущих государственных деятелей и рассказал им о своих взглядах. Он публично заявил о своей вере в то, что претензии Германии были справедливыми, и рекомендовал провести тридцатидневное перемирие, в течение которого могут быть рассмотрены причины разногласий с Польшей. Теперь, конечно, упрямые поляки платили штраф за отказ от его совета. Хэм был гостем Риббентропа в замке Фушль, который виноторговец экспроприировал у еврея. Но, возможно, мисс ван Зандт в ее замке на Пятой авеню не знала этих деталей. Фушль был недалеко от Берхтесгадена, и Ланни сказал: "Я был там всего через пару дней после вашего отъезда". Но Хэм пропустил это замечание мимо ушей. Возможно, оно могло бы принизить его собственный престиж. А ему нужно было все, что он мог получить прямо сейчас. Это было время отчаянной опасности, которую долгое время предсказывал не обладающий чувством юмора бывший футболист.

"Если Рузвельту удастся прогнать этот законопроект, мы окажемся в войне в течение года", – объявил он, и три пожилые женщины вздрогнули, как одна. Они поспешили присоединиться и поддержать различные организации "матерей", несмотря на то, что у них не было ни сыновей, ни внуков, которых было надо спасать. Хэм рассказал о другой организации, которую сформировали он и другие конгрессмены, и которую они назвали длинным именем: Национальный комитет невмешательства Америки в зарубежные войны. Ланни раскопал в Детройте одно любопытное обстоятельство, что коммунисты присоединились к этому комитету! Они тоже стали пацифистами! Но, конечно, он не сказал бы об этом. Он слушал с уважением, как достопочтенный Хэм рассказывал о речи, которое он собирался произнести в палате представителей, и о выступлении по радио, который он хотел бы провести, если удастся собрать деньги. Он произнёс почти все свои задумки между бульоном и кофе, а остальное на верхнем этаже в гостиной со старомодными диванами и другой такой же мебелью и камином с угольной решеткой, который не допускал осенний холод до костей трех престарелых старых дев.

Внук кайзера сидел рядом, аккомпанируя оратору, как барабанщик, акцентирующий ритмы саксофона, кивая и улыбаясь, одобряя каждое предложение и время от времени восклицая – "Хорошо!". Или – "Именно так!" Или что-то в этом роде. Квадратт знал, сколько стоят речи, напечатанные правительственной типографией. И он объяснил, что спасение Америки зависит от того, смогут ли золотые слова конгрессмена попасть в руки достаточного количества избирателей. Когда мисс ван Зандт подписала чек на пять тысяч долларов, немецкий американец казался таким же счастливым, как если бы чек предназначался ему лично, а не Комитету с таким длинным именем, которое секретарь с трудом смогла уместить на чеке.

Квадратт получил "свой" всего на несколько дней раньше, об этом он прошептал Ланни. Он уже упомянул, как он заплатил деньги секретарю Фиша в Вашингтоне, человеку по имени Хилл, чтобы рассылать нацистскую литературу под именем Фиша, что освобождало почтовые отправления от оплаты. Ланни отразил этот факт в отчете Ф.Д.Р., предполагая, что этот факт может подпадать под недавний закон, обязывающий иностранных агентов регистрировать свою деятельность в Государственном департаменте. Ланни добавил: "Большое жюри должно попытаться выяснить, знает ли Фиш об этом. Но он не рискнул спросить об этом самого Фиша!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ.

Танцуйте же!

68

I

ЗОЛТАН был в Балтиморе и приводил в окончательный порядок детали выставки Дэтаза. За день до открытия Ланни приехал туда и поселился в отеле Бельведер. В самый большой и самый фешенебельный, хотя находящиеся там в избытке позолоченные резные орнаменты уже потускнели и покрылись пятнами. Но на это никто не обращал внимания, и балтиморцы проводили там все свои шикарные балы, в том числе для дебютанток, и были к отелю сентиментальны.

Ланни решил, что вряд ли будет пристойно беспокоить Холденхерстов в день дебюта. Но когда он позвонил, Реверди настоял на том, чтобы он, по крайней мере, пришел обедать. Все они должны были питаться, а еще один прибор не имел бы значения. На самом деле большинство из них были слишком взволнованы, чтобы есть, потому что у них была только одна дочь, а у ней был только один дебют.

Ланни пришел и обнаружил, что дом превратился в цветник. После обеда они все ушли приводить себя в порядок, и как раз перед тем, как они спустились вниз, отец проводил Ланни к будуар соей жены, где Лизбет стояла посреди комнаты, в белом тюлевом платье с слегка заметными крошечными серебряными блестками. Они так переливались, что дизайнерское искусство превратило их в облачный туман.

Как будто Реверди сказал: "Вы когда-нибудь видели что-нибудь прекраснее?" И Ланни в его сердце должен был признать, что он редко такое видел. Но вслух он сказал: "Лизбет, вы самая прелестная!" И она покраснела и задрожала, так что чуть не опустилась на колени.

Для нее это было важным событием, почти таким же важным, как свадьба, и на самом деле первым шагом к свадьбе. Это была влиятельная семья, выпускающая свое самое ценное сокровище и говорившая своему миру и всему Балтимору через его газету: "Вот она, 'закончена'. Она созрела и готова. Приходите посмотреть на нее и составьте о ней впечатление".

Подходящие поклонники придут не только из этого города, но и из других. Они будут осматривать дом и обслуживание, пробовать еду и вина. Они будут осматривать дебютантку, её дорогое изысканное платье из Нью-Йорка, ее правильную прическу, ее макияж, ее скромные драгоценности. Они протанцуют с ней один или два тура и услышат несколько разумных слов, сказанных ее мягким изысканным голосом. Они решат, что все так, как должно быть, и если они думают, что у них есть какая-то надежда, то они будут искать дальнейшие возможности.

В этой большой толпе, почти сокрушительной, ничто не мешало Ланни Бэдду. У него была минутка или две для танца с дебютанткой, и он не стал забывать о матери и других женщинах этого дома. Он узнал от Золтана, которого пригласили на приём, что все было готово на следующий день, и он нашёл случай, чтобы поблагодарить Реверди и банкира за их любезность в этом вопросе. Позже его втянут в курительную комнату джентльмены, которые хотели спросить его, что будет дальше в Европе, и могли ли Великобритания и Франция направить помощь Польше и почему они пообещали, если они знали, что не могут ничего отправить?

Кроме того, были дамы, в основном матроны, которые хотели знать о французском живописце, о котором они столько читали в газетах в последнее время. Они не знали, что весь прошлый месяц над этим работал опытный рекламист, но Ланни об этом им не сказал. Он произнес милую лекцию, одну из сотни, которую он мог бы произнести и во сне, и, возможно, делал это. Он указал на два примера, которые Реверди повесил в своей гостиной, и которые будут сняты на следующее утро и доставлены в салон, отмеченные визиткой их владельца.

Музыка звучала, шампанское текло, и нельзя было догадаться, что в мире что-то не так. Это было великолепное и дорогостоящее событие, чтобы рассказать миру, включая Ланни Бэдда, о том, кем была молодая важная персона принцесса Лизбет. Ланни понимал это и снискал честь второго танца с героиней этого события и подарил ей еще один или два комплимента. Он съел свою тарелку блюда из черепахи, выпил глоток или два вина, и в три часа ночи извинился и поехал обратно в свой отель.

II

Персональная выставка художника оказалось такой же вполне соответствующей месту и обстановке, как персональный приём в честь одной девушки. Золтан нашел пресс-агента высокого класса и снабдил его массой информации, как биографической, так и критической. Ни один живописец никогда не обладал более трогательной историей, и за многие годы Ланни и его спутник научились, как эту историю эксплуатировать. Золтан заплатил за рекламное место в газетах, и поэтому имел право на определенное количество места для размещения материалов и мог получить ещё больше, если материал был впечатляющим. Критикам были предоставлены перепечатки того, что было сказано о картинах в Париже, Берлине, Мюнхене, Лондоне и Нью-Йорке. Им сообщили, что Дэтаз был в Люксембурге и один в галереи Тейт в Лондоне, шесть в доме Адольфа Гитлера в Берхтесгадене и два в доме Холденхерста в долине Грин Спрингс.

Таким образом, у публики была полная возможность осознать, что в их городе происходит большое художественное событие. Эти работы мастера были привезены в Америку, чтобы сохранить их от ужасов войны. И благодаря предприимчивости двух именитых граждан Балтимору была предложена первая возможность для их просмотра. Пришли "Все". Там был Золтан, корректный в утреннем пиджаке с полосатыми брюками и шелковым галстуком-бабочкой, придающим артистический вид. Его слегка мятежные седые усы были недавно подстрижены, а его манеры гляделись по-иностранному, но не слишком. Был пасынок живописца, которого "Все" уже встречали или о котором слышали. Были члены двух именитых семей, которые поддержали этого художника, и к тому времени не были уверены, сияли ли они в его славе, или он в их.

Цены на картины на них отмечены не были, потому что это было бы вульгарно. Нужно подойти к Золтану или к его клерку, который проконсультировался бы с машинописным списком, в котором цены произведения были проставлены по номерам. Когда узнаешь, что греческий крестьянский мальчик должен был принести двенадцать тысяч долларов, то вернешься опять к картине и обнаружишь те достоинства, которые пропустил сначала. Вот тогда придёт в голову, что об этом можно рассказывать, и что все друзья будут так же впечатлены. А потом, решившись, выяснишь, что картину придётся ждать месяц или два и что уже дюжина номеров вычеркнута из списка, как проданные. Ланни начал беспокоиться, как всегда, что не долго ли он хранил эти картины, и задавался вопросом, не обязан ли он убедить свою мать пожертвовать их все в один из известных музеев. Но Бьюти всегда были нужны деньги, и Марселине тоже, и так же было и с подпольем!

III

Приятный отдых в этой стране вкушающих лотос (сказочной стране изобилия и праздности) на берегу Чесапикского залива! Это было то время года, когда казалось, что "сумеречный час как будто был всегда", как в стихотворении Теннисона. А обитатели этой земли "улыбались втайне", не совсем "глядели на опустошённые земли", а читали о них в своих газетах:

С высот они глядят и видят возмущенье,

Толпу в мучительной борьбе,

Пожары городов, чуму, землетрясенье^69

Ланни познакомился с очаровательными и культурными людьми и был приглашен на званые обеды, где он был гвоздём программы, потому что мог рассказать так много "закулисных" историй о Европе, о последней войне, которую мы выиграли, и о мире, который мы проиграли. Было бы лучше, если бы мы присоединились к Лиге? Интересное предположение, но очень далёкое от обеденных столов американских богатых. Европа казалась им очень похожей на "сказку, полную рыдания и гнева, но только сказку, только сон". По-видимому, никому, кого встречал Ланни, не приходило в голову, что фундамент их социальной системы может быть порушен.

Так много людей хотело увидеть картины, что выставку пришлось продлить на третью неделю. Но Ланни не мог оставаться дольше, так как стало очевидно, что законы, готовящиеся комитетами Конгресса, должно были запретить американцам путешествовать на кораблях воюющих стран и запретить американским кораблям входить в порты таких стран. Эти положения затруднят агенту президента вернуться в Европу, не раскрывая своего статуса кому-либо. Ланни решил, что ему лучше уехать, пока все хорошо.

IV

Он довёл свое решение до Реверди, и в результате был приглашен в кабинет яхтсмена. Дверь была закрыта, указывая на серьёзность разговора. Ланни догадался, что произойдет, и это его не смущало, потому что разговор шёл с тактом и вниманием. Реверди хотел рассказать своему младшему другу, что этот друг уже знал, но должен был притворяться, что не знает. В семье Холденхерстов произошел раскол, символизируемый тем фактом, что Лизбет проводила половину каждого года под опекой своего отца, а другую половину под опекой своей матери. Это делало планирование ее будущего сложным делом, и отец попросил разрешения у Ланни поговорить по душам. Ланни удовлетворил просьбу с большой вежливостью, понимая, что эта сцена потребует всего его умения.

"У вас тоже есть дочь", – сказал хозяин. – "Так что вы сможете понять, что в моем сердце. Несчастные обстоятельства моей жизни заставили меня сосредоточить мои чувства на Лизбет. Многие люди говорили, что я пытаюсь ее испортить, и, возможно, они были правы. Но я не думаю, что мне это удалось, потому что она изначально такая хорошая и добрая. Я хочу видеть ее счастливой, и, как вы знаете, это больше всего зависит от человека, которого она выберет. Ничто не мучает отца больше, чем мысль о том, что его дорогой человек может сделать неправильный выбор. В эти дни родителям нечего сказать об этом, вы смотрите и ждете, задаваясь вопросом, что даст вам судьба, потому что, конечно, если она промахнётся, вам придётся помогать дочери перенести последствия, вы будете страдать от каждой боли, которую она чувствует".

"Давным-давно", – заметил начитанный Ланни, – "я обратил внимание на высказывание Бэкона: 'Тот, у кого есть жена и дети, отдал заложников судьбе^70'. "

– Именно так, и мы не знаем, что судьба потребует от нас. Мы можем сидеть и смотреть, что получится. Я заметил, что вы с первого раза произвели сильное впечатление на Лизбет, как только она увидела вас. Я был доволен, потому что я тоже восхищаюсь вами. Теперь я решил, что следует откровенно поговорить с вами об этом, и я надеюсь, что это не будет вам неприятно.

"Совсем нет", – ответил Ланни. – "Напротив, я рад, что у меня есть возможность сообщить вам свою позицию".

– Позвольте мне сказать, Ланни. Я понимаю, что человека нельзя просить изменить веления его сердца. Если Лизбет не кажется вам женщиной, которую вы хотите, то вас никто не может обвинить.

– Позвольте мне ответить без промедления. Лизбет кажется мне одной из самых красивых девушек, которых я когда-либо встречал. Я много думал о ней. Было бы глупо отрицать, что я не видел ее интереса ко мне. Надеюсь, вы знаете, что я был осторожен и ничего не делал, чтобы поощрить ее чувства. Я был другом, и много раз я задавался вопросом, не должен ли я держаться подальше от вашего дома.

– Ваше поведение было безупречным, и это одна из причин, по которым я осмеливаюсь поднять этот вопрос. Вы любите какую-то другую женщину?

– Нет, это не так. Но я думал над этим, и я не верю, что я мог бы сделать Лизбет счастливой.

– Почему вы так думаете?

– Я в два раза старше ее, и у меня есть привычки и образ жизни, интересы и обязанности, которые ей чужды. Мне нужно много путешествовать по своим делам и делам отца. Я должен постоянно быть в состоянии готовности и тронуться в путь через час после возникновения необходимости, и я понятия не имею, когда я смогу вернуться. Я попробовал брак один раз на этой же основе и сделал одну женщину несчастной. Я принял обет, что больше никогда не буду этого пробовать.

Ланни, возможно, продолжал бы и сказал бы: "У меня есть работа, о которой я не могу говорить даже моим лучшим друзьям". Но он не мог этого сказать. Он не должен выглядеть таинственным человеком и вызывать подозрение, что он был чем-то другим, чем дилетантом, которым он притворился. Это осложнило ситуацию, потому что хозяин Брайерфилда и шкипер Ориоля никак не мог понять, почему дилетант не может стать подходящим мужем для его любимой дочери. На самом деле изящный и культурный и в то же время мудрый и добрый дилетант был именно тем, кого он искал, и думал, что нашел в сыне президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Он был настолько уверен в этом, что готов был упустить из вида бывшую жену и наполовину взрослую дочь в Англии!

V

Довольно долго глава семейства Холденхерстов расспрашивал и намекал, что все будет соответствовать вкусу Ланни. Он нарисовал привлекательную картину жизни на борту частной яхты, которая предоставляла большую частью водной поверхности мира местом отдыха и развлечений. Было известно, когда закончатся сезоны тайфунов, и где были комары, а где нет. На яхте была хорошая библиотека, и радио с антенной, которая захватывала бы голоса всего мира. Было пианино, и бесконечное количество записанной музыки. Можно было танцевать или играть в карты, или останавливать судно и наслаждаться плаванием. Ланни все это знал в детстве, и в те дни он наизусть выучил "Вкушающие лотос":

Клянемтесь же, друзья, изгнав из душ тревоги,

Пребыть в прозрачной полумгле,

Покоясь на холмах, - бесстрастные, как боги, -

Без темной думы о земле.

В те древние времена море было полно опасностей, и моряки мечтали о развлечениях на берегу. Но теперь современная наука сделала море местом отдыха и развлечений для удачливых, и они могли путешествовать и мечтать одновременно. Когда они уставали от перемен, здесь находилось это элегантное поместье, которое стало бы домом Ланни. Реверди был щедр на предложении взятки. Он построил бы отдельную студию для своего зятя, и однажды все это место будет принадлежать Лизбет. У них были бы слуги, чтобы обслуживать их и исполнять их каждое желание. Всё на свете, чтобы избежать разочарования для дочери, которая до сих пор в своей жизни едва ли знала, что означает это слово.

Действительно, становилось неловко. Ланни понял, что Лизбет, должно быть, выбрала его, и что она, должно быть, рассказала об этом отцу. Все, что мог сказать гость, было: "Мне очень жаль, мой дорогой друг, но это было бы ошибкой. У меня есть обязательства, от которых моя честь не позволяет мне отказаться". Реверди, несомненно, догадывался, что есть какая-то другая женщина, возможно замужняя женщина, которую Ланни не мог назвать. И Ланни позволил ему об этом догадываться.

Наконец, отец сказал: "Ваше решение изменило мои планы, потому что я не могу возразить желанию моей жены, что Лизбет должна остаться здесь этой зимой и принять участие в общественной жизни".

"Вам будет тяжело", – сочувственно ответил другой.

"Я приглашу других членов семьи в круиз, а Лизбет останется со своей матерью". – Он не сказал, но Ланни мог догадаться о других его меланхолических размышлениях. Это будет его жена, а не он сам, кто будет влиять на брачный выбор дочери. Удачливым будет какой-нибудь проворный и успешный бизнесмен Балтимора, а не "вкушающий лотос со скорбным взором", бродящий по яхте в размышлениях!

"Приезжайте к ней, когда вернетесь в эту страну", – сказал отец. – "Вы можете подумать и передумать". Было так сложно отказаться от того, что он хотел!

VI

Президент уехал в Гайд-парк на выходные, он это делал временами, когда давление на Вашингтонские дела становилось слишком велико. Ланни позвонил Бейкеру в гостиницу в Покипси и сказал: "Захаров 103 собирается уезжать. Кто-нибудь хочет его увидеть?" Ему было приказано позвонить позже, и когда он это сделал, ему сказали, что он должен пройти мимо отеля в десять вечера. Ему пришлось спешить и быстро пробираться сквозь холодный осенний дождь.

Когда он подъехал к дороге "Скайвэй", ведущей в Нью-Йорк, то в город не пошел, а продолжил движение по автостраде Гудзон-Ривер-Парквэй, бывшей Олбани-Пост-роуд. Поездка в полтораста километров по земле, известной знаменитой Войной за независимость и Легендам Вашингтона Ирвинга. Прибыв точно в срок, как и всегда, Ланни припарковал машину и запер ее. Его подхватили и отвезли в Крум Элбоу, поместье, принадлежавшее престарелой матери президента. Именно сюда агент президента прибыл для своей первой беседы и здесь получил свое задание. Но на этот раз он не попал на территорию через обычные ворота, где военные установили пост. Его провезли по лесной дороге, через рощу прекрасных деревьев, которыми Ф.Д.Р. очень гордился. При голосовании он определил свою профессию, как "лесовод". Когда они подъехали к дому, их встретил часовой и затормозил, направив фонарь в лицо Бейкера. Потом он сказал "О.К.", и они поехали дальше.

Газетчикам не разрешали находиться около этой "летней столицы". Они были в Покипси и ежедневно получали список посетителей президента. Излишне говорить, что имя Ланни Бэдда не было бы в этом списке. Он считал, что даже члены семьи не знали о его визите. По задней лестнице его провели в спальню президента. Этот человек с ограниченными физическими возможностями не мог стоять без помощи стальных шин весом в 4,5 килограммов, и это причиняло ему боль. Поэтому, когда ему приходилось работать вечером, он рано уединялся. Ланни видел его не в постели единственный раз во время его первого визита, который был днем, и посетитель был принят в библиотеке этого прекрасного старого дома.

Спальня была большая и яркая, отделанная ситцем. Ланни видел ее фотографии и фотографии большинства других комнат, сделанных во время визита короля и королевы Англии. Теперь горел камин, и синяя пелерина укрывала мощные плечи этого большого человека. Одна из его слабостей была восприимчивость к простудам. Он весело улыбался, он никогда не забывал делать это, а его длинный мундштук торчал под углом и был вызовом для его противников. У него всегда было какое-то смешное приветствие. Он выдумывал прозвища для всех, кого он знал. Генри Моргентау, секретарь Казначейства и его сосед здесь по округу Датчесс, был серьезным джентльменом, поэтому он был Генри Моргом (по-русски Высокомерие). Гарри Хопкинс был Гарри Хоп (Хмель), а Томас Коркоран был Томми Корк (Поплавок). Не нужно было быть гениальным предсказателем, что нынешний посетитель будет Ланни Бадом (Бутон). И он остановился у цветочного магазина и вставил в петлицу бутон розы, чтобы определить свою политическую окраску.

"Ну, губернатор", – начал он, – "похоже, что Бэдд-Эрлинг Эйркрафт сможет продолжать делать самолеты".

"Надеюсь, ваш старик доволен", – ответила другой с улыбкой.

– Я разговаривал с ним по телефону сегодня утром, и он, казалось, был. Но я не могу сказать, что это так. Если поправка пройдёт в ее нынешнем виде, мы откажемся от всех принципов свободы морей, за которые мы сражались в прошлый раз.

– Я знаю, Ланни, но, судя по всему, на этом будет настаивать настроение общественности на данный момент.

– Это действительно настроение общества или просто группы давления, небольшие, но шумные?

"У нас очень мало конгрессменов и сенаторов, представляющих общество", – был ответ. – "Большинство из них представляют интересы тех, кто в последний раз предоставил свои фонды на кампанию и, как ожидается, сделают это в следующий раз".

"Будьте осторожны так говорить, губернатор! Кто-нибудь может соблазняться вас процитировать!" – Они постоянно шутили. Поэтому человек, обремененный судьбой ста тридцати миллионов своих граждан, сохранял мужество и дух.

VII

Ланни прибыл за инструкциями, и в настоящее время он начал их получать. Ф.Д.Р. получал много докладов о том, что происходит в Европе, и они были весьма противоречивыми. После краха Польши наступило затишье. И как долго оно будет продолжаться? Собирается ли Гитлер пережидать зиму? Планировала ли Франция атаковать? Или у умиротворителей были планы превратить эту войну в вооруженное перемирие? Что самое важное, с точки зрения президента, как будут вести себя картели? Какие планы они разрабатывали за кулисами?

Необычная ситуация затрагивала стальные интересы Франции, Комите-де-Форж, реальной власти страны. У них была железная руда в Лотарингии, но коксующийся уголь поставлялся из Рура. Таким образом, они были зависимы от своих немецких коллег, и ни один не мог обойтись без другого, и не мог навредить другому, не принеся равного вреда себе. Казалось, что эта ситуация требует компромисса, если, конечно, фюрер не захочет захватить Эльзас-Лотарингию, что он всегда решительно отвергал. Теперь он может подумать, что заявление Франции о войне отменило все обещания. Но что думали сталепромышленники и зачем их тайные посланники сновали взад и вперед через линию фронта? Будут ли они щадить чужую собственность, как в прошлой войне. Или с этим было покончено, как угрожал Гитлер? Эти вопросы определят американскую политику, в том числе и политику Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.

Агент президента сказал, что сделает все возможное. И он был рад, что ему сказали, что всё, что он сделал до сих пор, получило хорошие оценки. "Видимо", – сказал Ф.Д.Р., – "люди свободно лгут тем, кого знают, как государственных чиновников, но иногда они говорят правду своим друзьям".

"Отделить истину от лжи - это тонкое искусство", – объяснил опытный слушатель. – "Это всегда зависит от обстоятельств, и я думаю, что я обманывал себя, и когда был слишком скептичным, и когда был слишком доверчивым. Даже такой человек, как Папен, время от времени говорит правду, хотя бы для того, чтобы дать своим мозгам отдохнуть".

Они согласовали кодовые имена, у Ф.Д.Р. был список в портфеле, который всегда был у него в руках. Ланни, конечно, должен держать их в памяти. Они проверили его и добавили несколько имен. Абец был "Бонапартом", потому что он читал лекции в Париже в театре с таким именем, и Даладье был "абсентом" из-за своего дыхания. Президент сказал, что он обратил внимание на предложения Ланни в отношении Квадратта и Хэма Фиша, и, что затруднит этим людям жизнь, насколько сможет. Наконец, важная деталь, он сказал Ланни, как получить его паспорт. Его отец должен был позвонить некоему человеку в военном ведомстве, и все, что он попросит, будет доставлено без его приезда в Вашингтон. Ланни будет путешествовать на Клиппере, который считался бы более безопасным, чем лайнеры.

Это все, и они расстались с теплым рукопожатием. Ф.Д.Р. нажал кнопку, и его негритянский камердинер сопроводил Ланни по задней лестнице и вернул его ожидающему там агенту. Его вывезли по лесной дороге и вернули к его машине, на которой он прибыл здорово за полночь в Нью-Йорк.

VIII

Машина была из гаража Робби, а на следующий день, а точнее позже в тот же день, Ланни отвез ее в Ньюкасл, чтобы попрощаться с отцом. Он не мог сказать Робби, зачем он едет в Европу, но он мог предложить выполнить его поручения. И оказалось, что его отец хотел, чтобы он переговорил со Шнейдером, де Брюином и Венделем и выяснил, то же самое, что хотел узнать "Этот Человек". Кстати, Ланни сделал открытие, что мнение Робби о Рузвельте претерпело внезапное и неожиданное изменение. Человек, которого он ненавидел и так презирал в течение семи лет, стал дальновидным государственным деятелем, прилагая все усилия, чтобы убедить бестолковый конгресс позволить французским и британским судам войти в реку Ньюкасл и транспортировать истребители Бэдд-Эрлинг в места, где они могут быть полезны!

"Законопроект наверняка пройдет", – сообщил Ланни. И отец ответил: "Англичане и французы знали об этом неделю назад или больше, и теперь у них обоих здесь есть представители".

Действительно редка судьба человека, который любит зарабатывать деньги, и который вдруг обнаруживает, что это его социальная обязанность зарабатывать их в огромных количествах. В такой ситуации очутился Робби Бэдд, и он не скрывал, насколько ему эта ситуация нравилась. Ему не было времени заниматься самоанализом, почему это происходит. У него были свои формулы, усвоенные с юности и вошедшие в его плоть и кровь. Деньги движут всем. Деньги обладают способностью производить что-то, и он получил эту способность и использовал ее. Он предвидел будущее самолетов, и теперь он мог их продавать и использовал все, что мог, потому что больше денег означало больше способности производить больше самолетов.

Всё происходило примерно так же, как и раньше, двадцать пять лет и три месяца назад, когда Робби представлял Оружейные заводы Бэдд в Париже. В тот раз Робби должен был отправлять телеграммы шифром и получать приказы своего строгого старого отца. Но на этот раз сам Робби был боссом, и люди получали его приказы. Город Ньюкасл, расположенный недалеко от устья небольшой реки, впадающей в пролив Лонг-Айленд, внезапно стал важным местом для Лондона и Парижа. Лица, которые носили золотые галуны и титулы, приземлялись в аэропорту Бэдд-Эрлинг, селились в роскошной гостинице Риверсайд и просили аудиенции. Им были нужны истребители, и Робби показывал им свои графики и рассказывал, что у него есть заказы на шесть месяцев вперёд. Его завод работал двадцать четыре часа в сутки, и у него не было больше возможностей.

Поэтому посетители хотели, чтобы он расширил завод. И как быстро он мог это сделать? Робби рассказал им историю о том, что случилось с семейной собственностью в последней войне. Его отец отказался расширяться, пока правительство Соединенных Штатов не выставило его патриотом и фактически вынудило его сделать это. Но, как только война закончилась, заказы были отменены, и заводу оставалось или тонуть, или плавать, как сможет. В результате, синдикат с Уолл-Стрита захватил Оружейные заводы Бэдд, и Робби Бэдд получил урок, который он не собирался забывать.

Бэдд-Эрлинг Эйркрафт оставался небольшим предприятием по современным стандартам. У него были некоторые облигации в обращении, но больше они не выпускались. Если бы какое-либо правительство, британское, французское или американское, хочет больше самолетов, оно могло бы построить новый и более крупный завод, примыкающий к собственности Робби. Или Робби мог построить его для них, используя их деньги. Они могли бы оборудовать его, или Робби оборудовал бы его за их деньги. Робби мог управлять им и производить для них самолеты с хорошей прибылью. Когда война закончилась бы, то у Робби была бы возможность взять этот завод за половину стоимости, и если бы у него были деньги и он думал, что это целесообразно. Он может рассмотреть такой вариант. Иначе у правительства останется завод, и оно может делать с ним все, что угодно.

Огорчительное предложение для британцев и еще более огорчительное для бережливых французов. Они хотели, чтобы американский капитал финансировал производство для них. Это был принятый путь, и эта война стоила им огромных сумм, возможно, всего, что у них было. Робби сказал: "Если вы можете получить американский капитал, то это O.K., но это не моя работа, и я не советую никому из моих друзей, чтобы играть на этой войне".

Поэтому посетители ответили: "Все в порядке. Извините". Но потом они вернулись в свой отель и долго разговаривали по телефону с Лондоном и Парижем, а Лондон и Париж сказали им вернуться и умолять и спорить. Так и было, пока Робби не сказал им, что каждая страна может проиграть войну, если она того пожелает. Это оскорбило их чувства, и Робби сказал, что ему жаль, но он всю жизнь общался с правительствами и обнаружил, что им не хватает дальновидности, и они запутались в бюрократизме. Только когда у них были проблемы, то они обращали внимание на производителя, и теперь производитель должен четко заявить, что их проблемы принадлежат только им, а не ему. Так обстояли дела, когда Ланни прибыл в Ньюкасл, и такими они остались, когда он убыл.

I

X

Тот же Клиппер, который доставил Ланни через море, вернул его обратно. Было начало ноября. Ноябрь в Англии характеризовался дождями и туманами с сумерками в середине дня. Теперь было объявлено затемнение. Крошечный карманный фонарик был единственным средством освещения на улице, и добраться куда-нибудь стало такой проблемой, что было непонятно, как жизнь города может продолжаться. Война шла два месяца, но ожидаемых бомбежек еще не было. Но это может произойти в любой час, и все должны были носить противогазы, которые всем надоели.

Ланни обнаружил обычную жизнерадостность жителей Лондона. Лондонцы и их предки долгое время жили на этом туманном острове и привыкли к тому, что миллионы печных труб выбрасывали черную сажу в атмосферу, которой дышали. Несколько дополнительных неприятностей не имели большого значения для их духа. Общее мнение состояло в том, что на этот раз оле 'Итлер' ушел и опять дал маху. Армия была доставлена во Францию и выстроилась вдоль границ Бельгии и Голландии. Знакомая земля для британцев, которые сражались там в последней войне и во времена Наполеона и при королеве Марии, у которой Кале было запечатлено в ее сердце.

Ланни сначала отправился в Уикторп, место для его бизнеса, а также удовольствия. Никакая война не заставит англичан отказаться от своих выходных. Они на самом деле были временем для обмена мнениями и спокойной дискуссии. Формула "жизнь продолжается" включала в себя хорошую жизнь, и никакой страх перед бомбардировками никогда не заставит англичанина отказаться переодеваться на ужин. Разумеется, тон социальных встреч стал серьезным, поскольку все знали, что Англия столкнулась с самой сложной задачей в своей истории, и немногие отважились угадать, сколько лет может потребоваться для ее решения. Конечно, дольше, чем четыре года и три месяца, как было в последний раз!

X

Первый разговор у Ланни состоялся с Ирмой. И он обнаружил, что она принимает свою роль с тихим достоинством. Он задавался вопросом, но не хотел спрашивать, что происходило в глубине ее сердца. Станет ли она когда-нибудь оглядываться назад и захочет ли вернуться назад в свой собственный дворец на Лонг-Айленде подальше от опасностей и неудобств? Может быть и так. Но она горда, и не жаловалась даже своей матери. Она потерпела неудачу в одном браке и не должна её повторить. Перестроив это древнее здание, оснастив его современными удобствами и самыми причудливыми сантехническими прибамбасами, она мучилась мыслью, что с ним может сделать одна большая бомба. Она спросила Ланни, разве немцы будут тратить одну бомбу на резиденцию, которая не является военным объектом?

Она спасла это поместье от раздробления и продажи. Судьбы многих других в эти дни налогообложения, возникшего под воздействием левацких теорий. Но теперь на поместье обрушилась новая напасть. Большая часть прекрасных угодий была распахана и заборонована, а весной будет посажена картошка, капуста и брюссельская капуста. Было решено, что Британия должна стать самодостаточной в производстве продуктов питания, и теперь, как всегда, обязанность правящего класса показать первым пример.

Самой серьезной проблемой, стоящей перед хозяйкой этого поместья, были дети, которые были эвакуированы из Лондона. За группой, которую привёз Ланни, последовали множество других. Они были расквартированы в деревне, а свободное здание в поместье превратилось в школу. Некоторые из подростков были спокойны и порядочны, а другие были маленькими дикарями. Проблема содержания их в физической чистоте была почти неразрешима для людей этого спокойного сообщества, где за сто лет не происходило значительных изменений. Ланни слышал о вдове бывшего пастора деревни, которая из-за своего христианского долга взяла в свой дом двух кишащих паразитами обитателей трущоб. Она сопроводила их в ванную комнату, включила воду и велела раздеться, а затем оставила все остальное доступным для их понимания, которое было неполным. Служанка, прислушиваясь к двери, услышала, как один из них сказал: "С тобой все в порядке?" Другой ответил: "Я думаю, что старая ведьма хочет нас утопить". Эвакуированных детей в за решеткой замке не держали, и наиболее предприимчивые бродили по имению. Это представляло еще одну проблему для матери наследницы. Для маленькой Фрэнсис они были объектом живейшего любопытства. Она задавала бесконечные вопросы о них, смотрела на них, и они смотрели на нее. Ирма осознавала мощную силу, тянущую детей друг к другу. Они были маленькими общительными животными, ничего не зная о классовых различиях, хороших манерах или приличном языке. Их не шокировали даже паразиты, а скорее вызывали любопытство, как другой тип стадных животных.

Ланни сказал: "Война вносит много изменений в мир, Ирма. Отцы этих детей будут в окопах с нашими друзьями".

– Но слова, которые они используют, Ланни!

Бывший муж чувствовал себя обязанным указать, что слова являются продуктом человеческой деятельности и общепринятыми вещами. Ни один звук по своей природе не более нечестив, чем другой, и не становится безнравственным, если заменить один согласный на другой. Когда Ирма воскликнула, что не может вынести развращения ребенка, Ланни ответил: "Это слова простые люди используют в течение тысячи лет. Студенты лингвисты изучают их. Ты их узнала и сумела выжить, так пойми, что Фрэнсис рано или поздно узнает их, и она тоже выживет".

Он боялся больше говорить, потому что Ирма могла воспринять это как отголосок от его прежнего "радикализма". А он хотел, чтобы она поверила, что он полностью от него излечился.

XI

Теперь гости прибывали в Уикторп на поезде. Их встречали на вокзале на автомобилях. После водных процедур и переодевания они спустились в большой зал, где их ждали виски и сода или американские коктейли по их предпочтению. Они выслушали последние новости по радио Би-би-си, а затем отправлялись на ужин, который обслуживали официантки. Ещё одна революция во время войны, поскольку четверть миллиона мужчин была отправлена за границу, а еще миллион был призван и теперь маршировал по всем дорогам Англии, утаптывая их. На столах по-прежнему была баранина из Новой Зеландии и аргентинская говядина, но всё это будет уменьшаться и нормироваться по мере развития истории Англии.

Леди и джентльмены с серьёзным видом обсуждали состояние своего мира и искали информацию у тех, кто, как считалось, обладал ею. Тот, кто покинул Нью-Йорк всего пару дней назад, мог быть уверен, что его выслушают с пристальным вниманием. Только что узнали, что Конгресс принял законопроект, пересматривающий Закон о нейтралитете, и стало известно, что президент не задержится подписать его. Это вызвало хорошее пищеварение и радостные замечания о "руках помощи через океан". Для Ирмы, урождённой Барнс, это было особенно важно. Её дальновидность позволила ей вложить большую часть своего состояния в Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, и теперь она могла с удовольствием помочь стране, в которой она жила, и в то же время увеличить свой частный доход. Однако это не принесло ей много пользы. Ей придется платить подоходные налоги, как в Америке, так и в Англии!

Агента президента интересовало отношение этих людей к своим союзникам и своим врагам. Большинство из них были умиротворителями. Потому что у Уикторпа было правило, и если ненавидишь нацистов, ужинай в другом месте. Теперь несколько гостей передумали. Они сказали, что Британия начала действовать и должна дойти до конца. Другие решили "сбавить тон" и больше не пели хвалу фюреру, как оплоту порядка и будущему ликвидатору большевизма.

Седди был одним из них, и его жена следовала его примеру. Жена должна так делать, если хочет, чтобы у ее мужа была карьера. Но когда Ланни остался наедине с ними, он обнаружил, что его светлость был человеком, убежденным против своей воли, и что его жена вообще не была убеждена. Оба считали эту войну величайшей ошибкой в британской истории, которая не принесёт никому удовлетворения, кроме Иосифа Сталина. Этот кровавый тиран спланировал это, и теперь собирался сидеть в стороне и наблюдать, как капиталистические страны сражаются друг с другом до изнеможения. У него уже была половина Польши, а до того, как все это закончится, у него может оказаться вся Центральная Европа и, возможно, Балканы. Кто мог бы знать?

Пара говорила с Ланни как с членом семьи. Он сказал им, что полностью с ними согласен. Как и его отец, который ненавидел прибыль, которую правительство заставило его получать. Ланни собирался во Францию, чтобы связаться с людьми, которые придерживались там тех же взглядов, и вскоре он надеялся наладить контакты через Швейцарию с людьми в Германии, которым дорог мир. Он знал, что ни Геринг, ни Гесс не хотели этой войны, и теперь они не хотели сражаться до конца. Там была небольшая группа бешеных англофобов, которые убедили фюрера в сделке с Россией, настоящим врагом и настоящей угрозой немецкого народа.

Интересным был рассказ Ланни о его встречах в Нью-Йорке, Детройте и Чикаго с влиятельными американцами, которые придерживались этой же точки зрения и устояли в условиях ожесточенной оппозиции. Ирма доверилась своему бывшему мужу и объяснила, что она и Седди больше не могут говорить со всей откровенностью в такой смешанной компании, но у них есть несколько специальных друзей, у которых тоже не было энтузиазма в связи с предстоящей бойней, не хотел бы Ланни поговорить с ними? Это было целью пребывания Ланни в Англии, и он оказался в центре группы непримиримых, которых Рик описал в своей формуле: "Класс - это больше, чем страна". Их было много в Англии, некоторые на высоких должностях, включая членов Кабинета министров. Седди сообщил, что премьер министр с ними в душе, хотя по государственным соображениям он не мог этого признать. "Первый шаг должен исходить от Гитлера", – заявил его светлость. – "У него сейчас все карты".

"Да, но у него общая граница с Россией", – сказал сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт с небольшой улыбкой, которую понимали другие члены этой компании. Это было неписаное предположение о том, что, когда две великие державы имели общую границу, они рано или поздно они начнут воевать через неё. Проблема заключалась в том, как заставить Россию вступить в эту войну и вывести из неё Великобританию. Ланни слушал и думал, что с таким премьер-министром и частью его кабинета с такими взглядами Британская империя вступает в войну с одной рукой, завязанной за спиной.

XII

В эти щекотливые времена, когда так много людей находилось на дежурстве, агент президента должен был быть осторожен в выборе с кем разговаривать. Ланни вернулся в Лондон и оттуда позвонил Рику, не назвав себя по имени, а сказал – "Бьенвеню". Он попросил Рика встретиться с ним в маленькой гостинице, где никто их не знал. Там они закрылись в комнате и рассказали друг другу о своих надеждах и страхах. Ланни не назвал Рузвельта, но мог сказать: "Я поговорил с моим боссом, и мне не разрешено вступать в вашу армию, я должен следить за умиротворителями и сообщать". Он добавил с кривой улыбкой: "Мне никогда не разрешают делать что-нибудь, что доставляет мне неудобство".

"Умиротворители доставят тебе неудобства ещё до того, как эта война закончится, так их и растак", – ответил англичанин.

Он был в состоянии острой озабоченности по поводу тяжелого положения своей страны. Отсутствия готовности, отсутствия осознания опасности, отсутствия боевого духа, а в некоторых случаях и прямой измены. Рик хотел полной замены людей, которые руководили внешней политикой Империи. Он назвал целый список их и дал им свои характеристики. Кто был кем, кто руководил войной с фашизмом! Ланни рассказал о том, что он слышал в замке Уикторп, и хромой бывший пилот, образно говоря, заломил руки. – "Видишь! Абсолютная гниль!"

Однако, в этих темных тучах они смогли найти светлую подкладку. Появился новый первый лорд Адмиралтейства. Вернее, вернулся старый первый лорд. "Винни боец", – признал Рик. И Ланни улыбнулся про себя, думая, каких странных союзников делает это бедствие. Уинстон Спенсер Черчилль был чистейшим империалистом Тори и тем, кто не считал нужным извиняться за свои убеждения. Ланни рассказал о своих разговорах с ним в бассейне у Максин Эллиот, где никто не скрывал свои ни тело, ни мысли. Пройдёт много времени, когда "Винни" снова будет сидеть на солнце Ривьеры, пряча свои пухлые формы в красный халат и свою лысую голову под мягкой соломенной шляпой. "Добрый старый Винни" останется в темном и дымном Лондоне, просыпая сигарный пепел на свой мундир и изучая настенные карты, на которых были отмечены позиция британских военных. Уже враг торпедировал один из его лучших боевых кораблей Royal Oak в Скапа Флоу, базе к северу от Шотландии, где обычно находился основной флот. Теперь флот переместился в место, которое мало кто знал, и о котором никто не рассказывал.

Начался постепенный измор нацистской военной мощи. Это был такой вид тихих и секретных боевых действий. Большую часть времени было ничего не видно или нельзя оценить, всё происходило очень медленно. Рик говорил о пяти годах, а может быть и о десяти. Во всех семи морях на немецкие суда будут охотиться, их будут захватывать или топить, пока, в конце концов, ничего не останется. Это похоже на хватку душителя, применяемую постепенно, уменьшая воздух и кровоснабжение жертвы и уменьшая её сопротивление. Будут охотиться на немецкие подводные лодки, на корабли, которые подвозят им топливо, на немецкие рейдеры, которые старались нарушить британскую торговлю. Сообщили, что прямо сейчас крейсер работает у побережья Африки. Через несколько недель у берегов Уругвая. Этот Admiral Graf Spee найдёт свое место успокоения на морском дне.

XIII

Альфред Помрой-Нилсон, внук и тезка баронета, вступил в Королевские военно-воздушные силы. Он был опытным пилотом и обладал тем, чем могли похвастаться только немногие англичане, опытом реальных боевых действиях. Военные всех "капиталистических" правительств смотрели искоса на людей, оказывавшим помощь испанскому народному правительству. Альфи мог рассказать трагикомическую историю о своих попытках участвовать в защите своей родной земли. Он встретился со своим старым другом Ланни Бэддом так же, как и его отец, потому что он был одним из тех, кому был доверен секрет Ланни. Он считал, что обязан своей жизнью за помощь, которую Ланни оказал ему в Испании, и, хотя и не говорил об этом. Он мечтал отдать этот долг.

Альфи теперь было двадцать два года, и он получил все знания в колледже Магдалены, которые он хотел, и, по его словам, больше, чем ему когда-либо понадобятся. Он был высоким и худощавым с тонким лицом отца, но с каштановыми волосами и карими глазами со стороны матери. Серьезный и добросовестный, он был в этой войне участником похода во имя свободы. Он сказал, что это одна из тех решительных битв, где когда-то греки победили персов при Марафоне, и где орды Аттилы были побеждены на равнинах Северной Франции. Если бы разбить этих современных гуннов, которые называли себя национал-социалистами, то это означало бы, что сделан величайший шаг к торжеству демократии. С другой стороны, если победят они, то это может означать конец демократической мечты на все времена. В этом духе внук баронета сражался с единомышленниками фашистов внутри Королевских военно-воздушных сил. А их там было много, некоторые из них занимали высокие посты. Они платили ему тем же, отказав ему в командовании, на которое его опыт давал ему право, и отправляя его в самые опасные полёты, из которых он мог вернуться, если ему повезёт.

До сих пор это были главным образом разведывательные полёты по всем окружающим водам и вражеской территории. Была бомбардировка Вильгельмсхафена, но в основном это было сбрасывание листовок на врага. Видеть разрушение Польши и чувствовать себя беспомощным было невыносимо для летчика. Люфтваффе Геринга сделало прекрасную работу, по их мнению. Но до сих пор они не выполнили своих угроз, английские города не бомбили. Они совершили несколько попыток бомбардировок флота, но без особого результата, и потеряли больше самолетов, чем сами сбили. Альфи сказал: "Вот что надо знать, они будут лгать, поэтому не беспокойтесь об их заявлениях".

"Возможно, их летчики слишком оптимистичны", – с улыбкой предположил другой.

"Все летчики таковы", – был ответ. – "Это дело штабов, чтобы припереть их к стене и получить факты. Мы знаем, что мы потеряли, поэтому мы понимаем, что у нацистов есть система. Как бы то ни было, они завышают свои победы в два раза".

Альфи хотел узнать о характеристиках Бэдд-Эрлинга, и Ланни ему рассказал, и не возражал, чтобы Альфи передал это своему начальству и получил бы за это одобрение. Альфи летал на прошлогодних моделях Бэдд-Эрлинга и считал, что он лучше, чем Мессершмитт, но не так хорош, как Спитфайр. "Слава богу, у нас в вооружённых силах есть люди, которые что-то умеют!" – сказал он. Ланни мог заверить его, что самая последняя модель Робби была быстрее и хорошо вооружена. Также, что у неё был одноступенчатый нагнетатель, который был классной штукой, хотя он не мог отказаться от наименьшего намека на то, как это чудо было достигнуто. Он мог сообщить, что завод работает день и ночь, и есть хорошие шансы на его расширение.

Так они вели разговор на профессиональные темы. Для них обоих этот разговор был важен, потому что Робби был бы рад услышать, как пилот-истребитель отзывается о своих и других самолетах в реальном бою. Это было реальное испытание, которое необходимо учитывать. Альфи, со своей стороны, мог доставить начальству множество фактов. Сколько самолетов Бэдд-Эрлинг фактически выпускается в настоящее время? Какова была их фактическая максимальная скорость, и могли ли они нести более тяжелые пушки, какие англичане уже ставили на свои Спитфайры? Ланни не спрашивал о британском производстве, но он знал, что Люфтваффе превосходит численность британских и французских ВВС, и Альфи признал, что это факт. "Но наши люди лучше их", – заявил он и настаивал на этом. – "Никто не может сказать мне, что диктатура может породить таких же людей, что и свободная земля".

"Уверяю тебя", – возразил Ланни, – "люди Геринга не имеют ни малейшего представления о том, что они не свободны. Они верят в Германию, точно так же, как ты веришь в Англию. Они свято верят в своих лидеров. Не так, как ты веришь в своих. Сейчас у них нет таких сомнений и опасений, о которых ты мне рассказал".

"Я знаю", – сказал англичанин. – "Но мы только в начале этой войны. Они уже лгут, и разве ты не знаешь, что знание об этом должно влиять на их веру и боевой дух?"

"Надеюсь, ты прав", – сказал американец. – "Но вам придется доказать им это".

____________________________________

КНИГА СЕДЬМАЯ

Подули ветры, и

устремились на дом тот

71

____________________________________

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Для кого время бежит рысью

72

I

ПУТЕШЕСТВИЕ между Великобританией и Францией в военное время не поощрялось. Но Ланни поговорил со своим другом Седди, указав, что он доставил ценные сведения о мнениях, существующих в Америке, и может сделать то же самое для Франции. Он мог бы отправиться в Швейцарию якобы по делам своего отца и связаться с немцами, которых там сейчас много. Он может даже получить приглашение в Берхтесгаден или встретиться с Гессом в каком-нибудь неприметном месте. Заместитель фюрера не хотел этой войны, как Ланни или Седди. И кто мог сказать, какие уступки он может предложить?

Его светлость ухватился за это предложение, сказав, что он не только организует беспрепятственную поездку Ланни, но и попросит французов сделать то же самое. Однако Ланни сказал: "Лучше не надо, потому что я не хочу приобретать статус официального лица. Дени де Брюин и Шнейдер оба заинтересованы в Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и, безусловно, окажут необходимое содействие. Будет лучше, если я буду путешествовать как сын своего отца".

"Ладно!" – согласился представитель министерства иностранных дел.

Самолет доставил Ланни на аэродром Лё Бурже, как и других, у которых было большое количество товаров на продажу или о которых говорили, что они такие. Товары нужны в военное время даже больше, чем в мирное, и деньги, которые делали всё, делали то же самое для бомбардировщиков и танков. Ланни поселился в отеле Крийон. И как только это стало известно, важные люди захотели его увидеть и узнать, что происходит в Вашингтоне и Нью-Йорке, и даже в Ньюкасле, штат Коннектикут.

Барон Шнейдер, в первую очередь. Он пригласил Ланни на обед и продержал его у себя большую часть дня. Сколько самолетов выпускает сейчас Робби, и собирается ли он расширить свой завод? Когда Ланни сказал, вероятно, нет, барон предложил найти способ помочь. Эти большие парни редко говорили прямо: "Я вложу деньги". Такие вопросы надо обдумывать, и отвечать уклончиво и без излишней искренности. Французы, у которых были деньги в течение нескольких поколений, предпочли бы, чтобы все предполагали, что у них все деньги в деле, и что им придется много беспокоиться, а это потребует больше со стороны потенциальных партнёров. Когда Ланни сказал, что его отец не хотел заимствовать больше денег, то это тоже было принято как часть игры, и означало, что он не хотел бы платить за это много. С сегодняшнего дня никаких непривилегированных акций в качестве бонуса!

Оружейный король едва не стал шизофреником в этом кризисе, у человека были разнонаправленные мысли, и он не мог привести их в гармонию, Он хотел, чтобы Франция была защищена, но в то же время он не хотел, чтобы на нее напали. Для него этот конфликт был кошмаром, о котором мечтал маньяк-убийца. Кровавый Сталин, сидящий на своем отдаленном троне и ухмыляющийся с оттенком злорадства. У него было все, что он хотел. Процветающие и уважающие собственность нации, рвали друг другу глотки, в то время как он, экспроприатор, вооружался и готовился грабить Европу или пробудить пролетарские орды, чтобы сделать за него эту работу.

Хозяин Лё Крезо хотел производства истребителей, потому что они нужны для обороны. Он хотел, чтобы французское правительство купило такие самолеты, и он хотел договориться, чтобы Ланни поговорил с генералом Гамеленом, генералом Вейганом и адмиралом Дарланом и рассказал им, какие чудеса совершил или собирается совершить самолет Бэдд-Эрлинг. Сам барон все больше беспокоился о той роли, которую играла в этой войне авиация. Никакой вежливой, упорядоченной войны, как и в прошлом, а только слепые, неизбирательные разрушения с грузами взрывчатки, падающими ночью на города, не щадящими дворцов промышленных магнатов или штабы пожилых и заслуженных генералов и адмиралов! Не щадящие сталелитейные заводы, угольные шахты, оружейные заводы и железные дороги - огромные сложные сооружения, которым барон и его отец и его дед посвятили свои труды, свои мысли и их трудно завоеванный капитал!

Кто-то должен остановить это! И здесь был человек, молодой, энергичный, убедительный, un homme de bonne volonté^73, подобного нигде не сыщешь. Гражданин нейтральной страны, он мог свободно путешествовать по Европе. Почему бы ему сейчас не отправиться в Берлин через Швейцарию и заставить нацистов понять, какую ошибку они совершают, и убедить их пойти на компромисс? Польша? В чем польза от разговоров о Польше? Польши уже нет. И разве кто-нибудь в здравом уме мог предсказать, что Франция и Британия могут покорить Германию, такую как она была сейчас, и воссоздать Польшу такой, какой она была? Разве генерал Гамелен не сказал им, что следующая война будет вестись за бетоном и что армия, которая первой выйдет из-за бетона, будет уничтожена?

Ланни сказал, что он будет очень рад встретиться с французскими военными и рассказать им об истребителях, что является делом его отца и, кстати, барона. Но что касается предложений по Германии, то это работа для дипломатов. Шнейдер ответил, что он пробовал дипломатов, самых лучших, которых мог найти, но они потерпели неудачу.

Ланни ответил: "Мне кажется, что прежде чем кто-либо подступится к Гессу или фюреру, французы должны решить, что они готовы уступить. В настоящее время мне кажется, что в этой стране и в Британии царит хаос мнений". Другой грустно признался, что так оно и есть. Только нацисты знали, чего они хотят, и они начали это получать без всякого уважения к установленным правилам вежливости и конвенциям Европы.

II

Во Франции наступили грустные дни. Дни холода, дождя и почти без солнечного света. Дни страха и неуверенности в душах французов. Было введено затемнение, хотя и не такое строгое, как в Лондоне. Уличные фонари закрасили в синий цвет. Надо носить противогаз, куда бы ни шли, и помнить о местонахождении ближайшего убежища. В помещении надо встать лицом к стене, по теории, осколки оконного стекла скорее ударят по спине, чем по глазам. Прошли недели, месяцы, а бомбардировщики не прилетали, постепенно эти меры предосторожности смягчались. Но некуда было деться от неудобств, дефицита и самого худшего, от сомнений и падения духа.

Средний француз не хотел войны, и вряд ли мог поверить, что он в ней находится. Он мог найти так много причин, чтобы в ней не участвовать, и жил в надежде, что каким-то образом "они", высшие силы, найдут способ вытащить его из неприятностей. Большая часть газет, которые он читал, выступала против войны или, во всяком случае, возлагала на нее вину на группы, контролирующие правительство. Даже социалисты не могли решить, как далеко они хотели зайти или в каком направлении. Их газета, Le Populaire, так решила проблему, разделив свою редакционную страницу пополам, одну "жесткую" и другую "мягкую", одну для того, чтобы осуждать Гитлера, а другую, чтобы найти с ним какой-то компромисс.

Позиция красных была еще более бесперспективной для будущего Франции. Коммунистическая партия провозгласила, что это еще одна капиталистическая война и что отечество французских рабочих - это Советский Союз. Правительство ответило, объявив вне закона партию и бросив сотни её лидеров в тюрьму. Результатом этого было лишение Ланни одного из его источников развлечений, а также информации. Дядя Джесс Блеклесс исчез вместе со своей женой. Полиция совершила набег на его квартиру, захватила бумаги и поставила печать на дверь. Возможно, что его племянник нашел бы его, если сделал запросы в правильном квартале, но он не мог позволить себе рекламировать свои красные связи. Он догадался, что Джесс отправился в Москву, и это предположение оказалось правильным.

III

Для la patrie было нелегко понять, что его самая важная политическая партия с несколькими миллионами приверженцев ушла в "подполье" и выступала против национальных интересов. Красные были самыми неутомимыми пропагандистами, и везде, где на фабриках рабочий роптал на 72-часовую неделю, был "товарищ", шептавший: "Это еще одна капиталистическая война". В траншеях для солдата, жаловавшегося на однообразную пищу и компенсацию в два с половиной цента в день, всегда находился кто-то, кто мог бы направить его горечь против этих грязных свиней, не немцев, а политиков дома.

И, конечно же, вражеские агенты работали день и ночь. Немцы по национальности в этом не участвовали, но они создали сложную машину и назначили на свои места французов. Ланни знал многих из этих людей, и он знал, как приходят деньги через Швейцарию, Бельгию и другие нейтральные страны, в том числе и из страны Ланни. Банк международных расчетов в Цюрихе все еще функционировал, и у бизнесменов остался почетный девиз "бизнес как обычно". Французская продажная пресса все еще получала свои "конверты", и даже были газеты, которые не имели спроса, но печатались большими тиражами и раздавались бесплатно. Излишне говорить, что все они звучали гуманным образом, подчеркивая тот факт, что война - очень злая вещь, и что матери любят своих сыновей и не любят, когда их убивают ради les bellicistes, поджигателей войны, в основном политических авантюристов и торговцев смертью.

В первые дни нападения на Польшу французские войска выдвинулись к долине Саар, используя изощренный способ обезвреживания мин, пуская впереди войск стада свиней. Немцы отступили без сопротивления. И после того, как Польша была вычищена, французы задумались и поняли, что их превосходят численностью и атаковать германские укрепления будет очень дорого. Генерал Гамелен, командовавший войсками, вспомнил свое собственное предупреждение и вернулся под защиту своего Мажино.

Немцы назвали свою операцию в Польше блицкригом. Теперь же публика во Франции и Великобритании дала название типу своей войны. Это был Ситцкриг. Полгода такой войны твердо оставил в сознании солдат мысль, что надо удобно устроиться, а враг пусть решает свои проблемы и проливает кровь. В конце концов, были худшие вещи, чем сидеть в казематах, курить сигареты и спорить о том, кто виноват в войне, и какой лучший способ выбраться из нее. Приходили почта и газеты. Кроме того, появилось множество других публикаций, никто не был уверен, откуда они, но их передавали из рук в руки, что было забавно и вызвало дискуссию. Ланни видел образцы. Например, листовку с изображением британского Томми и под ним вопрос: "Где твоя жена?" Если посмотреть листовку на просвет, то получишь ответ, там была обнаженная женщина в руках Томми. Это могло вызвать беспокойство в голове французского солдата, поскольку было хорошо известно, что британская армия взяла на себя большую часть Северной Франции. Они не воевали. И время от времени появлялась листовка с вопросом, кто собирался вывести англичан из Франции и когда? Разве они не захватывали французские порты в прошлых войнах и оставили их за собой? Кто не слышал эту фразу, коварный Альбион?

IV

Об этой подпольной литературе Ланни узнал больше в Шато де Брюин, когда он проводил там свой уик-энд. Оба сына отсутствовали. Дени сын был штабным офицером в штаб-квартире около бельгийской границы, а Шарло был офицером войск резерва за крепостями Бельфор. Старший брат решил, что войну нужно вести независимо от политических последствий. Но Шарло все еще был фашистским мятежником, совершенно неприрученным. Он был склонен к умиротворению, и если бы это было невозможно, то желал победу Гитлеру, чтобы подавить рабочее движение и поставить нужных людей на управление Франции.

Робби Бэдд написал своему деловому партнеру, сказав, что Ланни будет посредником между ними в военное время. Поэтому Дени говорил свободно, излагая свои тщательно продуманные идеи. Цивилизация во Франции должна быть спасена тем же методом, который использовался в Испании. Коррумпированная и порочная "Третья республика", созданная насилием толпы, должна быть свергнута, и католический диктатор, такой как Франко, должен взять на себя ответственность за страну. В настоящее время война идет не с иностранным врагом, а идёт гражданская война, как в Испании. Гитлер и Муссолини помогли там и помогут и здесь, и это единственный способ справиться с этой задачей. Тот факт, что Гитлер заключил сделку с красными, ничего не значит, кроме того, что он хотел обезопасить свою восточную границу на время. Фюрер был непримиримым врагом большевизма и не перестанет им быть, как только у него освободятся руки. Дени получил личные заверения в этом от Курта Мейснера и Отто Абеца, графа Герценберга и других культурных и тактичных немцев, которые проживали в Париже.

Особенно заинтересовался Ланни откровением Дени о деятельности своего младшего сына. Армейский пост Шарло был близок к швейцарской границе, и это было не случайно, а было запланировано. Около пятисот офицеров были замешаны в заговоре Кагуляров год или два назад, и многие из них теперь потворствовали контрабанде напечатанных в Германии листовок через швейцарскую границу и их распространению в войсках. Дени заявил: "У красных было своё 'подполье' в Германии, и они отправляли в литературу из Франции последние шесть или семь лет. Теперь мы вырвали лист из их записной книжки".

Ланни предположил, что это опасное дело в военное время. Но отец сказал Нет, они стали слишком сильными, чтобы их преследовали. У них было слишком много друзей в парламенте и в кабинете. Власти арестовали Марселя Дита за распространение антивоенной литературы, но не осмелились привести его в суд. Несколько высокопоставленных генералов сочувствовали мятежникам, в их числе был маршал Петен, который теперь находится в Мадриде в качестве французского посла, пытаясь там разработать с немецким послом условия, на которых эта идиотская война может быть доведена до конца. Как только это будет сделано, свергнуть правительство будет легко.

V

Ланни уделял пристальное внимание этому упрямому и элегантному французу, членом семьи которого он был уже почти два десятилетия. Дени шёл девятый десяток. Он выглядел усохшим стариком, но его лицо не было слишком морщинистым, и до сих пор никто никогда не мог сказать, что он не является образцом парикмахерских и портновских искусств. Он значительно увеличил свое богатство с тех пор, как его знал Ланни, и, видимо, его общественное положение не пострадало от нескольких месяцев мученичества в тюрьме. Ланни подумал, уменьшил ли возраст его интерес к его особым сексуальным удовольствиям? Он рассказывал о делах других людей, и его яркие темные глаза мерцали, а морщины вокруг его рта углублялись в усмешку. Он воспринимал эти удовольствия как свое право, так же, как на свое богатство и на свое положение главы одной из "двухсот семей", которые управляли Францией. Странно, он знал, что эти семьи существуют, и говорил о них свободно, но он воспринял этот термин как оскорбление, фигуру речи ненавистных классовых врагов, движимых самыми низкими импульсами зависти и жадности.

Дени де Брюин разбил сердце своей прекраснодушной и очаровательной жены, а затем оставил её для Ланни Бэдда, чтобы восстановить разбитое в меру его возможностей. Когда Мари сказала мужу, что она взяла любовника, он был расстроен, но ненадолго. Как здравомыслящий светский француз, он пришел к выводу, что мать его сыновей и хранительница его дома пусть лучше будет веселой и довольной, чем мрачной и обиженной. Поэтому он предоставил обладающему приятной внешностью молодому американцу статус почетного гостя и мало-помалу друга. Такое отношение было трудно представить американцу, но для такого союза у французов было имя vie à trois, жизнь втроем, и в книгах по истории были многочисленные примеры, в частности Анатоль Франс и его amie, мадам де Кайллавет.

Ланни оглянулся на те годы, когда он был сначала любовником, а затем своего рода дополнительным вдовцом и приемным отцом её сыновей. Он не смог сделать для них то, что он хотел бы сделать. Но потом подумал, что Мари не понравилось бы, если бы у него это удалось. Она была католичкой и консерватором, и если бы она была жива, ему пришлось бы скрывать от нее свою тайну. Когда она умерла, он и Дени шли на бок о бок на похоронах. Они произнесли скорбные слова, но Дени не сказал ни слова о раскаянии и в годы дружбы и делового общения, которые последовали за этим, Ланни никогда не слышал от стареющего человека ни одного слово личной эмоции, горя, страха, стыда, отчаяния, даже депрессии. Гнев, да, и самый ожесточенный, но всегда политический, имеющий отношение к защите его состояния и социального превосходства, которые оно давало ему.

Таков был "учтивый" мир, в котором поведение людей было отрепетировано веками, и все действия, все жесты стилизовались и стали непреложными. В таком мире нравы, как правило, становились манерами, и никто не спрашивал, что происходит в душе, только необходимо вести себя в соответствии с ожиданиями и не беспокоить никого своими проблемами. Никто не спросит, соответствует ли вашим мыслям то, что вы говорите. Напротив, все были склонны считать само собой разумеющимся, что вы этого не делаете, и что если бы вы это сделали, вы были бы в некотором роде bête^74. Весь мир был сценой, и мужчины и женщины играли на нем возвышенные и достойные роли. Что у них было в душе, и что они делали, когда они уходили в свои гримёрные, были вопросами, в которые не следовало вторгаться.

Мари рассказала Ланни, что ее муж был одним из тех несчастных мужчин, которые "должны были иметь девственниц". В годы, прошедшие после того, Ланни ни разу не спросил, где он брал этих девственниц, сколько платил за них, или какие шаги он предпринял, чтобы убедиться, что он получает то, за что заплатил. Он знал, что Дени был католиком и воспитывал своих сыновей в той же вере. Но Ланни не спрашивал, как он примиряет эту свою практику со своим вероучением, или что он говорит в исповедальне. Ланни знал, что вероучение Дени приговорило Ланни Бэдда, протестанта, к вечному огню. Но это смутило бы Дени, если говорить об этом, поэтому Ланни этого не делал.

Перед камином в гостиной этой старинной виллы из красного камня, названной замком, они говорили о деятельности британского флота, которая скорее возмущала Дени, потому что она усложнил программу умиротворения, на которую он положил все свои силы. Они говорили о личностях политического и финансового и социального мира, поскольку кодекс вежливости не запрещал сплетен, а превращал их, наоборот, в одно из социальных развлечений. Если случайно один из тех, о ком вы говорили, зашел бы в комнату, тему без смущения сменили бы. Ланни слушал, и если бы он обнаружил, что новый посетитель был тем, кто ненавидел немцев и хотел выиграть войну, он будет осторожен в разговоре и не допустит смущения хозяина.

VI

Ланни вернулся в Париж и занял свое место в престижном обществе, где люди знали, что происходит, потому что они сами были вершителями происходящего. Мужчин было мало, и его приглашали на приемы, ужины и танцы. Его все еще помнили как мужа богатейшей наследницы, и предполагалось, что он будет искать другую. Тем временем, было много одиноких дам, ищущих утешения. Эта война, которую немногие хотели и не знали, как выйти из нее, нарушила разумный мир и привела женщин в состояние близкое к истерике. Никогда еще Ланни не чувствовал таких трудностей, чтобы заставить их говорить на общие темы. Никогда раньше он не испытывал такого опыта на званых обедах убирать колена, чтобы избежать давления дамы с одной стороны, только для того, чтобы обнаружить давление дамы с другой стороны. Он обратил внимание на обложки журналов и плакатов в киосках, и подумал, что никогда не видел так много того, что французы называли la belle poitrine, и то, что нынешний американский сленг называл "творожным тортом", означавшим обнаженные молодые женские тела. У него появилась мысль, что это означает гибель нации или социального класса, в котором происходят такие вещи.

Ланни наблюдал, как создавался во французском правительстве обычай, в соответствии с которым новый член Кабинета министров праздновал свое триумф, выбирая одну ingénues из Комеди-Франсез или chanteuse из Opéra как свою amie. Именно так эти молодые леди делали свою карьеру, так как эти великие институты, несущие искусство, находились под государственным контролем. Конечно, каждая дама должна была иметь меха и драгоценности, чтобы соответствовать своему новому статусу, и именно поэтому французские политики были так охочи до "конвертов", и почему так много народных лидеров превращалось в реакционеров. Государственная политика определялась дамами, которые активно поощряли карьеру своих избранных государственных деятелей и ненавидели тех дам, которые поддерживали меры соперничающих государственных мужей.

В разгар страшной опасности во Франции, которая должна была готовиться к борьбе за свою жизнь, глава правительства наслаждался дружбой прекрасной голубоглазый дочери магната консервирования сардин и жены французского маркиза по имени де Крюссоль. Наиболее активным соперником премьер-министра за почетное место был адвокат, который выбрал дочь богатого подрядчика, женатого на графине по имени Портес. Значит, маркиза Жанна и графиня Элен ненавидели друг друга и публично осуждали друг друга, и когда кто-то из них отдавал предпочтение какому-то человеку или мероприятию, то другой автоматически принимал меры, чтобы отменить мероприятие, и задвинуть этого человека. Ситуация осложнялась тем, что Элен де Портес была ярой умиротворительницей, в то время как ее любовник Поль Рейно нападал на Даладье из-за отсутствия у него настойчивости в ведении войны. Элен, высокая, агрессивная, с глубоко сидящими глазами и необычно непривлекательная, объявила за обеденным столом, что намерена изменить взгляды своего возлюбленного. – "Vous verrez! Vous verrez!" Вы увидите!

В настоящее время в светском обществе Парижа ходил восхитительный анекдот об этих двух соперниках. Элен хотела выйти замуж за своего Поля, но французский закон запретил ей делать это до истечения трех лет после развода. Этот закон мог быть отменен министром юстиции в качестве чрезвычайной меры, но этим министром был Поль Рейно, и было бы не совсем правильно, если бы он предпринял такие действия в свою пользу. Итак, Элен проглотила свою гордость и отправилась к своей ненавистной сопернице, подруге Эдуарда Даладье. Весь мир знал, что "Дала" хотел избавиться от Бонне, его пронацистского министра иностранных дел, но не смел из-за голосов, которыми тот командовал в Палате. Итак, теперь, сказала Элен: "Почему Эдуарду не занять самому пост министра иностранных дел, и поставить Бонне на пост министра юстиции, где он будет менее вреден? Он может сделать моего Пола министром финансов, что удовлетворит Поля, и Даладье больше не придется бояться его как соперника".

Премьер нашел такую схему отличной и произвёл перестановки. После чего Элен пришла к Одетте, жене Бонне, и сказала: "Даладье был решительно настроен покончить с вашим мужем, но я убедила его вместо этого сделать его министром юстиции. Теперь ваш муж может сделать мне одолжение, изменив Закон о разводе, чтобы я могла выйти замуж за Поля в конце года?"

Так формировались кабинеты и создавались законы в la grande nation. И поэтому про-германски настроенные не несли никаких наказаний, поскольку министр юстиции был одним из них. Действительно, парижские остряки говорили, что Жорж Бонне служил каждому правительству в Европе, кроме французского!

VII

Курт Мейснер и его окружение вернулись в Германию. Тоже сделал и граф Герценберг со своим, в которое входила Марселина. Она танцевала в одном из самых дорогих ночных заведений в Берлине, и это событие было отмечено парижской прессой с комментариями в соответствии с их политикой. Ланни счел это обстоятельство для себя удобным, поскольку оно помогло ему создать репутацию умиротворителя и дало ему возможность вести разговоры в желаемом направлении. Беседуя с очень элегантной любовницей одного из стальных королей, Ланни защищал право своей сводной сестры делать все возможное, чтобы поддерживать культурные отношения между двумя величайшими народами Европы. Дама согласилась, а взамен Ланни согласился бы с правом стального короля ежемесячно отправлять полмиллиона тонн лотарингской руды в Бельгию, даже если она потом оказывалась в Германии. Les aftaires sont les affaires!

Ланни отпраздновал свой сороковой день рождения полётом в Мадрид. Он приземлился на том же аэродроме, где три года назад он покинул Альфи. Он походил по улицам, где он возил Рауля Пальму, в то время, когда падали артиллерийские снаряды, а вражеские самолеты, в том числе несколько Бэдд-Эрлингов, сбрасывали бомбы. Было невыносимо больно видеть этот величественный город в таком ужасно разрушенном состоянии. И никто не прилагал никаких усилий для его восстановления. Генералиссимус Франко был солдатом, христианским крестоносцем, как он это понимал, но он был плохим администратором и не экономистом. Единственная концепция его правительства заключалась в том, чтобы убивать всех людей, которые не соглашались с его идеями, или, по крайней мере, заключать их за решетку и кормить их очень плохо. Плотники и каменщики, сталевары и шахтеры уже были убиты или умирали тысячами. Что не способствовало восстановлению разрушенных городов Испании.

Задачей Ланни был разговор с маршалом Петеном, послом Франции в Мадриде. Ланни прибыл по рекомендации Дени де Брюина, что являлось высшим мандатом. Герою Вердена было теперь восемьдесят три года, и он представлял собою морщинистую фигурку в форме и орденах. Его тело было слабым, но его разум все еще действовал в узких пределах его идеологии. Он принял посетителя в великолепном дворце, который был его резиденцией и штабом. Ланни принял его именно так, а не как просо офис, из-за обилия там военной формы. Так было по всему городу. Концентрационный лагерь, а не центр промышленности и торговли.

Анри Филипп Бенони Омер Жозеф Петен относился к народу Франции по-отцовски. Он любил его и знал, что было ему надо. Его божественным предназначением было говорить ему, что делать, и следить, чтобы он это сделал. Старый джентльмен был так же благочестив, как и сам Франко, и согласно тому же вероучению Святой Матери-Церкви. Он был почти единодушным выбором фракций, которые стремились свергнуть злую, атеистическую республику. Огненные Кресты, Юные Патриоты, даже Кагуляры действовали от его имени и смотрели на него, как на человека, который возьмёт на себя ответственность и будет править. Как и у Франко, у них тоже был расстрельный список, возможно, они снова вынесут мадам Гильотину, если настанет время. Они убрали бы под метелку всех республиканцев, демократов, социалистов и коммунистов, синдикалистов и анархистов, атеистов и масонов, и la patrie снова стала бы благочестивой и счастливой, как это было два столетия назад.

Старый герой свободно говорил дрожащим голосом. Он испытывал чувство предназначения, сознание того, что судьба христианской Европы зависела от переговоров, которые он вел с немецким послом. Вопросы были срочными, потому что, конечно, фюреру нельзя было ждать бесконечно. Немцы были честными, даже любезными. Они не настаивали на формальностях или престиже. Франция не должна просить мира, даже не должна предлагать мир. Всё, что было нужно, состояло в том, чтобы разумные люди должны были заложить основу, на которой две великие державы должны были жить вместе в будущем. Британия не исключалась. Напротив, ей предлагались те же самые справедливые условия, здесь, в Мадриде, и по другим каналам. Целостность Британской империи будет гарантирована навсегда, и все, о чем её просили, признать, что Восточная Европа является сферой влияния Германии.

У Ланни была своя история. Он был личным другом фюрера, его второго номера и третьего. Он упомянул о своем недавнем визите в Берхтесгаден, но конечно же, без духов, поскольку Святая Матерь-Церковь считает их созданиями дьявола. Retro me, Satanas! Рассказ Ланни согрел холодное сердце этого военного патриарха, и он поговорил с франко-американским агентом, как будто он был сыном, познакомил его с несколькими своими советниками и дал ему пропуск в франко-германско-испансую хунту, которая вела нацистско-фашистскую пропаганду в Испанской и Португальской Америке, а также в Соединенных Штатах.

VIII

Поэтому, когда Ланни вернулся в Париж, у него было что поместить в отчет. Он отправлял их дважды в неделю Буллиту. Конечно, без указания своего имени. Ему было очень забавно встретиться с послом на светском приеме и получать холодные упреки за его пронацистские настроения, слухи о которых доходили до Буллита с разных сторон, как он говорил. Ланни с улыбкой отрицал, что он про-нацист. Он только эксперт в области искусства и любитель красоты, также он представляет интересы Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, у которого нет фаворитов, и который осуществляет продажи только тем, у кого были наличные деньги. "Торговец смертью, а?" – спросил богатый филадельфиец. Он пополнел и частично облысел, но в прежние времена был довольно "радикальным" и написал роман о правящем классе своего родного города, в котором ведущие деятели считали, что могут распознать себя.

Эта встреча позабавила Ланни, но и опечалила его, потому что он был явно одиноким, и время от времени чувствовал отвращение к своей работе. У него действительно не было ни одного настоящего друга в этом величественном городе удовольствий, la ville lumière, так было принято называть его. Здесь были старые друзья, которые разделяли его тайные идеи, но он не мог приблизиться к ним, даже в частном порядке. Ему приходилось общаться с теми, кому он не доверял, и видеть, как растёт их влияние и слышать их злобные высказывания. Даже Оливия Хеллштайн, дочь владельца большого еврейского банковского дома, с которой Эмили пыталась устроить брак с Ланни. Только подумать об этом! Он видел, как головорезы Геринга били по голой спине дядю Соломона Оливии, берлинского банкира, чтобы добиться от него выкупа. Ланни приехал в Париж и рассказал об этом семье, и стал свидетелем их ужаса и горя. Но теперь Оливия, мадам де Бруссай и самые фешенебельные матроны не были абсолютно уверены, что надо побеждать нацистский фашизм! Ведь победа над фашизмом почти наверняка принесла бы революцию в Италию и Испанию. И подумать только, что это даст левым политикам Франции? Ланни снова вспомнил, что Рик говорит, что класс больше, чем страна. Действительно, он был больше, чем национальность, он был больше, чем религия, или как называть то, что отличало евреев от язычников.

В качестве утешения Ланни нанёс официальный визит Эмили Чэттерсворт. Он поехал на поезде и был удивлен, когда понял, что впервые в своей жизни он отправился в Буковый лес таким образом. По словам Эмили, ее здоровье ухудшилось, и она боялась поездки на Ривьеру. Но все ее друзья беспокоились, потому что ее дом стоял на пути вторжения во Францию по плану Шлиффена^75. Что думает Ланни? Он рассказал ей о продолжающихся переговорах и уверен, что Гитлер не двинется до весны. Французская армия считала себя лучшей в Европе и, безусловно, будет биться изо всех сил. Что можно было сказать более того? Ланни посоветовала ей ехать сейчас, потому что, когда начнутся настоящие боевые действия, ее машины будут реквизированы, а в ее замке разместится штаб или госпиталь.

Он рассказал ей о своём разговоре с Бьюти по телефону. Эмили делала то же самое и хотела узнать, а что эта за "странная леди", которую он послал в Бьенвеню? Ланни сказал, что в ней нет ничего странного. Он был удивлен, что Эмили не читала ее очень живые рассказы. Нет, он не любит ее и не собирается. Но у неё дар медиума, и Ланни был уверен, что Парсифалю будет интересно экспериментировать с ней. Парсифаль посылал Ланни копии своих заметок о её сообщениях. Те, что считались духами, оказались членами ее семьи из Балтимора и Восточного побережья штата Мэриленд, а также некоторыми из родственников Парсифаля в Айове. Оба места были далеко от Мыса Антиб, и все было очень странно и увлекательно. В настоящее время Парсифаль пытается экспериментировать с Лорел гипнозом, и Ланни едва мог дождаться возможности участвовать в этом. Он пообещал матери, что он обязательно приедет на Рождество.

IX

Ланни не разговаривал с Лорел по телефону. Его мать должна была знать об этом. И среди многих добродетелей миссис Бьюти Бэдд Дингл была одна слабость, которая заключалась в том, что она требовала быть первой в мыслях своего драгоценного единственного сына. Она была готова уступить Ирме Барнс, потому что Ирма была настолько невероятно богата, и потому, что она была её собственным выбором. Но мать не могла уступить Розмэри, Мари и больше всего таинственной немецкой женщине, о чьем присутствии в Париже она догадывалась, но чье имя она никогда не слышала. Ланни не хотел ничего подобного для автора "Троглодита". Поэтому он написал только вежливую записку, поздравив Лорел с ее успехом в качестве медиума. Одновременно он отправил длинное письмо своей матери, заполнив его интересными сплетнями и заверениями в любви.

Лорел ответила в том же тоне, что и он. Она тоже была поражена тем, что вышло из ее подсознания, и была благодарна мистеру Динглу за его наставления и миссис Дингл за ее гостеприимство и неизменную доброту. Она продолжила свои занятия литературой и надеялась хорошо использовать полученный опыт. Она была огорчена этой ужасной войной и надеялась, что Ланни не подвергается никакой опасности. Это все. Сдержанно и тщательно сформулировано. Ланни, который сам привык писать так, перечитал фразы несколько раз и понял, что она говорит ему, что он может ей доверять, и что независимо от того, кто мог бы читать ее письма, будь то в Бьенвеню или Париже. Никто не смог увидеть даже намёка о Берлине или Берхтесгадене или о злоключениях мисс Эльвириты Джонс.

Поэтому, когда Ланни прибыл в дом своей матери за пару дней до Рождества, все было в порядке со всеми заинтересованными сторонами. Лорел сумела завоевать доверие Бьюти и превратилась в последователя "Новое Мысли", несколько раз повторяя свои маленькие молитвы, чтобы поддерживать себя в гармонии с Вечностью. Что она думала об этом, и как долго она будет следовать этому после того, как она вернётся к умным интеллектуалам в журнальном мире Нью-Йорка, это были вопросы, которые Ланни не задавал. Когда вы находишься в Риме, делайте так, как это делают римляне, если только это не Римляне Дуче в Нуово Имперо! Ланни тщательно объяснил Лорел, что способ ужиться с духами состоит в том, чтобы верить в них и принимать все, что они вам говорят. И, конечно же, никому не было никакого вреда, чтобы соглашаться с этим седоволосым и розовощеким старым джентльменом. Джентльмен, который проявлял доброту к каждому, кого он встречал, какими бы циничными и даже жестокими они ни были в душе. И кто терпеливо расследовал подсознание Лорел и предоставлял ей подробные машинописные заметки об этом. "Почему", — воскликнула она, — "в Нью-Йорке люди ходят к психоаналитикам, платя десять или двадцать долларов в час, и не узнавая столько!"

X

Это место было домом Ланни с тех пор, как он помнил себя. Здесь он научился танцевать, читать и играть на пианино. Спустившись на крошечный пляж, он подружился с рыбачившими здесь мальчишками и научился плавать и ходить на лодке. Здесь он пережил большую часть Первой мировой войны, и сюда он помог перевести Марселя, искалеченного и изуродованного. Здесь была студия, где Марсель рисовал, и где у Ланни теперь была его библиотека, и его пианино, сильно затронутое морским воздухом. Здесь ему казалось, он мог бы провести все свои дни в безмятежности. Если бы это был мир, в котором совесть человека позволяла бы ему наслаждаться такой роскошью.

У него было так много счастливых воспоминаний об этой вилле, построенной вокруг внутреннего двора, расцвеченного цветами и населенного пчелами и птицами. Всегда здесь были собаки, и почти всегда здесь ребенок учился ходить и танцевать. Сначала Ланни, затем Марселина, потом Фрэнсис, потом маленький мальчик Фредди Робин, а теперь ребёнок Марселины, теперь двухлетний, милый, какими когда-то были оба его родителя. Ребёнок не помнил своей матери и не знал, что его бросили ради красивого и высокомерного сына Юнкера. Ланни брал его крошечные ручки, напевал мелодию и учил его маленьким шагам, и это было похоже на то, как учат птицу клевать или рыбу плавать. Марсель Дэтаз. Он снова понесёт это имя в мир, и что он собирается с ним делать?

Ривьера была переполнена, такой Ланни никогда не видел ее. Так много людей хотело уехать из Парижа и от ожидавшихся бомбёжек! Предлагались фантастические арендные ставки, но Бьюти сопротивлялась искушению и арендовала Лоджию Марджи и Коттедж двоюродной сестре Софи по старым ставкам. Теперь была вдова и ее внучка, умолявшая поселиться во второй студии, той, которая была построена для Курта и его фортепиано. Бьюти всегда нуждалась в деньгах, потому что она никогда не могла устоять перед прекрасными вещами в магазинах, а также потому, что она была добросердечной и была жертвой людей, которые были в беде. Часто совершенно ничтожных людей, охотящихся на зажиточных. Ланни смог порадовать её новостями о том, что у нее будет много денег, чтобы перенести войну. И это будут доллары, а не франки, которые уже снизились до двух с половиной центов. Выставка в Балтиморе прошла успешно, и теперь она была в Питтсбурге и потом будет в Кливленде.

Первым делом, что Ланни должен был делать, когда приезжал домой, это рассказывать Бьюти о своих приключениях. О каждом человеке, которого он встретил, и обо всём, что сказал этот человек. Робби и Эстер, Ганси и Бесс, Йоханнес и Мама, Реверди и Лизбет, Ирма и Седди, Фрэнсис и Фанни, Рик и Нина и Альфи, Дени, Эмили и Оливия и так далее. Когда он подумал, что все закончилось, она начнет задавать вопросы и обнаружит, что он пропустил самые важные детали. Она расскажет ему о Софи, Марджи и Максине и других друзьях здесь на побережье и перечислит приехавших знаменитостей. Ланни делал заметки в своем уме, как часть работы агента президента

Только после того, как Бьюти была удовлетворена, он мог обратить свое внимание на своего отчима, мадам и нового медиума. У них тоже были свои истории и масса новых записей. Ланни считал, что благоразумно вести разговоры с ними перед камином в гостиной, чтобы его дорогая мать могла принять в них участие. Он никогда не приглашал Лорел на прогулку, потому что, если бы он это сделал, то услышал бы: "Ланни, ты влюбился в эту женщину?" У Бьюти была полная возможность изучить эту женщину, и она не могла найти в ней никакого реального изъяна, за исключением того, что она не была наследницей, и почему Ланни не сможет использовать свои возможности? Бьюти вытащила из него историю его беседы с Реверди, и это почти заставило ее плакать. — "Ланни, где ещё ты сможешь найти кого-нибудь лучше этой прекрасной девушки?" Его оправдания потерпели неудачу, потому что он, конечно же, не собирается отправиться в путешествие теперь, когда моря кишат подводными лодками. Но так или иначе, Лизбет могла бы жить здесь, и Бьюти позаботится о ней, как никто и никогда не заботился в мире.

XI

Три исследователя парапсихологии проводили эксперименты изо дня в день. Сначала мадам была раздосадована, опасаясь, что ее статус в семье будет нарушен. Но Лорел сумела завоевать ее доверие, и теперь она примирилась. Они пытались получить "взаимное соответствие". То есть выяснить, смогут ли "духи" мадам передать половину предложения, а "духи" Лорел дать другую половину. Или если один может представить какие-то факты о какой-то определенной сущности, а другой - дать факты, которые им соответствуют. Это было похоже на составление частей головоломки. И единственным человеком, который знал всю картину, был Парсифаль, который эту головоломку и сочинил. По крайней мере, это доказывало телепатию, способность двух медиумов погрузиться в ум экспериментатора, когда они были в трансе. Это могло даже означать, что на определенном уровне, что все три разума были едины. Убедившись в этом, старый джентльмен решил устранить телепатию как гипотезу. Он поставил "духам" такую задачу: "Второй книжный шкаф справа от двери студии Ланни, третья полка сверху, семнадцатая книга, отсчитываемая слева, дайте мне строку 11 на странице 272". Сам Парсифаль не знал, какая это книга, не говоря уже о том, что было на странице, чей номер он выбрал наугад. Если бы медиум мог выполнить эту задачу, то это должно было означать, что существует какая-то форма ясновидения. После нескольких раз, Парсифаль предложил мадам процитировать одну половину строчки, а Лорел в другой комнате другую половину.

Леди из Балтимора выявила нескольких "контролей", наиболее предпочтительным из которых был Отто Кан, нью-йоркский банкир, который покинул места своей прибыльной деятельности примерно шесть лет назад. В мире духов он был, как и в реальной жизни, супер-умной личностью, и с большим удовольствием демонстрировал свою способность справиться с любой задачей, поставленной перед ним. Он услышал, как "контроль" мадам Текумсе рассказывал о себе и о своем круге друзей. Тогда банкир объявил, что найдёт этого старого индейца в "мире духов". Вскоре он объявил, что преуспел и подружился с ним. После этого они стали похожи на две радиозвезды, которые выступали в качестве гостей на программах друг друга.

Международный интеллектуал развлекался, притворяясь, что испытывает благоговейный трепет перед вождём каменного века, и относился к нему со всей церемонией, требуемой его званием. Текумсе никогда не имел ничего общего с банкирами, и не мог ожидать, что старший партнер Кун, Лёб энд Компани был правителем другого и более могущественного сорта. Он принимал почтение белого человека и серьезно относился к каждому комплименту, который ему делался. Исходя из этого, пара была хорошими компаньонами, а Отто всегда был тактичен, указывая на какую-либо ошибку, которую могут сделать духи Текумсе. Отто знал Шекспира и цитировал хвастовство Оуэна Глендаура: "Я духов вызывать могу из бездны"76 на свой манер: "И они придут, когда я позову их". И, конечно же, вот они!

Ланни много читал о взаимном соответствии в трудах Британского общества парапсихических исследований. Были случаи, когда одна часть предложения была предоставлена в Англии, а другая часть в Австралии. Эксперименты проводились в течение полувека известными учеными, писателями и священнослужителями, а записи об этом пылились на полках библиотеки. Ланни подумал, кто-нибудь когда-нибудь открывал эти книги? Уделял ли научный мир какое-либо внимание тому, что было так тщательно доказано? "Призраки!" – говорили скептики, и считали тупыми тех, кто даже пытался узнать о таких вещах. Ланни напомнил себе, что древние греки знали, что земля круглая и что она движется. Но ученый мир решил забыть об этом на тысячу лет и более и заточил Галилея в темнице и заставил его отказаться от ереси. Eppur 'si muove!

XII

Ланни написал Парсифалю, предложив ему загипнотизировать этих медиумов, чтобы увидеть, может ли вынужденный транс выйти на другой уровень сознания, чем добровольный транс. Также, могут ли они сочетаться. Парсифаль делал это, и теперь это стало регулярным представлением, которое друзья Бьюти добивались увидеть, но муж Бьюти позволял это только серьезным последователям оккультизма. Ланни входил в их число. И теперь он сидел в гостиной дома своей матери вместе со своим отчимом и двумя медиумами. Единственными другими гостями были Софи и ее муж, мистер Армитадж, который был инженером и был вдумчивым человеком, пользовавшийся возможностью выходить с женой в интересные места.

Очень интересно видеть, как Парсифаль Дингл применяет свое учение о всеобщей доброжелательности к технике гипноза. Он не делал сложных пассов, не пытался доминировать и производить глубокое впечатление. Он просто говорил своему пациенту, чтобы тот пристально смотрел ему в глаза, пока он тихо произносил слова о сне. Под этим успокаивающим влиянием обе женщины научились переходить в транс в течение нескольких секунд и снова выходить при спокойно произнесённой команде. Это было удобно, потому что он неоднократно повторял эксперимент и менял его по своему усмотрению. Они никогда не подвергались никаким нагрузкам и никогда не знали, что они говорили или делали в гипнотическом сне.

Пациентка сидела, глядя перед собой открытыми глазами, не двигаясь и не разговаривая, пока ей не говорили. Парсифаль предлагал ей поднять руку и говорил ей, что рука не будет чувствовать усталости. Так могло оставаться, по-видимому, неограниченное время. Но он не пытался достичь предела. Ланни подумал об Адольфе Гитлере, который, похвалялся тем, что может держать фашистский салют перед целой армией своих войск, проходящих мимо, и ни разу не опустив руку! Возможно, Ади гипнотизировал себя. Кто мог знать?

Парсифаль говорил: "Рука не будет ничего ощущать", брал иглу и прикасался ей к коже женщины, и она не чувствовала прикосновений. Он мог прогнать иглу через руку, и она не вздрогнула и не кровоточила. Он говорил Лорел, что ее разум будет разделен на две половины, и что ее правая рука напишет ответы на вопросы, которые шептались ей в правое ухо, а ее губы отвечали на вопросы, прошептанные в ее левое ухо. Она делала это со скоростью и без каких-либо признаков замешательства или усталости потом. Он давал ей задачи, что она будет делать, когда выйдет из транса. Не те трюки, которыми исполнители со сцены вызывают смех, а серьезные эксперименты, чтобы выяснить, насколько далеко гипноз может остановить ее нормальное сознание. Парсифаль сказала ей, что она не узнает Бьюти Бэдд, когда увидит ее. Затем он прекратил транс и спросил Лорел, где была Бьюти, и Лорел бродила по комнате, очень смутившись, глядя то одну женщину, то на другую и долго не могла решить, кто была ее хозяйка.

XIII

Но для Ланни самыми увлекательными экспериментами были с "уменьшением возраста", о которых он читал в одной из тех старых "отвергнутых" книгах доктора Таки, и которые Парсифаль повторил с большой осторожностью. Он заставил мадам спать и сказал ей, что ей пять лет, а затем дал ей карандаш и бумагу и попросил ее нарисовать человека. Эта старуха, толстая, дряблая и впадающая во второе детство, вернулась в своё первое. Она безукоризненно сыграла роль крошечного ребенка, застенчивого, нерешительного, но добросовестного и стремящегося угодить. Она схватила карандаш, как будто это палка, и приложила глаза к бумаге, как это делает ребенок. Два грубо нарисованных круга, маленький на вершине большого и четыре чёрточки из большого. Это был человек. Она не просто играла ребенка, но думала и чувствовала себя ребенком. Все, что было у нее в голове тогда восстановилось теперь, и все, что входило в ее сознание с того времени, было заблокировано. Ланни читал во многих книгах по психологии, что никакая память никогда не теряется. Но видеть, что этот принцип в действии был чем-то сверхъестественным, поразительным, как кататься на машине времени Г. Г. Уэллса.

Этот крестьянский ребенок знал только свой родной язык. И Парсифаль вышел и нашел польского беженца, зарабатывающего себе на жизнь в качестве официанта в кафе, и привел его в дом для перевода. Ребенок боялся своего отца, который напивался и бил ее. Также она боялась снежных метелей, однажды потерявшись в ней. Когда Парсифаль сказал, что ей исполнилось двенадцать лет, она могла нарисовать человека намного лучше, и она была счастливее, потому что у нее был ее теленок, драгоценное домашнее животное по имени Куба, о котором она рассказывала Ланни много лет назад. Парсифаль собирал массу записей и удивлял её в бодрствующем состоянии её прошлым, о котором она забыла.

А потом Лорел Крестон. Любопытный контраст между крестьянской жизнью в австрийской части Польши под властью невежественных Габсбургов и жизнью дочери землевладельца на Восточном берегу гордого "Свободного штата" Мэриленд! В возрасте пяти лет Лорел учили, как держать карандаш, и сидеть очень прямо за столом и говорить с надлежащими манерами. У нее было три прекрасных куклы, также французская гувернантка. Но, как ни странно, ее жизнь была омрачена тем же самым проклятием алкоголя, которое мучило польского крестьянского ребенка. Ее отец был "пьющим человеком", и она видела его в состоянии, которое пугало ее, и видела свою мать в слезах. Она не узнавала никого в гостиной Бьенвеню, даже того доброго старого джентльмена, который задавал ей вопросы.

Когда две женщины были возвращены в детство, в то же время появились забавные сцены, поскольку они не только не узнавали друг друга, но и каждый считал непонятным, что другой должен претендовать на роль ребенка. Когда Парсифаль сказал им, что им исполнилось пятнадцать лет, мадам была кухонной работницей в городе Краков, а Лорел была в школе-интернате в районе Роланд-Парк в Балтиморе. Они были достаточно взрослые, чтобы знать дату, и мадам сказала, что это было 1890 год, а Лорел любезно и уверенно заявила, что это 1923 год, и что джентльмен из Вермонта по имени Кальвин Кулидж недавно стал президентом Соединенных Штатов. Обе женщины были пассивны и не обращались друг к другу, но отвечали только на вопросы Парсифаля.

Наверное, это дало ответ на вопрос, который Ланни задавал себе. Лорел Крестон исполнился тридцать один год. Он ничего не сказал об этом, когда она вышла из транса. Ведь это была ее тайна, если она хотела сохранить ее. Он счёл ее отважной, доверяя кому-либо копаться в своей прошлой жизни. Вслух он прокомментировал, что этот эксперимент пролил свет на технику фрейдистов, чье восхождение к процветанию он наблюдал всю жизнь. Он знал, что люди посвящают годы, записывая сны, читая их и слушая фантастические их интерпретации. Если бы у вас были деньги, то вы могли бы потратить много тысяч, и, возможно, это удержало бы вас от греха, но Ланни еще не знал человека, который этим был излечен от чего-либо. Здесь, благодаря этому простому методу гипноза, который "отвергли" врачи, можно получить свои ранние воспоминания и жить с ними и изучать их столько времени, сколько понравится.

Время, прошу, поверни свой бег вспять,

Верни меня в детство хоть на день опять^77.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Договор с преисподнею

78

I

Лазурный берег был почти таким же благоприятным местом, как и Париж для деятельности агента президента. Умиротворители кишели там, и Канны были своего рода промежуточным местом между Италией и Испанией. Двумя странами, которые называли себя нейтральными, и граждане которых поэтому могли свободно приезжать и уезжать, выполняя поручения противников. Светское общество гудело сплетнями о делах Серрано Суньера и Сеньора Хуана Марца, графа Чиано и генерала Бальбо, Чарльза Бедо и полдюжины английских лордов, которые приезжали и интриговали.

Какую роль сыграл Муссолини в этой войне? Он был одной третью "Оси", в которую приняли Японию. Друзья Ланни на Ривьере согласились с тем, что Дуче должен иметь свою долю трофеев, и можно было почти точно рассказать, как должна идти война по его мнению. Бедо сообщил, что немцы не хотят его. Италия гораздо более полезна как нейтральная страна. Великобритания и Франция неохотно вмешивались в ее торговлю, и она могла отправлять оружие в Германию и получать уголь взамен. Британия пыталась купить у нее оружие, но Муссолини хотел слишком высокую цену и продолжил возить немецкий уголь на итальянских судах. Англичане угрожали остановить этот трафик, и противоречия становились всё горячее. Дивизия французской армии стояла в Ментоне, готовая заблокировать дорогу вдоль Ривьеры, и войска охраняли все проходы через Приморские Альпы. Без шансов!

И Франко, что он собирался делать? Он был связан с Осью узами благодарности, а также долгами в марках и лирах, чтобы отдать которые ему могло потребоваться несколько жизней. Его корабли могли возить медь, железную руду и ртуть в Италию, и он может угрожать союзникам захватом Гибралтара. Посмеет ли он? Ланни использовал своих испанских друзей и собирал сплетни во время обедов с ними. Они считали, что фюрер скомпрометировал свое дело сделкой с Красной Россией, и поэтому Испания больше не была связана своей подписью под Антикоминтерновским пактом. Их страна, как и Италия, может быть более полезной как нейтральная. Они сообщили по секрету о базах подводных лодок в Бискайском заливе, об испанских судах, тайно снабжающих топливом немецкие подводные лодки в море, и о радиостанциях, созданных их немецкими друзьями в испанских и португальских гаванях.

Затем появились новости с Ближнего Востока, Балкан, Турции и арабских земель. Курьеры приходили на кораблях, а сообщения - по секретным радиосетям. Все это считалось совершенно секретным, но что-то просачивалось, и если посещать подходящие социальные мероприятия и поить подходящих людей, то можно получить удивительную информацию. Ланни продолжал писать отчеты, их стало так много, что они могли вызвать беспокойство, если отправлять их в американское посольство в Париже. Поэтому он адресовал их незаметному "Мистеру У.К. Буллитту, рю Габриель дом 2, Париж". Он никогда не отправлял письма из Жуана, а ездил в Канны и бросал их в неприметный почтовый ящик. Время от времени при важном сообщении он посещал более крупный город Ницца.

II

На вид жизнь сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт была беспечной. Все его друзья были рады, что он стал тем, кого они называли здравомыслящим, и получал удовольствие от своего богатства и положения своей семьи. Мировые события мало что изменили для экспатриантов Ривьеры. Они переехали сюда, чтобы уйти от забот. А дома бизнес процветал, и денег было много. Они тратили их на изысканные удовольствия и возмущались даже малейшими неудобствами. Ситцкриг был чем-то далеким. О нём читали в газетах и обсуждали за аперитивом.

Боевые действия проходили в виде диверсионных рейдов, в основном в темные ночи. Несколько poilus^79, получившие свои два с половиной цента в день, надев черные кожаные костюмы, хорошо смазанные, чтобы сделать их скользкими, и прокрадывались за свою линию Мажино, вооруженные ножами, заточенными до остроты бритвы. Они заставали врасплох вражеский форпост и резали горло нескольким Fridolin, так они называли бошей в этой войне. В тоже время где-то еще вдоль линии фронта несколько Fridolins делали то же самое с несколькими poilus. Всё это походило на войну с индейцами, которая велась в Америке на протяжении нескольких столетий, и о которой Европа знала из рассказов о Кожаном чулке и при посещении кинотеатров.

Война могла прийти на Ривьеру только из Италии. И зачем беспокоиться об этом? Итальянцы были уже здесь, некоторые в военной форме, а некоторые в спортивных костюмах. Они были очаровательными парнями, всегда рады помочь на ужине или на танцах. Разумеется, они требовали Ниццу по праву первородства и были готовы взять Канны и Мыс для большей безопасности. Но какая разница для живущих здесь американцев или даже для британцев и французов? Итальянцы были джентльменами и вели себя как таковые. Они сбросили бы красных, и поезда ходили бы по расписанию, чего они, конечно же, не делали в настоящее время. Итальянцы не уставали давать заверения своим друзьям. И каждый вечер можно слышать голос американского поэта Эзры Паунда, вещавшего по-английски на станции с Итальянской Ривьеры, высмеивающий идею управления любой страной невежественной толпой и восхвалявший фашизм и его "корпоративное государство", как форму будущего общества.

III

Эксперименты по парапсихологии продолжались, и у Ланни была возможность познакомиться с мыслями Лорел Крестон. Он обнаружил, что она восприимчива и увлечена. Он знал немногих интеллектуальных женщин в своей жизни, дамы его круга интересовались только одной областью знаний, которую можно было бы назвать прикладной психологией, хотя она больше подходила к менее претенциозному названию сплетен. Эта наука имела отношение к тому, что происходило в мыслях других дам и джентльменов, знакомым им, и это было необходимо для жизни стадных существ, чтобы знать, куда полетит стая, или побежит стадо.

Лорел интересовало все, что она могла узнать о мире, в котором она жила, и теперь она узнала о своем собственном инструменте познания. Каков был ее ум, и сколько умов у нее было? Какими были эти трансы, в которые она так легко попадала, и где было ее сознание в то время? Ей хотелось бы, чтобы у нее было два ума, один, чтобы сидеть и наблюдать, пока другой находится в трансе. Как бы то ни было, она задавала вопросы и изучала заметки Парсифаля и выделяла тот или иной вопрос и предлагала новые эксперименты, чтобы решить некоторую неопределенность.

Кроме того, она начала копаться в библиотеке, которую Ланни накопил на эту тему. Это была небольшая библиотека, но некоторые из книг не были совсем небольшими. Она прочитала объёмную книгу Майерса и два тома Герни и двухтомник Джанет Психологическое исцеление, что-то вроде тысячи двухсот страниц. Лорел изучала их одну за другой и повторяла некоторые из экспериментов. Она читала Ости и Гелета и Уильяма МакДугалла, и ее удивление росло, как научный мир мог оставаться таким равнодушным к вселенной, скрытой в подсознании человека. Она хотела писать по этому поводу. И Ланни сказал: "Пишите, но популярным журналам это не будет интересно, а если это будет книга, то она не будет продаваться. Исследования парапсихологии это блажь богатых".

На что Лорел заявила: "Я могу зарабатывать на жизнь, сочиняя беллетристку, и она никогда не занимала все мое время".

Она брала блокнот и карандаш, полотняное кресло и подушку и находила себе солнечное место на территории поместья. Тогда никто не видел ее до обеда. Она никогда не рассказывала, что пишет. Ланни догадался, что это были антинацистские рассказы, которые она опубликует под псевдонимом после того, как покинет это место. Она уклонялась от публичных мероприятий, и те немногие, кто встречал ее, думали о ней как о еще одном из тех странных людей, которые с самого начала были в Бьенвеню. Художники, поэты, музыканты, танцоры, религиозные целители, медиумы, даже призраки. Ланни понимал, что новый медиум выполняет договор, который они заключили с ней в Швейцарии, и был впечатлен строгостью, с какой она это делала.

IV

Лорел Крестон не могла сомневаться, чем занимается Ланни. Он не говорил. Но когда он отправлялся обедать с Хуаном Марцем или ужинал в доме Калифорни герцога и герцогини Виндзорских, Бьюти спрашивала, кого он встретил, и что они говорили. Лорел никогда не задавала вопросов, даже когда она и Ланни были одни. Это бывало редко, потому что она избегала этого, а на экспериментах всегда присутствовал Парсифаль. Леди из Балтимора была отнюдь не дилетантом в прикладной психологии и понимала, что хозяйка этого дома следит за всем, что там происходит.

Мать не раз спрашивала: "Ланни, ты влюбился в Лорел?" И он ответил: "Нет, дорогая старушка, ничуточки. Меня интересует ее работа". Затем настало время, когда Бьюти удивила его другим замечанием: "Ланни, я это обдумала, и мне кажется, что Лорел такая женщина, на которой ты должен жениться. Она интересуется всем, чем и ты. И я полагаю, ты никогда ни с кем не будешь довольным, кроме как с синим чулком".

Он дал свой обычный огорчительный ответ: "Я не собираюсь жениться, дорогая, я очень хорошо обхожусь сейчас, и, насколько я понимаю, Лорел тоже".

"Мужчина никогда не может заглянуть глубоко в сердце женщины", – ответила мать. – "Ни одна женщина не останется старой девой, если захочет".

Нужно было бы знать хозяйку Бьенвеню, чтобы понять, какую снисходительность она проявляет со своей стороны. Первый раз в жизни Ланни его мать рекомендовала девушку или женщину, которая не была, по крайней мере, умеренно богатой. Это был триумф идей Парсифаля Дингла над идеями beau monde, grand monde, monde d’élite. Ланни был удивлен, но также тронут и несколько обеспокоен, потому что он был менее откровенен, когда сказал, что не влюблен в Лорел Крестон. Он ругал себя за то, что он снова запутался в этом инфернальном половом вопросе. Он считал абсурдным быть влюбленным в двух женщин, и теперь, по-видимому, он был влюблен сразу в трёх! Лорел, признался он, оказалась прекрасной женщиной. Но такой же была Лизбет, и ещё была Присцилла Хойл, к его большому удивлению. Как счастлив был бы я с любою, Будь порознь они, а не вместе!80

V

Есть старая поговорка, что соседство - главная часть любви. И сейчас Лорел жила по соседству! Одинокий вдовец ежедневно сталкивался не только с ее прелестями, но и с ее мыслями, и с еще более важным, ее характером. Она была честна, она была откровенной, она была заинтересована в поиске истины. Она, конечно же, была женщиной, которую Труди выбрала бы для него. И Труди-призрак все еще влиял на жизнь Ланни. Труди-призрак был его совестью и смотрел на его выбор. Он говорил: "Дело на первом месте. Дело - это все. Дело - будущее всего человечества, даже после того, как мы с тобой уйдём, и наши имена будут забыты".

Ежедневно у него были одни и те же мысли: "Что бы я делал, если бы попросил ее выйти за меня замуж, и она согласилась? Где я буду ее прятать, и как мы будем жить?" Это была старая проблема, на которую не было ответа. Держать ее в Бьенвеню, как этого хотела Бьюти? Как спиритуалистический медиум, она была чудачеством, на которое светский мир не обращал внимания, и которое вызывало улыбку. Она была одной из прихотей Парсифаля Дингла, и Ланни тут был не причём. Но, будучи женой Ланни, она стала бы будущей хозяйкой усадьбы и важной персоной. Все захотели бы встретиться с ней, и сплетни о ней распространились по всему светскому миру. Разве нацистские агенты упустили бы человека, который был гостем фюрера так много раз, что дало ему пропуск в нацистские круги на Ривьере, в Берлине, Париже, Лондоне, Нью-Йорке? Несомненно, они проверили бы его историю в Германии, и сколько это займёт времени, прежде чем кто-нибудь начнет задавать вопросы о таинственном медиуме, которая была в Бергхофе, а затем исчезла с лица земли?

Нет, было очевидно, что если бы Ланни хотел иметь Лорел женой, ему пришлось бы прятать ее. Но где? Конечно, не в том месте, которое посещали люди, у которых он собирал информацию. Ей придется оставаться в незаметной квартире и никогда не появляться на публике, как его жена. Труди это делала, но согласилась бы Лорел делать это? А как насчет ее антинацистских рассказов, журналов и чеков из-за границы? Подпольная жизнь была возможна в мирное время, но теперь война умножила эти трудности. Ланни мог вообразить сотню промахов, которые могли бы быть сделаны, но одного было бы достаточно, чтобы погубить его работу.

Лорел говорила о возвращении в Нью-Йорк после завершения работы медиумом. И это настроило Ланни на другой лад. Он мог бы взять автомобиль, и они могли бы провести восхитительный медовый месяц в южных штатах. Но тогда где они будут жить? Снять квартиру в какой-либо немодной части Нью-Йорка, а Лорел арендует почтовый ящик под своим настоящим именем? Но как долго это будет продолжаться до того, как ее литературные друзья станут любопытствовать о женщине-писателе, которая никогда не приглашает никого туда, где она живёт? Будет ли она любить его, никого не видя, даже когда он был бы в Европе месяцами подряд? А если она заболеет или попадёт в несчастный случай.

Или предположим, что ее писания станут настолько успешными, что гестапо прикажет своим агентам в Нью-Йорке отследить ее и выяснить ее окружение, и где она получила поразительно правильную информацию? Гестапо может получить любые данные, которые действительно захочет получить. И Ланни никогда не должен даже на мгновение забывать, что Лорел Крестон была у них в розыскном списке в Берлине. На сегодняшний день у них были все ее опубликованные работы, в том числе много неопубликованных рукописей. И у них было много людей, которые знали английский язык, а также обладали литературными достоинствами и могли сравнивать сочинения Лорел Крестон с книгами Мэри Морроу и любого другого автора, под псевдонимом которого она могла бы работать.

Например, Форрест Квадратт! Дайте ему полдюжины коротких рассказов, и он очень скоро мог бы сказать, что они написаны одним и тем же автором. Сколько времени потребуется обаятельной личности с неограниченными средствами пригласить секретаршу издателя на ужин или внедрить сотрудника в какой-нибудь журнал? Как только они заметят Лорел и ее почтовый ящик, сколько времени необходимо, чтобы прослушать ее телефон и установить диктофон в ее квартире. А потом получить имя и запись разговора кавалера, который навещает её время от времени, или встречает ее на уличных углах и отвозит ее в какую-нибудь придорожную гостиницу в Джерси?

VI

Проходили недели, множились парапсихические чудеса, так же как и отчеты агента президента 103. От итальянцев он узнал об ожесточенной вражде между Риббентропом и Чиано, что не обещало ничего хорошего для Оси. Зять Муссолини обвинил продавца шампанского в том, что тот нарушил обещание дать ему три года для подготовки Италии к войне, а теперь захватывал все, что находилось в поле его зрения. Италия мечтала о Ницце, Корсике и Тунисе, но была еще не достаточно сильной, чтобы их захватить, и теперь боялась, что фюрер сам захочет захватить Тунис. Италия обманет его, на чём согласились все итальянцы. В тот момент, когда Франция показала признаки неуверенности, Дуче вмешается, ведь он был ближе.

Что касается Испании, она почти наверняка вмешалась бы, если бы это сделала Италия, и захватит Танжер. Что касается Гибралтара, то было понятно, что Италия собирается бомбить его для себя, а взамен будет иметь подводные базы на испанском побережье. Таким образом, возможности британского средиземноморского флота будут сокращены, а затем Муссолини сможет поставлять военное снаряжение, а испанская армия может вторгнуться на Скалу с суши. Салоны умиротворителей на Ривьере жужжали разговорами об этих действиях. Понимая, что они не могут добраться домой без посторонней помощи, многие французы пришли к мнению Дени де Брюина, что подавить волю их политических врагов можно военным поражением.

Россия вступила в войну с Финляндией, заявив, что эта маленькая страна находится в руках фашистов, и ее укрепляют и готовят в качестве базы для нападения на Россию. Сначала Красная армия действовала очень плохо, и весь светский мир радовался и горячо симпатизировал маленькой стране, борющейся за свою свободу. В скандинавских странах, в Великобритании и Франции, даже в далекой Америке, возник критический спрос на помощь финнам. Правые увидели в этом благоприятный шанс для достижения своей цели начать войну с Советским Союзом. Три года назад стоявший крик о самолетах для республиканской Испании приводил их в бешенство, но теперь они сами стали кричать о самолетах для Финляндии, хотя самой Франции их было недостаточно, чтобы защитить себя от врага, стоявшего у ее ворот.

Ланни Бэдд постоянно садился на Голубой экспресс, ночной поезд в Париж, и навещал своих правых друзей. Там он наблюдал небольшую гражданскую войну между Даладье и его дамой, с одной стороны, и Рейно и его леди, с другой. Жанна де Круссоль изнуряла своего премьера рассказами о происках Элен де Портес и требованиями, чтобы ее обожаемый Эдуард избавился от какого-то члена кабинета, который был на стороне Рейно, или какого-то генерала, который осмелился обедать с министром юстиции. Даладье в военной чрезвычайной ситуации получил диктаторские полномочия. Но, как диктатор он был не очень хорош, потому что его либеральная совесть мучила его. Ему было трудно принимать решения, и он редко делал это, пока не становилось слишком поздно.

Так обстояло дело с Финляндией. "Дала" думал, что что-то нужно сделать, но он не мог быть тем, кто бы это сделал. Если отправлять войска, то им пришлось бы пройти через Норвегию и Швецию, а Германия, вероятно, нападет на эти страны, и это будет означать настоящие и ужасные бои. Премьер произносил речи, в которых он обещал избегать пролития французской крови в безрассудных авантюрах. И в этом он поддерживал старого генерала Гамелена, который хотел оставаться за своими укреплениями.

Они стремились создать войска из добровольцев, как британских, так и французских, снабдить их оружием из обеих стран и отправить их через Швецию при немецком попустительстве. Предполагалось, что это самый секретный секрет в мире, и цензоры не позволят опубликовать ни слова. Но об этом знали знатные друзья Ланни, а некоторые из них поставляли самолеты и танки. Он смог направить своему боссу перечень поставок и рассказ о том, что произошло на заседании Верховного совета 7 февраля, в котором проблема Финляндии была предметом обсуждения и на котором, что характерно, они решили отложить свои решения.

"Слишком мало и слишком поздно" – была формула. Русские урегулировали этот вопрос, подняв новые войска и начав решительное наступление на Линию Маннергейма, названную в честь финского барона, который там командовал. Он заслужил поклонение правых по всей Европе своей расправой над финскими красными после Первой мировой войны. У него было немецкое имя и немецкая подготовка, и именно на нем была сосредоточена советская ненависть. Теперь новости приходили все хуже и хуже, с точки зрения воинствующих пацифистов, которые были друзьями и информантами Ланни Бэдда. В начале марта, когда англичане и французы приняли решение действовать, и собрали пятьдесят тысяч солдат от каждой страны, прошёл слух, что финны в Москве запросили мира.

VII

Ланни вернулся в Бьенвеню и сосредоточил все свои силы исследовании подсознания Лорел Крестон, а также мадам, Парсифаля Дингла и своёго собственного, когда они, кажется, работали вместе. Во всяком случае, Лорел в трансе могла рассказать любому из них о том, что они делали или говорили. Мадам в своём трансе могла делать то же самое. Почему одна женщина могла обнаружить это с помощью покойного международного еврейского банкира, а другая - вождя индейцев, была одной из тайн этой неизмеримо таинственной вселенной.

Отто Кан рассмеялся при вопросах об этом. Он был слишком утончен, чтобы раздражаться, как Текумсе, на предположение "этой старой телепатии". Он сказал, что, конечно, он понимает, что любому трудно поверить в духов. Он сам испытывал именно такое отношение. Но он был здесь, и он знал, что он здесь, и это смущало его, чтобы так говорить. Почему он здесь? Ну, это был трудный вопрос. Он поставил встречный вопрос: почему он был на земле? И как он узнал то, о чём он рассказывал? Ну, как мог любой дух объяснить своё бестелесное существование? Вещи сами приходили ему в голову, как и на земле, например, стать покровителем искусства или заинтересоваться красивой дивой в "Метрополитен-опера".

Когда после транса эти высказывания были сообщены Лорел Крестон, она сказала, что это очень похоже на беседы этого общительного крупного финансиста, которые она помнила в доме своего дяди в Балтиморе. Может быть, в ее подсознании появился другой рассказчик, состоящий из Отто Кана, Ланни Бэдда, Парсифаля Дингла и круга их друзей? Конечно, это была одна из самых увлекательных проблем в мире! "Мисс Бошам" доктора Мортона Принса вмещала в себе пять отдельных личностей, но если их могло быть пять, почему бы не пять миллионов, или, если на то пошло, всех людей, которые теперь жили на земле или когда-либо жили там? Когда они задали этот вопрос Отто Кана, он ответил: "Ну, почему бы и нет?"

Эти увлекательные расспрашивания продолжались. Тем временем солнце продолжало свой древний путь, вставая каждое утро примерно на минуту раньше. Весна возвращалась на Ривьеру. Фиговые деревья выбрасывали свои почки, стебли напоминали длинные серые свечи с ярко-зеленым пламенем на концах. Тюльпаны и нарциссы усыпали своими цветами двор, а белые цветы жасмина наполняли его своими нежным запахом. Птицы строили гнезда в лозах, а пчелы наполняли воздух жужжанием. Маленькая человеческая пчела жужжала, маленькая человеческая птица пела и в этом дворе. И Ланни снова восхищался, увидев, как обновляется жизнь, настолько полная восхитительного рвения и веры в своём начале, и так часто печальна в своём конце.

Тепло распространилось на север, а почки и цветы пошли по всей Европе. Это принесло радость детям, но взрослым только страх, поскольку они знали, что означает удлинение дней и высыхание земли в военное время. В далеком Вашингтоне сенатор Борах назвал это "странной войной". Возможно, он пытался защитить себя, торжественно заверив страну прошлым летом, что он узнал из надежных источников, что в этом году в Европе войны не будет. Фраза "странная война" пошла гулять по всему миру. Это название нравилось людям, ожидавших сенсаций, и которые не могли наслаждаться завтраком без убийства десятков тысяч своих собратьев. Ланни слышал, как американцы на Ривьере использовали это название, и он хотел кричать: "Идиоты! "

Он знал, что в течение семи лет Адольф Гитлер и его умелые исполнители готовились к тому, что они собираются делать этой весной, летом и осенью. Вся промышленная мощь одной из трех или четырех величайших стран на земле была обращена в производство смертоносного оружия. "Пушки перед маслом", - сказал Геринг. И будьте уверены, что он добьётся этого со всей силой своей воли. Теперь, в конце восьмой зимы, армии выстроились на границах, люди тренировались как спортсмены перед гонкой, планы были дописаны до последней буквы. Самолеты находились в подземных ангарах. Танки были спрятаны в лесах или на полях, замаскированные под стога сена или сараи. Снаряды были сложены рядами, как деревенские улицы. Из заводов выходили реки новых самолетов, новых танков, новых снарядов, все, что можно было использовать на войне и совсем немного где-то ещё. Всё было готово, чтобы привести в действие восемьдесят миллионов нацистских роботов, а также рабов, которых они уже захватили, и миллионы, для которых у них были уже построены загоны.

VIII

Таково было обещание весны 1940 года на старом континенте Европы. Вопрос заключался только в том, где Гитлер нанесёт удар, и в какой день? И задача Ланни Бэдда найти ответы на эти вопросы. Он встречался со многими людьми, которые стремились рассказать ему об этом. Но это походило на диагнозы многих врачей или гороскопы многих астрологов. Они не сходились. Место, где это можно было узнать, находилось в Берхтесгадене, и Ланни подумал о поездке туда через Швейцарию, но он продолжал колебаться, потому что он не мог предложить снова привезти мисс Эльвириту Джонс. Он полагал, что было бы благоразумно, дать памяти об этой даме потускнеть. Но тем временем приближался решительный час. Ланни рассмотрел возможность посетить Швейцарию, а оттуда написать Гессу предложение пригласить госпожу Зыжински на второй визит. Конечно, поляков в настоящее время в Германии не жалуют, и они, вероятно, будут её обыскивать, чтобы убедиться в отсутствии кинжала или капсулы с ядом. Но их любопытство могло бы превзойти их отвращение. А если бы она смогла произвести дух Пауля Эрнеста Людвига фон Бенекендорфа и фон Гинденбурга, как она это сделала во время своего прежнего визита, они предоставили бы ей статус почетного арийца.

Это было бы рискованным предприятием, потому что он не знал, выкопало ли гестапо уже всю правду о разыскиваемой Лорел Крестон. Несмотря на это, он решил сделать это. Но судьба сжалилась и представила ему другое решение его проблемы. По почте пришёл один из тех незаметных конвертов, которые в последние годы вносили неожиданные изменения в планы Ланни Бэдда. На этот раз на конверте была швейцарская марка, а также печать и номер французского цензора. Он содержал надпись на английском языке и очень формально адресован Мсьё Ланнигу Прескотту Бэдду, знатоку искусств, Бьенвеню, Жуан-ле-Пен, Приморские Альпы, Франция. Почетный титул, конечно, специально для цензора.

Бьюти была в комнате, когда Хосе принес эту почту. В то время как мать смотрела на свою собственную, в основном, счета, увы! Ланни сунул письмо в карман и сделал вид, что был поглощен передовицей London Times. Через некоторое время он встал, пошел в свою комнату и закрыл дверь, где он открыл письмо и прочитал:

"Дорогой сэр. Я веду поиск картин, которые могут представить интерес для американских коллекционеров, согласно вашему недавнему предложению. Должен сообщить вам, что я нашёл работу Вернера здесь, в Женеве, которая мне кажется ценной, и которую вы, возможно, захотите осмотреть при следующем посещении. Моя работа не оставляет мне много свободного времени, но мне так повезло, что образовалось свободное время во вторник и пятницу после обеда. Я использую его для работы в превосходной публичной библиотеке этого города, надеясь увеличить мои знания о изобразительном искусстве, чтобы я мог быть полезным такому выдающемуся авторитету, как вы. Не будучи уверенным, где вы сейчас, я отправляю вам копии этого письма на адрес вашей дочери в Англии, а также на адрес вашего отца в Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, Коннектикут.

С уважением, Брюн".

Ланни несколько раз перечитал это письмо и изучил каждую фразу, зная, что Бернхардт Монк делал то же самое. Конечно, комплименты были для цензора, также упоминание о Бэдд-Эрлинг. Значимым словом в письме было имя художника. Антон фон Вернер рисовал военные сцены времён кайзера и, кстати, был фаворитом жирного фельдмаршала. Без сомнения, сведения о художнике Монк почерпнул в прекрасной публичной библиотеке Женевы. То, что он хотел рассказать Ланни Бэдду, было то, что у него были важные новости о планах немецкой армии, и что Ланни мог найти его в этой библиотеке во вторник или в пятницу днем. Кстати, он убрал одну букву из своего имени, что сделало его имя французским, а не немецким. Это также для цензора, важного человека в жизни секретных агентов.

IX

Ланни не стал терять времени в нерешительности. День был понедельник, и это было время "самых свежих новостей". Но то, что было сегодня свежим, могло протухнуть завтра. Он сказал своей матери: "Я получил письмо от человека из Женевы, который думает, что у него есть хорошая картина, поэтому я еду ночным поездом". У Бьюти могли быть подозрения, но озвучить их не сулило ей ничего хорошего.

Когда Ланни рассказал Лорел Крестон о своем плане, она сказала: "Если вы уедете на какое-то время, то не застанете меня здесь, когда вернетесь. У меня есть дела, и я должна быть в Нью-Йорке".

Ланни ответил: "Мне будет не хватать вас, но если уезжать, то будет лучше не задерживаться".

Американский государственный департамент призывал всех американцев вернуться домой и зафрахтовал несколько лайнеров для их перевозки. На бортах кораблей был нанесен американский флаг, и была надежда, что подводные лодки отнесутся к нему с вежливостью. Через несколько дней один из них убывает из Марселя, а старый друг Ланни Джерри Пендлтон попытается устроить Лорел на нём. Это не будет элегантным путешествием, но их встретит та же самая нью-йоркская гавань и та же Статуя Свободы. Американцы оценили эту гавань и эту статую в эти дни бедствий.

Так пара прощалась с другом. "Вы многому научили меня", – сказала женщина, – "и я никогда не перестану быть благодарной вам. Надеюсь, мы всегда будем друзьями".

"Конечно, да", – был ответ. – "Могу ли я писать вам?"

– Надеюсь, вы это сделаете. Я не знаю, каким будет мой адрес, но я напишу вам в Бьенвеню. Кроме того, вы всегда можете связаться со мной через Bluebook. Они приняли мой другой рассказ. Она не сказала ему, о чём он. Но она сказала: "Я хочу, чтобы вы знали, что мои глаза не были закрыты, пока я была здесь. Я думаю, что знаю, что вы делаете, и я почитаю вас за это. Будьте уверены, что я никогда даже не намекну об этом ни одной живой душе. Позаботьтесь о себе и удачи вам".

"Спасибо", – сказал агент президента – "Я тоже много думал о вас, и благодарен за то, что вы сделали, и за то, что вы только что сказали". Все было очень формально и правильно, но за этим было глубокое чувство, и Ланни мог представить, что в ее глазах могут быть слезы после того, как она войдёт в свою комнату. Но самое обидное было то, он не мог знать, не вызвано ли её отношение к нему интересом к этому вопросу. И это было бы похоже на попытку выяснить, заряжен ли револьвер, глядящий в твое сердце.

X

Ланни посетил швейцарское консульство и получил визу в свой паспорт. В качестве цели посещения было указано приобретение картин. Он сложил свои вещи в пару сумок, в том числе переписку, связанную со своей профессией. Это на тот случай, если кто-нибудь будет обыскивать сумки в его гостиничном номере. Он взял несколько тысяч долларов из своего банка в Каннах. Он мог это делать, не вызывая вопросов, потому что делал так на протяжении многих лет. Он принёс банкноты в бюро путешествий своего бывшего наставника, который занимался обменом денег со всей Европы. Ланни сказал: "Я хочу все швейцарские франки, что ты можешь достать. Но не упоминай меня, потому что я не хочу, чтобы все знали, что у меня находится в карманах пиджака". Джерри ухмыльнулся, вспомнив, как в прежние времена Бьюти Бэдд настояла на том, чтобы он сопровождал Ланни с пистолетом, охраняя пару миллионов франков.

Поезд быстро шёл по долинам французских Альп, а на следующее утро пассажир вышел на вокзале Корнавен старого города, на который он приезжал, и с которого уезжал с момента окончания Первой мировой войны. Он здесь покупал картины. И после того, как он поселился в отеле Бо-Риваж, он решил продемонстрировать род своих занятий, посетив арт-дилеров. Он хотел удовлетворить агентов разных стран, которые здесь кишели. Поскольку это было не просто место Лиги Наций, но и своего рода биржа для шпионов всей Европы. Правительство твердо решило сохранить нейтралитет страны и всячески старалось это делать. Но, конечно, было много людей, которые искали шанс заработать деньги, а некоторые из них хотели получать их с обеих сторон.

После обеда Ланни отправился на очередную прогулку, на этот раз в публичную библиотеку, которая находилась в здании университета. Он шел как турист, разглядывая просторный Променад Бастионов и парк, который он делит пополам. Когда он поднялся по ступенькам здания, самого крупного в этом почтенном городе, его настроение было настроением укротителя, входящего в клетку, полную диких зверей. У него не было даже преимущества укротителя, знавшего своих зверей. Тут нельзя было отличить льва от тигра, гиены или шакала, или любого из них от респектабельного часовщика или ростовщика. Здесь были и настоящие студенты, многие из которых были беженцами. Поскольку это была родина свободы, это было убежище все четыре столетия разнообразных притеснений. Вольтер нашёл свой дом в близлежащей деревне, откуда он отправил книги, которые свергли ancien régime. Здесь родился Руссо, и Ленин занимался в этой библиотеке. Несомненно, среди современных студентов, мужчин и женщин, были люди, которые скрывали свою могучую молодость и готовились изменить будущее мира. Ланни не стал осматривать древние издания Библии, или рукописи Джона Кальвина, или книги, принадлежавшие Боннивару. Он прошёлся по читальному залу, делая вид, что ищет книгу о швейцарских живописцах. Найдя её, он сел и стал читать, только время от времени бросая быстрый взгляд на зал. Он искал знакомую коротко остриженную немецкую голову с прямым и крепким загривком, седевшей на туловище, которое не могло быть у студента, а только у матроса и воина. Без сомнения, Монк уселся бы там, где он тоже мог бы следить. Он знал бы, что искал, и, вполне возможно, он знал бы некоторых львов и шакалов. Подпольщик вошел через главный вход и сделал то, что сделал Ланни, выбрал книгу и уселся, просматривая её. Они быстро обменялись взглядами. И через некоторое время Монк встал и вышел. Ланни подождал короткий промежуток времени. Когда он вышел, его друг стоял на ступенях, глядя в парк. Ланни даже не взглянул на него и прошёл мимо. Он знал, что друг последует за ним, и он шёл, поворачивая через несколько углов, чтобы его друг мог убедиться, что за ними нет слежки. Их встречи в Германии всегда были под покровом темноты. Ланни знал, что должна быть какая-то особая причина, по которой Монк назначил встречу на день. Возможно, он работал по вечерам, или, возможно, библиотека вечером была закрыта. Что бы ни происходило с подпольщиком, у него на то была причина, и Ланни должен был это учитывать.

Они были на одной из глухих улиц, и он остановился, чтобы посмотреть содержимое витрины. Вскоре его товарищ стал рядом с ним и шепнул: "Вы можете встретиться со мной сегодня? " Когда Ланни ответил утвердительно, Монк сказал: "Я буду перед памятником Реформации ровно в десять часов". Ланни ответил: "О.К.", а другой прошел дальше.

Ланни понимал, что эти сложные меры предосторожности означают реальную опасность. Бывший организатор социал-демократической партии, бывший капитан Интернациональной бригады в Испании, может быть известен нацистским агентам здесь, и понимал, как рискует Ланни, встречаясь с ним даже на мгновение. Ланни жаждал, что пронесёт, и только надеялся, что Монк не попросит его вывезти какие-либо документы в военное время. И не скажет ему, что Der Dicke узнал, кто украл его нагнетатель! Или, что Гесс узнал, кого именно Ланни привозил в Бергхоф!

XI

Приезжий сел в такси и был доставлен на правый берег города, а затем в парк Ариана, местонахождение великолепного сооружения с квадратными серыми колоннами Дворца Лиги Наций. Здесь в личном кабинете почти как у президента стального картеля сидел его старый друг Сидней Армстронг, прекрасный парень, искренняя душа и прототип всех бюрократов. Он был рад видеть своего соотечественника и имел уйму времени для разговора с ним. На самом деле у него было так много времени, что он был смущен и опечален этим. Никто больше не приходил к нему, никто не спрашивал его совета. Мир собирался жить сам по себе по своим жестоким и разрушительным правилам. Ланни Бэдд был, как можно было бы сказать, одним из акушеров этой великой организации или, во всяком случае, ассистентом, медсестрой, которая прибегала с горячей водой, ванночкой и стерилизованным полотенцам. Он наблюдал за её ростом с точки зрения члена семьи, человека, которого брали в детскую и делились с ним секретами. И так было в течение двадцати одного года. Из них он пропустил только несколько, не обедая в доме Сиднея и не слушая неизвестные для широкого круга лиц подробности о том, как трудно было сдерживать злые страсти человечества. А теперь не прибыл ли он на похороны этой яркой мечты президента Принстонского университета, который буквально отдал свою жизнь за неё?

На самом деле это было так. В этом отчаянном кризисе с декабря не было ни одного заседания Ассамблеи, ни Совета. Затем они предприняли действительно одно решительное действие, исключив Советский Союз за его агрессию против Финляндии. Китайский делегат воскликнул: "У нас такого не было!", имея в виду восемь или девять лет, в течение которых Лига отказывалась принять те же меры против японских захватчиков Маньчжурии. Это выглядело явно неудачно, потому что казалось, что линия Лиги стала антисоветской, что Сидней отрицал.

Во всяком случае, было очевидно, что конец близок. Драгоценные архивы были собраны и отправлены во Францию, большую страну, которая в состоянии защитить себя. Персонал был сокращен до восьмидесяти девяти человек, и все они были перемещены в одно крыло, где они демонстрировали трогательные усилия, имитируя свою прежнюю деятельность. Семьсот периодических изданий приходили со всего мира, и все они были прочитаны и проиндексированы. Великолепную библиотеку из трехсот тысяч томов пришлось оставить там, где она была, из-за ее огромного веса. Но каждое окно в трехстороннем дворце должно было быть покрыто затемняющей бумагой по правилам города Женевы.

Наихудшей проблемой была нехватка денег. Какая страна будет платить свою квоту храму мира в разгар войны? Персоналу был предоставлен выбор, уйти в отставку через месяц или остаться на месте, ожидая отставки с предупреждением за один день. Сидней остался, потому что, куда еще он мог пойти, и что еще он мог делать? Ему было сорок восемь, и он потратил ровно половину своей жизни на эту работу или на её подготовку. Он был одним из экспертов президента Вильсона, выбранным в 1916 году для подготовки планов этого великого начинания. Теперь, после того, как он руководил большим штатом клерков и секретарей и имел полномочия отдавать приказы дипломатам и государственным деятелям и генералам всего мира, он размышлял о перспективах обучать класс в каком-нибудь захудалом колледже у себя на родине.

XII

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был доставлен на ужин, чтобы встретить очаровательную даму, которую у него был шанс завоевать. Но только в те дни он был влюблен в Мари де Брюин. Там было двое детей, которые старательно демонстрировали семейную печаль, но у них это плохо получалось, потому что смерть Лиги означала их возвращение в Америку, сказочную страну, которую они знали только из кино и иллюстрированных газет. А тут Ланни добавил им любознательности, рассказывая о миллионерах, которые подписывали чеки на одну или две сотни тысяч долларов, чтобы заплатить за старые картины, а также о величественном заводе, сияющем огнями всю ночь, из которого каждые два или три часа выходил смертоносный истребитель.

После скромной еды – "Мы учимся экономить", – сказал отец, они сидели и говорили о перспективах мира. Ланни не мог высказать свои реальные мысли и не хотел ничего выдумывать, поэтому он слушал, что идеально подходило для его друга. Живя в этой крошечной стране, зажатой горами и окруженной воюющими сторонами или потенциальными воюющими сторонами, Сидней Армстронг встречал всяких людей и слышал противоречивые мнения. Он пытался сохранить то, что он назвал "разумной и сбалансированной точкой зрения", которая заключалась в том, что эта война зашла в тупик и должна привести к перемириям и возвратить Лиге роль арбитра. Очевидно, что французы не будут сражаться, пока их не вынудят. Англичане не могут. Как мог кит сражаться со слоном? А что касается немцев, то, что им удастся добиться силой? У них было всё, что они хотели, и все, что им нужно было сделать, это укрепить свои завоевания и проводить свою линию.

Я – оракул. Когда вещаю, все должны притихнуть^81. Ланни не сказал, что недавно был в Германии, и был совершенно уверен, что у Гитлера и Геринга и Риббентропа были другие взгляды. Он ограничился рассказом о встречах с британскими и французскими государственными деятелями и с различными личностями на Ривьере, у которых были те же идеи, что у чиновника Лиги. Сидней рассказал о немцах и австрийцах, которые были здесь и что они говорили. Ланни запомнил имена, поскольку понял, что в эти дни мало кто сюда приедет, кроме нацистских агентов и привилегированных бизнесменов.

"Полагаю, у немецкого подполья есть свои агенты здесь?" – небрежно заметил он.

Его друг ответил: "Немецкое подполье - это миф. Все, что от него осталось было уничтожено Гиммлером".

– Но разве у вас нет беженцев?

– Да, но они довольно неактивны, полиция внимательно за ними наблюдает. Трудно себе представить, насколько швейцарцы хотят сохранить нейтралитет в этой войне, и, естественно, они больше всего боятся недовольства немцев.

Хозяин включил радио. Привычка, от которой в эти времена трудно избавиться, поскольку, пока пьёшь кофе или ликер, весь британский флот мог быть потоплен, или Париж или Берлин могли разбомбить до основания. То, что услышала семья, было выступлением Уинстона Черчилля, обращавшегося к различным нейтральным государствам и указывавшего им, что они вынужденные помогать власти, победа которой будет означать их собственное порабощение. Это казалось ответом на мысль Сиднея о том, что в Европе может быть мир для всех при нацистах. Первый лорд Адмиралтейства был бойцом, и было трудно представить, что он остался бы в любом правительстве, которое согласилось на перемирие или даже на патовую ситуацию с мерзкими Назистами. Его первое лордство произносила "ц" по-английски, как "з". И это, казалось, подчеркивало его презрение, как будто он не давал им даже права выбирать свои собственные название.

В этот день эти мерзавцы потопили два норвежских торговых судна и не предприняли никаких мер, чтобы помочь беспомощным морякам. Уже сотня скандинавских судов была потоплена вопреки цивилизованной практике. Однако нацисты потребовали от этих малых государств наиболее жесткое соблюдение "нейтралитета" в их собственном понимании. Их военная промышленность зависела от высококачественной железной руды, которая поступала из северной Швеции, и подвозилась по железной дороге в норвежский порт Нарвик, а оттуда шла на юг вдоль побережья, держась в пределах трехмильного зоны, которая должна была представлять собой норвежские воды. Британцы требовали права минировать эти воды, и Черчилль заявил, что это была самая важная прореха в британской блокаде Германии. Нацистская пресса разразилась яростной бранью Первого Лорда и угрозами норвежцам, если они уступят британским требованиям.

Сидней Армстронг, человек прецедентов и обширного знания о них, рассуждал по этому поводу. Как сами норвежцы минировали эти воды во время последней войны, и что авторитеты международного права писали по этому вопросу. Он все еще не мог понять, что все его знания напрасны и что ни один из этих "законов" не будет соблюдаться. Нацисты не признавали никакого закона, кроме своей собственной воли "Это, конечно, крайне важный момент для них", – признался чиновник. – "Этот водный коридор, можно сказать, их ахиллесова пята".

"Ты мог бы сказать, что это место, где кит может покусать слона", – с улыбкой заметил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.

XIII

Ланни сказал, что у него назначена встреча, и вызвал такси. Его отвезли в его гостиницу. Весна еще не дошла до этих высоких регионов, и вечер был холодным, но ясным. Затемнение было нарушено луной, которая не контролировалась городским правительством. Ланни подошел к знаменитому памятнику, который был в виде длинной стены, со статуями героев протестантской Реформации, стоящих перед ней. Он проделал всё, чтобы убедиться, что за ним никто не следит. Он шел по дороге, которая была перед стеной и никого не видел. Но когда он подошел к дворцу Эйнар и повернул за угол, то услышал шаги позади него. Он вышел на улицу и повернул еще один угол, шаги следовали за ним. Он замедлил ход и услышал голос Бернхардта Монка, шепчущего: "Следуйте за мной". Он повиновался, и они повернули на три-четыре угла и подошли к скверу, которого Ланни никогда раньше не видел. Под сенью деревьев человек остановился.

В первый раз, когда Ланни встретил этого антинацистского конспиратора шесть лет назад в Лондоне, он прошептал: "Wir sprechen besser Deutsch". На этот раз он сказал: "Лучше говорить по-английски". Так они и сделали. "Я должен быть особенно осторожен", – начал Монк. – "Я надеюсь остаться здесь на некоторое время и, возможно, буду иметь важные новости из Германии. Можете ли вы приходить сюда время от времени? "

"Очень легко", – был ответ. – "Я приступлю к восстановлению картинного бизнеса здесь и сделаю одну или две покупки".

– Вы получили мое письмо. Какое?

– В Жуане. А как я мог так быстро попасть сюда.

– Я не знаю, как долго такие письма проходят через цензуру, я мог только попробовать. Вот новости, которые у меня есть сейчас. Германия собирается захватить Норвегию в течение следующей недели или десяти дней.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Я не могу даже намекнуть, как я это получил, но это с самого верху. Корабли собраны и загружены, а те, которые идут на север, могут быть уже в пути. Это будет внезапное нападение, и все порты будут захвачены. Считается, что норвежцы будут спать. Вы можете найти какой-либо способ предупредить их?

– Я могу поехать в Лондон и попытаться. Беда в том, что военные не обращают внимания на предупреждения из неизвестных источников. Вы вряд ли представляете, сколько диких слухов ходит в Великобритании и во Франции. Я сам слышал десятки, и все из самых надёжных источников.

– Я знаю, как это было в Испании. Сделайте все, что в ваших силах, но, конечно, не ставя под угрозу своё положение. Я буду здесь, пока не напишу снова, меня здесь считают студентом, работающим в библиотеке.

– Вам нужны деньги?

– Я могу использовать кое-что, но не слишком много.

– Я привез остальные ваши деньги, половину в долларах, а остальные в швейцарских франках. Если это слишком много, я могу взять их обратно,

– Я могу использовать их сейчас. Вы понимаете, я хотел бы рассказать вам, что я делаю, но это противоречит правилам.

– Скорее всего, не говорите мне ничего, кроме того, что вы хотите, чтобы я озвучил. Что хотят нацисты от нападения на Норвегию?

– Защитить свой коридор до Нарвика и иметь базы подводных лодок во фьордах для нападения на британскую морскую торговлю.

– Они получат там ещё одну войну и упорную.

– Они думают иначе. Они рассчитывают на внезапность и беспомощность гражданских лиц перед лицом современного оружия в руках страшных и недобросовестных людей.

– И что дальше?

– Бросок через Голландию и Бельгию, старый план Шлиффена, но на этот раз они не допустят ошибок, которые сделал фон Клюк.

– Вы верите, что они могут сломать линию Мажино?

– Я знаю, что они верят в это, и я знаю, что они разрабатывают новое оружие и тренируют команды людей для выполнения точных и научно обоснованных задач. Если французская разведка не вскроет их планы, то им будет плохо.

– Я очень сомневаюсь, что они что-то делают, они находятся в шоковом состоянии духа.

– Они собираются заключить мир?

– Я не думаю, что они собираются сделать что-то определенное, они будут только ссориться между собой, пока не наступит Der Tag.

– И англичане?

– Они будут сражаться, когда им придется, и они, конечно же, не пойдут на мир. Правительство, которое это попробует, будет сброшено.

– А Америка?

– Не рассчитывайте, что моя страна будет делать что-нибудь, кроме торговли. Для того, чтобы помочь нам, должна произойти революция в общественном настроении.

– Даже если нацисты возьмут Париж?

– Это ещё далеко, мой друг. В какой-то момент американцы испугаются и начнут помогать, но никто не может догадаться, когда это произойдёт.

"Скажите им", – сказал подпольщик. – "Если они этого не сделают, Европа будет принадлежать нацистам".

"Я сделаю все, что смогу", – ответил Ланни. – "Завтра я возобновлю мое знакомство с герром Фрёдером, коллекционером старых мастеров здесь. Это небольшой городок, и слух скоро распространится, и я буду искать картины, и все будут мне рады. Я уеду вечерним поездом в Париж и сделаю, что смогу там, а затем улечу в Лондон. Вы понимаете, я больше не могу писать письма из одной страны в другую из-за цензуры".

– Я понимаю, что это похоже, как идти против ветра, но мы должны делать все возможное.

XIV

Ланни разгрузил один карман за другим в руки своего друга. Они боялись привлечь внимание к себе, стоя слишком долго, даже в тени деревьев. Монк сказал: "Удачи". Затем, как запоздалая мысль: "А как насчет нашего друга Лорел Крестон?" Теперь была очередь Ланни подчиниться "правилам". Он, конечно же, не должен говорить, что помог непокорной писательнице бежать из Германии, или что она была гостем в доме его матери. Он никогда не лгал, когда это было возможно, поэтому он ответил осторожно: "Последнее, что я услышал от нее, она собиралась уехать в Нью-Йорк". Затем он добавил: "А как насчет вашей семьи?"

– Я сказал им переехать в юго-западную Францию, где они должны быть в безопасности, по крайней мере, на некоторое время. Конечно, их могут интернировать, у меня нет связи с ними.

– Хотел бы я помочь вам, товарищ, но вы знаете, как это.

– Я точно знаю, как это происходит. Дело на первом месте. Дело - это все. Если мы проиграем, в Европе не будет места, где мы с вами можем скрыться, и за очень короткое время в мире не будет такого места.

"Я согласен с вами", – сказал Ланни. Он подумал, а потом продолжил: "Будет ли шанс узнать, когда вермахт планирует выступить против Франции?"

– Есть очень хороший шанс.

– Хорошо, есть французский художник военных сцен, Мейссонье. Когда вы точно узнаете, когда это произойдёт, напишите мне, что у вас есть одна из его работ. Можно сказать, что у вас есть право выбора, неделя или месяц, или какое бы то ни было время.

"Боюсь, это будет недолго", – сказал Монк. Затем он протянул другу руку и прошептал: "Пока, товарищ!" И скрылся в темноте.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Искры устремляются вверх

82

I

Прибыв в свой парижский отель, Ланни первым делом заказал свой перелёт в Лондон на более позднее время. Затем он заперся в своей комнате, сел на свою маленькую пишущую машинку и отстучал новости, которые он считал более драгоценными, чем все драгоценности в мире. Он поместил их в двойной конверт, как обычно, и адресовал их американскому послу. Он не отправил конверт из отеля, а вышел его на улицу и опустил его в почтовый ящик. Его доставят авиапочтой, но может пройти три или четыре дня, пока он попадёт на глаза Ф.Д.Р., и это может быть слишком поздно.

Ланни мог быть уверен, что президент передаст это предупреждение в посольство Норвегии, но прислушаются ли они к нему? Кто-нибудь в эти дни когда-либо делал бы что-нибудь, пока всё не становилось слишком поздно? У агента президента возникло глубокое недоверие ко всем чиновникам и бюрократам. Каждый в своем удобном кабинете был похож на крота в своей норе и глядел на мир глазами крота. Как могло быть иначе, когда в обитатели кабинетов попадали только лица, которые считали, что мир будет оставаться прежним, и кто был нанят, чтобы всё шло именно так?

Но что мог сделать Ланни? В этом городе не было ни одного человека, которому он мог бы передать свою страшную тайну с надеждой, что это приведет к действиям. Он мог бы пойти к Полю Рейно, который только что заменил Даладье на посту премьер-министра и сказать: "Я знаю это". Ответ будет следующим: "Откуда вы это знаете?" И что он мог сказать тогда? Никакое действие не может быть предпринято без обсуждения в Кабинете. И что бы этот резкий маленький адвокат сказал своим коллегам? – "У меня есть конфиденциальный агент, которому я доверяю"? Сразу пойдут слухи. У премьер-министра есть конфиденциальный агент, и кто это может быть? Как долго это будет продолжаться, пока какой-то секретарь не скажет: "Мсьё Бэдд, американский искусствовед, был с ним час или два назад"? И сколько времени пройдёт до того, как немецкие шпионы поймут этот намёк?

А пока Ланни вышел на улицу и шёл пешком, пока не добрался до магазина канцелярских товаров, и там он купил чрезвычайно элегантный лист бумаги с соответствующим конвертом. Он не стал использовать свою пишущую машинку, а прогулялся к месту, где их давали в аренду. Он предложил заплатить за аренду достаточно много, чтобы написать короткую записку. И ему сказали, что за это не будет никакой платы. Он сел за машинку и начал:

"Сэр. Следующая информация поступила непосредственно из Германии от источника, который до сих пор никогда не ошибался. Немцы намерены вторгнуться и захватить все порты Норвегии в течение ближайших нескольких дней. Они рассчитывают на хитрость и внезапность. Некоторые корабли в направлении северных портов уже пути..."

Ланни привык к пишущим машинам и иногда мог поднимать глаза, когда печатал. Он даже мог оглянуться, услышав шаги. Так он заметил, что хозяин заведения прогуливался позади него. Когда он был рядом, Ланни положил локоть на письмо, огляделся и улыбнулся толстоватому, кругло-глазому джентльмену своей самой любезной улыбкой. – "C'est un beau jour, monsieur".

"Qui, oui", – согласился другой, утверждение Ланни не подлежало сомнению.

"C'est une lettre d'amour"83, – объяснил сочинитель, все еще любезно.

Такому призыву к французской галантности нельзя было не уступить. "Pardon, monsieur", – посмеиваясь, сказал человек и отошёл.

Ланни убрал локоть, и продолжал стучать: "Автор этого письма не осмеливается подписать свое имя, потому что, если он это сделает, то его жизни может угрожать опасность. Предупредите своё правительство и посоветуйте ему тщательно осматривать все суда любого характера, которые пришли с юга и с Балтики в течение последних нескольких недель". Он подписал это словом "Друг" и адресовал его послу Норвегии в Париже, джентльмену, с которым он не имел чести встречаться. Он плотно закрыл письмо, наклеил марку и бросил в почтовый ящик. И это все, что он мог сделать в Париже.

II

В аэропорту Кройдон Ланни позвонил Рику в Плёс. Они договорились о месте их встречи, и все, что сказал Ланни, было: "Я хочу тебя видеть". Рик решил не рассказывать даже членам своей семьи об этом звонке. Ланни приехал в город и на несколько часов закрылся со своим другом в комнате, который последний снял в удалённом отеле.

Ланни не сказал: "Я только что приехал из Швейцарии, и там я узнал вот это". Он сказал: "У меня есть вот такая информация, и ей нужно доверять. Что мы можем с ней сделать?"

Проблема была действительно сложной. Рик не мог ничего сделать от своего имени, потому что было слишком много людей, которые знали, что он является другом Ланни или был. Сейчас Рик редко говорил о своем американском друге и то только в тоне печали. Но даже при этом люди думали о них вместе, и все, кого они знали. Какой-нибудь гестаповский агент, завербованный в Лондоне несколько лет назад, может встречаться с друзьями Рика на чаепитиях и собирать разные сведения о нем. В течение шести лет он служил источником анти нацисткой информации. И мог ли он продолжать это дальше? Считать такое преступлением, но, конечно же, нет!

Кому-то нужно было доверять. И после обсуждения множества разных личностей, они решили, что сэр Альфред Помрой-Нилсон был лучшим выбором. Отец Рика был неизлечимым дилетантом и становился старым и разговорчивым. Но он был человеком чести, и если бы он дал сыну свое слово не раскрывать какой-то секрет, то он сдержал бы его. Он всей душой был глубоко вовлечен в эту войну и, особенно в вопросе борьбы за норвежский нейтралитет, который теперь заполнял газеты и радиопередачи. Из своего большого круга знакомых он выберет кого-нибудь из членов Кабинета или влиятельного члена парламента, которому можно доверить информацию и кто может поднять тревогу.

Рик не упомянул Ланни, или даже о том, что Ланни был в городе. Поскольку его отец мог догадаться, что Ланни был источником его информации, нужно было бы сказать, что информация доставлена членом немецкого подполья, который только что прибыл в Англию. Извиняясь, Ланни сказал: "Я много лет являюсь членом немецкого подполья, и следовательно ты тоже! Поэтому твой отец смело может говорить, что он получил это от члена подполья, которого он давно знает. И он не будет лгать".

Ответом Рика было: "Если совесть человека не позволяет ему придумывать безвредные истории, то, безусловно, ему не место в числе секретных агентов в военное время".

III

Ланни позвонил Седди в министерство иностранных дел. – "Я приехал из Мадрида и Ривьеры, и у меня есть сведения, которые могут представлять интерес". Ответ был: "Поужинаем в клубе".

Итак, в отдельном кабинете ресторана в клубе Карлтон Ланни сидел с Уикторпом и Олбани и несколькими их коллегами, которые знали, что этот легкомысленный американец умеет встречаться с нужными людьми. Еда была нормирована, но не дорогие сорта, поэтому для важных классов военное время мало чем отличалось. Ланни рассказал об Испании, Италии и Ватикане, а также о различных видных деятелях, которые путешествовали и останавливались на Лазурном берегу. Он скромно оценивал свою собственную роль. И говорил: "Я могу рассказать вам, что сказал Шнейдер, и что сказал Вендель, и Рено, и Дючемин, но не спрашивайте меня о моём мнении, потому что я просто эксперт в области искусства, и, честно говоря, сбитый с толку сложностью мировой ситуации". Он остановился посреди своего рассказа и сказал: "Не принимайте это как мое утверждение, это то, что сказал Петен, и это то, на что говорило его окружение, работающее в Мадриде. Естественно, вы должны учитывать тот факт, что они, возможно, говорили не все, что думают. Это может быть то, что они хотят, чтобы я рассказал, и это ваша работа - угадать, что действительно у них на уме".

Люди, с которыми разговаривал Ланни Бэдд, всегда были высшей инстанцией, c мнением которой все должны считаться при объяснении событий и принятия решений. В своей жизни он встречался с немногими, кто не упивался этой ролью и ценил уважение слушателя. Те могли сказать: "Могу ли я повторить это Премьеру, премьер-министру или фюреру?" И мало кто не был бы польщен, что их слова дойдут до таких сияющих вершин. После того как он соглашался, то становился приятным на час или около того, редко задавая какие-либо вопросы, другой человек стал бы пользоваться доверием, иногда без смысла.

Из этих людей из министерства иностранных дел Седди был самым настоящим умиротворителем, тот, кто был готов уступить большинству чрезмерных требований Адольфа Гитлера. Как английский джентльмен, он должен был возмущаться многочисленными преступлениями фюрера в Польше. Но Ланни знал из своих внимательных наблюдений и из бесед с Ирмой, что его страх перед Красной Россией намного перевешивал его возмущение. Поэтому Ланни не должен быть слишком патриотичным для Англии, или для Польши, или для международного правопорядка. Он должен быть достаточно патриотичным, чтобы удовлетворить других людей, но этого недостаточно, чтобы удержать доверие Седди в уединении замка Уикторп!

IV

Ланни ничего не сказал о своём пребывании в Женеве. Он не мог позволить этим людям понять, что он общается с подпольем или, что он был источником информации о военных планах Германии. В Лондоне должны были быть немецкие агенты, не так много, как в Париже, но одного было бы достаточно, чтобы навсегда погубить карьеру Ланни Бэдда и, возможно, даже стоить ему жизни. Одно дело сообщить, что Гитлер просил его сказать, но совсем другое - сообщить самые ценные секреты Generalstab. Ланни мог сделать это один раз, но не дважды, и ему лучше подождать, пока он не будет готов отказаться от своей карьеры.

Мнения, однако, различаются. Любой человек может иметь мнения, даже тот, кто только что заявил, что он не компетентен в чём-либо. Разговор перешел к важному вопросу о том, куда нападет враг, если вообще нападет. Увлекательная проблема, стратегическая, а также психологическая. Нацисты продолжали угрожать то здесь, то там, и каждый раз приходилось размышлять, это просто очередной блеф, или у них на этот раз серьёзные намерения? Конечно, они никогда не расскажут, что у них на уме! Но тогда это может быть именно то, что они будут делать, рассчитывая на то, что поверят всему, кроме этого.

Только сейчас нацисты пугают угрозами Норвегию и говорят, что они будут делать, если эта страна, небольшая по численности населения, хотя и не по территории, уступит дерзкой угрозе британского правительства минировать воды у побережья Норвегии. "Грязный эгоизм Англии и Франции" – была фраза Völkischer Beobachter. что контрастировало с совершенным альтруизмом национал-социализма во всех его международных отношениях.

Гость заявил: "Я, конечно, не военный авторитет, но мне кажется, что для Германии лучшим шагом сейчас будет захват Норвегии".

"Но Ланни!" – воскликнул его светлость. – "Это будет только ещё одна война!"

– Они не принимают в расчёт норвежцев, потому что они мирные люди и очень слабо вооружены, и я думаю, что их могут застать врасплох. Нацисты считают, что, куда бы они ни отправились сражаться, вы последуете за ними.

– Да, но это будет наша война - морская война.

– Я не уверен в этом. Если они захватят норвежские аэропорты, то это будет воздушная война, и у них будет авиация, базирующаяся на земле, против ваших кораблей. Если они устроятся в этих фьордах и заминируют их, то вам придется чертовски много времени разминировать их. И подумайте, какие стоянки подводных лодок они там получат!

"У немцев руки связаны Линией Мажино", – заявил Джеральд Олбани. – "Они не будут связываться ни с какими авантюрами". Отец Джеральда был священнослужителем и говорил как заместитель Бога, не опасаясь противоречий. Этот качество не должно было передаваться по наследству, но оно могло быть "заразным", и Джеральд поймал заразу, хотя и в мягкой форме.

V

Ланни отправился в замок Уикторп на поезде. Замок был безопасным и приятным местом, откуда можно было наблюдать, как мир погружается в небытие. Он занял свою резиденцию в старинном коттедже, достаточно комфортном, хотя ему при входе приходилось немного наклоняться. Он был переделан в стиле модерн с ванной комнатой и камином, в котором шипели и пузырились куски мягкого угля, из которого вырывались голубые, пурпурные и золотые клубы пламени. Глядя на них можно себе представить всевозможные феерические картины.

Теперь его обслуживала служанка, мужчины ушли на войну. Она не обладала феерическими формами, а плотными и солидными, с такими щеками, которые казались почти апоплексическими. Если бы он предложил поцеловать ее, то никто не возражал бы, но он этого не сделал. Он был серьезным джентльменом, которого обычно можно было видеть уткнувшимся носом в книгу, или же приклеенным ухом к маленькому радиоприемнику, слушавшим новости часто на иностранных языках. Он был щедр на чаевые, и его репутация у всех была высокой. Он редко ходил в замок. Только по приглашению его светлости, потому что он не хотел возбуждать никаких сплетен о её светлости и о себе. Её светлость была добра ко всем, и ее богатство позволяло ей быть настолько доброй, что люди говорили о ней только хорошие вещи. Она снова "ожидала", и это соответствовало ее христианскому долгу. Тот факт, что она была разведенной женщиной и держала в замке ребенка от другого мужчины, было чем-то, что можно назвать "американским".

Фрэнсис приходила каждый день после уроков. Они ездили вместе на лошадях и танцевали под музыку фонографа. Ланни читал ей рассказы и отвечал на вопросы о большом внешнем мире. Разумеется, война оставила глубокий след в ее сознании. Она хотела знать все об этом. И это почему то затруднило ее отца. Он отважился предположить, что ни её мать, ни её отчим не ожидали, что она поймет тонкости, которые отравили их взгляды. Её нужно было бы научить тому, чему учили каждую маленькую английскую девочку в это время. Он сказал ей, что Германия - великая страна, попавшая в руки злых людей, и с ней нужно воевать до тех пор, пока эти злые люди не будут изгнаны. Он выяснил, что она с удовольствием слушала рассказы о заводах Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и рассматривала картинки в красивой брошюре, которую ее дед приготовил для своих акционеров. Ее мать была одной из самых крупных.

Дети-беженцы уже привыкли к образу английской сельской жизни. Отмытые, избавленные от паразитов и снабженные нижним бельем, они научились ухаживать за коровами и овцами. А также манерам. Они ходили в школу, и некоторые из них, более презентабельные приглашались несколько за раз в замок на чай с Фрэнсис. Они сидели, по большей части, молчаливые, не зная, что делать с их руками. Они смотрели на чудеса, которые они видели только на киноэкране. Когда они были одни, они играли в шумные игры, и Фрэнсис больше всего хотелось присоединиться к ним. Но об этом, увы, не следовало даже думать. Она была не такой богатой, как прежде, но все же она была одной из самых богатых девочек в мире. И это было почти так, как будто она несла эти богатства с собой и могла вытащить их из своих карманов.

VI

Седди приехал на уик-энд, и Ланни пригласили на ужин. После ужина они побеседовали, и благородный граф заметил: "Кстати, ты, возможно, оказался прав. Одна из наших разведывательных групп убедилась, что немцы планируют что-то против Норвегии".

"И не говори!" – воскликнул гость.

– Идея, похоже, приобрела вес в Палате, и могут быть запросы.

"Это интересно, Седди". – Ланни прислушивался к новым проявлениям недоверия своего друга. Между тем, подумал он, это была работа друзей сэра Альфреда. Кто они были, и как далеко зайдут? Это не должно потребовать слишком больших усилий, чтобы предупредить норвежцев быть начеку. Ланни хотел бы послать телепатическое послание командирам воздушных, морских и сухопутных частей в каждой гавани от Осло до Нарвика. Но, увы, он не смог развить у себя такие способности вовремя.

Он выслушал разговоры гостей выходных дней, которые были полностью посвящены войне и обстановке в мире. Он не увидел некоторых лиц и не слышал их голосов и постепенно понял, что в английской общественной жизни происходят сдвиги. Политика и ее разногласия разваливали многолетнюю дружбу. Люди, которые были горячими сторонниками войны, не хотели слышать мнения тех, кто был сравнительно прохладен. И это имело огромное значение для Ирмы, которая до недавнего времени была хозяйкой большинства, и теперь оказалась хозяйкой уменьшающегося меньшинства. Некоторые из самых старых друзей Седди оправдывали предыдущие дела, а некоторые откровенно говорили ему, что его позиция недостойна англичанина. Ирма беспокоилась, потому что она видела великолепную карьеру для своего красивого трудолюбивого лорда, и теперь, по-видимому, его завели в тупик. Она даже попросила совета у своего бывшего мужа об этом, что ему показалось слегка нескладным. Но тогда Ирма всегда казалась ему бесчувственным человеком. Он с большой осторожностью ответил, что был бы рад посоветовать ей, но эти жестокие события настолько сбили его с толку, как и её.

Противоречие сосредоточилось на личности премьер-министра. Невилл Чемберлен выразил свое возмущение в отношении немецкого предательства и заявил о своей решимости наказать международные преступления. Но многие не доверяли ему, потому что его душа не лежала к этой войне или к любой войне. Он был коммерсантом, а не бойцом. Мысли непокорных все более склонялись к Уинстону Черчиллю, который действительно ненавидел этого оле Иллера и хотел поставить этого типа на место. Бурные сцены происходили в Палате, потому что некоторые были убеждены, что правительство готовилось не к тотальной войне, а к какому-то новому и более позорному "Мюнхену".

Здесь в замке Уикторп было место, где можно было узнать об этом. По приглашению своего хозяина Ланни повторил собравшимся по выбору хозяина историю своего визита в Мадрид и его переговоров с маршалом Петеном и с теми, кому его представил престарелый посол. Они назвали ему англичан умиротворителей, и некоторые из них были здесь. Они подтвердили, что придерживаются настоящей государственной мудрости, какой британская дипломатия должна быть в решающий час. Герр Гитлер был капризным человеком, и некоторые из его помощников были хулиганами, никто этого не мог отрицать. Но в худшем случае он был лучше, чем большевики. И если уничтожить его и его партнера Муссолини, то можно было бы довести Европу до красной революции. Кто, кроме слепого, не мог этого не видеть?

VII

Выдающиеся личности вернулись к своим обязанностям, а Ланни написал отчет и отправился в близлежащий город, где он мог отправить письмо послу США Джозефу Кеннеди, не привлекая внимания. Прекрасная страна для прогулок. В этот день апреля! Хорошо проснуться в Англии и увидеть, встав с постели, Влажные ветви на вязах и кленах В маленьких, клейких листочках зеленых…"В Англии весной!" – пел Поэт^84. Но лучше взять плащ и шляпу на прогулку, потому что солнце обещаний не даёт. Из пейзажа исчезли молодые люди, и работу делали люди среднего возраста. Старики наблюдали за овцами в общинах, а дети приводили коров с лугов. Всегда будет Англия с её прекрасными садами и тихими домами, со сдержанными людьми, никогда не рассказывающими о своих проблемах даже знакомым людям.

Ланни вернулся в свой коттедж. Он больше ничего не мог сделать и мог чувствовать себя спокойным, ожидая увидеть, куда идет мир. Он знал о книгах, которые стоит прочитать, и ему посчастливилось их купить. Газеты поступали регулярно, и волшебное радио работало при повороте пары ручек. Однажды утром он откликнулся на вежливое приглашение своей бывшей тещи и сыграл партию в бридж с этими людьми, которые считали скуку худшей из всех проблем. Присутствовали дядя Гораций, теперь показывающий свой возраст, и племянница, которая посещала Фанни и служила неоплачиваемой компаньонкой. Они играли в игру, а Гораций записывал счёт, они играли на пенни, и он не любил проигрывать. Ланни предложил: "Давайте попробуем Би-Би-Си".

В это время никто не мог бы возразить. Он повернул рукоятку, как раз вовремя, шли новости. В пять-пятнадцать этим утром немецкие войска пересекли границу Дании и без сопротивления оккупировали страну. В то же время немецкие военные корабли и транспорты вошли в основные порты Норвегии и завладели ими. В Нарвике десяток эсминцев в снежный шторм торпедировали две норвежские канонерские лодки с потерей всех на борту, захватили британские суда в гавани и высадили войска. В Тронхейме, Бергене, Ставангере и Кристиансунде было почти то же самое. В Осло оккупанты захватили гавань, а также аэропорт и, как полагают, взяли под свой контроль город. Войска были захвачены врасплох, сопротивление было отважным, но, вероятно, неэффективным.

Дальше пошли слова сочувствия, но это не уменьшило удар по настроению Ланни Бэдда. Партия в бридж осталась незавершенной, а проигрыши неоплаченными. Поскольку дядя Гораций был в проигрыше, возражений не было.

Таково было начало периода душевной боли, почти горя для сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Он должен был сидеть, совершенно беспомощный, совершенно безмолвный, наблюдать за колонками газет и слышать по радио про убийство народа и ее культуры. Этих тихих, безобидных и порядочных людей, которые вели свободный демократический образ жизни, как все в мире. Людей, чья постоянная задача заключалась в том, чтобы противостоять суровому и неприспособленному для жизни климату, строить дома на скалистых берегах и зарабатывать на жизнь в холодных и бурных морях. Ланни посетил эту страну в свой медовый месяц с Ирмой. Яхта Бесси Бэдд вошла в эти фьорды, а ее пассажиры восторгались красотами возвышающихся гор. Это было летнее время, когда воды были голубыми, облака белыми, а берега зелеными. Роскошные леди и джентльмены содрогались от мысли, что будет зимой, когда почти вечный дневной свет превратится в почти в вечную ночь. Они восхищались крепкими рыбаками и вышли на берег и поехали к saeters, фермам, находящимся высоко в горах среди лугов.

Это был Скандинавский народ, в соответствии с собственной формулой нацистов, безусловно "арийский", как австриец Ади Шикльгрубер, или баварец Герман Геринг или уроженец берегов Рейна темный и безобразный Йозеф Геббельс. Но случилось так, что география была против них. Neue Ordnung нуждался в их гаванях, и поэтому они должны были почувствовать сапог на своих лицах, их должны были выгнать из своих домов и превратить в рабов нацистской машины. Если бы они, возможно, уступили, то их приняли бы в качестве соучастников и заместителей правителей. Но они сопротивлялись, они поддерживали свою веру в свободу и человечество, и поэтому их история стала тем, что приводило в бешенство людей, наблюдавших это.

VIII

Вторжение началось с шести портов. Немецкие торговые суда вошли, предположительно пустыми, но на самом деле загруженными нацистскими войсками и оружием. Раньше туда были отправлены шпионы и секретные агенты, и все было спланировано с истинным немецким Gründlichkeit. У них были карты всех проходов и минных полей. Они знали, где находятся арсеналы, аэропорты, нефтехранилища, телефонные станции, радиостанции. Многие из военнослужащих говорили по-норвежски потому, что во время последней войны сердечные норвежцы приняли тысячи детей-беженцев, взяли их в свои дома и рассматривали их как членов семьи. Теперь они вернулись в роли воров и убийц.

Все шло точно по графику. Войска высадились с кораблей и захватили стратегические места, в то время как немецкие военные корабли вошли во фьорды, уничтожив любые суда или укрепления, пытавшиеся сопротивляться. В Трондхейме военные корабли окружили себя флотом из небольших норвежских судов, так что форты не решались открыть по ним огонь. Несколько немецких кораблей было потоплено в большом фьорде в Осло, но войска высадились на берег, под беспомощными и недоверчивыми взглядами населения. Поскольку норвежское правительство отказалось уступить захватчикам, начались боевые действия, и небольшая норвежская армия отступила на север и на восток.

Эти подробности Ланни собирал час за часом, день за днем. Трудно было думать ни о чем другом, или найти любого, кто хотел бы говорить о чем-нибудь ещё. Что будет делать британский флот? Ланни был среди людей, которые могли бы дать ответ. Флот уже был в море, потому что в норвежских водах уже закладывались мины. Он ищет немецкий флот и начал действовать. Но там штормило, и внезапно появлялся туман, и чтобы найти там что-нибудь было делом случая. Немцы были бы готовы рискнуть своим флотом и, возможно, пожертвовать им, чтобы захватить Норвегию и удерживать ее. Будет ли британский флот входить в Скагеррак, и каковы были бы его шансы против немецких подводных лодок в этих узких водах?

Такие вопросы обсуждались семьей и гостями в замке Уикторп в течение следующего уик-энда. Кто-то не отходил от радио и время от времени увеличивал громкость, чтобы другие могли слышать. Никогда со времен Первой мировой войны не было так много происшествий, которые следовали одно над другим. Например, боевые действия в Нарвике, в этом далеком северном фьорде, в который заходила яхта Бесси Бэдд, и где можно слышать день и ночь грохот железной руды, ссыпающейся из железнодорожных вагонов на корабли. Сюда прибыла немецкая экспедиция, суда снабжения, охраняемые полдюжиной самых последних и крупнейших эсминцев. Пять небольших британских эсминцев ворвались туда во время снежного шторма, едва не наскочив на черные скалы на берегу, затопили корабли снабжения и один из вражеских эсминцев и подожгли два других. Один британский эсминец был потоплен, и один из них выбросился на берег. Третий, повреждённый, сумел уйти с двумя другими.

Через несколько дней во фьорд пришли девять британских эсминцев с линкором Warspite и уничтожили семь немецких эсминцев. Это были подвиги в старой традиции Дрейка и могущественного Нельсона. Но, увы, они не могли ослабить силы противника в стране, которую они захватили. Немцы вцепились в неё, и флоты самолетов снабжали их всем необходимым. Чтобы выбить их оттуда, потребуется настоящая война. И разве Британия могла выделить на это корабли, людей и оружие?

IX

Время от времени Ланни приезжал в Лондон. Люди там поняли, что сейчас идёт настоящая война. Можно видеть, как они носили противогазы, о которых они забыли зимой. Ланни проводил свое время на обедах, чаепитиях и ужинах в городских домах и клубах, где мог встретить британцев, которые знали, что их страна делает и планирует.

Он позволил своей роли искусствоведа уйти на второй план и стал сыном великого изготовителя самолетов, положение, как он обнаружил, теперь социально более значимое в Англии. Такой человек мог сидеть впереди королей, он мог вещать, как папа с амвона, он мог произнести такую самую оскорбительную фразу: "Я же говорил вам об этом!" И никто не обиделся бы.

Марджи вернулась с Ривьеры, а Ланни провел с ней выходные. Любопытное явление, как менялись люди. В доме Блюграсс были горячие умиротворители, а теперь их не стало. У пасынка Маржи, нового лорда Эвершама-Уотсона, была сестра, которая вышла замуж за польского землевладельца, теперь беженца, и ее ужасные истории превратили это место в сплоченный пункт для германофобов. Сама Маржи, вдова, ненавидела все войны и военных, но она молчала, и с её мнением не считались. Ланни, пришедший из того места, где большинство людей защищало доброго старого Невилла и считало его очень обиженным государственным деятелем, вдруг оказался в том месте, где все пели хвалу доброму старому Уинстону, Первому лорду Адмиралтейства и девятому прямому потомку герцога Мальборо. Ланни не принял ни одну из сторон, но внимательно слушал, и когда он вернулся в Лондон, то отправил еще один отчет в адрес американского посла.

Он писал, что англичане отправят экспедицию, состоящую в основном из войск, которые были предназначены для помощи финнам. Его догадка заключалась в том, что они попытаются взять порт Тронхейма. Позже он пересмотрел это и сказал, что порт слишком сильно заминирован. Экспедиция высадится в рыбацких деревнях и попытается взять Тронхейм с суши. "Это гонка со временем", – писал он. – "Немцы снова открыли Скагеррак и отправляют танки и тяжелую артиллерию, и вскоре смогут повторить в Норвегии то, что они сделали в Польше. Их заявления о том, что они бомбили и затопили британские крупные боевые корабли, вероятно, были ложными. Но эта ложь может быть частично непреднамеренной. Лётчики Геринга, как правило, видят корабли больше, чем они есть".

То, что произошло после этого, должно было принести тихое удовлетворение президенту компании Бэдд-Эрлинг Эйркрафт Корпорейшн, который несколько лет предсказывал это воякам Великобритании, Франции и его собственной страны. Немцы не имели большого успеха против британского флота, но они продемонстрировали беспомощность войск на берегу или попыток высадиться на берег перед лицом наземной авиации. Нацисты захватили норвежские аэропорты и летали с них на своих самолетах в эти порты и снабжали их воздушными транспортами. Их пилоты пикировали на рыбацкие деревни и разбивали в щепки их деревянные доки. Они бомбили десантные суда и припасы на берегу. Они расстреливали из пулемётов с воздуха войска, где бы они ни пытались спрятаться. У Люфтваффе было семь лет на подготовку всего этого, и Ланни Бэдду было точно сказано, что они хотели сделать.

Альфи вернулся со встречи с ними, вылетев с британского авианосца нанести удар по силам снабжения противника. Его самолет был подбит немецкими летчиками, и ему едва удалось добраться до аэродрома, который все еще находился в руках норвежцев. Ему пришлось пробираться к побережью по суше, где он сел на британский транспорт, которого три раза бомбили на пути в Шотландию. Это звучало как длинное приключение, но все это заняло менее десяти дней. Это стоило этому стройному молодому летчику десяти килограммов веса, и его руки дрожали, как у пожилых людей. Это не было страшно, сказал он. Это горе и ярость - видеть эти ужасные события и быть бессильными предотвратить их, знать, что его родная земля была обманута и может оказаться под угрозой ее самого существования, не говоря уже о ее имперской гордости.

X

Но хуже всего было то, что все эти ужасные события были в значительной степени скрыты от общественности. День за днем распространялись сообщения о том, что войска высаживаются на берег, что они продвигаются, что норвежцы держат врага и так далее. Даже Ланни верил в это, но ещё большее разочарование наступило, когда на самом деле люди поняли правду. Что нацисты-фашисты добились очередного успеха за очень небольшую цену. Список их успехов не требовал напряжения памяти. Абиссиния и Албания, Испания, Австрия, Чехословакия и Польша, а теперь Дания и Норвегия. Нельзя было догадаться, где закончится этот список, но он будет очень длинным. Ланни послал телеграмму отцу, сказав: "Можешь безопасно расширять производственные мощности, спрос гарантирован на много лет".

Англия начала кипеть, как и положено демократической стране. Англичане требуют успехов от своего правительства, и когда они видят, что оно терпит поражение, они не принимают оправданий. На Трафальгарской площади прошли огромные митинги протеста, и те распутные, безответственные газеты, которые так сильно не нравились Адольфу Гитлеру, стали ему нравиться ещё меньше. Пачки этих газет доставлялись в замок каждое утро и каждый вечер, и действительно, можно было растеряться, увидев, как их разбирают и читают. Так они были невежливы к великим личностям и принципам, почитаемым в этих обновленных родовых залах.

Внешне в замке Уикторп все было мирно и безмятежно. Овцы паслись на прекрасных широких лужайках, олени ощипывали нежные молодые почки кустарников. Маленькая Фрэнсис ездила на пони и смотрела, как ее отец играет в боулинг с бледноватым и низкорослым викарием. Но говоря политически, интеллектуально и духовно, замок находился в осаде. Он был назван во всей левацкой прессе вместе с Кливденом как центр и источник умиротворения, трусости, прямой измены, которая отравила общественную жизнь Британии и привела ее на эту позорную стезю. Другие люди могут забывать список унижений, но редактора либеральных и лейбористских газет должны держать его в рамке на стене перед своим столом и никогда не подписывать выпуск, если там этот список не будет упомянут в новостях, редакционных статьях и карикатурах.

Американский гость, добросовестно играя свою роль, почувствовал это давление и понял, что ему потребуется смелость, чтобы выдержать это. У Седрика, четырнадцатого графа Уикторпа, было такая смелость? В галерее висели портреты его предков, и, конечно, они, должны были иметь её, чтобы иметь возможность ходить в доспехах, которые они носили. Но Седди был современным и жил спокойной жизнью. Игра в регби была только тем местом, где ему когда-либо приходилось вступать в бой. Он был воспитан в твердой убежденности, что вещи всегда будут такими, какими они были всегда. Теперь эти ужасные потрясения происходят одно за другим. Линкоры топят торпедами, крейсерами взрывают бомбами, британских солдат заставляют бежать, как кроликов, и прятаться в ямах, чтобы избежать потоков пуль сверху. Но ещё хуже были политические потрясения. Удивительная способность диктатур, их скорость и сила, парализующие ядовитые испарения в форме пропагандистско-наглой лжи, хитроумной изощрённости, которая почти сломала сердце правдолюба! Как можно противостоять этому, как верить в возможность справедливости, о её шансах на выживание в мире, внезапно отброшенном в варварство?

XI

Ланни особенно интересовала реакция женщины, которая была его женой в течение шести лет, и которую он знал лучше, чем любую другую женщину, за исключением, возможно, своей матери. Ирма Барнс, графиня Уикторп была смелым человеком, но она не страдала слишком ярким воображением. Но она, как и его светлость, вела спокойную жизнь и привыкла к мысли, что все, что она захочет, будет вручено ей на серебряном блюде. Теперь, конечно, этого не происходило, и казалось, что это никогда не повторится. Толпы врагов ополчились против нее, крича на нее в печати, если не голосом. В самом деле, ей посоветовали не проезжать через какой-либо рабочий район, потому что ее фотографии были широко опубликованы, и ее можно было узнать. И тогда она могла стать свидетелем неприятного случая, когда в ее лимузин попадёт гнилое яйцо или мертвая кошка.

Англия была не просто зеленой и приятной землей, которая так привлекала ее, что она захотела владеть одним из её живописных старинных замков. Англия была землей угля и железа, тяжелой промышленности и трудящихся масс, которые не любили своих хозяев, и имели свои собственные идеи, свою прессу, своих лидеров, полностью выходящие за рамки представлений Ирмы. Теперь они восставали против предателей демократии, и это был самый неприятный, даже ужасающий опыт. Конечно, Ирма не была совершенно не готова к этому. Был Мюнхен, а до этого Испания, и она принимала в своём доме государственных деятелей, которые обсуждали эти события в ее присутствии, объясняя их и предоставляя ей убедительные доводы. То, к чему она не была подготовлена, было провалом этих видных людей. Она предполагала, что они знают Англию и внешний мир, и будут принимать необходимые меры для контроля над событиями.

Но они этого не сделали. Наоборот, они позволили миру выскользнуть из их рук, они позволили событиям развиваться в противоположном их желаниям направлении. Они не подружились с Германией и не вступили в войну с Россией. Они позволили Германии разделить Польшу с Россией, а затем повернуть на Запад! Британской империи бросили вызов. На самом деле в этот момент Седди сообщал, что они не могут спасти Норвегию, потому что этот вероломный мерзавец Муссолини мобилизует свой флот и угрожает Суэцкому каналу, который был британской дорогой в Индию. Британские линкоры и авианосцы должны были отправиться в Александрию, а не в Тронхейм! И предположим, что Муссолини сможет напасть на них своим флотом подводных лодок, тогда это может означать конец Британской империи за одну ночь!

Итак, вот эта титулованная пара, богатая и фешенебельная, сидела на вершине социальной пирамиды, но внутри них были две испуганные и сбитые с толку человеческие души, которые видели, как их мир начал рушиться и не знали, что делать, чтобы остановить это. Все стало так плохо, что Седди не осмелился покинуть свой офис в конце недели, и Ирма отправилась в город, чтобы быть рядом с ним и поддержать его мужество. Перед отъездом она пригасила своего бывшего мужа в замок и спросила его, не будет ли лучше, если она предложит Робби Бэдду продать часть её акций, имеющих высокий курс, и вырученные деньги вложить в немедленное расширение завода Бэдд-Эрлинг!

XII

Ланни тоже нуждался в поддержке и знал только одно место, где мог её получить. Плёс находился всего в нескольких минутах езды от замка Уикторп, и Ланни позвонил и назначил встречу. Он пошел пешком по дороге, и Нина и Рик подхватили его. Бензин достать было трудно, поэтому они не устроили себе каникулы в отдаленном Озерном крае, а довольствовались пикником на солнечной поляне рядом с одним из ручьёв, впадавших в Темзу. По крайней мере, было солнечно, пока они ели. Позже, когда пошел дождь, они отнесли все вещи в машину и продолжили разговор внутри.

Они не могли найти веселую тему. Но старая дружба и взаимное доверие - это драгоценные вещи сами по себе, и Ланни и Рик уже вторую четверть века были вместе. Они пережили одну Мировую войну и надеялись, что никогда не увидят следующей. Но она пришла, и им пришлось жить с ней. Рик вышел из первой с искалеченным коленом и неприятным приспособлением в виде стальной шины. Семь или восемь тысяч ночей он отстегивал шину, сидя на своей кровати, и такое же количество раз утром он пристёгивал ее прежде чем встать. Тем не менее, он сумел создать семью, зарабатывать на жизнь и внести свой вклад в демократическую мысль своей страны. Теперь он горел желанием стать чем-то большим, чем независимым писателем в этом кризисе. Ему бы понравилась работа на Би-би-си, но тупицы там никогда бы его не взяли, потому что он был слишком Розовым.

Они поговорили об Альфи, который вернулся в свою эскадрилью. Его командиры сказали ему идти домой и отсыпаться. Но как мог человек спать, когда его страна была в такой опасности? Его поставили обучать молодых парней, и это позволило думать о нем с гораздо большей надеждой. Бедная Нина! Она делала то же самое более года с мужем, и вот теперь повторяла со своим старшим сыном. Она не могла незаметно удержать слезы и смутилась, утирая их. Ланни спросил о младших детях, которых он не видел в течение долгого времени. Ему пришлось отказаться встреч с семьёй, потому что слишком много людей было вовлечено в его тайну.

Ланни передал новости, которые он собирал повсюду, оказывая важную услугу журналисту, чья специальность была предсказывать мировые события. Прошло много времени с тех пор, как он предсказал что-нибудь хорошее. Увы, он был Кассандрой в брюках, и разделил её печальную судьбу. Никто не верил ему, и никто не благодарил его за то, что он оказался прав, когда другие были неправы. Теперь он был уверен, что человек с черным зонтиком вскоре вернется в свой частный бизнес в Бирмингеме, а первый лорд адмиралтейства возьмет на себя руль государственного корабля. Ланни рассказал о разговорах у Максин Эллиот, и Рик сказал: "Почему бы тебе не подойти к нему сейчас?"

Ответ был следующим: "Я не могу рисковать. Мне нельзя общаться с настоящим антинацистом".

– Ты мог увидеть его в частном порядке. Думаю, это можно было бы организовать без труда.

– В такое время никого частного порядка не существует, Рик. Ты, конечно, не думаешь, что в Англии изловили всех шпионов, а я жена Цезаря и должен быть выше подозрений.

XIII

Они обсуждали войну, что следовало бы и ожидать. Они согласились с тем, что англичане были в безнадежном положении в Норвегии, и что экспедиция, вероятно, вскоре будет отозвана. Рик рассказал любопытную историю об этой экспедиции. У его друга была возможность наблюдать, что брали с собой британские офицеры помимо предписанного снаряжения. Это были рыболовные снасти на сёмгу.

Ланни сказал: "У меня есть основания полагать, что Гитлер захочет двинуться на Францию, как только закончит в Норвегии. У меня есть надежда получить определенную информацию об этом, и если да, то я тебе сообщу".

Об этом можно было много говорить. Каково было нынешнее состояние линии Мажино и ее обещанного продолжения на севере перед Голландией и Бельгией? Это было одним из самых важных военных секретов, но Ланни мог процитировать то, что сказал ему Дени сын, и что этот молодой капитан должен знать, находясь там. Он сообщил, что продолжение было недостаточным, потому что главы правительства и армии не ожидали войны. Дени сын должен винить себя, потому что он и его семья так много сделали, чтобы способствовать такому отношению. "Он раскаивается, но это вряд ли поможет Франции", – объяснил Ланни.

Ситуация была значительно хуже, чем в прошлой войне. Тогда Бельгия была союзником, и с момента начала войны их армия была заодно с французами. Но на этот раз молодой король бельгийцев был умиротворителем. Его больше интересовала его собственная страна, чем Польша, и он мечтал сохранить безопасность страны, позволив нацистам свободно идти на восток. Декларация бельгийского нейтралитета была одним из великих дипломатических успехов Гитлера, но почти не замеченная внешним миром. Бельгийский нейтралитет оставил Францию с обнаженной северной частью ее границы. Французские армии могли вступить в Бельгию только после того, как немецкие войска сделают это, и поэтому не успеют подготовить позиции.

Короче говоря, все было ужасно, независимо от того, за что браться. Если смотреть на Скандинавию или Италию, Россию или Испанию, Средиземное море, Атлантику или даже на далекий обширный Тихий океан, можно увидеть только черную опасность. Было больно видеть глупость и некомпетентность или полную и простую измену дела свободы и человечности. Как это можно объяснить? Как могло случиться, что все мозги оказались на стороне гангстеров и циников, а вся тупость и бесполезность на стороне демократий?

"Мы слишком много доверяли миру", – отважился сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. – "А он оказался не таким разумным или честным, как мы его себе представляли".

"Мы слишком много доверяли капиталистической системе", – ответил сын баронета, который не хотел идти на компромисс ни по своим идеям, ни по своим словам. – "Мы думали, что когда капитализм узнает, что пришло его время, он изящно сдастся. Мы не думали, что он наймёт худших жуликов и убийц за всю историю, чтобы сохранить свою власть".

– Отчасти это так, конечно, Рик ...

– Не отчасти, а полностью, и не давай втирать себе очки на эту тему.

– Немцы действительно замазали себе глаза чушью Blut-und-Boden, Рик

– Им не остаётся ничего другого. Это единственная прицельная планка пулемета. Кто дал деньги на закупку пулеметов, пистолетов и кинжалов, мундиров и флагов и всего остального нацистского снаряжения? Стальные магнаты, крупные промышленники, ты говорил мне это сам сто раз.

– Да, конечно, Рик ...

– Хорошо, и они сейчас получают самые большие прибыли за всю свою жизнь. Сегодня они настоящие хозяева Германии, и они могут выбросить Шикльгрубера, когда будут готовы.

– Я не настолько уверен в этом. Некоторые из них волнуются, я могу сказать.

– Что их беспокоит? Что гангстеры обратятся против своих работодателей? Это, конечно, будет не в первый раз в истории, но это не оправдывает работодателей.

XIV

Дождь прошёл, и они вышли из машины и гуляли некоторое время вдоль ручья. Таков был обычай в этой очень старой стране, где право прохода было оставлено для публики, где были восхитительные места для прогулок с постоянно меняющимся пейзажем. Земля, которую нужно любить и лелеять и, если нужно, защищать. Бритты никогда не станут рабами! процитировал Рик. И тогда совесть начала его мучить, потому что он наслаждался каникулами, пока британцы умирали в Норвегии, в морях вокруг неё и в воздухе над нею. Он хотел вернуться домой и написать еще одну статью, разоблачающую тех, кто не хотел бить фашистов, потому что были фашистами в душе.

Нина отвезла их в окрестности замка Уикторп и высадила Ланни на обочину. Когда он вошел в свой коттедж, на его письменном столе была почта. Письмо от Робби с долгой задержкой, потому что англичане задерживали авиапочту для цензуры на Бермудских островах, и там всё было плохо организовано. Обычно он набрасывался на такое письмо, но теперь подождёт, потому что рядом в простом конверте лежало другое с швейцарской маркой и французским штампом цензуры. "Мистеру Ланнингу Прескотту Бэдду, искусствоведу, замок Уикторп, Бакс, Англия". Он разорвал конверт и прочитал:

"Дорогой сэр. После значительного поиска я нашел то, что, по моему мнению, является действительно желательной работой Мейссонье. Это большая картина и довольно дорогая, но в пределах установленного вами предела. Согласно вашим указаниям я запросил десять дней отсрочки платежа. Надеюсь, это письмо найдет вас здоровым и в хорошем расположении духа. Не будучи уверенным, где вы находитесь, я отправляю копию по адресу вашей матери на Мыс-Антиб и другую на адрес вашего отца, Бэдд-Эрлинг Эйркрафт Корпорейшн в Коннектикуте.

С уважением, Брюн".

Вот так оно и было. Ланни, не теряя времени, упаковал пару сумок и отправился первым поездом в Лондон. По пути он продумал свой план кампании. У него были бумага и конверты, купленные заранее. Поскольку это было уже после рабочего дня, он не мог зайти в магазин пишущих машинок, как он это делал в Париже. Но швейцар отеля сумел найти ему машинку. Для печати незнакомым людям он не осмеливался использовать свою собственную, которую оставлял в гостиничных номерах, где каждый мог взять образец её шрифта. Он представил, что гестапо идёт по его следу и имеет такой образец в своих досье. Если бы одно из его предупреждений попало к ним в руки, они могли бы провести сравнение под микроскопом и установить его причастность.

Сначала он написал свой доклад Ф.Д.Р.: "Немецкая армия вторгнется во Францию через Бельгию и Голландию, начиная с 10 мая. Эта информация исходит из того же источника, что и ранее, что оказалось правильным. У меня есть все основания доверять ему". Это все. Это не его дело давать предложения. Президент Соединенных Штатов знает, как использовать такую информацию.

Затем Ланни написал три письма, почти такие же, как он написал послу Норвегии в Париже. Это было для бельгийских, голландских и французских послов в Лондоне. Также записку Рику, сказав: "Дата назначена на 10 мая. Точно". Рик согласился, что, когда он получит это, то заставит отца сработать во второй раз. В первом случае это не принесло большой пользы, но теперь это может сделать больше, потому что баронет может сказать: "Разве я не говорил вам о Норвегии?"

Ланни ощупью пробрался через затемнение и бросил письма в разные почтовые ящики на улице. Все, кроме одного для Достопочтенного Джозефа П. Кеннеди. Ланни знал, что в тот вечер может уходить дипломатическая почта, и нельзя упускать никаких шансов. Он взял такси и сказал: "Американское посольство". По каким-то паранормальным ощущениям, которые развивались у таксистов за последние восемь месяцев, этому удалось доставить его прямо к величественному зданию. Ланни вручил таксисту письмо, сказав: "Будь добр, передай это, и скажи: 'Лично для мистера Кеннеди' ". С просьбой ушла половина кроны, и водитель ответил: "Будет сделано, папаша".

Ланни следовал за ним по пути к двери, достаточно близко, чтобы все увидеть, но не попав в поле зрения обитателей. Впоследствии он позволил человеку доставить себя до места возле отеля, но не к нему. Все это казалось ему идеальным преступлением, и он улегся в постели, чтобы прочитать последние болезненные новости из рыбацких деревень Намсос и Андалснес. "Слишком мало и слишком поздно" Опять!

____________________________________

КНИГА ВОСЬМАЯ

Суровости походного

ночлега

85

____________________________________

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Скрытый трепет и душевная тревога

86

I

Ланни решил остаться в Лондоне и посмотреть, смогут ли фильмы и театр отвлечь его мысли. Ему было трудно читать книгу или играть на пианино в ожидании, пока его мир не скатится в пропасть. Он ничего не мог с этим поделать. Для чего было собирать факты и мнения, которые ровно через одну неделю не будут ничего значить? Его разум был охвачен видениями тех переполненных старых городов стран, отвоевавших свои земли у моря, их прекрасных церквей и общественных зданий и их длинных рядов одно или двухэтажных зданий для рабочих, построенных из кирпича или серого камня на века. Два раза в день на каждый дом со своим белым порогом наводился глянец, а в задней части каждого дома находился крошечный участок с тюльпанами или другими яркими цветами для отдохновения души. Он увидел, как нацистский каток прокатился по ним и превратил их в пыль и щебень.

Еще страшнее было наблюдать, как работала нацистская машина лжи, заставляя эти свободные народы мыслить и говорить по нацистским формулировкам. Евреи должны быть ограблены и отправлены в изгнание. Профсоюзы и кооперативы будут уничтожены, а газеты подавлены или переделаны на нацистской формат. Детей будут учить нацистские учителя, и они превратятся в омерзительных маленьких роботов. Правительство каждой страны будет сформировано из полусумасшедших, которые поддерживали нацизм, надевали цветные рубашки со свастикой, хайлили друг на друга и осуждали плуто-демократические-еврейско-большевистские институты их собственной страны. Уже можно увидеть все это в действии в Норвегии, где водилась тварь по имени Квислинг, которая занималась всем понемногу и внезапно оказалась на вершине власти. В его имени было что-то, вызывающее у англичан ассоциации с чем-то ужасным. В газете Таймс нашлось для этого больше десятка омерзительных слов, начинающихся с букв кви.

Унизительным выглядело заявление, что англичане покидают норвежские порты, которые они захватили. А вскоре после этого Ланни Бэдд был гостем в Палате общин, слушая Чемберлена, защищавшего свой курс, проводившийся в течение последних четырех лет. На самом деле ему это не удавалось, и все чувствовали, что ему отказывают нервы. Члены его собственной партии нападали на него так же жестоко, как и его противники. Один из них обратился к нему со словами Оливера Кромвеля, обращённых к долгому парламенту: "Вы слишком долго сидели здесь, чтобы от вас можно ожидать что-нибудь хорошего. Уходите, ради Бога!" Большинство по-прежнему поддержало обращение премьер-министра о "единстве", но перевес был небольшим, и конец был близок. Рик на пикнике сказал: "В тот день, когда он уйдет, я буду стоять на голове!"

II

Ланни продолжал считать дни и хранить свою страшную тайну. Его репутация агента президента была поставлена на карту, и он не надеялся на оправдывающие обстоятельства. Ему просто оставалось только ждать, что сделает Адольф Гитлер. Мысли Ланни вернулись в Берхтесгаден в конце прошлого августа, когда Ади мучился и советовался с духами, а генералы и адъютанты, заполнявшие комнаты внизу, били копытами, как чистокровные скакуны перед забегом. На этот раз будет ли у него еще какой-нибудь медиум? Профессор Прёфеник из Берлина или маленькая старушка с Нимфенбургерштрассе в Мюнхене? Получил ли он гороскоп или общался с духами? Изменил ли свои планы этой ночью? Или он позволил метеорологам и военным заниматься своим делом?

Такие же самые беспокойные мысли терзали всех умиротворителей, друзей Ланни. Приближался час, и они ничего не сделали, по крайней мере, ничего значимого. Что-то происходило, но переговоры были настолько сверх-секретны, что Ланни разрешили только догадываться. Но произошла заминка. Кто-то предъявил свои требования, и, как обычно, каждая сторона обвиняла другую, каждый подозревал, что другая стремилась выиграть время, демонстрируя добрую волю, только хитря. Европа катилась к краху, и там не нашлось достаточной государственной мудрости, достаточного терпения и здравого смысла, чтобы предотвратить это.

Вечером после речи Чемберлена лорд Уикторп позвонил из квартиры, которую он и Ирма держали в городе. – "Не мог ли ты прийти, Ланни? Это довольно срочно". И когда Ланни пришел: "Сможешь завтра ненадолго съездить в Париж?"

Когда Ланни ответил утвердительно, его друг спросил: "Ты знаешь графиню де Партес?"

Ланни встречал ее, но только случайно. Теперь Седди сказал: "Я дам тебе письмо, и французы должны действовать, чтобы спасти ситуацию. Мы беспомощны из-за давления, которое оказывает нам оппозиция".

– В Париже тоже есть военная партия, Седди.

– Я знаю, но она ничтожна по сравнению с тем, что у нас здесь. Если бы Кэ-д'Орсэ сделало даже самый маленький шаг к миру, мы могли бы сказать, что мы были вынуждены присоединиться к ним. Даже наши сумасшедшие не захотели бы сражаться с Гитлером в одиночестве".

Таким образом, агент президента оказался в самом сердце и центре интриги, о которой он слышал шепот в течение последних нескольких недель. С точки зрения агента президента было слишком поздно, но он этого не сказал. Он терпеливо выслушал краткое содержание детально разработанного плана по реконструкции Европы. Номинально независимая Польша, при администрации, удовлетворяющей нацистов, с правом торговли через Коридор, который будет признан немецким. Независимость Норвегии и Дании должна быть восстановлена, но с немецким контролем над водами, ведущими к Балтике. Соглашение по соотношению подводных и воздушных сил. Короче говоря, еще один Мюнхен, но гораздо худший с британской точки зрения.

Его светлость заявил: "Наша единственная надежда, что Рейно согласится с этим и заставит свой кабинет сделать то же самое. Если план будет опубликован, это будет как День перемирия во Франции, будет такая волна народного энтузиазма, что поджигатели войны испугаются. Либо это будет так, Ланни, либо наше правительство падёт, и у нас не будет никаких шансов ни на что, кроме кабинета Черчилля".

Во время этого заявления Ирма сидела рядом со своим мужем, не говоря ни слова, но наблюдая за появлением признаков сочувствия и надежды на лице своего бывшего мужа. Любопытная ситуация для Ланни. Его это всё серьезно касалось, понимая, что на карту поставлена не только политическая карьера лорда Уикторпа, но и престиж состояния Барнсов, и будущее нынешнего господствующего класса Британии и безопасность больших денег и большого бизнеса во всем мире. Фашизм установил закон и порядок в Италии и Испании, нацизм был законом и порядком в Германии, и война с ними неизбежно превратилась бы в революционную борьбу. Какая бы сторона ни выиграла, обладатели привилегий проиграют.

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт должен был понять это более четко, потому что в прежние годы он ассоциировался с левыми и имел возможность наблюдать, насколько они вероломны и безответственны.

Седди знал о прошлом Ланни, но это его не беспокоило, потому что оно соответствовало привычной закономерности в общественной жизни Европы. Один бывший социалист Рамсей Макдональд стал премьер-министром Великобритании, и полдюжины таких людей стали премьер-министрами Франции в течение прошлого поколения.

III

Ланни написал доклад в Вашингтон, а на следующее утро прилетел в Париж, а во второй половине дня представил свое письмо Элен де Портес в её просторной и элегантной квартире на площади дю Пале Бурбон через дорогу от места заседаний Палаты депутатов. Здесь она довольно откровенно жила со своим ее любовником премьером, и парижские остряки изощрялись, говоря, что fleur-de-lis (лилия), национальный цветок Франции, превратился во fleur-de-lit, цветок постели. Элен победила свою соперницу Жанну де Круссоль. Но этот триумф не принёс ей счастья, потому что ее любовник взял курс, прямо противоположный тому, что желала она. Элен была ярой сторонницей "Мюнхена", тогда как в кабинете Рейно были его противники, в том числе Даладье, его ненавистный соперник, министр национальной обороны, самый мощный пост во время войны.

Так что постель, о которой так шутили, не была усыпана розами. Или, во всяком случае, в розах было много шипов. Графиня, женщина на пятом десятке, властная и настойчивая, замучила любовника протестами и доводами. Она замучила Ланни в ходе продолжительного разговора, в котором она обсуждала членов новообразованного Кабинета и рассказывала об их преступлениях и просчётах. Она была нервной и взвинченной, курила сигарету за сигаретой и была настолько ослеплена ненавистью к своим политическим оппонентам, что, по-видимому, не могла разглядеть любые недостатки, существовавшие в нацистской Германии. Так было в Париже. Ропот гражданской войны заглушил звуки пушек на линии Мажино.

Эта деятельная политическая особа обвинила британцев. Они не оценили позицию Поля Рейно, который был практически узником bellicistes, партии войны. Это Уикторпу и его друзьям следовало сделать первый шаг, потому что у них в руках все еще был кабинет и премьер-министр. Вместо этого они пытались возложить это на своих французских друзей, которые были гораздо более уязвимы нападкам врагов, как внутренних, так и внешних. Она попросила Ланни объяснить ей, что не позволило Чемберлену действовать. Но в самом деле она не хотела слушать. Она ворвалась в разговор, прежде чем он успел произнести три предложения, и стала ругать Жоржа Манделя, еврея, и других анти-нацистов в кабинете министров, а затем про-нацистов, которые отсутствовали в кабинете. Лаваля, Бонне, Фландена, которые строили интриги против Поля, не учитывая его трудностей. Бедный маленький человек, он был задавлен возложенным на него бременем, ему приходилось принимать сонные порошки, а его общественная жизнь была такой отвратительной, несовместимой с дружбой, с любовью, со счастьем и даже с чувством собственного достоинства. Ничто, кроме преданности Франции и глубокой заботы о ее благополучии, заставило графиню де Портес иметь какое-либо отношение к политике. Но теперь мечта ее жизни вернуться в прекрасное поместье недалеко от Марселя, которое построил ее отец.

Но мсьё Бэдд приехал из Лондона, чтобы повидаться с ней, и она это оценила, и намекнула ему, что предпринимается последнее усилие на этот раз через Брюссель. Элен обратится к мудрому и самому лучшему Полю. Но Ланни следует побеседовать со Шнейдером, де Брюином и де Венделем и посмотреть, какое влияние они могут оказать, и какой шанс может быть для кабинета умиротворения, если Поль согласится выслушать разумные предложения. Ланни снова пошел по кругу и еще глубже проник в язву, которая разъедала сердце la belle Marianne. Он вернулся в свой отель и исполненный сознания долга написал еще один доклад:

"Я боюсь, что это сообщение устареет до того, как оно дойдет до вас. Умиротворители предпринимают последнее усилие чрез короля бельгийцев, который боится потерять свой трон, если начнется настоящая война. Все монархи малых стран боятся того же самого, но не осмеливаются выступить вместе. Теперь король Леопольд ждет ответа Гитлера, но вот вопрос, кем будет доставлен ответ, Риббентропом или Вермахтом".

IV

Ланни телеграфировал своей матери, что находится в Париже, и получил почту, отправленную из Бьенвеню. От Монка больше ничего не было, но была записка, подписанная "Брюгге", что означало Рауля Пальму. Во время последнего визита Ланни узнал, что рабочая школа в Каннах была закрыта. Некоторые из учеников ушли в армию, а другие, коммунисты, ушли в "подполье". Он не знал, где находятся Рауль и его жена, и боялся спрашивать. Теперь появилась записка, написанная кодом, которому Ланни научил своего друга: "Я натолкнулся на то, что может оказаться предварительными эскизами Доре для его иллюстраций к произведению Данте Ад, и я подумал, что вам может быть интересно изучить их и установить их подлинность". Это означало, по-видимому, что Рауль был в какой-то серьезной беде и нуждался в помощи Ланни. Он дал свой адрес в одном из индустриальных районов, которые образуют темное и грязное кольцо вокруг la ville lumière.

Ланни был рад получить известие от этого испанского социалиста, который в прошлые времена служил во Франции тем, чем Рик служил в Англии. Они доводили до общественности важные новости. Ланни написал, назначив место встречи на улице на Монмартре, куда приходили разные люди, художники из богемы и состоятельная публика, которая им покровительствовала. Ланни шёл по другой стороне улицы и видел, как подходит его друг, и никто не следит за ним. Рауль знал всё о мерах предосторожности. Они встретились, прошлись по глухим улочкам и пообедали в уединённом кафе. Адом оказался концентрационный лагерь на юго-западе Франции, где бессердечное правительство содержало десятки тысяч беженцев, бежавших от палачей и мучителей Франко. С момента падения испанского республиканского правительства прошло более года, но французские политики все ещё отказывалось впустить во Францию иностранных "красных". Их не трогало, что эти интернированные были самыми решительными противниками нацизма на континенте, тысячи из них были солдатами с боевым опытом, которые жаждали больше всего на свете попасть на фронт и сражаться с гитлеровцами. Но нет, они были "политически неблагонадёжны", и даже французы, которые боролись за свободу Испании, не допускались до ответственных постов в борьбе за жизнь la patrie. Класс был больше, чем страна!

Как обычно Рауль совершил импульсивный поступок. Не смотря на то, что он не был гражданином Франции, он попытался расследовать условия, в которых жили эти несчастные люди. В результате он был арестован как политический подозреваемый. В то время, когда Ланни ничего не слышал от него, он был в тюрьме в Тулузе, и только неустанные усилия его жены француженки освободили его. Никто из них не пытался ничего сообщать Ланни. Они знали, что они не должны писать ничего, что нанесло бы ему вред, если бы письмо попало в чужие руки. Теперь здесь был Рауль, бледный от времени, проведённого в тюрьме, и ожесточённый от негодования, не за одного человека, а за сто тысяч. Он спросил у Ланни, как довести эти факты до общественности. Еще один эпизод гражданской войны во Франции!

Обычно Ланни говорил: "Я расскажу историю Рику". Но не сейчас. Он объяснил: "У меня есть довольно важная информация, Рауль. Гитлер послезавтра атакует Францию через Бельгию и Голландию".

Таким образом, испанские беженцы должны были остаться за решёткой на настоящее время. Рауль хотел узнать, что он может сделать, и его друг сказал: "Идите в редакцию Le Populaire и попросите их опубликовать предупреждение, ударить в колокол. Aux armes, citoyens! Скажите им, поместить это на первую страницу".

– Но что я могу сказать им, откуда я это знаю?

– Скажите, что у вас есть связь с немецким социалистическим движением, сформулируйте всё точно и ясно, но ничего, что могло бы указать на меня. Сделайте все возможное, потому что это самое главное, что вы сможете сделать когда-либо. Постарайтесь избежать тюрьмы, потому что вы и Джулия - единственные люди во Франции, которые знают мою тайну и могут использовать мою информацию.

"Я не знаю, где буду", – сказал Рауль. – "Разумеется, полиция меня отметила".

– Держите меня в курсе, где бы вы ни были. Но не пишите ничего, только о картинах. Доре хорош. В следующий раз я надеюсь, что это может быть Рай!

"Прекрасный шанс на это", – ответил он, – "если нацисты войдут в Бельгию послезавтра!"

V

Ланни вернулся к своим двухстам семьям и к Комитэ-де-Форж, чье руководство отчаянно стремилось, чтобы обе стороны пощадили сталелитейные заводы и угольные шахты. Ланни доложился Элен де Партес и понял, что он понравился этой амбициозной даме. Она поведала ему, что в тот день произошла яростная ссора между ее премьером и ненавистным министром национальной обороны. Поль хотел заменить пожилого генерала Гамелена и поставить во главе кого-то, кто верил в наступление. Но "Дала", робкий и нерешительный, настоял на том, чтобы сохранить старого джентльмена. Он то устоит за своими бетонными стенами. Ситуация была неловкой для графини, потому что она хотела не того, чего хотел ее любовник, а того, чего хотел одиозный Эдуард. И она была вынуждена заставить Поля отказаться от неудачного проекта. Такова была fleur-du-lit de la belle France!

Политическая леди отдала свою карьеру в руки мсьё Бэдда, как она заявила. Она и ее друзья обсуждали дело наивысшей важности, о котором ее любимый Поль еще не знал. Это дело зависло. И им нужен был кто-то, кто бы поехал в Брюссель. Не захочет ли мсьё Бэдд оказать эту неоценимую услугу? Ланни ответил, что в настоящий момент у него там нет дел, но он готов отвести бедствия войны, настоящей войну, в отличие от "странной", от старого континента, который он сделал своим домом.

Très bien! Ему будет дано рекомендательное письмо к важному джентльмену, связанному с бельгийским королевским двором, и его могут даже пригласить на встречу с Его Величеством. Был подготовлен целый набор предложений, но они слишком секретны, чтобы их можно было доверить бумаге. Можно ли его попросить запомнить их и держать в голове. Графиня извинилась, что накладывает на него такое бремя. Она могла бы послать француза, но французы были известны. А здесь прибыл американец, как бы чудом, тот, кто обладал доверием британского правительства, а его отец был производителем самолетов, и он мог путешествовать по его поручениям.

Ланни ответил, что он часто выполняет мелкие поручения для своего отца, и он может через барона Шнейдера выйти на важного стального магната в Брюсселе и заручиться его сотрудничеством в оказании влияния на немецких промышленников. Мадам графиня была в восторге и написала рекомендательное письмо человеку Его Величества и добавила: "Надеюсь, мы не слишком испытываем вашу доброту, а вы что не боитесь опасности".

"Опасности, сударыня?" – сказал курьер, не пропуская ни единой капли информации, которая могла упасть со стола любовницы премьер-министра. – "Вы считаете, что военные действия могут начаться так скоро?"

– Что можно сказать, месье? Ходит столько слухов и так много людей, которые утверждают, что знают, что замышляют государственные деятели и генералы.

Ланни не давал намека на то, что знал, или думал, что знает. Теперь он дружелюбно улыбнулся и ответил: "Я могу понять, что ваш дом должен быть полон слухов. Что касается опасности, позвольте мне объяснить, что я начал посещать Германию, когда был маленьким мальчиком. Один из моих самых старых друзей - генерал Эмиль Мейснер. И когда я был в Берхтесгадене в августе прошлого года, я узнал, что он командовал армейским корпусом на бельгийском фронте. Так что вы видите, что если бы я был взят в плен, это была бы прекрасная возможность пообщаться, и я мог бы принести вам еще более важную информацию, чем ту, что я планирую получить в Брюсселе".

"Действительно, сударь!" – воскликнула величественная дама. – "Вы посланник богов!" Ланни поцеловала ее руку, которая была тонкой и сморщенной, с эмалевыми фиолетовыми ногтями, и пальцами, окрашенными в желтый цвет и сильно пахнущими никотином. Ее темные глаза ввалились, а ее кожа была серой, где она не была покрыта румянами. Ланни подумал: "Эта женщина живет на последнем остатке своих нервов".

VI

Этот разговор состоялся вечером 9 мая, а его самолет должен был вылететь с аэродрома Ле Бурже в десять утра на следующий день и приземлить его в Брюсселе в то время, чтобы успеть на обед с человеком Его Величества. Когда он вернулся в отель Крийон, то оставалось менее чем два часа до наступления Der Tag. Если информация Монка была правильной, и если профессор Прёфеник или маленькая старушка с Нимфенбюргерштрассе с сильно изношенной колодой черных карт не заставили Ади Шикльгрубера передумать. Руди Гесс был тем человеком, кто собирал предзнаменования и доводил их до своего хозяина. Ланни мог себе представить эту пару в великолепном кабинете Новой канцелярии, корпевшую с беспокойством над докладами. Фюрер бегал вокруг, хлопал себя по бедрам и взрывался ругательствами на тех, кто дал ему советы, противоречащие его курсу. Всё равно будет ли это Геринг против Риббентропа, или Гесс против Геббельса. Они придут и представят свои доводы. Каждый будет пытаться найти новую форму лести, каким-то образом убедить Die Nummer Eins, что проект, который они защищали, был его курсом, а не их. Один или другой нажмёт правильную кнопку, и фюрер Германцев получит вдохновение, чутье. Он поймёт, что его судьба призвала его это сделать, и он еще сильнее похлопает себя по бедрам и крикнет: "Ich hab's!"87

Ланни думал, должен ли он отправиться в Берлин и попытаться получить известия из первых рук и, возможно, повлиять на них? Но какое влияние он мог оказать, соотечественник и подданный ненавистного Розенфельда, плуто-демократично-еврейско-большевистского интригана и врага расы господ. Он, сын человека, который делал оружие для англичан и французов, больше не делал его для немцев! Нет, просто больше не могло быть ни дружбы, ни заключений по картинам, ни игры на фортепиано, ни философствований на вершине Кельштайна. Не будет больше бегания туда сюда, с сообщениями от британских государственных деятелей и французских хозяев картелей. Сыну президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт придётся сидеть, как любому обычному человеку, и получать новости о Германии по радио или с газетных страниц. И, конечно же, он больше не мог позволить себе роскошь воображать, что он меняет события, даже на микрон.

Той ночью он очень долго не спал. Он садился в постели, как Ф.Д.Р., и искал в лондонской и парижской прессе намеки о том, что может произойти. Он нашел несколько таких намёков, потому что в течение нескольких месяцев один за другим шли сигналы тревоги. Теперь голландская армия отменила все отпуска. И Ланни подумал, было ли это связано с его предупреждениями?

Он повернул ручки своего портативного радио, сделав звук негромким, чтобы не беспокоить своих соседей в отеле. Он представлял себе Вермахт самой сложной машиной убийства, когда-либо разработанной человечеством, которая расположила все свои силы вдоль линии от Северного моря до швейцарской границы. Они непрерывно тренировали войска в течение ряда лет, особенно в течение последних восьми месяцев. Сегодня вечером будут массовые передвижения, все в темноте и тишине. Атака, если она произойдёт, будет на рассвете, который наступает рано в это время года в высоких широтах Европы. Сначала пойдут бомбардировщики, а затем артиллерийский налёт, самый большой за всю историю. Для этого каждое орудие должно быть на месте, тщательно замаскированным. Снаряды будут извлечены из укрытий в темноте и подвезены к фронту. Каждое оружие будет уже направлено на цель. Это была работа шпионов, которые получили фотографии, и математиков, которые рассчитали дальность и траекторию. Целые города были перемещены к линии фронта, тысячи фабрик смерти. И всё было тихо, кроме тиканья тщательно выверенных часов.

Если, конечно, Ади Шикльгрубер не передумал, и решил подождать еще одной серии предзнаменований или, возможно, послания от любовницы премьер-министра Франции, отправленного королем бельгийцев. Ланни не мог этого знать. Он мог только ждать тиканья своих собственных часов и спрашивать себя. Есть ли какая-то информация, которую он мог бы отправить Великому Отцу в Белом доме, который мог бы предотвратить это бедствие на континенте? Он колебался в своих мыслях, постоянно споря с собой. Что он пытается сделать? Другой Мюнхен? Отложить решение, когда Гитлер в военном отношении в два раза сильнее, чем любой его противник? Война была такой ужасной вещью, но его разум говорил ему, что её лучше начать этим утром.

VII

Мыслитель заснул, а его прикроватный свет все еще горел. И когда он снова открыл глаза, он не понял, как долго спал. Взглянув на окно, он понял, что наступил рассвет. Он потянулся за радио и подключился к одной из парижских станций. Взволнованный голос кричал, и Ланни потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что он слышит. Взрывы по всей Голландии, Бельгии и Северной Франции. Немецкие самолеты атакуют один аэродром за другим, и слухи о приземлении парашютных войск в разных местах. Внезапно взвыли сирены Парижа, и сразу замолкло радио.

Ланни понял, что это такое. Это была новость, которую весь мир ждал восемь месяцев и десять дней. Он быстро оделся и поспешил в бомбоубежище, где смешались между собой гости и персонал. По-видимому, это была ложная тревога. И когда раздался сигнал отбоя, он поспешил обратно в свою комнату. Радио ожило, и он не хотел ничего делать, только его слушать, переключаясь с одной станции на другую, собирая детали самой страшной из вызванных воздействием человека катастроф. Он забыл заказать завтрак, и когда пришли газеты, он почти не взглянул на них, потому что они устарели, как устарело и все остальное в мире.

Он слушал, как человек, кто большую часть своей жизни провёл в дороге между Францией и Германией, и кто знал все эти дороги, эти реки, эти мосты. Когда он слышал имя Венло, или Арнем, или Маастрихт, это было не просто сочетание слогов, это были достопримечательности и воспоминания. Ратуша, отель, возможно, съеденная еда или купленная картина. Даже снаряды и бомбы были личными, поскольку он видел своими глазами взрывы, ощущал их барабанными перепонками и наблюдал разрушения, которое они нанесли в Мадриде, Барселоне и Валенсии, и в местах между ними.

Немцы повторили все трюки, которые они использовали в Польше и Норвегии, усовершенствовав их за это время. Сначала атака на аэродромы всех трех стран и уничтожение их самолетов на земле, не дав им подняться в воздух. Грузовые суда прибыли в Роттердам и Антверпен, предположительно загруженные товарами, но действительно с войсками, которые вышли в назначенный час и захватили арсеналы и другие стратегические объекты. Десантники спустились с небес, их встретили коммивояжёры и туристы и показали им дорогу. Большой Модердийский мост, который пересекает устья рек Ваал и Рейн, был захвачен, прежде чем его уничтожили. И так далее от одного места до другого. Отчеты приходили в обрывочной форме, но тот, кто знал, как собрать их, видел всю картину. Она была похоже на охоту ос на личинок. Осы знали, где находится каждый отдельный нервный узел, и вставляли свои жала в точное место.

В восемь часов утра Ланни позвонил по номеру частного телефона, который ему дала графиня де Партес. Некоторое время он слушал ее мучительные возгласы и говорил вежливые слова сочувствия. Затем он добавил: "Полагаю, мадам, уже не будет никакой пользы, если я отправлюсь в предложенную поездку в сложившихся обстоятельствах".

"Нет", – медленно, как бы неохотно, ответила она. – "Полагаю, нет. Что будет, мсьё Бэдд?"

"Рано или поздно враг будет остановлен, создастся патовая ситуация, как и в прошлый раз. Обе стороны будут копать траншеи и сидеть в них. У них будет время подумать, а потом, возможно, мы сможем снова надеется".

"Вы мудрый человек", – воскликнула она. – "Приходите ко мне снова и поделитесь вашими знаниями".

"Воистину, мадам, вы оказываете мне честь", – ответил он. Разумеется, что ещё мог сказать агент президента первой леди великой страны, даже если она была сомнительной леди!

VIII

Человек не может сидеть у радио весь день, даже слушая про конец света. Цивилизованный человек должен умываться, одеваться и заказывать апельсиновый сок, или кофе, и яйца вкрутую, и petits pains, "маленькие хлебцы". Для американца это название звучало забавно. Была почта, которую нужно было прочитать, и телеграмму от Робби, запоздавшую на пару дней. Он просил сына увидеть Шнейдера и де Брюина и попросить их использовать свое влияние, чтобы получить окончательное решение французского правительства по своему участию в строительстве нового завода Бэдд-Эрлинг. Вояки завязли в бюрократических препонах!

Ланни позвонил де Брюину и договорился с ним пообедать, и они рассказали страшные новости. Между прочим, молодой член семьи получил информацию, которая очень заинтересовала Ланни. Армия и флот Соединенных Штатов возвращали самолеты компании Бэдд-Эрлинг Эйркрафт Корпорейшн, а Йоханнес Робин продавал их французским и британским комиссиям по закупкам в Нью-Йорке! Чистый маленький фокус, помогающий друзьям в беде, и в то же время сохраняющий формальности "нейтралитета"! Армия и флот получали обещание на возврат гораздо более совершенных самолетов, чем они возвращали, поэтому ни один ярый патриот не мог придраться к этой договоренности. Между тем существующие самолеты грузились на французские и британские суда в американских портах, а потом эти суда испытывали своё счастье во время перехода через воды, кишащие подводными лодками. Это соглашение настолько хранилось в секрете, что Робби не писал об этом своему сыну. Дени получил информацию от французских властей. Новый министр национальной обороны был Даладье, и Ланни и Дени зашли к нему в течение дня и убедили его в превосходстве продукта Бэдд-Эрлинг и важности его быстрого получения. Торговцы смертью!

Тем временем приходили новости и становились все более страшными. Немцы заполонили всю Голландию, и было очевидно, что на тщательно подготовленную оборону этой маленькой страны рассчитывать нельзя. Основная атака была сосредоточена на самой южной оконечности, где встречаются Бельгия, Голландия и Германия. Оборона двух малых стран не была скоординирована, поскольку это могло быть нарушением "нейтралитета". Теперь нацистам не нужно было быть нейтральными, поэтому они бросили свои танки через Маастрихт, а их шпионы и диверсанты и голландские предатели удерживали мосты или берега, а инженеры строили новые мосты над бесчисленными каналами и ручьями Низменных земель.

Все делалось в спешке, потому что жизнь ничего не значила для Адольфа Гитлера. Даже немецкая жизнь. Прежде чем он присоединился к своим войскам, он произнёс одну из своих грандиозных речей: "Начало борьбы сегодня решает судьбу немецкой нации в течение следующих тысяч лет". Он готовил нацию уже более семи лет и уже почти вырастил свою молодежь. Теперь он пробудил в них необходимый дух "фанатизма". Своего любимого слова, которое он редко упускал в своих речах. Им потребовалось всего пять дней захватить Голландию и заставить её армию сдаться, а ее королеву и правительство бежать. Просто, чтобы научить голландцев бояться нацистского "фанатизма", бомбардировщики среди белого дня атаковали беззащитный Роттердам и уничтожили двадцать шесть тысяч зданий, убив двадцать тысяч человек.

Тем временем армии шли по Бельгии. Предполагалось, что Канал Альберта будет основным очагом обороны. Он имел бетонные стены высотой десять метров и должен был стать идеальным препятствием для танков. Но бельгийцы отложили взрыв мостов, и шпионы и парашютисты попали туда первыми. В тех немногих местах, где мост был взорван, нацистские инженеры сразу привозили секционные мосты и наводили их в нужных местах. Форт Эбен-Эмаэль, который должен был быть неприступным, был взят за несколько часов с помощью комбинации пикирующих бомбардировщиков, дымовых завес, огнеметов и гренадеров. Леопольд, король бельгийцев, который заранее отказался от помощи союзников, теперь громко их призывал и сердился, когда не получил достаточных сил. Он жил в окружении "рексистов", фашистов своей страны, и теперь впервые ввёл союзные армии в свою страну, а затем сдал свои войска и оставил своих союзников отрезанными.

IX

Ланни выполнил свое обещание и посетил мадам де Портес. Он нашел ее в состоянии, граничащем с истерикой, потому что она восприняла этот блицкриг как личное оскорбление, предательство ее надежд, разоблачение себя как некомпетентного политического руководителя. Ей хотелось, чтобы Ланни рассказывал ей, что делать. И, конечно же, он сказал ей, что она хотела услышать. Нужно найти какой-то способ остановить эту жестокую резню, настолько разрушительную для Франции и Германии и выгодную только Большевикам.

В данный момент для агента президента работы было мало. События происходили так быстро, что никто не мог идти в ногу с ними, не говоря уже о том, чтобы идти впереди них. Ф.Д.Р. получал новости так же, как и все остальные, по радио и от газетных корреспондентов, которые были размещены по всей Европе и которые рассказывали все, что им позволяли цензоры. Обе армии и все правительства пытались не допустить распространения плохих новостей. Но в эти дни было достаточно карты стран, которые были вовлечены в войну, и названия мест, где шли боевые действия. Это ужасное новое оружие, немецкая танковая дивизия, не могло быть остановлено ничем, что имели союзники. Мчались танки, за ними моторизованная артиллерия и бронемашины, полные людей с пулеметами и минометами. Сверху шли пикирующие бомбардировщики, появляющиеся из облаков, взрывающие вражеские танки, и расстреливая из пулеметов вражеские войска. Ничто не могло противостоять этой комбинации, и, по-видимому, они не боялись окружения. Они просто мчались вперед и вперед, и пехоте позади них не оставалось ничего делать, кроме как удерживать места, которые захватывали парашютные войска и десанты, перевозимые транспортными самолётами.

У немцев было пять тысяч танков. И из-за странной причуды судьбы лучшие из них, с самой смертельной огневой мощью, прибыли из Чехословакии, с этого великолепного завода Шкода, который принадлежал барону Шнейдеру, и который нацисты так грубо отобрали у него. Какой удар для Мюнхенцев, какое издевательство над их мечтами! На их стороне могли быть эти танки. У них могла быть отличная чешская армия и польская армия, а при небольшой мудрости и добросовестности русская армия. Но вместо этого танки проломились через Арденнский лес и сломали линию, которую продлили там французы. Всего через пять дней после начала наступления они пересекли реку Маас и взяли Седан. Ланни вспомнил крутые лесистые стороны этой долины, густо усеянные дотами, и он подумал, где была французская армия и что она делала? В гостиных Парижа дамы и господа смотрели друг на друга, ошеломленные этой новостью, и говорили: "Наши настоящие силы еще не вступили в действие". Они пытались утешить себя: "Гамелен упирается, он ждет, чтобы ударить их с фланга, он ведет их в ловушку, из которой им не выбраться".

Но знающие люди, близкие к правительству, не обманывали себя. Они знали к концу первой недели, что нацисты создали оружие, которому не могли противостоять ни французы, ни англичане. Прорыв на Маасе был расширен на двести километров, и на равнинах за рекой шли танковые сражения. Единственный вопрос заключался в том, пойдут немцы прямо на запад на Париж или на север, чтобы обойти британскую армию, или на юг, чтобы захватить линию Мажино с тыла. Возможность, которая не рассматривалась, когда строилось это уродство стоимостью сто миллиардов франков. Немцы не задержались с ответом. В один прекрасный день они подошли к реке Сомме и повернули на север по этой долине, вплоть до Ла-Манша, пронзая, как клинок всё, что было на их пути.

X

Прогуливаясь мимо Кафе-де-ля-Ротонд, Ланни услышал знакомый голос и увидел знакомый клок рыжих волос, принадлежащий одному из газетных ребят, которых он знал в старые добрые времена Ассамблей Лиги Наций в Женеве. Обычно он уклонялся от контактов с прессой, но теперь он хотел кого-то послушать. Здесь оказался человек, который был на Седанском фронте, и теперь выпил, чтобы восстановиться после бесполезной схватки с французскими цензорами. Это была история, которую ждал весь мир, история о французской армии, отказавшейся выполнять свои функции, о солдатах, прекращающих сражаться по слову офицера, которого они знали и кому доверяли, но в основном совершавших поход по пересеченной местности от поля битвы и в общем направлении домой. Они то и дело прыгали в канавы, когда на них обрушивались штурмовые самолеты, но в остальном мало интересовались войной.

"Ничего подобного в мире не было", – сказал Ник и развернул дневную газету. В ней под захватывающими заголовками парижской публике рассказывали о том, как героическая grande armée de la république подготовлена и что в любой момент следует ожидать грандиозной контратаки, удара молота, который разрушит немецкий клинок и отрежет те танковые дивизии, которые думают, что они отрезали британцев и французов. "Послушайте этого эксперта-специалиста", – сказал корреспондент, и прочитал, что немцы растянули свои коммуникации, чего в истории не осмеливалась делать ни одна армия в мире. Расстояние от их базы до Ла-Манша составляет около трехсот километров, и каждый метр его подвержен атакам с обеих сторон мощных и прекрасно оснащенных французских и британских сил. "Они совершают самоубийство", – заявил этот эксперт.

"То, что он говорит, было бы совершенно правильным", – заявил Ник, – "если бы только французы хотели сражаться, но они этого не хотят".

"Как ты это объяснишь?" – поинтересовался агент президента.

– Существует только одно объяснение. Измена наверху. Командование французской армии - нацисты в глубине души и не хотят сражаться со своими лучшими друзьями.

"Это похоже на кинофильм, Ник", – сказал Ланни.

"Назови это, как угодно", – ответил другой. – "Многие из нас, американцев, считают правдой то, что они думают. Как ты мог прожить все эти годы во Франции и не понимать, как здесь работают немецкие, итальянские и испанские агенты, и куда они тратят миллиарды франков. Теперь они извлекают прибыль".

"Знаешь", – объяснил Ланни, – "я эксперт в области искусства, и я охотился на старых мастеров и не обращал много внимания на политические разговоры. Но я согласен с тобой, что эти факты должны быть как-то обнародованы".

"Мы собираемся найти способ перехитрить этих проклятых цензоров, и это не займёт много времени, поверь мне!" – воскликнул рыжеволосый и горячий корреспондент.

XI

Ланни отправился на уик-энд в Шато де Брюин. В комнате наверху лежал le capitaine Дени сын с пулевым ранением правого плеча, а таким же левой руки. Он получил их возле Мобежа, куда его полк был брошен на помощь Бельгии. Блицкриг прокатился по этой стране, а Дени заполз в густой кустарник и лежал там до темноты. Затем он нашел пару своих людей и с их помощью вылез на боковую дорогу и был доставлен в тыл на французском автомобиле. Когда его раны были перевязаны, и после ночного сна, он отправился домой. Очевидно, им не хотелось бы, чтобы кто-нибудь, кто мог ходить, оставался в госпитале. Оставаясь рядом с фронтом, он не смог бы выиграть войну, а просто был захвачен наступающими полчищами.

Его преданная жена заботилась о нем, а его отец оставил его в покое, потому что у них были сильные разногласия относительно войны и ее причин. Восьми с половиной месяцев на фронте было достаточно, чтобы сделать сына убежденным патриотом, считающим, что его страна была обманута бездействием и что нацисты хотели полностью победить ее, отнять промышленность и сделать ее поставщиком пшеницы, вина и фруктов на немецкие столы. Он лежал беспомощно, не в силах поднять газету или включить радиоприемник, но рвался, как животное в клетке, желая вернуться в бой. Он едва мог заставить себя поверить в новости, которые он слышал, и слезы текли по его щекам, когда Ланни заверил его, что худшее было правдой, немцы взяли Абвиль в устье Соммы и отрезали британскую армию и большую часть французской, включая собственное подразделение Дени. Теперь англичане отчаянно сопротивлялись в Кале, но было невозможно представить, как они могут эвакуироваться.

Ланни сидел, положив руку на колено молодого мужчины, у которого текли слезы. Это был сын Мари, и Ланни знал его с тех пор, как он был мальчиком в коротких штанишках, и делился своими секретами. В последние годы удалось избежать споров, независимо от того, насколько далеко расходились мнения. Теперь Ланни слушал рассказ Дени и отвечал на его вопросы. Да, это было ужасно, невероятно. Ланни был поколеблен, как и все остальные. Немецкие танки были мощнее, а их самолеты были гораздо более многочисленными. Дени кричал, что дело не только в этом. Это был французский дух, который пал. И не у обычного солдата, который до сих пор оставался brave garçon, каким он был всегда, а у людей наверху, грязных политиканов, ссорящихся между собой.

"Франция - свободная страна", – сказал тот, что постарше. – "В республике должны быть разногласия".

– Да, но мы злоупотребляли нашей свободой. Перед лицом такого врага было необходимо прийти к пониманию и защитить наше наследие. Мы могли бы иметь такие же хорошие танки, и хорошие самолеты, как у немцев.

– Знаешь, я делал, что мог, на этот счет, Дени.

– Где были наши самолеты, пока мы сражались? Я уверяю, что я не видел ни одного все время. Но немцы были над нами весь день, как рой пчел, пикируя с воем, который должен был пугать нас хуже, чем пули. А пули, они достались некоторым. Mon dieu, c'était affreux!88

XII

Таков был разговор наверху. А внизу Ланни вошел в гостиную и нашел своего пожилого хозяина, беседующим с гостем, чье лицо было известно всем во Франции, и даже там, где люди читают газеты. Это было широкое лицо с выдающимися скулами, темными глубоко посаженными глазами и большими губами, частично скрытыми густыми черными усами. Цвет лица был оливково-зеленым, а его тяжелые волосы спадали вниз и нуждались в стрижке. Когда он волновался, у него вздувались жилы на шее, он сильно качал головой, и на его глаза падали волосы. Он редко бывал без сигареты и долго держал её между губами, что можно было подумать, что огонь коснётся усов.

У него было одно из тех необычных имен, которые читались одинаково слева направо и наоборот. Он воспринял это, как хорошее предзнаменование и обещание большой карьеры. Он родился в небольшой деревне в Оверни, где его отец был мясником, содержателем таверны и почтмейстером. Маленькому Пьеру приходилось проезжать двадцать километров каждый день, чтобы получить почту, и по пути он читал газеты и узнавал о мире. Он стал адвокатом и поддерживал дело бедных и простых людей. Он был одним из тех французов, которые познают политику в социалистическом движении, а затем выходят из него на славу и удачу. Жители Оверни играют во французском юморе ту же роль, что и шотландцы в Англии. Они должны любить и лелеять деньги, а Пьер собирался сделать огромные суммы, и теперь, как говорили, он стоил сто миллионов франков. Это была французская версия темы "Простой мальчик добился успехов", потому что он вернулся в свою деревню в Шателдоне и купил средневековый замок на холме, а также лечебные источники, и зарабатывал состояние от эксплуатации вод.

Он вежливо поднялся, когда вошел Ланни. И Дени сказал: "Это мой старый друг, Ланни Бэдд, мсье Лаваль".

"Я уже имел удовольствие встречаться с мсье Бэддом", – ответил экс-премьер.

"Не раз", – сказал Ланни. – "В последний раз я видел вас на пляже в Каннах". Он знал, что под этим черным жилетом скрывается матрас из волоса, похожий на медведя.

"Ланни - один из нас", – добавил пожилой хозяин. – "Вы можете свободно говорить в его присутствии". Он обращался к гостю как "mon cher Maître", что означало, что он считает его адвокатом. В этом качестве он служил Дени в течение многих лет. Лаваль в свою очередь использовал фразу "mon vieux", которая примерно эквивалентна "старине", и означала, что этот человек трижды был премьер-министром Франции и в настоящее время является сенатором и фамильярен с самыми богатыми и надменными.

Они вновь заняли свои места, и Лаваль рывком потянулся к своему жесткому воротнику, как будто его галстук был слишком тугим. Он всегда носил белый узкий галстук из моющегося материала. Его противники называли это мерой экономии, но Ланни счёл, что это было политическим трюком. По теории в демократической стране государственный деятель должен иметь какую-то безвредную эксцентричность, чтобы развлекать своих избирателей.

Дени заявил: "Мсье Лаваль пришел, чтобы обсудить со мной меры, которые нужно будет предпринять, чтобы спасти la patrie".

Ланни понимал, что это предназначено, чтобы начать разговор в его прежнем секретном ключе. Он этому помог, заметив: "Надеюсь, что это можно сделать без промедления, чтобы мы могли избавить Париж от бедствия, которое мы видели в Роттердаме".

"Vous avez raison, Monsieur Budd!" – воскликнул Лаваль, поняв, что он человек здравомыслящий. – "У меня, как вы знаете, была необходимость уйти из общественной жизни на какое-то время, и разрешить банде левых авантюристов управлять Францией. Я сделал все, что в моих силах, чтобы контролировать их".

"Я понимаю, что вы разводите красивых скаковых лошадей в своем поместье в Нормандии", – заметил Ланни с его самой выигрышной улыбкой.

– Vraiment, Monsieur Budd! Вы когда-нибудь можете приехать навестить меня и увидеть их.

– Сначала мы должны заключить мир, мсье Лаваль. Надеюсь, что вы используете свое огромное политическое влияние в этом направлении.

XIII

После этого у государственного деятеля не было больше причин колебаться. Он пояснил, что мечтой его жизни было создание Средиземноморской федерации, включавшую Францию, Италию и Испанию. В такой группе Франция с ее большим богатством, населением и культурой, неизбежно стала бы лидером. Но эти планы были сорваны, и теперь необходимо признать тот факт, что Германия выиграла лидерство и собиралась установить новый европейский порядок. Противостоять этому порядку было бы самоубийством. Было очевидно, что чем больше расходов понесёт Германия, тем больше репараций Франция должна будет ей заплатить.

– Для любого мыслящего человека должно быть очевидно, что как только мы подружимся с Германией, она больше не будет заинтересована вредить нам, Россия - ее истинный враг и наш, и только замаскированное подстрекательство к мятежу может помешать нам осознать это. Мы должны будем подчиниться унижению на какое-то время, но как только мы убедим немцев в нашей добросовестности, мы сможем стать полноправными партнерами в Новом Порядке. Все, что Гитлер пытается сделать, это поставить правильных людей на управление Францией.

Кто может стать этими правильными людьми, у Пьера Лаваля сомнений не было. Безусловно, президентом нового правительства станет маршал Петен, который отказался от своей испанской миссии и ждал нового призыва служить своей стране. Что касается премьер-министра, Лаваль не был бы самим собой, если бы он постеснялся предъявлять свои претензии. Он был близким другом Отто Абеца, и все немцы ему доверяли. Они знали, что он был решительным сторонником мира между двумя народами, начиная с догитлеровских дней, когда он, как премьер-министр, поручил министру иностранных дел Бриану посетить Гинденбурга в Берлине. Теперь он назвал предложенный им кабинет, состоящий из старожилов-пацифистов, социалистов-ренегатов, подобных ему, и немецких агентов. Бонне, он объявил, создал фонд для продвижения к этой цели, хотя он публично с Лавалем не встречался из политических соображений.

Ланни слушал и нашел всё в соответствии с сообщениями, которые он уже отправил. Он рискнул предложить одно или два имени, но Лаваль сообщил, что уже общался с этими людьми. Владелец большой сети газет, этот fripon mongole, как его называли его враги, знал всех во Франции, которых можно было купить или привлечь на работу против дела демократического социализма, который дал ему образование и карьеру. Ланни с отвращением, которое с трудом скрывал, наблюдал ненависть, которую проявил Лаваль к тем людям, которые остались верны своим юношеским идеалам. Тот, кто подозревался в наличии монгольской крови, и с полным основанием, поскольку полчища Аттилы проникли в центральную Францию, не колеблясь плюнул на Манделя и Блюма, потому что они были евреями, и обвинил бы Даладье в коррупции. Это человек, который сделал свои миллионы, защищая всех рэкетиров на фондовом рынке, и показал великим богатым хозяевам Комите-де-Форж, как скрыть их прибыль и мошенничество.

Ланни знал все это, потому что Дени ему это рассказывал в прошлые годы. Этот cher Maître ничего не знал о законе, кроме таких трюков, а его незнание всех предметов культуры было настолько велико, что он сделался объектом шуток. Известный адвокат и ветеран Анри Торрес спросил его, какого из двух живописцев он предпочитает, а тот ответил, что у него нет времени посещать водевили. Это вызывало у него громкий смех. Грубый, жёсткий сельский житель, который знал пути этого мира и не имел друга, кроме своего собственного кошелька, он восхищался сначала фашистами, а затем нацистами, потому что они были ребятами его сорта, и он хотел, чтобы такие взяли власть во Франции и перестроили её по-своему. Поскольку французские избиратели наследники и жертвы революционной традиции не сделают этого сами, позвольте Гитлеру, Муссолини и Франко вмешаться и сделать это за них.

"Доверьте это мне", - сказал Пьер Лаваль, - "и я это сделаю. Поверьте мне, mon vieux, работу не придется переделывать!"

XIV

Ланни вернулся в отель Крийон и написал доклад о коллаборационистской программе Франции. Он отправил его в посольство, надеясь, что американские вализы дипкурьеров не вскрываются по пути. Если бы какое-либо правительство знало их содержание, то нацистско-фашистские агенты вскоре узнали бы все секреты, и тогда все было бы кончено с карьерой Ланни и, возможно, с самим Ланни.

Через две недели и два дня после начала блицкрига Ланни услышал по радио, что Кале был взят, и услышал, как немцы утверждают, что к побережью Ла-Манша они прижали миллион французских и британских войск. Вечером он отправился в дом барона Шнейдера и встретился с находящимися в замешательстве промышленниками, которые все еще пытались понять, как сохранить свою собственность. Какая трагическая ошибка, что они не смогли успокоить Гитлера, предоставив ему колонии и, возможно, даже Эльзас-Лотарингию!

Один или два, у кого еще сохранилась идея сражаться, хотели знать, сколько самолетов поставляется из Америки, и у Ланни была грустная обязанность сказать им, что их не так много. Самолеты-истребители не могли перелететь через океан, но их нужно было разбирать и грузить на корабли, что занимало как время, так и пространство. Их теперь отправляли в Касабланку, и французские механики, незнакомые с самолетом, собирали их очень медленно. Вершители великих дел печально покачали головами и жалели, что они не приняли советов Бэддов, отца и сына, год или два года назад. Завыли сирены во время их разговора, и они побледнели. Они не были бойцами, и общались друг с другом с помощью выгравированных или подписанных кусков бумаги. Они не могли себе представить, как жить по-другому.

Когда Ланни вернулся довольно поздно в свой отель, он нашел записку от мадам де Портес с просьбой позвонить ей. Её было трудно застать, потому что она большую часть своего времени сидела у стола премьер-министра Франции, отдавая приказы адмиралам, генералам и членам кабинета и угрожая им, если они не подчинятся. Ее Поль был болен и только частично выздоровел. Он находился в задней комнате, принимая одного человека за другим и пытаясь найти в себе мужество, чтобы противостоять некоторым из решений, которые приняла его amie. Их разногласия были публичными, и, конечно же, они не были хороши для морального духа Марианны.

Ланни позвонил на её квартиру, и ее там не было. Он позвонил в Кэ д'Орсэ, где у премьер-министра был свой кабинет, а затем он услышал ее голос. Она спросила, может ли он прийти в её квартиру через полчаса после полуночи. Должна была быть важная очень важная встреча, очень, очень, сказала она, и им может понадобиться его помощь. Он ответил, что будет рад услужить.

Ланни быстро шёл по площади Согласия, вспоминая её, какой она была после Первой мировой войны с рядами захваченных немецких громадных орудий. Он пересек мост, где шесть лет назад наблюдал, как фашистская толпа пыталась добраться до Бурбонского Дворца, где заседала Палата депутатов. Некоторые были застрелены, в этом обвинили "Дала", исполнявшего тогда свой первый срок премьерства. Это разбило ему сердце, и с тех пор он никогда не был тем же человеком.

Теперь настала очередь маленького Поля, сердце у него тоже было разбито. Кровь отхлынула от его лица, и он выглядел ужасно. У него было странное лицо, изогнутые под острым углом брови и широкий рот выглядели, как маска клоуна. Его враги называли его "Микки-Маус Франции". Он не знал, куда обращаться, кому доверять. Он не мог назначить какого-либо настоящего belliciste на какую-либо важную позицию, потому что Элен впадёт в истерику и не даст ему спать.

Мадам не приехала, поэтому Ланни сидел в гостиной, чрезмерно заставленной мягкой мебелью, обитой шелком. Вскоре раздался звонок в дверь, и он услышал знакомый дрожащий голос и понял, кто был важным человеком, с которым ему предстояло встретиться. Он встал и подошел к двери, и увидел двух военных адъютантов, которые приняли высокое кепи с лентами и с тремя рядами золотых дубовых листьев вокруг нее. Также тяжелое пальто, которое гость носил даже в конце мая. Они провели его в комнату. Бедного старого джентльмена восьмидесяти четырех лет, ему как минимум было надо уже три часа быть в постели, но он пытался спасти свою любимую родину. На его серой униформе было много наград. Он был удостоен честью, о которой мог мечтать французский солдат. Командующий объединенными вооружёнными силами станы, генеральный инспектор армий, шеф контрразведки, генеральный инспектор авиации, вице-президент Высшего военного совета, военный министр, постоянный член Тайного Военного Совета, а с последних десяти дней - вице-премьер Франции.

Ланни почтительно встал и стоял, пока почтенный собеседник не уселся. Затем он подошел и, не стесняясь старой немощи, сказал: "Вы может вспомните меня, Monsieur le Maréchal, я Ланни Бэдд, который имел честь посетить вас недавно в Мадриде. Я сын Роберта Бэдда, Бэдд-Эрлинг Эйркрафт".

"Ah, oui, oui!" – ответил дрожащий голос. – "Я очень хорошо тебя помню, тебя отправил ко мне ... "

"Дени де Брюин", – без промедления добавил Ланни.

– Ah, vraiment, я хорошо тебя помню. Твой отец должен отправить нам больше самолетов, мсьё Бэдд, они были бы полезны в этот момент.

– Я уверен, что мой отец делает все, что в его силах, Monsieur le Maréchal.

Ланни не жаловался на свою память, и был твёрдо уверен, что пожилой офицер заявил ему в Мадриде, что роль, которую будут играть в этой войне самолеты, была сильно преувеличена. Кроме того, эта выдающийся авторитет заявил, что он не желает ничего лучше, чем увидеть, как немцы выйдут из-за своей так называемой линии Зигфрида и атакуют линию Мажино. – "Я должен молиться, чтобы в это время мне командовать французскими армиями, мсьё Бэдд!" Теперь дошла информация, что король бельгийцев сдаёт свою армию и свою страну. И Ланни отважился предположить, что это связано с тем, почему его призвали возобновить его отношения с многоуважаемым Анри Филиппом Бенони Омером Жозефом Петеном.

XV

Пришла мадам графиня, многословно извиняясь за то, что задержала героя Вердена даже на минуту. После того, как ей поцеловали руку, ее первым действием было зажечь сигарету. Слуга поставил скамеечку с пепельницей к ее стулу. И после этого во время разговора её ни разу не видели без зажжённой сигареты в руках. Она была почти вне себя от нервозности, вскакивала и шагала по комнате, жестикулируя в возбужденной французской манере. Время от времени она подходила к скамеечке и сбрасывала с себя пепел, не прерывая разговора даже на мгновенье.

Ланни догадался правильно. Катастрофа в Бельгии заставила Францию принимать решение. Для него действие короля казалось трусливым предательством, и Элен показала, что ее Поль собирается сказать это по радио утром. Она сама воскликнула: "Что еще мог сделать бедный человек?" И поэтому Ланни мог быть уверен, что между ними произошла еще одна битва, и может быть ещё одна этой ночью, или, скорее, рано утром.

"Наша ситуация стала отчаянной. На это здание перед рассветом могут посыпаться бомбы!" – Таковы были слова путеводной звезды премьер-министра. – "Вы знаете, как и я, Monsieur le Maréchal, что Гитлер не хочет уничтожать Париж, и что только наша бесчувственная глупость может побудить его сделать это".

"Вы совершенно правы, мадам", – ответил кумир Франции. Его руки дрожали, когда он жестикулировал, а его острые белые усы показывали, что его губы тоже дрожали. Ланни подошел к нему вплотную и посмотрел в его ярко-голубые глаза. – "Я получил всевозможные уверения в дружбе от барона фон Шторера в Мадриде, и только сегодня утром я получил от него сообщение через Сеньора Бейгбейдера". Первым из них был нацистский посол в Испании, а последний был послом Испании во Франции, для всех практических целей нацистским агентом в Париже. Франко был учеником французского маршала в Военной академии Франции, и оба они были католиками, роялистами, как и верующими в союз фашистов и в Европу, населенную благочестивыми, трудолюбивыми и послушными крестьянами.

Маршал продолжил повторять идеи, которыми ему набивали в голову в течение нескольких месяцев в Мадриде. Фюрер хотел так называемую вежливую войну и чисто техническую победу над Францией. У него не было настоящей ссоры со страной, только с теми мерзкими левыми элементами, которых маршал ненавидел так же, как и фюрер. Eh bien, alors, почему друзьям не объединиться против их настоящих врагов? Пусть французы проведут почетное отступление, а затем номинальную капитуляцию, и Новый порядок восторжествует для всей Европы. Старый джентльмен говорил нацистскими словами и словами Кагуляра, они были сравнительно новы для него. Позже он разговаривал более старыми словами, которые он узнал, когда он был ещё ковыляющим ребенком, а не ковыляющим слабоумным стариком. Это были слова католика. – "Свобода - это безнравственность". А затем – "Франция наказывается за потерю веры". Затем этой непредсказуемой и опасной женщине, занимающейся политикой – "Успокойтесь, мадам, и помните, что то, что происходит в этом мире, не имеет к нам никакого отношения. Наша судьба лежит в вечности. И важно только спасение наших собственных душ и нашей страны".

XVI

Говорить о любовнице премьер-министра и о вице-премьере Франции может показаться жестокой игрой слов, но так распорядилась история и создатели языка. Эта пара, конечно, относилась без юмора к самим себе и к своим действиям, предпринимавшимся, чтобы сохранить свою родину в ее древних устоях. Лучше отдать её наследственному врагу, который скорее научит её дисциплине, чем позволить ей попасть в руки атеистов, борцов за свободу, поборников коллективизма и революционеров. Semper eadem, всегда то же самое, был девизом их Святой Матери-Церкви, и в течение последнего столетия ее папы торжественно отвергали всю эту хартию вольностей, на которой строится демократический мир. Свобода слова, печати и совести.

Эта реакционная пара хотела, чтобы Ланни Бэдд вернулся к своему могущественному другу, который послал его сюда, и сказал: "С Францией покончено, Франция должна спасти себя, выйдя из войны, но она не хочет унижать своего великого союзника, оставив его в одиночестве. Ведь и Франции не получит ничего хорошего, если она выйдет в одиночку, поскольку она станет только платформой для нападения на Великобританию. Мудрый путь заключается в том, чтобы обе страны были бы вместе, чтобы получить наилучшие условия. Ведь Гитлер обещал нам, что будет снисходителен".

Маршал Петен заявил: "Несколько авторитетных источников уверили меня, что фюрер безоговорочно готов гарантировать целостность Британии и Британской империи".

"Он сказал мне это сам", – согласился Ланни.

"Тогда ты сделаете это для нас?" – нетерпеливо осведомилась графиня.

– Я отправлюсь туда, мадам, и сделаю все, что в моих силах, но не просите меня обещать добиться успеха. Вы должны помнить, что теперь премьер-министром является Уинстон Черчилль, а он чрезвычайно высокомерный человек. У меня были возможности говорить с ним, и я его знаю.

"Он ужасный человек, бессовестный человек!" – воскликнула Элен. – "Его должны убрать, прежде чем мир сможет обрести мир".

– Я очень сильно сомневаюсь, мадам, что лорд Уикторп обладает возможностями уволить его с должности, если только не убить его. Все, что я могу сделать, это принять ваше сообщение и объяснить обстоятельства, какими я их увидел во Франции. Конечно, по мере ухудшения военной ситуации целесообразность вашего курса станет более понятной. Если армии во Фландрии будут вынуждены сдаться, то я сомневаюсь, что у Черчилля будет возможность сопротивляться, даже если он этого захочет.

"То, что вы говорите, правда", – призналась женщина. – "Но верно и то, что чем дольше мы ждем, тем более суровые условия будут нам предъявлены, и тем больше будут возмещения, которые мы должны будем оплатить. Если бы у нас было политическое благоразумие, мы должны были договориться, прежде чем начались эти ужасные бои".

– Совершенно верно, мадам, но политическое благоразумие, увы, не всегда приходит по требованию. Я буду защищать ваше дело в Лондоне в меру своих возможностей, и если мои усилия произведут эффект, то мсье Рейно узнает об этом по регулярным дипломатическим каналам. Чтобы не было недоразумений, пожалуйста, скажите мне прямо, могу ли я сказать, что этот курс желает и рекомендует сам премьер?

Ланни ожидал увидеть, что в этот момент у женщины появляются признаки колебаний. Но она была старым интриганом и ожидала вопроса. – "Вы должны сказать, что это тот курс, к которому мсье Рейно принуждают трагические события этого часа. Вероятно, это будет его решение к моменту вашего прибытия в Англию. Строго между нами, это мое намерение привести его к этой точки зрения".

– Я понимаю, мадам, и Франции повезло, что у неё на службе есть кто-то, кто способен смотреть вперед и принимать решения. У вас есть хоть какой-нибудь способ, чтобы я мог добраться до Лондона?

– Я устроила для вас военный самолет для полёта туда, вылет с аэродрома Ле Бурже в восемь утра этим утром.

Это было не очень приятно для Ланни, потому что этим он приобретал официальный статус. Но он не видел иного выхода. "Мадам", – сказал он, – я не трус, но я предполагаю, что вы хотите, чтобы ваш посланник добрался до пункта назначения. Мне сказали, что немецкие самолеты сейчас активны".

– У вашего пилота будет распоряжение лететь на запад, а также подойти к Англии через Шербур. Это, я уверена, будет вполне безопасно.

"Спасибо, мадам". – Он поцеловал руку, окрашенную табаком в последний раз, хотя тогда он этого не знал. Его щеки пощекотали обе щеки усатого старого маршала. Это было что-то больше, чем требовали приличия, и предназначалось для демонстрации отцовской благодарности верному сыну, который подвергался опасности. Он воспринял это как честь и сказал: "Merci, mon cher Maréchal". Он тоже был зачислен на военную службу!

XVII

Он вернулся в свою гостиницу и написал доклад о надеждах и планах французских фашистов. Он отправил его почтой, а затем некоторое время поспал, пока служащий отеля не разбудил его. Он поднялся и умылся, оделся, послушал радио и позавтракал, если можно так выразиться. Сразу после семи за ним заехала собственная машина мадам, чтобы отвезти его на аэродром. Водитель был молодым человеком с юга из собственного имения мадам, и Ланни специально сел рядом с ним и хотел разговорить его, что редко бывает с людьми с юга. Водитель высказал свое мнение о Fridolins и, похоже, не любил их, или особенно не стремился сдать им Францию. Он спросил своего пассажира о перспективах, и Ланни должен был уклониться, заявив, что никто не знает ничего, кроме того, что вышло в эфир, и нужно тщательно выбирать свою радиостанцию.

Этот интересующийся всем новым американец убедился, что, при определённых обстоятельствах человеческий разум может пробить завесу будущего и получить представление о событиях, которые должны произойти. Но у него не было никаких следов этой странной способности, и он ехал в этой машине и слушал этого смуглого марсельца и не имел ни малейшего намека на то, что ровно через месяц этому человеку суждено будет врезаться на машине в дерево и убить мадам де Портес и серьезно ранить ее любовника. Это произойдёт после того, как французское правительство сбежит в Бордо, и после того, как Лавалю удастся вытеснить "Микки Мауса Франции". Мадам везла своего Поля в то поместье, которое она так любила, но ей не суждено было его увидеть. У Элен Ребуффель, дочери богатого подрядчика, были амбиции, и он поднялся настолько высоко, насколько это возможно для женщины во Франции тех дней, где женщины не голосовали или занимали должности, а интриговали в салонах и постели. Ее смерть считалась жестоким ударом для ее друзей. Но, возможно, судьба была мудрее любого из них, и она пощадила ее взгляды и переживания, которые могли бы выйти за пределы ее возможностей.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Тех, кто в опасности вдали от берегов

89

I

Из Парижа в Шербур, а оттуда в Саутгемптон и в глубь Англии, это путешествие потребовало бы у предков Ланни по крайней мере неделю. Но теперь дорогой орла он проделал это расстояние менее чем за час. На него надели летный костюм и парашют и дали ему кислородную маску, чтобы пользоваться ею при необходимости. Скорость была безопасна, и пилот держался ее. Они полезли вверх, и в ушах Ланни зашумело. Он видел поля Франции, похожие на крошечные шахматные клетки, большинство из которых были ярко-зелеными в это время года. Серый Ла-Манш был покрыт еле заметными неравномерными линиями, как сито. Потом была Англия с длинной чередой холмов и лесами, а также поля, похожие на лоскутное одеяло.

Рев двигателя заглушал все остальные звуки. Ланни мог говорить с пилотом только через шлемофон. Но он наблюдал, как молодой офицер просматривает небо сверху, внизу и по всем сторонам света, прерываясь только за тем, чтобы взглянуть на свою приборную панель. Ланни решил, что это достойная работа, и не надо ее прерывать. Он задался вопросом, что думал этот статный лейтенант авиации, перевозящий гражданского пассажира, в то время как армии его страны воевали? Ланни знал от молодого Дени, что думали в поле французские солдаты об этом истребителе не над их головами, и эта идея подтвердила его решение вести себя тихо.

Ланни выбрал в качестве цели своего путешествия аэропорт на западе, потому что там было безопаснее, чем в Кройдоне, и ещё там было меньше шансов встретить знакомых. У пилота было несколько маршрутных карт в кармане, и время от времени он поглядывал на них. Когда он увидел аэропорт впереди, он кивнул Ланни и показал на него. Разумеется, об их прилёте предупредили, но радио привода не было. Самолет совершил один круг, чтобы их могли опознать, и на взлетно-посадочную полосу выбежал человек, размахивая флагом. Затем самолет начал скользить вниз и вскоре легко приземлился. Прибыла военная полиция, и прибывшие установили свою личность. Ланни показал свой паспорт, с правильно оформленной визой, а затем пожал руку своему пилоту. – "Merci bien, mon lieutenant.". Пилот поклонился в талии, он поклонился и англичанам, а затем развернул свой самолет и улетел домой.

Ланни попросил отвезти себя на железнодорожную станцию. Он не сказал, с кем он был связан или что было его поручением, и никто его не спрашивал. С вокзала он позвонил на частный номер Седди и передал, что будет ждать в замке в нескольких минутах езды. Он был уверен, что Седди придет туда и догадался, что тот предпочел бы, чтобы встреча была незаметной.

Ланни нашел механика, который довёз его за умеренную плату, "обычный бизнес". Но на этом коротком пути он узнал, что в Англии произошло много изменений. Во-первых, все дорожные знаки были сняты или спрятаны. Приказ пришел по радио, и это было сделано за одну ночь. Дороги блокировались, за исключением узких односторонних дорожек, которые можно было быстро перекрыть. Каждое поле, которое было достаточно большим для приземления самолета, было перерыто глубокими траншеями, и перекрыто поваленными деревьями и автомобилями со свалки. Англия внезапно проснулась, и каждый вечер в деревенской общине видели, как мужчины среднего возраста и подростки занимались строевой подготовкой с ручками от метлы, если у них не было ничего лучше. Об этом водитель сообщил американскому незнакомцу и добавил: "Проклятым гуннам будет не так же просто на этом острове, как они ожидают".

II

В Замке Ланни получил сообщение. Его светлость и ее светлость приедут первым поездом. Они приехали только к обеду. Но есть они не захотели. Они хотели послушать Ланни в кабинете Седди. Но очень скоро выяснилось, что они не хотят ничего слышать, потому что все было бесполезно, все устарело, ничего не было сделано в этом направлении. Ланни понял, что в жизни он никогда не встречал двух таких совершенно сбитых с толку и дезориентированных людей. Их мир в буквальном смысле рухнул, и они это знали, но не могли по-настоящему осознать этого. Они скажут, что появилась новая Англия, но в следующем предложении они будут говорить о старой Англии и, что они собираются делать с ней. Они останавливались посреди фразы, понимая, что то, что они говорят, должно звучать как вздор для слушателя.

Нацисты выиграли войну. С этим спорить бесполезно. Французские армии были в окружении или разгромлены, британская армия должна была бы сдаться, и там просто не было чем сражаться, не было оружия, снаряжения, абсолютно ничего. Было безумием пытаться продолжать. И тем не менее, был этот сумасшедший Уинстон, отказывающийся прислушиваться к разуму, упрямый, ревущий маньяк, заглушающий криком людей, приказывая невозможное, превративший Даунинг-стрит №10 в сумасшедший дом. И хуже всего было то, что за ним стояли люди. Они были полны решимости драться, хотя у них не было оружия, хотя это могло означать только разрушение их домов и гибель всех их самих.

"Они просто ненавидят немцев, Ланни", – заявил граф Уикторп. – "Они ненавидят их слепой, бессмысленной ненавистью. То, что делали нацисты в Польше, Норвегии и Голландии было слишком шокирующим для всех".

"Я знаю", – признался американец. – "Очень жаль, что они не могли быть более тактичными".

– Французы не так болезненно к этому относятся, как мы, по крайней мере, так я слышал из разных источников.

– Некоторые болезненно, но их не так много, как здесь. Французов временами поколачивали на войне, и им легче представить, как сдаться и начать все снова.

Понемногу, Ланни сделал свой доклад. Он рассказал, что говорили стальные магнаты, крупные промышленники, и государственные деятели. Что планировал Лаваль, и что Петен и мадам де Партес поручили ему предложить. "Мы должны были это сделать шесть месяцев назад, если бы мы собирались это делать", – сказал сотрудник министерства иностранных дел. – "Теперь это безнадежно, и не стоит даже говорить об этом. У премьера уже сложилось мнение, и если он услышит хотя бы шепот о примирении или даже обсуждение условий, то никому мало не покажется".

Ланни разрешил себе комментарий. – "Я был определенно удивлен, когда услышал, что Чемберлен занял пост в военном кабинете".

– Это похоже на ураган, Ланни, никто не может противостоять ему. Какая разница в том, что Британия - это демократия, и что люди правят, ну, люди решили, что Гитлер антидемократичен, и поэтому они полны решимости драться с ним. Похоже, что мы с тобой очень мало можем с этим сделать.

"Полагаю, мне придется вернуться к покупке старых мастеров", – грустно заметил американец.

III

Им пришлось продолжать жить, поэтому они пошли и пообедали, и в то же время, поскольку сплетни всегда в моде, Ланни описал свои визиты к любовнице премьер-министра и заключительный разговор с вице-премьером. И Седди, и Ирма оказали ему честь, сказав, что он выполнил свою миссию с замечательным умением. Оба поблагодарили его и согласились, что провал миссии ни в коей мере не был его виной. Все трое сделали все возможное, и их поражение было связано с силами, не зависящими от их власти. "Наше время придет позже", – заявила Ирма.

"Дай Бог, чтобы мы не увидели Лондон в руинах!" – воскликнул ее муж.

Пара сразу вернулась к своим обязанностям, и Ланни планировал возобновить свою спокойную жизнь с Фрэнсис. Он сказал Ирме: "Она спросит меня о событиях, и ты мне должны сказать, что ты хочешь, чтобы я сказал. Полагаю, она должна быть патриотичной, как и все остальные дети".

– Конечно, Ланни, несмотря, что я это ненавижу, я не хочу, чтобы она поссорилась со всем своим окружением.

И они пошли увидеть ребенка. Они сделали это обычаем. Они иногда посещали ее вместе, чтобы у нее не возникало никакого чувства, что между ними было что-то ненормальное. Все должно быть, как всегда, как будто ничего не произошло. Такие слова произнесла Ирма, и никакое чувство юмора не возникло у нее, когда она говорила это.

Она понизила голос и продолжила: "Я хочу поговорить с тобой о другом, и это о Седди. Он находится в очень затруднительном положении с внезапными изменениями, произошедшими в офисе".

"Я это себе представляю", – сочувственно ответил бывший муж.

– Ты знаешь, что британская традиция заключается в том, что внешняя политика непрерывна, а постоянные чиновники остаются на прежнем месте. Седди не должен влиять на политику, но ты знаешь, что в действительности он это делает.

– Конечно, Ирма.

– Он может уйти в отставку, но я думаю, что это разобьёт его сердце. Ты не можешь себе представить, насколько он горд своей карьерой и насколько ему она нужна. Он не хочет быть просто членом Палаты лордов, бездельником, как и многие, он хочет делать что-то стоящее, благополучно отступить. Он был готов принимать приказы, как и все остальные, и добиваться продвижения по службе.

– Я прекрасно понимаю, Ирма, я всегда восхищался им за это.

– Теперь он винтик в машине, и он не может ссориться со своими коллегами. Он должен понять, что решение принято, и он должен играть в игру, насколько это возможно. Придется приспособиться. Теперь я англичанка.

– Я думаю, что это мудрое решение, Ирма, и ты можешь быть уверена, что я не буду ничего делать и ничего говорить, чтобы стеснять вас.

"Ланни, ты молодчина!" – был вердикт его бывшей жены. – "Ты не знаешь, как многому ты меня научил".

Бывший муж сказал себе: "Вот это да! Замок Уикторп стал антинацистским! Первое, что я знаю, теперь Нэнси Астор понесёт знамя!"

IV

Ланни слушал радио. Девять танковых дивизий, каждая из которых состояла из четырехсот танков и самоходных орудий, добрались до Ла-Манша, полностью отрезав миллион французских и британских войск от остальной Франции. Огромная мощь вермахта накрыла их с востока и юга и оттеснила в небольшой карман у побережья в Дюнкерке. Британские арьергарды отчаянно держались, сражаясь за каждый дом в Кале и других местах. Но их постепенно оттеснили назад, и сдача всей группировки казалась неизбежной. Всех британцев призвали организовать оборону страны. Каждый трудоспособный мужчина и мальчик должны готовиться к борьбе с любым оружием, которое могло оказаться в их руках.

Это был самый страшный момент в истории Британии со времен испанской Армады. У Ланни была потребность получить утешение, и он знал только одно место для этого. Он отправился из дома и позвонил Рику, договорившись встретиться с ним на обочине дороги, как и раньше. Они приехали, Нина за рулём. И первое слово Ланни было: "Как Альфи?"

"Он где-то в этой заварухе", – сказал Рик. – "Они не информируют нас".

"Отсутствие новостей - это хорошая новость", – отважился американец, думая о Нине.

"Хорошие новости сегодня являются дефицитным товаром", – возразил англичанин.

У них не было ни особой цели, ни лишнего бензина, поэтому они остановились в тихом месте у дороги, и Ланни слушал, пока Рик подтвердил историю Седди о бедственном положении этого маленького острова. Все было отправлено на помощь французам. Обученные люди, оружие, боеприпасы, всякое оборудование. Пара тысяч полевых орудий, около тысячи танков, пятьдесят тысяч автомобилей! Британия осталась голой перед врагом, и враг должен был об этом знать. – "У нас даже не будет возможности уничтожить что-нибудь, Ланни, нацисты будут использовать это против нас".

– Разве вы не сможете спасти людей?

– Мы будем делать все возможное, я не сомневаюсь, но подумай об обстановке! Порт Дюнкерк будет разрушен бомбами, и там не будет ничего, кроме открытых пляжей, где люди будут находиться под постоянным огнём с суши и с воздуха. Ты знаешь, что такое погода в Ла-Манше. И будут подводные лодки и торпедные катера. Мы, вероятно, потеряем половину кораблей, которые отправим. И даже если мы спасём людей, с чем они будут сражаться? Я сомневаюсь, что на этом острове у нас войск больше, чем дивизия. Мне сказали, что у нас нет даже сотни полевых орудий. Ты понимаешь, что все это конфиденциально.

– Да, конечно!

– Нам пришлют что-нибудь из Америки, как ты думаешь?

– Я не могу ответить, Рик, у меня не было связи с Америкой. События последних дней должны были произвести глубокое впечатление. Наши люди рано или поздно проснутся.

– Лучше бы раньше, Ланни. Время имеет значение. Как ты думаешь, что сделает Гитлер, возьмёт Париж, или попытается сразу пересечь Ла-Манш?

– Мне жаль, что у меня не было никакого способа узнать. Все, что я знаю, это Париж, и я боюсь, что он долго его не задержит.

Он рассказал историю своего визита и то, что он выяснил. Он не упомянул, что был там по поручению Уикторпа. Рик и Нина могли догадаться об этом, если захотят. Самым важным был упадок французского духа и тот факт, что то, что должно было быть военным кабинетом, склонялось к умиротворению, и что боевой премьер-министр ночью не спал из-за выговоров любовницы, которая любой ценой хотела мира, и которая ненавидела своих врагов больше дома, чем за границей.

Рик сказал: "С этого момента мы будем свободны. Наши крысы попрятались в свои норы, ни в парламенте, ни прессе больше не будет разговоров об умиротворении. У англичанина невзгоды выявляют его сильные качества".

Ланни подумал, как это верно в отношении самого Рика! Он очень пессимистически относился к своей собственной стране. В течение многих лет, с момента прихода фашизма, его разговор был полон черного отчаяния. И ему редко приходилось говорить что-то хорошее о любом человеке, занимающем место в общественной жизни. Но теперь он был англичанином, одним из миллионов, который будет бороться за свою свободу и за свободу во всем мире. "Поверь мне, Ланни", – заявил он, – "мы не сдадимся, как бельгийцы, мы будем сражаться с тем, что у нас есть. Мы будем сражаться с первым немцем, который высадится на этом острове, и мы будем сражаться с последним. Мужчины, мальчики и даже женщины помогут".

Рик сказал, что он вступил в отряды местной обороны. Ланни воскликнул: "Но ты не можешь ходить!"

– Я могу спрятаться в канаве или стрелковой ячейке. У меня есть старый двуствольный дробовик и крупная дробь, и я уложу пару нацистов, прежде чем они меня достанут.

V

Ланни вернулся в замок в относительно хорошем настроении. В конце концов, Ла-Манш всего тридцать три километра в самом узком месте, а в Королевском флоте были не просто большие линкоры, а огромный флот небольших судов, которые могли уничтожать транспорты или баржи противника или что бы они ни использовали. Важно то, что Англия проснулась. Все знали, что произошло в Норвегии и Дании, в Голландии и Бельгии. Никакие трюки больше не пройдут. Пляжи были перегорожены колючей проволокой и заминированы, дороги блокированы. Стратегические объекты охранялись днём и ночью, и, если бы высадился десант с воздуха, там были бы наблюдатели и система предупреждения и дежурные силы отражения десанта. Теперь лев прижался к стене, и его вид был обнадеживающим. Для своих друзей. Ланни сидел, приклеившись к радио в своем домике, прислушиваясь к сигналам тревоги и программам действий дома. Но там ни слова о каких-либо действиях по спасению окружённых войск у Ла-Манша. Что бы ни делалось, врагу не надо было этого знать. Вскоре после обеда раздался телефонный звонок Ланни, и знакомый голос сказал: "Без имен, пожалуйста. Хочешь увидеть немного войны? У нас есть сосед, чьи сыновья находятся в заварухе, и он одалживает свою моторную лодку. Довольно хорошую. У гражданских есть шанс помочь".

Казалось очевидным, что агенту президента надо сказать: "Извини, старина, но я выполняю приказ и не допущен ни к чему-либо другому". Но в мозгах у него всё перевернулось. Он сказал: "Подожди немного. Как много времени это займет?"

– Три или четыре дня, можно предположить. Справедливо заметить, что это опасно. Мы, вероятно, будем под огнем большую часть времени.

– Раньше я бывал под огнем. Вопрос в том, что я должен делать.

– Это соблазн, я знаю, и, возможно, я не должен тебя беспокоить.

– Подожди, это может вписаться в то, что я имел в виду. Когда ты планируешь начать?

– Завтра днем. Но я должен знать скоро, чтобы найти кого-то другого, если ты откажешься. Будь уверен, я не пойму неправильно, если ты скажешь – Нет.

– Дайте мне минутку подумать.

Рик ждал. Через некоторое время он спросил: – Хочешь, я перезвоню, скажем, через четверть часа?

– Нет, я думаю, что смогу совместить это с моей работой. Где я тебя встречу?

– Ты должен приехать сюда сегодня вечером, или позволь мне забрать тебя в одном из доков в Лондоне. Возможно, последнее будет менее заметным.

– Это верно.

– Ну, ты помнишь место, где был причален корабль, когда ты забирал свою мать на костюмированный бал - тот, который назывался– 'Отплытие на остров Цитеры'?

– Я хорошо это помню.

– Это Чаринг-Кросс-Пирс, и нам будет легко найти друг друга. Я не могу сказать тебе время, потому что будет много лодок и на реке возникнут заторы. Я предполагаю, что я должен быть там к десяти часам. Тебе просто нужно будет сидеть и следить за мной, а я приду и буду искать тебя. Возьми себе штормовку и шляпу. Надень старую одежду, если у тебя ее нет, тогда что похуже. Погода может быть любой, надо предусмотреть всё.

– О.К., и спасибо.

– Я возьму еду и воду, а ты возьми немного вещей, таких как шоколад или изюм. Бутылку или две виски. Это поможет ребятам. Им понадобится, ты знаешь.

– А как насчет бензина?

– Будет предоставлен по дороге.

– Договорились, я сяду на поздний поезд и проведу ночь в отеле. Можешь позвонить мне, если будут какие-то изменения.

– Черио! И приятных снов в твою последнюю ночь на земле!

Ланни признал, что, это типично по-английски. Всегда принимайте самый мрачный вид на все, и продолжайте улыбаться, пока говорите!

VI

Ланни надел костюм, который он ценил меньше всего, и упаковал свой новый и лучший в чемодан, полный комплект: нижнее белье и носки, рубашку, галстук и носовой платок, безопасную бритву, крем для бритья, практически новую пару туфель. Его доставили на вокзал, и он отправился на ночном поезде в этот странный, необъятный город, где театры, кинотеатры, рестораны и ночные клубы работали полным ходом за двойными дверями со светомаскировкой, а снаружи улицы были темными и тихими, как будто город был мертв. Ему потребовался час, чтобы найти такси, но потребовалось бы еще больше, чтобы ощупью добраться до отеля Савой. Устроившись в своей комнате, он написал доклад об изменении духа британского народа и об их критической ситуации. Без сомнения, Ф.Д.Р. получит все это по обычным дипломатическим каналам, но это было достаточно важно, чтобы повторить. Его последние слова были следующими: "Я ищу пути, чтобы узнать, кто будет следующим в списке. Может быть, я смогу сообщить об этом через некоторое время".

Он спал, потому что люди на войне должны научиться спать, когда смогут. Утром он отправился за покупками и нашел шоколад, возможно, последний в Лондоне, и еще несколько концентрированных продуктов, несколько бутылок виски, блоков сигарет и костюм из желтой непромокаемой ткани, в том числе шляпу с ремешком под подбородком. Кроме того, он купил полоску клеенки больше, чем в квадратный метр, и взял ее обратно в отель и завернул в неё свой безупречный наряд и связал всё в узел. Он оставил чемодан на попечении отеля, и его два больших узла были доставлены в такси пожилым человеком, который в последние несколько недель стал посыльным. "Собираетесь на морскую прогулку, сэр?" – осведомился этот служитель и понимающе улыбнулся. Очевидно, весь Лондон был хорошо информирован.

"Чаринг-Кросс-пирс", – сказал путешественник таксисту, и когда он приехал, то потащил свои узлы к концу пирса. Он вспомнил, каким он был одиннадцать лет назад, когда причаленный здесь корабль был сценой одного из самых фантастических развлечений в светской истории. Это было незадолго до того, как разразилась великая паника на Уолл-стрите, и великая депрессия распространилась по всему миру. Кстати, это было незадолго до женитьбы Ланни на дочери Дж. Парамаунта Барнса. Много чего с ним и с миром произошло в те немногие годы!

Теперь он сидел на краю пирса и смотрел на реку, о которой было написано и сказано больше всего в мире. Была дымка, и вода выглядела серой и грязной. На противоположной стороне была сплошная линия каменных причалов и набережных, а за ними были кирпичные и каменные дома и город насколько мог достигнуть глаз и на многие километры дальше. Были мосты, под которыми проходили суда, и Ланни заметил своеобразное явление, почти все суда шли в одну сторону. Все, от крошечных скоростных катеров до речных буксиров с пятнадцатью или двадцатью лодками на буксире, все они скользили тихо в общем направлении на восходящее солнце. Казалось, что они были захвачены тем, что сведущие ученые называют фототропизмом, движением к свету. У мотыльков есть такое свойство. У определенных цветов и личинок морских ежей оно возникает, если бросить химикаты в воду вместе с ними. Какое химическое вещество было сброшено в реку Темзу, что все прогулочные и вспомогательные суда получили такое свойство, которое вырвало их из домов и бухт и увлекло вниз по течению в бледную широкую полосу солнечного света на грязной реке?

VII

Ланни не знал точно, что он ищет, и он пристально смотрел на каждую лодку, которая была видна возле правого берега. Он надеялся, что у Рика может быть большая и безопасная с кабиной для комфорта. Но такой удачи не было. Она была просто открытой моторной лодкой с двигателем на корме под навесом, рулевым колесом впереди и рядом сидений с каждой стороны, на которую можно усадить гостей, чтобы отвезти их на чаепитие или крикетный матч. Её названием было Гар, и она была около пяти метров в длину, по оценке Ланни. Он знал, что это не та лодка, которая могла пересечь пролив Дувр. Но у них будет большая компания, и если они наберут больше воды, чем они могли бы вычерпать с помощью ведер, то их могли бы забрать более вместительные суда.

Дело в том, что здесь был Рик, сидящий у двигателя, с одной вытянутой ногой. Это была его попытка встать, но он этого не сумел, а просто махнул шляпой. На рулевом колесе был еще один человек, и эта пара причалила маленькое судно к каменной пристани у подножия этого древнего деревянного пирса. "Привет", – сказал Рик своим обычным манером. – "Это Том, он возвращается за другой лодкой. Ты должен управлять. Думаешь, ты справишься с этим?"

"Я научусь", – ответил Ланни с усмешкой. У него никогда не было моторной лодки, но он ходил под парусом, а рулевое колесо не отличалось от автомобильного. – "Я заметил, что движение идет в одну сторону, поэтому шансов на столкновение не будет".

Том, который был человеком среднего возраста, взял вещи у Ланни и уложил их в сухом отсеке впереди. Затем он вышел и коснулся шапки, сказав: "Удачи, мистер Рик", и Ланни: "Удачи, сэр". Двигатель начал свой энергичный постоянный шум, для которого не было имени, и, следуя указаниям Рика, Ланни сумел дать задний ход и повернуться, и вскоре они вышли в течение, подкрепленное уходящим отливом.

Они проходили под мостами один за другим мимо бесконечных доков и мест отгрузки, что было на протяжении века или двух величайшим портом мира. Для Ланни эти достопримечательности вернули один из незабываемых моментов его жизни, когда его поженил на Ирме капитан грузового корабля в Северном море, и они ждали в устье Темзы прилива, а затем в длинной процессии грязных судов поднимались по реке. Из процессии выходили суда в большие бухты, где находилось большинство доков, а также склады и железнодорожные терминалы. Теперь все было наоборот. По-видимому, все мелкие судёнышки на реке и большая часть средних размеров выходили в море.

VIII

У них было много времени для разговоров. "Полагаю, ты знаешь, что мы идём в Дюнкерк", – сказал Рик. И Ланни ответил: "Я догадался, я не против поездки, но я беспокоюсь, потому что мы сможем вернуть только небольшое количество людей".

– Мы не будем их возвращать, Ланни, мы доставим их на более крупный корабль. Мы, маленькие кораблики с мелкой осадкой сможем вытащить их из прибоя, если он не будет слишком высок.

Он объяснил ситуацию, которая была известна инсайдерам. Гавань была разрушена, и вражеские самолеты сбросили мины в Ла-Манш. Главный пирс бомбили, и он мог уже сгореть к моменту их прибытия. Люди находились на пляжах и могли зайти в воду насколько могли. – "Мы можем быть под огнем все время, и это будет довольно тяжело. Я не уверен, что я должен был тебя просить".

"Это моя война, как и твоя", – ответил американец.

На этот раз Рик мог сказать, что его правительство действовало быстро и эффективно. Две недели назад Адмиралтейство предвидело возможность неприятностей, и за день до того, как Голландия сдалась, Би-Би-Си передала распоряжение всем владельцам моторных лодок длиной от десяти до тридцати метров зарегистрировать их в Бюро малых судов – "Нас это не касается, мы просто мелюзга, но мне сказали, что нам разрешат идти вместе. Я увидел пару парней, которые шли по реке на каких-то корытах с подвесными моторами. Может быть, их поместят на борт одного из более крупных судов, они смогут использовать эти лоханки там, без сомнения".

Вся Британия молилась о приличной погоде. До сих пор проклятому фюреру погода благоприятствовала все время. Непрерывная сухая погода во время его рейда в Польшу и снова для Голландии и Бельгии. Теперь, если бы только ветры задержались на несколько дней, они могли бы спасти хорошую часть британской армии. – "Но ты знаешь, что такое Северное море, шторм может начаться через час и затопить все эти мелкие судёнышки и отогнать большие от берега. Это может произойти в конце мая, а также в любое другое время года. Бог дарует нам недельную передышку!"

Рик, как правило, был не очень благочестивым, но это был один из торжественных случаев, когда англичанин вернулся к вере своего детства. "Услышь, когда к тебе летит наш зов, Тех, кто в опасности вдали от берегов^90"

IX

Пройдя зону приливов и топей нижней Темзы, сразу после полудня они пришли к Шернессу, городку у устья реки. Все лодки, казалось, концентрировались у пирса, поэтому они присоединились к их огромному стаду. Там их было больше, чем любой из них когда-либо видел в одном месте, и, конечно, более разных сортов, чем они знали, что такие существуют в портах Британии. Были каботажные и рыболовные суда, морские суда для лова специальными сетями и буксиры, катера и яхты, тральщики, траулеры и быстрые новые суда, называемые "шлюпами". Были китобои, лоцманские катера, буксирные толкатели. Было паромное судно, которое перевозило железнодорожные вагоны через Темзу, и которое теперь впервые за свою долгую карьеру собиралось в море. Были катера и спасательные шлюпки, некоторые со старых из кораблей, которые были потоплены много лет назад. Были древние колёсные пароходы Brighton Belle и Brighton Queen, превращенные в тральщики. Были землечерпалка с такими причудливыми именами, как Galleon's Reach и Queen's Channel. Жители этого маленького острова были людьми моря со времён писаной истории и приобрели всевозможные ремесла для этих целей. Теперь, захваченные тропизмом, называемым патриотизмом, они вышли из своих бухт и заливов, готовые делать то, что никогда не нужно было делать во все предыдущие века.

Некоторые просто пошли самостоятельно, без каких-либо призывов о помощи. Но Эрик Вивиан Помрой-Нилсон, бывший военный летчик, был дисциплинированным человеком. Он доложился военно-морскому патрулю, и ему было указано место на пристани, где проверялись лодки и бесплатно раздавались рационы еды, аптечки первой необходимости, пресная вода, топливо для двигателей. Только один вопрос: "Пойдёте ли вы в Дюнкерк?" У каждого человека должен быть стальной шлемом и противогаз. Этот набор заставил двух моряков-любителей задуматься о серьезности своего предприятия. У них мог быть пулемёт Брен на передней палубе, если бы у Гара было место для него.

Им сказали двигаться к Рамсгиту примерно в пятидесяти километрах дальше к востоку на берегу Северного моря. Рик сказал, что это было похоже на День Дерби на шоссе. Некоторые лодки были быстрее и обгоняли их. Другие, такие как рыбацкие лодки и баржи, были медленнее. Имевшие хорошие манеры яхтсмены смотрели вперёд и не разговаривали с людьми, которых им не представили. Здесь была картинная галерея англичан, каждого возраста и положения. Рыбаки и моряки, судостроители и докеры, в Америке называемые грузчиками, и инженеры, называемые машинистами. Яхтсмены и служащие яхт-клубов, флотские и люди связанных с флотом профессий, все, кто когда-либо занимался лодками или записался в Бюро малых судов. Суда, на которых они шли или на которые были назначены, были такими же разнообразными, как и их экипажи. Некоторые изящные и блестящие с хромом, латунью и белой краской, другие ржавые и истрёпанные непогодой, со старыми покрышками, висящими по бокам, чтобы служить в качестве кранцев.

Этот берег графства Кент был знаком Ланни. Цепочка городов на побережье, прилегающих друг к другу и образующих сплошную линию вилл и гостиниц. В одной маленькой гостинице он сидел под беседкой и ел с Ирмой свой до свадебный обед из холодной баранины и пива. Город Рамсгит был там, где он и его невеста встретили яхту Бесси Бэдд, и были вывезены в море, чтобы обойти архиепископа Кентерберийского, который хотел шестьдесят фунтов за специальное разрешение на брак! Очень весело, что все это казалось в то время, но теперь немного грустно оглядываться назад. "Слишком плохо, что мы не смогли найти общий язык!" – заметил Ланни.

Но его друг не испытывал сочувствия к подобной сентиментальности. – "У Ирмы есть все, что она хочет, и у тебя этого нет. Вот и все".

X

Поднялся легкий ветерок, и когда они вошли в пролив Дувр, то почувствовали немного моря. По крайней мере, так казалось с крошечного кораблика. Его начало качать, и брызги полетели в них, и они вытащили свои морские костюмы и надели их. Рик стал выглядеть довольно бледным, а Ланни, обычно не подверженный морской болезни, спросил: "Тебя укачивает? " Ответ был: "Я не знаю, но я выдержу, что бы ни случилось". Им не нужно было далеко идти, прежде чем они соскользнули в неподвижную воду бухты Рамсгита, возможно, шириной в четверть километра и с сотнями лодок.

С этого времени они находились под командованием Военн0-морских сил. На самом деле у них был настоящий адмирал, и, несомненно, ни один адмирал Королевского военно-морского флота не командовал более фантастической армадой. Высокий персонаж. Его звали Тейлор, он шёл на моторной лодке длиной около десяти метров с двумя двигателями и двумя пулемётами Брен. В экипаже у него был один младший лейтенант, один механик и один стрелок. Но его флаг дал ему власть, и все его "малые суда" делали то, что он им сказал. Они должны были подождать до рассвета и отправиться конвоем. Тем временем у них проверили запасы. У них должен быть бензин на несколько дней работы на пляжах, и у них должно быть достаточно еды и много пресной воды. Флот был щедр. Они получили настоящее масло и свежие яйца, которые уже стали редкостью в Лондоне. Им было рекомендовано на некоторое время привязаться и спать, а также держать свои "оловянные шляпы" под рукой. Патрульный корабль раздавал горячий чай, бесценный для англичан.

В процессии не было особого порядка, которая была изложена в ранние утренние часы. Суда не шли с одинаковой скоростью, и быстрые не ждали медленных. Вскоре они растянулись на шестьдесят километров между Рамсгитом и Дюнкерком. Найти дорогу было нетрудно даже в темноте, потому что в небе стояло красное сияние, приблизившись, можно было видеть пламя и столбы густого черного дыма. Когда наступил рассвет, конвой был разбросан по всему морю спереди и сзади. К ним присоединились французские рыболовные суда с красными парусами из Канн и Гавра, лодки с благочестивыми именами, такими как Ave Maria и Gratia Plena, Stella Maris и Ciel de France. А также сбежавшие от нацистов голландские и бельгийские суда, толстые и короткие, называемые schouts. Кое-где через поток судов швыряли патрульные торпедные катера и эсминцы, охраняя от подводных лодок и кораблей противника. Вскоре Ланни обнаружил, что волна от эсминца была столь же опасна для его слабенького Гара, как от любого немецкого судна. Ему пришлось быстро устремиться в зыбь и подготовиться, что его будут бить, бросать и накрывать брызгами.

В проливе существовало состояние, известное как "зыбь", и открытые моторные лодки с трудом её выдерживали. Бедный Рик потерял первый завтрак, а затем все остальное, что у него было. Ему было трудно подняться на борт лодки, поэтому ему пришлось использовать банку и просто лежать на своем двигателе, сначала бледным, затем желтым, затем зеленым. Но он не издал ни единого стона и не хотел, чтобы Ланни говорил об этом. Просто "Давай". Ему нечего было делать, потому что двигатель был хорошим, и его обороты, однажды установленные, держались четыре или пять часов. Рик знал о двигателях внутреннего сгорания, потому что он был летчиком, и Ланни, потому что он большую часть своей жизни ездил на автомобиле, и ему приходилось много раз останавливаться на обочине.

С рассветом прилетели вражеские самолеты, бомбили большие суда и поливали из пулеметов маленькие. Пули чертили линию, похожую на борозду, идущую на вас, страшное зрелище. С каждого судна, где было оружие, открылся зенитный огонь, и потом появились британские самолеты. В небе шли воздушные бои, и время от времени один из самолетов нырял в море или оставлял шлейф черного дыма позади себя. Рик знал разные типы и говорил это "Мессершмитт" или "Спитфайр". Он всегда настаивал: "Наши самолеты лучше, наши люди лучше, единственный вопрос, достаточно ли их?" На этот раз, по-видимому, Королевский воздушный флот старался изо всех сил и давал жару Jerries от рассвета до заката. Отличное шоу, если смотреть, но, очень действующее на нервы. Они надели свои шлемы и старались сделаться как можно меньше, в то время как осколки снарядов поднимали брызги вокруг них в море.

XI

Впереди лежал Дюнкерк, когда-то мирный рыбный порт и летний курорт для французов, и тех, кто любил французскую еду и беседу. В море выходили два параллельных причала с маяком в конце одного. Также был длинный мол, а за ним много маленьких бухточек и доков. Порт по-прежнему удерживался британскими арьергардами, которых постоянно бомбили, и обстреливала вражеская артиллерия. Кругом бушевали огромные пожары, горели нефтехранилища и склады боеприпасов. Над всем висели черные клубы дыма, и непрерывный грохот взрывов никогда не прекращался ни днем, ни ночью. Не все эти взрывы представляли опасность для экипажа моторной лодки Гар, но для кого-то все они были опасны, и человек с воображением, такой как Ланни Бэдд, не мог уйти от этой мысли.

Некоторые из более крупных судов, направлявшихся в порт, должны были отклониться от прямого курса и пойти по тому, что был отмечен буями, поскольку противник набросал мины повсюду и продолжал забрасывать, как только обнаруживал новый канал, отмеченный буями. И всё начиналось по-новому. Такова война. Атака и контратака, один комплект мозгов против другого, и победа достается лучшему. А действительно ли лучшему? Идеалист, сидевший в Ланни Бэдде, все спрашивал, пытаясь понять, как обе группы мозгов могли бы объединиться против своего общего врага, слепых сил природы. Даже среди ада Дюнкерка, Ланни все думал об этом! Когда он озвучил это, Рик сказал: "Я не буду объединяться с каким-нибудь нацистским мозгом!"

Маленькие лодки в гавань не входили. Маленькие лодки могли приблизиться к пляжам, где вода была неглубокой, и люди могли отойти вглубь в некоторых местах на полкилометра, прежде чем вода доходила до шеи. Приказания Гару были краткими: "Идти туда, где есть люди на берегу, и вывезти их оттуда и пересадить на ближайшую большую лодку". Они медленно двинулись мимо мола и на восток, где простирался красивый широкий пляж, на котором дети строили песчаные замки, а мужчины и женщины загорали в скудных купальных костюмах. Теперь весь пляж был переполнен людьми, одетыми хаки. Столько людей, подумал Ланни, я никогда не видел в одном месте за всю свою жизнь. Но затем он вспомнил Партийный съезд в Нюрнберге, где более миллиона нацистов были собраны на большом аэродроме на одной из тех демонстраций, которые изобрел гений фюрера и его доктора Геббельса. Теперь те же самые люди из Нюрнберга были здесь, обстреливая и атакуя день и ночь. Они пикировали сверху с устрашающим воем, расстреливая из пулеметов своих врагов, которые стояли и умирали, потому что им некуда было идти, и больше ничего не оставалось делать.

Насколько глаз мог видеть, на пляже было темно от людей, и они образовывали толстые линии, уходящие в волны, обозначающие присутствие песчаных отмелей. Всю ночь они прятались в дюнах, но теперь увидев корабли, и вся сила люфтваффе не могла удержать их от воды. Они шли почти три недели и сражались, и многие были ранены и в крови. У всех были признаки усталости, изможденные лица, красные веки, дрожащие губы. Некоторые спотыкались, и не могли подняться, их поддерживали их товарищи.

Ланни и Рик нашли работу достаточно быстро. Впереди них шёл буксир хорошего размера, буксируя позади него кучу всего, что держалось на воде и могло претендовать на название плавсредство. Буксир подошёл к берегу как можно ближе, а затем бросил якорь. Капитан обратился к Ланни: "Сэр, вы можете сэкономить много времени, если вы возьмете этот буксирный караван". Гар получил подкрепление, и буксируемые плавсредства быстро заполнились гребцами с буксира, по одному для каждое. Двигатель Гара вспенил воду, и куча лодок медленно пошла к пляжу. Люли на отмелях стали приближаться, многим вода доходила до шеи. И когда лодки были распущены, гребцы начали вытаскивать людей. Не было никакой паники, никакой путаницы. Младший офицер взял на себя командование и отдавал приказы. Они принесли раненых и отправили их в первую очередь. Каким бы ни было число гребцов, это число было ограничено, и лодки вернулась к буксиру. Когда буксир был загружен, он переместил груз на один из пароходов, а затем вернулся обратно.

XII

Так продолжалось весь день без перерыва. Наверху появлялись армады вражеских бомбардировщиков, ливнем падали бомбы, и время от времени они попадали в судно, иногда оно горело, иногда погружалось в воду. Спасать приходили небольшие лодки. Оставшихся в живых перемещали на другие суда. Дальше по берегу в маленьком месте под названием Ньюпор были спрятаны батареи противника, стрелявшие 150 миллиметровыми снарядами в скопления людей на пляжах и на молу. Но никто не обращал на это особого внимания, а просто продолжали свою работу. Когда прилетели британские истребители, люди поднимали головы на мгновение. Когда бомбардировщик падал и ударялся об воду и взрывался, то к фейерверку добавлялся еще один удар. "Хорошая работа!" – говорил Рик, усмехаясь. Ветер милостиво затих, и он проглотил немного бисквита между заполнением тавотниц своего двигателя. "Не теряйте духа!" – обратился он к спасенным, а они показали ему свои большие пальцы и ответили: "Дайте нам еще раз пойти на них!"

Название буксира, к которому они присоединились, было Добрая Энни, и она прошла весь путь от Баттерси^91. Поскольку Рик был не очень приспособлен для подъема людей из воды, ему одолжили хриплого докера с акцентом, который Ланни хотел бы записать на фонограф. Тот бесцеремонно относился к Томми. Он встал на планшир и крепко цеплял правой рукой за воротник человека и тащил его до тех пор, пока человек не окажется на планшире. После этого он мог упасть, если слишком устал, чтобы подняться ноги. Как правило, первая просьба спасённого была воды, потому что немецкие бомбардировщики уничтожили водоснабжение города, и люди давно опустошили свои фляжки. Ланни давал им чашку с виски, и его трогательно благодарили. Затем он доставал галету, и, возможно, кусочек шоколада, и устраивал спасённого на дне лодки, а тот иногда засыпал, прежде чем заканчивал есть.

К вечеру госпитальное судно, окрашенное в белый цвет, и с заметными красными крестами получило бомбу и большую дыру в борту. Многие раненые в спасательных жилетах были сброшены в море. Прибыл катер адмирала, и Гар и Добрая Энни получили приказ их спасать, и это заняло несколько часов. Вылов раненых людей из воды нельзя было делать так бесцеремонно. И теперь было темно, и не было никаких огней, даже огонька сигареты, потому что это снова могло навести бомбардировщики. Нужно было ползать туда и сюда со скоростью километра или два в час, зовя, и пытаясь услышать ответы мужчин и женщин в воде. Ланни должен был быть готов повернуть рулевое колесо, если увидит какую-либо фосфоресценцию, которая могла бы означать наличия пловца. Рик должен был быть наготове, чтобы остановить или дать обратный ход двигателю, потому что море снова взорвалось, и, если услышать крик, это может быть последним для человека. С ними было два хриплых парня, которые поднимали людей из воды. И поскольку жертвы были наполовину мертвы от холода, им приходилось часто возвращаться к буксиру.

Пришло время, когда они сами были полностью истощены, пропитаны брызгами и наполовину заморожены северным ветром, а Рик снова получил морскую болезнь. Им пришлось передать моторную лодку в другие руки и искать убежище внутри Доброй Анни. Рик был поднят на борт. Он действительно не имел права делать эту работу с его больной ногой, и все относились к нему с особой осторожностью, даже скрывая этот факт, чтобы спасти его гордость. Поскольку он не мог сгибать одно колено, то передвигался по трапу очень медленно. Как правило, чтобы сделать шаг, он делал его одной ногой и двумя руками. Но теперь, впервые после того, как Ланни знал его, он должен был признать, что он был в конце своих сил и позволил себя нести на руках.

Вы когда-нибудь были в котельной буксира, одного из тех бродяг, сжигающих мягкие угли, которые наполняют воздух густым черным дымом, который в течение почти столетия сделал лондонские доки и лондонских докеров такими же грязными, как и он сам? Обычно для вас такие буксиры выглядят не особенно привлекательно, но не тогда, когда вы промёрзли до самых костей, а ваши зубы клацают, и вы падаете с ног от усталости, а вас помещают в место, где тепло охватывает вас, как руки матери, и проникает в самый центр вашего существа. И это не прекращается, а возобновляется каждые несколько минут, когда открывается железная заслонка, и из золотистой печи изливается тепло. Вы опускаетесь на пол и не заботитесь о том, что он черный, потому что тепло. Вы снимаете мокрую одежду и кладёте её на котел, и через пять минут всё высохло.

А пока, чай! Такой чай, как его делают британские моряки в большом чайнике и наполненном танином, который не одобряют гигиенисты. Но он горячий и сладкий, и согревает ваши внутренности и делает из вас нового человека, особенно если вы одновременно получаете сэндвич с ветчиной или сыром. Вы быстро проглотите его, потому что чувствуете, что ваши глаза закрываются, и вы знаете, что не сможете долго держаться. В настоящее время вы откинулись и крепко спите. Если другие люди наткнуться на вас. Вы об этом не узнаете, и вас нужно сильно встряхнуть и сказать вам, что уже настал день, и ваша моторная лодка вернулась, и её снова нужно грузить водой, едой и топливом.

XIII

Такова была жизнь двух человек нежного воспитания в течение пяти или шести дней и ночей. Они потеряли счёт времени и не думали ни о чем, кроме потоков людей, которые волшебным образом возникали из улиц Дюнкерка и пробирались к морю. Пара вскоре потеряла материнскую заботу Доброй Энни, потому что ее поразила бомба, и она пошла на дно, и они помогли спасти ее добрую команду. Ее высокая ржавая дымовая труба оставалась торчать из моря, наряду с множеством других, которых никто не считал, насколько знал Рик или Ланни. Официально было заявлено, что в спасении участвовало восемьсот восемьдесят пять судов, но это не включало многих, которые пришли сами по себе и не зарегистрировались. Британские и французские военно-морские флоты признали потерю тринадцати эсминцев и двадцать четырёх второстепенных военных кораблей. Экипаж крошечного Гара видел, как многие из них ушли на дно, и продолжили свою работу по снятию людей с пляжей.

Они прикрепили себя к Брайтон-Белль, который был официально классифицирован как "колёсный тральщик". Он был старше самого Ланни. Окрашенный в белый цвет с золотыми обрезками, он перевозил солдат во время Бурской войны. Теперь грязно серого военного цвета он был загружен большим количеством людей, чем когда-либо прежде за его долгую историю. Он налетел на мину, и вся его нагрузка была перенесена на сестринский корабль, Королеву Брайтона. А затем в свою очередь затонула и она. Но больше кораблей продолжало прибывать, а Королевские ВВС продолжали расчищать небо. У них было соотношение четыре Джерри к одному, о чём сообщили флотские, и Рик с гордостью объявил: "У меня там наверху сын". Ланни сказал не меньшей с гордостью: "Я же говорил тебе, мы лучше! "

Люди, люди, люди! Бесконечные их потоки, казалось, вся британская армия и хороший кусок французской, и несколько черных сенегальцев. От первого до последнего Ланни не видел ни одного человека, спасенного или спасателя, увильнувшего от обязанностей. Он слышал рассказы о французах, бравших штурмом лодки, но те, которым он помогал, неизменно здоровались с ним и говорили: "Мерси, мсьё". Когда они обнаруживали, что он знает их язык, то рассказывали ему о своих приключениях. И Рик, профессионал, несмотря на усталость и морскую болезнь, сказал: "У кого-то получится отличная история!" Ланни встретил американцев, которые водили машины скорой помощи, и то, что британцы называли "чайными машинами" для ИМКА. Он встретил британского офицера, который прискакал на берег на украденной лошади, а другой, который приехал на дамском велосипеде и не рассказал, как он его получил. У Томми было много таких рассказов, и они были рады возможности посмеяться. Им было очень весело с французскими крестьянами, которые никогда не видели моря и так же боялись небольшой лодки, как немецкого танка.

Городские доки были взорваны, а склады сожжены, и набережная стала слишком горячей для людей или кораблей. Так что на пляжах появилось все больше людей и на молах, обрамлявших рейд. Самый большой из них был сделан из свай, забитых в песок, два параллельных ряда близко друг к другу. Никто никогда не планировал использовать их в качестве пирса. Но у какого-то яркого парня появилась идея положить на них столы, и они были привезены и перевернуты с ножками вверх, образовав сходни. На этой неустойчивому настилу в течение нескольких дней и ночей прошло нечто вроде полумиллиона британских и французских сапог. Корабли встали рядом, и люди всходили на борт, и это было намного быстрее, чем идти вброд в прибой. Немцы беспрестанно бомбили эту пристань, но ни разу не попали. Спитфайры летали стаями и отправили на дно многие бомбардировщики. Эсминцы и зенитки на пляже продолжали беспрерывно колотить их. Также крейсера, у которых были огромные восьмиствольные зенитные орудия, известные как "Чикагские пианино". Стоял такой грохот, что приходилось кричать, чтобы тебя услышали.

Рик внес еще одну яркую идею в эту случайную процедуру. Широкий пляж был заполнен всеми видами транспорта, машинами скорой помощи, танками, грузовиками, которые стояли здесь, и не могли двигаться дальше. Почему бы не отвезти их в море, насколько они могли бы пройти. По двое бок о бок, а затем еще одна пара, а другая, пока не получится пирс. По наложенным сверху доскам люди могли пройти к концу, и лодки среднего размера могли подойти и взять их. Рик прокричал предложение молодому лейтенанту, который заставлял людей работать. И через час или около того это было сделано, и дела пошли намного быстрее в этом месте. У врага была новая цель, но его стрельба не была слишком хороша, а теперь развернулась новая стая эсминцев и пустила в ход своё оружие.

XIV

Целую неделю днем и ночью без остановки шла битва за городом и по всей дуге вокруг него. Враг находился на востоке в Ньюпоре и на западе в Кале и в пригороде Дюнкерка, все время отчаянно пытаясь прорваться к пляжам и отчаянно сражаясь с британскими и французскими арьергардами. Здания были полностью разбиты артиллерией, начались большие пожары, и над городом висела черная пелена. Все, кто смог выйти из этой битвы, выглядели жалкими, многие без обуви и в одежде в клочьях. Врачи скорой помощи и команда санитаров-носильщиков оставались на работе и доставляли раненых к лодкам, поток которых никогда не прекращался. Один из пароходов, совершавших регулярные рейсы через Ла-Манш, совершил восемь круговых рейсов в Рамсгит, причем в каждом перевозил около двух тысяч человек.

Пока, наконец, не осталось никого, кроме арьергардов, о них позаботится флот. "Джентльмены, ваша работа завершена", – сказал адмирал, появляясь в разных местах на своем крошечном флагмане. – "Вы можете отправляться домой, когда захотите. Удостоверьтесь, что у вас достаточно бензина, и если вы хотите, чтобы вас взяли на буксир, заходите на пункт сбора".

Бедный старый Рик! Как он был рад услышать эти слова. Так рад, что не пытался скрыть это. Его лицо было изможденным, и каждый шаг причинял боль. Это испытание стоило ему десяти килограммов его не слишком большого веса. Они забрали последнего человека с мелководья, где когда-то стояли тысячи человек. И эту сцену они никогда не забудут. Сотни транспортных средств были разбиты и сожжены на пляже, который был настолько завален мусором, что нельзя было увидеть песок. Дымовые трубы и мачты судов всех видов и размеров торчали из воды, и всякий мусор был на плаву, в том числе несколько лодок, которые, казалось, не имели никаких повреждений. Несколько лошадей скакали по пляжу, пытаясь убежать от грохота. И самое странное, поверхность воды была белой от мертвой рыбы, миллионы были убиты бомбами, а некоторые еще показывали признаки жизни. Рик сказал: "Если бы наши парни были японцами, они бы не проголодались. Просто вынь свой карманный нож и отрежь тонкий ломтик, и у тебя будет самый изысканный стол".

Ответ Ланни был: "Ты напомнил мне!" И начал открывать банку говядины. У них не было настоящей еды в течение недели. Просто перехватывали что-то, когда вспоминали об этом, и грызли, пока они работали, или ждали, пока разгрузят их небольшую лодку.

"Я думаю, мы имеем право, чтобы нас взяли на буксир", – продолжал Ланни. – "Мне кажется, что погода уже исчерпала своё терпение".

"Righto!" – ответил англичанин. – "Я бы не возражал хорошенько вздремнуть в котельной".

Его друг начал очень серьезно: "Я должен сказать тебе кое-что, что у меня было на уме с самого начала. Я хочу, чтобы ты высадил меня на берег и нашёл какой-то способ самостоятельно добраться до места сбора или забрать кого-то, кто может тебе помочь".

– О чем ты думаешь, Ланни?

– Ты не должен говорить об этом ни слова, понимаешь, я хочу присоединиться к немецкой армии.

– Боже мой, мужик! Ты сошел с ума?

– Я тщательно обдумал это, я хочу встретиться с Гитлером и выяснить, хочет ли он и когда вторгнуться в Британию. Это будет самая важная работа, которой я когда-либо занимался.

– Но они расстреляют тебя как шпиона, Ланни!

– Я так не думаю, я гражданский человек, американец и личный друг фюрера. Он дал мне поручение. Некоторые вещи, которые я должен был сказать людям в Лондоне и Париже, и я это им сказал. Ему покажется самым естественным в мире, что я должен вернуться и рассказать ему, что они ответили.

– Но армия, Ланни. Немцы, они войдут в этот город!

– Я не думаю, что есть о чем беспокоиться. Я знаю их язык и как разговаривать с ними. У меня есть основания полагать, что Эмиль Мейснер командует корпусом где-то на этом фронте, и если я скажу, что я его друг никто не будет стрелять в меня, пока они его не спросят.

"Ну, я потрясён!" – сказал сын баронета. Вспоминая свою жизненную привычку не вмешиваться в дела других людей, он добавил: "Ты знаешь, что ты хочешь делать".

– Главное, что ты должен хранить секрет, иначе мне будет нелегко вернуться в Англию. Высади меня на наш пирс, и если немного подождешь, то кто-нибудь придет и поможет тебе добраться до пункта сбора.

"Я и сам справлюсь", – ответил он. Но Ланни знал, как его друг устал, что едва мог перетащить свою больную ногу.

XV

"Наш пирс" означал хитрую штуку, изобретенную Риком, и которая теперь оставалось пустынной в быстро сгущающихся сумерках. Её плавучая пристань, в конце концов, состояла из нескольких досок, установленных на двух тяжелых грузовиках. (десятки тысяч были оставлены для использования немцами). Ланни направил Гар на место и быстро был там. Он достал свой драгоценный пакет, который был уложен в закрытом отсеке и, похоже, избежал влаги. "У меня есть экипировка", – объяснил он, – "так что я буду похож на туриста, а не на моряка с корабля, потерпевшего кораблекрушение".

"Тебе будет нужна еда?" – осведомился Рик.

– Меня накормят, если я буду выглядеть правильно, но мне будет нужна вода, умыться и побриться. Я поменял большую часть своих денег на франки, и а тебе оставлю небольшую мелочь.

– Но с твоим паспортом не всё в порядке, Ланни! В нём не указан твой въезд во Францию.

– Я нанял моторную лодку, чтобы доставить меня, и когда мы добрались до Дюнкерка, мы обнаружили, что все дезорганизовано, поэтому я просто вышел на берег. Я имею право быть в Англии, и именно сюда меня направил Гитлер.

– Хорошо, удачи, старина. Если кто-нибудь спросит о тебе, я скажу, что ты попал на другую лодку.

– Все настолько хорошо перемешано, что никто не будет беспокоиться ни о каком человеке. Сколько, по-твоему, было спасено?

– Боже, я думаю, полмиллиона. Когда цифры были объявлены, мир узнал, что это гражданскими усилиями было спасено в общей сложности 122 тысячи французов и всего в два раза больше британцев.

Ланни поставил свой драгоценный пакет на пристань, а также пятилитровую канистру с водой. Он обменялся рукопожатием со своим другом. Может пройти много времени, прежде чем они снова встретятся. Затем он поднялся. – "До скорого, Рик! " Он спрятал свой драгоценный пакет под руку и взял свою драгоценную канистру в другую руку и осторожно пошел по качающейся доске.

На полпути к берегу он увидел приближающиеся фигуры, Томми помогал раненому приятелю. Они остановились, когда подошли, и Ланни замаскировал свой американский акцент и сказал: "Там есть лодка, которая возьмёт вас, если вы сможете ею управлять".

– Я могу только колоть, приятель.

– Я возьму медицинские принадлежности. Будет еще одна лодка, немного позднее, так что не ждите меня.

"Я возвращаюсь по ранению!" – заметил Томми.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Влезть в самое орудия жерло

92

I

ФОНОМ пляжу и сценам, которые в течение пяти или шести дней стояли перед глазами Ланни, служило огромное длинное здание, которое он считал казино или павильоном Дюнкерка, или, возможно, Мало-Ле-Бэн, поскольку эта часть пляжа так называлась. В мирные дни оно насчитывало шестьдесят окон на длинном фасаде. Он представил себе, что там было в более счастливые времена. Обеды, танцы и азартные игры, которые составляли жизнь бомонда на континенте. Теперь здание стояло мертвым, его окна были темными, и в каждом окне стекла были разбиты осколками или взрывной волной. Все ли люди убежали? Куда, море с одной стороны и полукруг пламени и стали с другой? Или они прячутся в подвалах, подвергая себя риску при разрушении здания или при пожаре?

Ланни обнаружил, что эспланада так же сильно замусорена, как и пляж. Он не осмелился использовать карманный фонарик, но споткнулся в быстро собирающейся темноте, а когда он прошел мимо павильона, то повернул в переулок. Нигде не было света, но по виду зданий он посчитал это улицей многоквартирных домов и пансионов. Некоторые были частично разрушены, другие нетронуты. Он остановился у одного из последних и позвонил в звонок, затем постоял некоторое время. Когда ему не ответили, он попробовал дверь и обнаружил ее незапертой, вошел и закрыл ее за собой. Он рискнул включить свой фонарь и узким пучком света обшарил всё вокруг. Он был в несколько претенциозном заведении, с просторной прихожей и гостиной за ней. Там были тяжелые портьеры и сложная резьба по дереву.

Это вполне соответствовало цели агента президента, и ему не хотелось встречаться с хозяином. Он тихо поднялся по широкой лестнице, толстые ковры способствовали этому. На втором этаже он снова зажег фонарь и подошел к ближайшей двери, попробовал её, и когда она открылась, вошел и снова зажёг фонарь. Там была гостиная в отличном состоянии, за исключением того, что осколки оконного стекла были разбросаны по поверхности ковра, и дул холодный ночной ветер. Ланни решил, что дальше там будет спальня и ванная, так оно и было. Ни одного человека в поле зрения, как он этого и хотел. В дверях был ключ, и он заперся.

Он так устал, что едва мог удержаться, чтобы не улечься в кровать. Но на прошлой неделе он задумал точно, что хотел сделать, и сделал это автоматически. Он разделся в ванной, приняв меры предосторожности, не сняв мокрую обувь из-за осколков стекла. В кранах воды не было. Он налил часть воды их своей канистры в ванну, намочил полотенце и начал тереть себя. Если хорошо тереть, то можно добиться хороших результатов с очень небольшим количеством воды. Он развернул свой драгоценный пакет и надел чистое нижнее белье, сухие носки и новые туфли. Затем он вылил ещё воды и тщательно побрился, используя фонарь для последних штрихов.

Он надел чистую рубашку и завязал галстук в темноте и осмотрел это при свете. Он причесал свои волнистые каштановые волосы и с удивлением заметил, что некоторые из них выглядели серыми у корней. Разве это сделал Дюнкерк? Он надел брюки и убедился, что они не слишком сильно измялись при морском путешествии. Он надел пиджак и сероватую шляпу Хомбург. И вот он, идеальный джентльмен, готовый к лучшему обществу. В спальне было огромное зеркало между окон во всю стену, и он зажёг фонарь и осмотрел себя. Джентльмен должен быть респектабельным, иначе он вообще не может быть джентльменом.

Он взял свою рваную одежду и повесил её в шкафу, который был полон элегантных дамских костюмов. Он сложил лист клеенки и бросил его на полку шкафа. Он хорошо напился водой, а затем выбросил из окна пустую канистру. Без сомнения, это вызвало шум, но его не было слышимо среди звуков войны, которые, казалось, приближались каждую минуту. Во внутренний карман своего нового серого костюма Ланни положил свой бумажник, свой паспорт и несколько писем от американских миллионеров. Одно из них от Эдселя Форда, касающееся покупки старых мастеров. Теперь он был готов встретиться с Вермахтом.

Он снова нащупал свой путь вниз. Он не хотел встречаться с Вермахтом в темноте, и пока тот воюет. Он хотел спать, и он хотел этого больше всего на свете. Он видел так много разрывов снарядов и бомб, что стал к ним довольно равнодушным. Он хотел испытать судьбу, надеясь, что на них не будет его имени. Он вошел в гостиную с мягкой мебелью, но в окнах не было стекла. Снаружи были взрывы, и при их свете он обнаружил диван с большим количеством подушек. Он подошел к одной из портьер, встал на стул и сдёрнул её. Портьеру он положил на диван. Потом лег на спину, чтобы не слишком мять одежду. Он натянул портьеру на себя, и через полминуты был потерян для мира и всех его злых дел.

II

Когда он снова открыл глаза, то уже было светло, и солнце глядело в разбитые окна. Первое ощущение озадачило Ланни. С миром было что-то не так. Там было тихо! Больше никаких оглушительных взрывов, никакого чудовищного грохота Чикагских пианино, даже стрекота пулеметного огня. Пришла мгновенная мысль, и он понял, что настал момент, которого он ждал. Британский арьергард был вывезен военно-морским флотом, и немцы, без сомнения, идут по пятам. Настал момент перейти к действию.

Он встал и осмотрел себя в зеркале. На его одежде были морщины, но не слишком серьезные. Он провел маленькой карманной расческой по волосам, а затем надел шляпу. Ему не хотелось разговаривать с людьми в этом месте, поэтому он быстро подошел к входной двери и вышел, закрыв её за собой. Рядом с дверью была латунная табличка с надписью "Пансионат Альбертина". Он поблагодарил его в своих мыслях и отправился по усыпанной обломками улице. Не так далеко, как он ожидал. Полдюжины одетых в зеленое нацистских солдат медленно продвигались вперед с оружием в руках и готовые к действию.

Это походило на встречу с собаками. Первое, что необходимо, это не проявлять страх. Ланни продолжал идти, и когда люди были рядом, он вытянул правую руку и ладонь. – "Heil Hitler!" Возвращение салюта было обязательным, и это сделало их друзьями на данный момент. Ланни не стал дожидаться допроса и спросил: "Bitte, wo ist die Kommanditur?"

"Weiss nicht, Herr". – Обычные солдаты посреди битвы не обладают такой информацией. Они знают только их непосредственные задачи. Ланни спросил, где он может найти их начальника, и они сообщили, что он где-то там. Ланни пошел дальше.

Он повторил тот же спектакль с еще двумя группами. Фельдфебель направил его к лейтенанту, и этому последнему он объяснил: "Ich bin ein amerikanischer Kunstsachverständiger, Freund der Regierung". Он не хотел тратить слишком много времени, чтобы иметь дело с подчиненными. – "У меня есть информация, и я прошу вас попросить кого-нибудь сопроводить меня на ваш ближайший командный пункт".

Посыльный случайно прибыла на мотоцикле с коляской, и Ланни пригласили стать пассажиром. Когда он занял свое место, он вспомнил, что ефрейтор Адольф Гитлер, управлял такой же машиной, как эта, и принимал участие в боевых действиях здесь в Дюнкерке в последней войне. Ланни проезжал через наступающую немецкую армию, танки и грузовики и солдат, измученных, грязных, небритых. Некоторые из них были окровавленны. Они сражались почти месяц и шли, не прислушиваясь к чему-либо, почти так же, как если бы они спали. Рядом с дорогами были все остатки войны, точно такие же, как на пляжах. Англичане держали эту территорию всю прошлую неделю. Мёртвые были погребены, но не мертвые лошади. Ланни решил, что на море было приятнее сражаться, там трупы сразу исчезали.

III

Они остановились у группы палаток, к которым тянулись телефонные провода, а рядом стояли штабные автомобили. Очевидно, это то, о чем просил приезжий. И некоторое время спустя он сидел на складном стуле перед молодым штабным офицером с бритой головой и в очках. Ланни представился и добавил: "Я старый друг генерала Эмиля Мейснера, и мне сказали, что он где-то на этом фронте. У меня есть информация, которая, как я знаю, важна для него, и я был бы признателен, если бы Вы свяжетесь с ним и сообщите ему, что я здесь".

"Это было бы несколько сложно, герр Бэдд", – был ответ. – "Соединение генерала Мейснера находится на этом фронте, но я не знаю его позиции, и мне следует доложить дело в Штаб корпуса. Могу ли я спросить, имеет ли ваша информация военный характер?"

– Не военный, а политический, герр Гауптман. Я прошу генерала Мейснера, потому что он хорошо меня знает, и поверит истории, которую такой незнакомец, как вы, может воспринять с трудом.

"Я вижу, что вы джентльмен, герр Бэдд", – сказал офицер. – "Кроме того, вы знакомы с нашей страной и нашим языком. Не могли ли бы вы мне рассказать мне немного о себе? Мы находимся в разгар жесткой кампании, и наши средства коммуникации перегружены, также в это время".

Поэтому Ланни объяснил, что с детства он был другом брата генерала Мейснера, композитором Куртом Мейснером, и помогал Курту в его работе на рейхсвер в Париже сразу после последней войны, так и перед нынешней. Также он был другом Генриха Юнга из Гитлерюгенда. – "Судя по вашему возрасту, герр гауптман, вы, возможно, принадлежали к этой организации и могли знать Генриха. Он был другом фюрера и навещал его, когда он был заключенным в крепости Ландсберг. Так случилось, что меня взяли очень рано послушать фюрера, а затем представили ему меня в Берлине".

– О, вы знаете фюрера лично?

– Я был его гостем несколько раз. Я был в Бергхофе в течение недели или двух незадолго до начала польской кампании. Если вы знаете кого-нибудь из сотрудников фюрера или его окружения, они подтвердят мои заявления. Мой друг также герр Рейхсминистр Гесс и я был его гостем на последнем партийном съезде. Это было позапрошлым годом, как вы знаете. Любой из тех, кого я назвал, скажет вам, что фюрер всегда принимает меня, когда я попрошу.

– Тогда ваша информация действительно для фюрера. Так я должен понимать?

– Ganz richtig, Herr Hauptmann. Фюрер попросил меня взять интервью у некоторых людей в Париже и Лондоне и передать им определенные сообщения. Это я сделал и вернулся с большим риском, как вы можете догадаться. Уверяю вас, что это дело имеет значение, и если вы передадите имя Ланни Бэдда фюреру или кому-либо из его сотрудников, вы обнаружите, что не потратили свое время.

– Ваша история очень интересна, герр Бэдд. Не могли бы вы позволить мне увидеть ваш паспорт и другие документы?

Ланни быстро опорожнил карман. – "Вы понимаете, что прибыв из Англии, у меня нет с собой никаких немецких мандатов. Я хочу, чтобы знали, что я не платный агент, а друг национал-социализма. То, что я делаю, было по просьбе фюрера и как личная услуга".

Капитан изучил паспорт с несомненно его фотографией красивого джентльмена с модными маленькими усами. – "Могу ли взглянуть на эти письма, герр Бэдд?"

– Freilich, Herr Hauptmann. Они имеют отношение к моей профессии искусствоведа и не расскажут вам слишком много. Я выбрал ряд ценных картин для Рейхсмаршала Геринга и купил некоторые, которые фюрер повесил в Бергхофе. Если вы знакомы с его домом или с Каринхалле, имением маршала Геринга, то спросите меня о них, я быстро смогу уверить вас, что я был там.

– Leider, mein Herr, я никогда не вращался в таких возвышенных кругах, но ваша история впечатлила меня, и я попрошу разрешения моего начальника отправить необходимое сообщение в Oberfeldkommando.

IV

Рассказу Ланни поверили условно, и пригласили его на обед с персоналом штаба. Складные столы были поставлены под открытым небом, и десятку офицеров от командира дивизии до скромных лейтенантов подали горячую вкусную еду. Это был вермахт, регулярная армия, абсолютно правильная, формальная, суровая. Они использовали военные приветствия, а не нацистские Хайли. Играли ли они перед иностранцем? Ланни не мог быть уверен, но он заметил, что от самого главного до самого низкого они не выражали никакого ликования, которое должно было быть в их сердцах. Нет, нет, это было просто рутиной, всё было отрепетировано годами, каждая деталь планировалась, и все вели себя так, как если бы это были полевые маневры, а не завоевание Западной Европы. Они свободно говорили о ходе наступления, и Ланни мог понять причину. Если он, иностранец, был тем, кем он называл себя, он имел право знать, и если бы он не был тем, то его расстреляют, так что это не имело бы значения.

Суть того, что он слышал, был: "Heute geht es weiter nach Paris". Они не говорили: "Сегодня мы начинаем великое наступление" или что-то, что вызывает сомнения или трудности, но – "Сегодня мы отправляемся в Париж". Очистка Фландрии была завершена, и новые армии ударили прямо на запад на расстояние ста пятидесяти километров. Фюрер в тот день выпустил прокламацию, которая была прочитана войскам, и Ланни было разрешено прочитать её размноженную на ротаторе. Фюрер поблагодарил своих солдат за победу в "величайшей битве за всю историю мира", и он продолжил: "Сегодня начинается еще одна великая битва ... Эта борьба за свободу и существование нашего народа будет продолжаться до тех пор, пока вражеские правители в Лондоне и Париже не будут уничтожены". Он продолжал приказывать звонить колоколам в течение трех дней и вывешивать флаги в течение восьми дней по всей Германии.

Сегодня утром на рассвете началось наступление с обычной артиллерийской подготовкой. Теперь орудия звучали далеко, и когда Ланни прокомментировал этот факт, то офицеры улыбнулись и сказали ему, что это представляет собой продвижение за день. Этот штаб дивизии сложит свои палатки во второй половине дня и последует за войсками. "Чем дольше мы ждем, тем дальше нам придётся продвинуться", – сказал лейтенант Бедов из Восточной Пруссии, с волосами песочного цвета и с крошечными маленькими острыми усами и пенсне. Он принес посетителю номер утренней Kölnische Zeitung, бесценное сокровище, так как Ланни не был в контакте с миром в течение недели. Нацистская газета была такой же, как и все остальные, но коммюнике Верховного командования, вероятно, будет соответствовать фактам.

Он поставил складной стул под приятное июньское солнце и прочитал коммюнике Верховного командования о битве во Фландрии, только что закончившимся взятии Дюнкерка. Это была – величайшая битва всех времён. При общем количестве жертв около шестидесяти тысяч немцев в плен взяли миллион двести тысяч, в том числе бельгийцев и голландцев. Был уничтожен значительный флот, в том числе потоплено пять крейсеров, и повреждено десять. Ланни не видел, чтобы какой-то крейсер затонул, и он решил, что нацисты взяли на себя управление отделом печати вермахта.

Были все обычные гнусные материалы, в том числе ликование в связи с первой бомбардировкой Парижа, которая произошла за пару дней до этого. Италия собиралась вступить в войну, толпы в Милане и Риме требовали этого, и Геринг и Гесс отправились туда, чтобы организовать сотрудничество. Кроме того, по словам нацистов, англичане планировали торпедировать американские лайнеры, которые забирали американцев домой, а затем обвинять в этом немцев. Поскольку было очевидно, что немцы не могли это знать, если бы это было правдой, то Ланни задался вопросом, собираются ли они торпедировать сами лайнеры и обвинять в этом британцев. Они уже сделали это в случае с Атенией в самый разгар войны, когда погибли двадцать пять американцев.

V

К середине дня Ланни дошёл до восьмой страницы газеты. Рекламные объявления показывали, чего хотят немцы, и что они думают. Но он не кончил. Потому что появился гауптман, сияющий любезностью, радостный сообщить герру Бэдду, что его история была проверена. Действительно, большая честь пожать руку близкого друга фюрера. Ланни мог догадаться, что гауптман выиграл спор с другими офицерами, которые отказались верить, что у фюрера мог быть американский друг. Так или иначе, вопрос был решен. – "Ein grosses Vergnügen, Herr Budd. Sie fahren sofort nach des Führers Feldquartier"(Большая честь, герр Бэдд. Вы немедленно отправляетесь прямо в полевой штаб фюрера).

Забавно, что ему не надо было собирать багаж, и ему нечего не оставалось делать, кроме как вернуть газету лейтенанту и пожать руку полдюжине офицеров, которые нашли время подумать о нем. Поклонившись и щёлкнув каблуками, он сел в открытую штабную машину. Военный шофер и охранник с автоматом впереди, а Ланни на заднем сиденье с важным видом. "Gute Fahrt, Herr Budd. Мы увидимся в Париже через неделю или две максимум". – Они были так уверены, запланировав каждую деталь!

Курс лежал на юго-восток, поскольку несравненному фюреру никогда не разрешили бы находиться слишком близко к линии фронта. Ланни знал эту пограничную страну, и если бы у него возникли какие-нибудь сомнения о месте пребывания, то на каждом перекрестке были дорожные знаки. У бельгийцев и французов не было возможности их уничтожить, и немцы нашли их полезными. С каждой стороны дороги валялись обломки военной техники. Разрушений домов было немного, потому что битва прошла слишком быстро. Но канавы и обочины были забиты разбитыми транспортными средствами любого типа. Французы использовали конную артиллерию, и её бомбили на дорогах. Мертвые лошади лежали рядом с орудиями, и их полили известью, но это мало повлияло на ужасные запахи. Ремонтные бригады занимались поврежденными транспортными средствами, работая днем и ночью. Немецкие самолеты парили в небе. Но нигде в этой поездке Ланни не увидел ни французского, ни британского самолета, ни воздушного боя.

Все дороги, ведущие на запад, были заполнены транспортом, идущим на фронт. Процессии орудий, вездеходов, полевых кухонь и грузовиков не видно было конца. Большие шестидюймовые пушки тащили гусеничные трактора со скоростью около шестидесяти километров в час, сопровождаемые грузовиками, гружеными снарядами и расчётами, обслуживающими их, и охраной с пулеметами и легкими минометами. Всё бросалось на Францию, внезапно появляясь там, где никто не ожидал их, и стреляло по указке разведывательных самолетов! Ланни очень сомневался, если бы французы предоставили что-то подобное, и теперь французы остались одни! Он прочитал в Kölnische Zeitung, что на генерала Вейгана возложили командование grande armée, а линия обороны, которую создали вдоль Соммы, была названа Линией Вейгана. Ланни вспомнил этого глупого, измученного старого джентльмена, которого он встречал в обществе. Он был одним из самых ярых умиротворителей, и только три года назад Кагуляры выбрали его в качестве одного из пяти членов комитета, который должен был управлять их контрреволюционной Францией.

Путь Ланни лежал поперек этой массивного потока транспорта, и если бы он был обычным гражданским человеком, то ему пришлось бы тяжело. Но шофер постоянно ехал вперед и предъявлял документ, и его действие было волшебным. Движение на перекрестке замирало, и катящаяся армия пропускала штабную машину.

Не задавая никаких вопросов, Ланни понял, что южное направление неопровержимо доказывало, что фюрер собирался взять Париж, прежде Лондона. Это было бы интересной информацией для людей в обоих городах, но они, вероятно, узнают это, прежде чем Ланни сможет сообщить им об этом.

VI

Полевой штаб фюрера находился в специальном поезде, который был построен и оборудован для этой цели. Он был заведён в тупик, находящийся в приятном месте в лесистой местности. Там фюрер был в безопасности от нападения самолетов, и где, кстати, он мог получать удовольствие, расхаживая взад и вперед в одиночестве и размышляя о своей судьбе. Стоянка этого поезда была оцеплена. Штабная машина, добравшаяся по незаметной грунтовой дорогой, была остановлена, и ее пропуск был проверен. К поезду была проведена линия полевого телефона, и по ней был сделан запрос. Ланни попросили предъявить паспорт, а его личность была сравнена с фотографией в нем. "Alles in Ordung", – и им разрешили продолжить движение.

В этом очень элегантном поезде было десяток вагонов, окрашенных в камуфляж, со служебным вагоном для проверки состояния пути. И после дальнейших проверок Ланни пригласили войти. Он не забыл чаевыг для шофера и охранника. "Французские деньги", – заметил он с улыбкой, – "но, в Париже они имеют хождение", и они оценили это пророчество.

Более девяти месяцев назад фюрер немцев рассказал своему ручному рейхстагу, что он надевает свой старый военный мундир и не снимет его до победы. Этот мундир был короткой двубортной курткой серого цвета и без каких-либо наград. Он так отличался от Der Dicke и других из его окружения. Наш прекрасный Адольф был простым человеком, и его мысли были только о его любимом народе, и о счастье, которое он собирался ему принести, обезопасив его от врагов. Откровенный и дружелюбный человек, не жесткий и не важный, как те, кто не был уверен в своем положении и должен был доказывать это миру. Когда он чувствовал эмоции, он не боялся их выразить. И всегда, когда он видел, что все его пророчества сбываются, его жатва собиралась, то его слава поднималась как восход солнца с востока.

VII

Когда его гость вошел в вагон, он встретил его с протянутыми руками. – "Herr Budd! Wie herrlich! Откуда вы?" Ланни думал, что он никогда не видел его таким хорошо выглядевшим и сияющим.

– Вы влечёте меня, как магнит, mein Führer. Я не мог оставаться в стороне. Я пришел рассказать вам, насколько я восхищён вашим успехом.

– Это только то, что я вам обещал. Вы это знаете.

– В самом деле, я знаю это. В мире никогда не было ничего подобного.

– Aber... как вы сюда попали?

– Я прибыл в Дюнкерк. У меня было то, что я считал для вас важной новостью, и я думал, что ваши армии придут туда.

"Что это за новости?" – Невозможно ждать даже минуту информации о землях противника.

– Leider, они все устарели. Понимаете, это было неделю назад. Британцы все еще были в Дюнкерке, и мне пришлось ждать, пока ваши парни не выбьют их оттуда.

– Что вы делали?

– Я забился в пансионе и испытывал свою судьбу. Поверьте мне, я могу засвидетельствовать точность вашей артиллерии!

– Jawohl! Но скажите мне, что вы хотели мне сообщить?

– У меня был разговор с Петеном и с любовницей премьер-министра. Вы, наверное, слышали о ней, мадам де Портес?

– Конечно, да. Для нас это превосходно, что наши враги управляются женщинами. Что они сказали?

– Они хотели мира. Это была их идея предложить символическое сопротивление, и тогда вы были бы добры в своих условиях.

Фюрер рассмеялся и хлопнул себя по бедру. "Символическое сопротивление? Ausgezeichnet! Так вот почему мои армии так быстро продвигаются!"

– Французские лидеры находятся в состоянии полной растерянности, Exzellenz. Они очень хотят спасти свой прекрасный ville lumière.

– Скажите им, что им не нужно беспокоиться, я бомбардирую только их аэропорты и военные объекты. У меня есть свои собственные намерения на Париж, это будет наше место отдыха и развлечений. Я пошлю туда своих крепких ребят, и там будет новая раса французов, понимающая, что такое дисциплина и порядок. Им понравится.

– Совершенно верно, mein Führer. Они надеются, что вы сделаете то, что сделали в Норвегии, создадите правительство из ваших собственных приверженцев. Они пришли к соглашению, что Петен – это тот человек.

– Ах, так, чтобы старый Trottel нашел для себя мягкое место! Jawohl, возможно, это и надо сделать. Абец увлекается этим, он настаивает, что он мог бы использовать их всех. Я сделаю его своим губернатором Парижа.

– Действительно, отличная месть за Отто.

– Отличная для всех нас. Я скажу вам, что я собираюсь сделать первым делом?

– Если это не секрет. Я узнал, что секреты утекают, и я предпочитаю не брать на себя ответственность.

– Все пройдет через неделю или две. Вы помните тот вагон-ресторан, в котором мы были вынуждены подписать последнее перемирие?

– Я очень хорошо его помню, они отвезли его в Париж и отправили в Дом инвалидов.

– Также они установили памятник маршалу Фошу на том месте в Компьенском лесу, где стоял вагон, когда было подписано перемирие. Ну, а я собираюсь вернуть вагон в это же место, и там французы и подпишут мое перемирие, после чего я отведу вагон в Германию и построю для него свой Дом инвалидов. Разве это не будет справедливым ответом?

– Око за око, Exzellenz!

VIII

Всю свою жизнь Ади Шикльгрубер любил поговорить. Его грозили выбросить из приюта для бездомных в Вене, потому что он не переставал говорить. И в Мюнхене много раз в его голову бросали пивные кружки по той же причине. Все, что ему было необходимо, это аудитория, желательно сочувствующая. И Ланни Бэдд решил, что будет самым сочувствующим во всем Третьем Рейхе. Действительно, было невероятно, что сделал этот человек. Этот человек с его проницательностью, его настойчивостью, его путеводным daimon. Ничего подобного в мире не было более тысячи лет. Ланни напомнил ему о разговоре, который у них состоялся на вершине Кельштейна, где Ади построил свое ультрасекретное убежище. Он там доверил американскому гостю свое восхищение арабским пастухом по имени Магомет, который основал новую религию и навязал ее мечом. Это был правильный способ заставить её придерживаться. А не бесполезный путь мученичества, которым шёл Иисус. Религия Магомета все еще проповедовалась, точно так же, как он заложил ее тысячу триста лет назад, тогда как уродство под названием христианство не имели никакого сходства с тем, чего хотел еврейский плотник. Это было к лучшему, потому что там было много глупостей, продукт вырожденной расы.

Теперь Адольф Гитлер основал свою религию, и как фюрер немцев он проповедовал ее с помощью пикирующих бомбардировщиков и танков. Он выковал новое оружие под названием танковая дивизия, и ею он собирался установить порядок в Европе на следующую тысячу лет. Он мечтал об этом в окопах последней войны. Он трудился над этим через унижение и поражение. Он выкрикивал её нескольким тысячам аудиториям, постоянно увеличивавшимся, пока они включили весь цивилизованный мир.

Во всей истории буквально никогда не было ничего подобного, потому что современная технология предоставила различные ораторские, политические и военные возможности, которые никогда раньше не представлялись. Адольф Гитлер был человеком, который смог схватить это оружие и использовать его, и теперь никто не мог отнять его у него. С ним он собирался стать хозяином мира.

Всё это он рассказал своей аудитории, и его аудитория согласилась с каждым его словом. Ланни решил, что настало время использовать лесть. Когда он увидел сияние на щеках Ади и в его глазах, он решил, что лести мало не бывает. Он сказал Адольфу Гитлеру, что он, вне всякого сомнения, был величайшим лидером, который когда-либо жил, избранным вождем расы, которому суждено было переделать европейскую цивилизацию и вылечить ее от многочисленных болезней. Он рассказал, как это осознание пришло к нему в первый раз, когда он услышал, как Ади выступал в громадном пивном зале Бюргербраукеллере в Мюнхене в 1923 году. Как после этого он пел ему свои дифирамбы, куда бы он ни пошел, и через своего знакомого Генриха Юнга искал чести познакомиться. Ади превратил его из социалиста в национал-социалиста, другого и более практичного. Ади нравилось слушать. Возможно, он немного устал слышать это от своего придворного круга, и ему пришелся свежим вкусом американец, ставший гражданином мира. Он нисколько не был потрясен, услышав, что Бог послал его направить свои войска через Голландию, Бельгию и Францию. Все за четыре недели. Он слушал с удовольствием, в то время как Ланни переводил то, что писал английский поэт об ангеле, который, по божественному повелению, с бурными бурями встряхивает виноватую землю:

Но ангела послал нам Всемогущий,

Всевластного над нашею судьбой.

Нам светлый ангел указал дорогу,

Над нашими полками пролетел.

Среди страдания, бессилия и смерти

Тот ангел, зиждитель его побед^93,

IX

Фюрер был мечтателем и подвержен экстазу, но он был также практичным человеком, выполнявшим огромную работу. Он не передал управление своими армиями своим генералам. Напротив, он следил за каждым шагом и принимал главные решения. Курьеры доставляли депеши. Механизированные силы под командованием генерала фон Райхенау форсировали Сомму у Амьена. Гудериан и Клейст двигались на Суассон. Гитлер читал эти донесения своему гостю и сравнивал быстрые наступления с долгой осадой в этих же местах в Первой мировой войне.

Затем он сказал: "Теперь к делу, герр Бэдд". Он хотел узнать все, что Ланни мог рассказать ему о главных персонажах во французском правительстве, как о женщинах, так и о мужчинах. Ланни говорил свободно, потому что он так и разговаривал с Гитлером, и это все еще работало. Он высказал мнение, что французы вскоре эвакуируют Париж и будут искать убежища в Бордо. Но он не верил, что оттуда они будут долго сражаться. Разногласия в Кабинете были слишком велики. Было слишком много политиков, которые видели свое будущее в сотрудничестве с Гитлером, а не в противодействии ему. "Я приложил немало сил, чтобы убедить их", – заявил американец. – "Надеюсь, что я не ошибся, уверяя их, что вы знаете, как их использовать".

"Absolut!" – воскликнул фюрер. – "Зачем мне сражаться с французами? Зачем мне сражаться с любыми европейцами? Если только они избавятся от своих евреев и их демократических собак, которые продолжают рычать за моей спиной. Я человек мира, строитель, все, что я делаю, посвящено этой цели. Под моим Neue Ordnung все народы будут свободны, у всех будет своя национально-социалистическая культура. И будут уничтожены только демагоги и лица, вводящие в заблуждение".

В этом сладком нацистском сиропе была только одна муха, и это был "diese verdammten Engländer". Стихотворение, которое цитировал Ланни, было написано о герцоге Мальборо, предке Уинстона Черчилля, и это был человек, которого Ади ненавидел больше любого другого, живущего сейчас, не исключая еврея Розенфельда в Белом доме. Накануне Черчилль сделал доклад о Дюнкерке в Палате общин, и Би-Би-Си с тех пор вещает этот текст. У Гитлера была запись и перевод для его собственного использования. Он рассказал об этом Ланни со смесью насмешек и ярости. Так много чуши о "сражениях на пляжах, причалах, в полях, на улицах и на холмах". Фюрер воскликнул: "С чем они будут сражаться? Разве они не знают, что они оставили все свое снаряжение во Фландрии? И разве они не знают, что я это знаю?"

Ланни объяснил, как только мог, что непреклонный Тори не смог бы оценить преимущества национал-социалистического Zucht und Ordnung. Англичане были моряками, главным образом на малых кораблях, и каждый капитан был законом для себя, и это было основой их индивидуализма. Кроме того, между ними и Европой был широкий и бурный Ла-Манш, который давал им ощущение безопасности и склонял их к наглости.

"Но это безумие!" – воскликнул фюрер. – "Какую защиту предоставит Ла-Манш против судьбы Роттердама?

– Они знают, что существуют бомбардировщики, Exzellenz, но не хотят видеть последствия. Они упрямые люди.

– Я уничтожу Лондон, я уничтожу Бирмингем и Шеффилд и все их промышленные города. Они бросают мне вызов, и я не могу жалеть их. Я подготовлю баржи и транспортные суда, и высажу армию на их берегу, когда закончу с Францией.

Это было то, ради чего Ланни прибыл сюда. Но он хотел быть уверенным, что это была не просто сердитая риторика. Он сказал: "Я знаю, если вы говорите, что вы это сделаете, mein Führer, то вы это сделаете, но это будет дорогостоящая операция".

– Все были уверены, что будет дорого проломить линию Мажино, но мы ее проломили практически без затрат, и поэтому у нас есть много возможностей для взятия Британии. Я покажу своим генералам, как не жертвовать многими жизнями. Парашютисты парализуют все мозговые центры острова до начала вторжения.

"Я решил", – сказал преклоняющийся Ланни, – "что я больше никогда не буду подвергать сомнению ваши обещания. Каждый раз, когда вы говорили мне, что вы что-то сделаете, это было сделано".

– Also, Herr Budd! Я это сказал своим врагам, но я в безопасности, потому что они думают, что я собираюсь сделать что-то другое.

"Всё необычное самая эффективная тайна!" – улыбнулся гость. – "Если я вернусь в Англию, могу ли я сказать им, что вы сказали?"

– Во что бы то ни стало! Они сразу начнут готовиться противостоять мне в Швеции или на Балканах.

– Сейчас они готовятся в Англии, я могу заверить вас, что я видел результаты. Я не военный, и мое мнение по таким вопросам ничего не стоят, но я могу сказать вам, что там есть много ваших друзей. На этом острове есть люди, которые не тронуты страхом, а подлинно понимают вашу программу. Они делают все возможное, чтобы избежать дальнейших расточительств и разрушений, и они просят у вас времени, чтобы британские люди могли понять смысл вашей огромной победы во Франции и безнадежность попытки противостоять вам.

"Jawohl!" – воскликнул Ади, с нетерпением. – "Если их так много, то пусть они сделают предложения!"

– У вас они есть в этот момент, Exzellenz. Я здесь по срочной просьбе лорда и леди Уикторп и их друзей в министерстве иностранных дел. Они хотят, чтобы вы поняли, что они неустанно работают и добиваются больших успехов. Через своих представителей в Мадриде и в Стокгольме, чтобы узнать ваши условия ... "

– Zum Teufel! Я излагал свои условия много раз. Я не хочу ни пяди Британской империи, если конечно вы считаете германскими Восточную Африку и Камерун. Бельгийского Конго будет достаточно, но, конечно, у дуче должна быть свобода действий в Испании, Югославии и Греции. И, конечно, у меня свобода действий в Восточной Европе. Я это выиграл, и никто не может мечтать забрать это у меня.

– Поймите, Exzellenz, я не говорю для себя. Я просто рассыльный для моих друзей с обеих сторон. Британцы хотят времени ...

– Ja, ja, das weiss ich gut!( Да, да, я хорошо это знаю!) Им нужно время, чтобы оправиться от того, что я сделал с ними во Фландрии! Скажите им, что у них может быть именно такое время, какое мне нужно, чтобы пополнить запасы моих армий и переместить их в порты Ла-Манша. Это много, но не на час больше, герр Бэдд!

X

Ланни получил то, что хотел, и ему не надо было спорить или умолять. Он сказал: "Я подумывал о том, чтобы снова привести к вам мадам и посмотреть, что могут сказать духи. Но вы взяли дело в свои руки и сами творите будущее для себя".

"У духов было своё время, и они проделали всё очень хорошо". – Ади снял тему, и Ланни догадался, что он не хочет вспоминать мисс Эльвириту Джонс. Это было не время для женщин. Это была война, дело мужчин.

"Скажите мне, каковы ваши планы, герр Бэдд". – Это была команда, и Ланни быстро ответил: "Я хотел бы быть в Париже, чтобы увидеть церемонию открытия вашего Neue Ordnung, и что он будет означать для этого города элегантности и моды. Я мог бы доставить вам полезную информацию".

– Конечно, это было бы оценено по достоинству, как всегда.

– До этого я не хочу вам мешать. Я найду себе приятное прибежище, где я могу читать газеты и следить за ходом кампании.

– Вам может быть интересно узнать, что Курт Мейснер находится в Годесберге.

– О, я не видел его с тех пор, как он покинул Париж. Он в отеле Дрезен?

– Да, он обещал написать мне марш для моих оркестров, когда у нас будет парад под Триумфальной аркой.

"Ему придется спешить", – улыбнулся Ланни. – "Вот туда я поеду. Мы с Куртом старые друзья, и он знает, что я никогда не вмешиваюсь в часы его вдохновения. Когда он хочет побыть один, он говорит мне об этом, и я нахожу книгу для чтения".

На этом и согласились. Фюрер извинился, потому что не мог пригласить Ланни в Париж с собой. У него не было гостевого вагона, и, кроме того, его генералы были очень требовательны. Даже сейчас они будут волноваться, потому что он не был с ними, просматривая их крупномасштабные карты долин Соммы и Вели. – "Auf Wiedersehen, Herr Budd!"

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

И поклонились зверю

94

I

ГОДЕСБЕРГ - небольшой курорт на Рейне, недалеко от Кельна. Его отель Дризен принадлежал старому приятелю Ади, который хвастался, что фюрер был его гостем не менее чем шестьдесят семь раз. По крайней мере, такое число Ланни услышал в последний раз. Самым заметным событием стал второй визит премьер-министра Чемберлена в ходе мюнхенского урегулирования. Человек с черным зонтиком оставался на другой стороне реки и приезжал на пароме спорить и умолять. Прошло всего двадцать месяцев, но казалось, что двадцать лет.

"Гора Богов", так это название звучало на старом немецком языке, и весь этот район на Рейне был любимым местом поклонников крови и почвы. Поэтому для великого композитора оно стало естественным выбором. Оно находилось на пути победоносных армий. Он видел их проходящих мимо, часами сидел у дороги, наполняя свою душу немецкой славой. Иногда он шел с ними, чтобы понять, что они чувствуют. Отель, который не был переполнен, выделил ему удалённую комнату с пианино. Там он мог извлечь то, что было у него на сердце. Он выходил и гулял в ближнем лесу и видел себя другим Вагнером, с которым приходили общаться маленькие птицы и большие драконы, гномы и великаны и девы Рейна.

Ни один человек не может находиться под вдохновением весь день и всю ночь, и поэтому Курт был доволен, а также удивлён, увидев своего друга детства. Его длинное мрачное лицо озарилось настоящим радушием. Когда он услышал рассказ о том, как Ланни решил присоединиться к вермахту, он воскликнул: "Ach, so! Ты такой же сумасшедший, как и в первый же день, когда я тебя встретил!" Он почти сразу потащил Ланни наверх, чтобы дать ему прослушать свою новую композицию, которая ужасно гремела. Ланни слушал и думал: "Господи, это то, к чему он пришел?" Тум-тум, ту-ту-ту. Он слышал тысячу и один немецкий военный марш, в том числе Баденвейлерский марш, любимый Ади на сегодняшний день. Ланни казалось, что в этом ритме есть только определенное количество возможных комбинаций нот, и, конечно же, Курт не нашел ничего нового. По сравнению с этим, Суза, король американских маршей, вызывал волнение, а торжественные и церемониальные марши, написанные английским композитором Эдуардом Элгаром, были великолепны.

Но, конечно, он должен был лгать, как дьявол. Он должен был сказать, что работа была именно тем, к чему призывал этот случай, и будет ассоциироваться в умах всех немцев с их величайшей серией побед и установлением нового порядка для Европы, если не для всего мира. Вагнер написал Кайзермарш, а Мейснер - Фюрермарш. Курт светился от радости, потому что Ланни пришел прямо от фюрера и принес с собой его волшебство. Можно было поверить, что то, что он сказал, скажет фюрер, а со временем Франция и Америка. – "Ланни, мы живем в этот звёздный час, и наши произведения искусства должны стремиться к тому, чтобы быть достойными его". Ланни согласился, но в своей предательской душе задался вопросом, было ли возможно, что в каком-нибудь нацистском концентрационном лагере какой-то товарищ записал на клочке бумаги ноты похоронного марша, который когда-нибудь заметит мир и будет воспроизведен на похоронах Третьего Рейха Адольфа Гитлера?

Эти двое бродили по лесу, поднимались в горы и смотрели на старые Рейнские замки, так же, как они смотрели на более старые римские замки и акведуки и на всё остальное на Французской Ривьере более двадцати шести лет назад. Теперь, как и тогда, Курт рассказал о своей претенциозной немецкой метафизике в великолепных длинных словах латинского и греческого происхождения, которые были впечатляющими, пока не попытаешься применить их к чему бы то ни было в повседневном мире. Тогда, как и сейчас, Ланни слушал благоговейно и выражал свое согласие. Но в его предательской душе он использовал одну из громких фраз Гитлера: "Das kümmert mich einen Dreck! (Всё дерьмо!)"

Сидя на развалинах старого замка Годесберга, затерянного во влажных облаках, искусствовед сказал: "Курт, мне интересно, считается ли неэтичным путешествовать в разгар этой кампании".

– Это зависит от того, куда ты хочешь отправиться.

– Мне рассказали о собрании картин в Базеле, и рано или поздно я должен взглянуть на них. Это может занять время, пока марш на Париж будет завершен. Но дорога пересекает пути армейцев.

"У нас есть стрелочники, которые занимаются такими вещами", – сказал Курт покровительственным тоном, которым он всегда говорил с американцем на два года моложе себя. – Если поезда ходят, я уверен, что нет причин, по которым ты не можешь быть в одном из них.

– Хорошо, тогда я сделаю запрос. Ты поздравляешь фюрера великолепным маршем, и мне приходит в голову, что если я найду какую-нибудь картину, которую он хотел бы иметь, то это могло бы быть вежливым способом выразить мои поздравления.

"Famos!" – воскликнул нацистский Бетховен.

II

Так Ланни наслаждался поездкой при дневном свете над легендарным Рейном. В богатом и благочестивом швейцарском городе с древним собором он получил себе номер в гостинице и пишущую машинку и написал: "Немцы собираются взять Париж в течение одной недели с этой даты. Петен станет главой нового французского правительства, а Отто Абец станет губернатором Парижа. Планируется атаковать Англию с помощью бомбардировщиков, парашютистов, барж и транспортных судов, как только войска смогут быть передислоцированы в порты Ла-Манша и переоснащены. Тем временем продолжаются переговоры об умиротворении с британскими агентами в Мадриде и Стокгольме. Требования Германии касаются Камеруна, Восточной Африки и Бельгийского Конго, свободу действий для себя в Восточной Европе, а также для Муссолини в отношениях с Испанией, Югославией и Грецией. Это исходит из самого надёжного источника и должно быть принято".

Это он дважды запечатал конверты обычным способом и адресовал не американскому послу как таковому, а Леланду Харрисону, эсквайру, 4 Вестштрассе, Берн. Ланни знал, что Базель будет кишеть немецкими агентами, и что за всеми, кто приехал из этой страны, будут внимательно следить. Поэтому он долго гулял и поворачивал за много углов, прежде чем, наконец, бросил письмо в неприметный почтовый ящик. После этого он сразу же отправился на поиски торговцев картинами и старался привлечь к себе как можно больше внимания. Он осмотрел то, что они могли предложить, и спросил, что можно увидеть в частных коллекциях, и что можно купить там для американских коллекционеров. Он говорил по-немецки и смотрел на немецкие картины, и был совершенно уверен, что немцы узнают, что он там был.

Ему посчастливилось наткнуться на Дефреггера, довольно маленькую картину, которую можно было вытащить из рамы и в военное время унести под мышкой джентльмена. Этот австрийский художник был любимцем фюрера. Он с удовольствием посмотрел бы на обветренное лицо старого крестьянина из Иннтале, где родился величайший человек в мире. Ади обнаружил бы в этих морщинистых чертах честность, верность и доверчивость, которые были достоинствами, которые он хотел видеть в своих крестьянах, и которым он собирался снабдить всех крестьян земли, не исключая Северной Америки. Он повесит картину в своем личном вагоне и отвезёт ее обратно в Берхтесгаден и поместит в одну из своих гостевых комнат. Цена составляла всего полторы тысячи швейцарских франков, которые Ланни договорился заплатить через свой банк в Каннах. Когда он получил картину, он не преминул сказать, что он собирается с ней сделать. Он знал, что эта история будет гулять по всему городу и, конечно же, должна удовлетворить агентов гестапо!

III

Назад к Горе Богов. Курт восхищался картиной и слушал, пока Ланни объяснял особенности техники живописца. Они сыграли композиции в четыре руки, которые купил Ланни. И в промежутках времени они слушали радио и восхищались достижениями войск фюрера. Ничего подобного в мире! Они прорвались вдоль побережья, и к 10 июня были в Дьеппе, а оттуда большим скачком через Компьен и Суассон. Еще через два дня они были в Гавре и шли вдоль Сены, достигнув устья Уазы вблизи Парижа. Они начали гигантское новое наступление на запад и прорвались к западу от Парижа и достигли Марны. Они взяли Шато-Тьерри, имя полное значения для американцев, а также и для французов.

Это было невероятно. Курт был похож на человека, который шел по воздуху или летел на крылатом коне своих Валькирий. Он напевал новую музыку и начал писать марш, который был лучше его первого. Ланни должен был сыграть свою роль. И это факт, на который психолог Уильям Джеймс обратил внимание. Если воспринимаешь определенные эмоции, то потом начнёшь их испытывать. Рефлексы работают в обоих направлениях, а антинацистский шпион не может не стать нацистом, по крайней мере, специально для данного случая. В конце концов, невозможно не отдать должное хорошо сделанной профессиональной работе, даже если работа является оплошным убийством ваших собратьев. Если отправиться на футбольной матч, и местная команда будет полностью разгромлена, то всё равно можно получить удовольствие, любуясь тем, как победители выполняют свою работу, новыми формами, которые они придумали, и удивительной точностью их пассов.

Муссолини собрал своё фашистское сборище на площадь перед Палаццо Венеция. Оркестр заиграл, и он драматически появился на балконе, выпятив грудь, и громогласно провозгласил одно из своих напыщенных заявлений, из-за которых Рик назвал его самым одиозным человеком в мире. – "Солдаты на суше, в море и в воздухе, Черные рубашки революции и легионов, мужчины и женщины Италии, империи и Королевства Албания, слушайте! Час, предназначенный судьбой, настал для нас. Час окончательного решения пришёл. Объявление о войне уже передано послам Великобритании и Франции. Мы выступаем против плутократических и реакционных демократий, которые всегда блокировали действия и часто замышляли против существования итальянского народа...."

И так далее, длинная тирада, которую нацистская пресса публиковала на своих первых страницах. Ланни беспокоился, потому что одно из требований Дуче была Ницца, и это могло бы включать Канны и Мыс Антиб, Бьенвеню и Бьюти Бэдд. Но Курт сказал: "Не волнуйся. Шакал берет только то, что разрешает ему лев". Таково было мнение нацистского агента о своём союзнике. Он продолжал предсказывать, что Муссолини не будет вторгаться или сражаться во Франции. Он боялся французской армии, даже травмированной, и еще больше боялся британского средиземноморского флота. Понятно, что он должен был заключить перемирие и поиметь французскую Северную Африку, если он сможет ее получить.

Очень удобно быть рядом с властью, и знать, что будет дальше! Они говорили о Париже и о будущем, которое готовил ему Neue Ordnung. Поскольку фюрер удостоил Ланни своим доверием, не могло быть никакой причины, по которой Курт не мог говорить откровенно. La ville lumière был его излюбленным местом в течение многих лет, и он там знал всех и их жен и любовниц. Ланни знал многих из них, и было полезно пересмотреть те роли, которые эти люди играли в разгроме армии. Как собрать головоломку из имеющихся частей. Курт сказал, что он собирается занять свою резиденцию в Париже и сделать все возможное, чтобы помочь Абецу наладить настоящую дружбу между двумя народами. – "Что ты планируешь, Ланни? "

Американец ответил: "Я не могу придумать какую-либо лучшую работу, чем эта. Я буду где-то рядом, чтобы бежать за вами, когда вы позовёте".

"Herrlich!" – воскликнул Курт. – "Возможно, мы сможем предложить тебе время от времени поездки в Англию. Мы должны немедленно приступить к работе, чтобы попытаться удержать эту войну от крайностей. Твоя связь с Ирмой и Седди может быть для нас самой удачной".

IV

Композитору был телефонный звонок. Фюреру было обещано, что он услышит его марш, когда немцы войдут в Париж. А фюрер обещаний никогда не забывал. На следующее утро лимузин заехал за ним. "Хочешь поехать?" – спросил Курт. И Ланни ответил: "Где мне найти что-нибудь лучше?"

Так он снова проехал по полям битвы и снова вдохнул запах мертвых лошадей и крупного рогатого скота. На него опять давили впечатления разрушений, потому что в этой новой танковой войне большинство боевых действий шло по дорогам, а канавы были полны всякими обломками. Погибшие люди были похоронены там, где они лежали, но живые все еще сидели среди развалин. Они свалили свои вещи в повозки или детские коляски, спасаясь от бомб и снарядов. Они забили все дороги и были одной из причин, по которым французы не смогли перемещать свои армии. Немцы чистили дороги беспощадно. И теперь, после нескольких недель блужданий, многие из людей отчаялись и остались умирать от голода там, где они находились. Никто не собирался их кормить.

Когда автомобиль пошёл на запад, там было получше, потому что там сражались меньше. Пуалю сдались и пошли домой. Если мимо ехали немцы в бронированной машине и говорили им, что они пленные, eh, bien, они жали плечами и сдавались. В целом, сказал Курт, немцы взяли в плен пару миллионов, а немецкие потери всех видов составляли менее ста тысяч. Шесть стран завоеваны за девять недель! В истории не было ничего подобного.

Ланни сказал: "Это была твоя работа, Курт, я имею в виду, твоя личная. Ты разрезал двигательные нервы между французской головой и французским телом". Это способ подружиться и влиять на людей!

Шоссе проходило в трёх километрах от Букового леса, знакомого им обоим. Ланни предложил: "Давай остановимся и посмотрим, есть ли там Эмили". Они сделали это и обнаружили, что это место превратилось в штаб корпуса рейхсвера. Эмили спаслась бегством на Ривьеру, как когда-то ей посоветовал Ланни. А теперь великолепным замком, который Ланни посещал с детства, и в котором Курт впервые встретил элиту французского общества, обладали щёлкающие каблуками офицеры. Это было намного лучше, чем разбитая мебель, как в предыдущей войне, и несколько тысяч мертвецов в большом буковом лесу. Ланни сказал: "Я с удовольствием расскажу ей об этом".

"Ты можешь сказать", – ответил композитор, – "что если будет нанесен какой-либо ущерб, он будет полностью возмещён".

Когда машина приблизилась к Парижу, Ланни сказал: "Я хочу сохранить свою способность помогать тебе и фюреру, и по этой причине мне не следует ехать в немецком штабном автомобиле. Это может навести мысль, что я нахожусь на службе Вашего правительства, и это повредит моим отношениям с некоторыми французами".

– Без сомнения, ты прав, Ланни. Что будешь делать?

– Я выйду у станции метро. Я не уверен, что оно работает, но если нет, то я могу идти пешком.

Курт ехал в отель Крийон. Странный разворот. В течение тридцати или сорока лет это была гостиница Робби Бэдда, и Ланни, когда он хотел выглядеть светским. Курт приходил как гость Ланни, или ждал, пока Ланни встречался там с американскими официальными лицами. Теперь колесо фортуны повернулось. Немцы захватили гостиницу, и это будет адрес Курта, а у Ланни будет менее элегантное место жительства. Курт будет ездить при полном параде, а Ланни будет ходить пешком или ездить на велосипеде, если он найдет его. Это должен был быть новый обычай Парижа, он догадывался, что это здоровый обычай, за исключением, может быть, дождливой погоды. Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт вышел из шикарного лимузина с недавно купленным чемоданом в одной руке и тщательно обернутым Дефреггером в другой, и пошёл пешком вдоль Больших бульваров.

V

В городе не так просто найти себе приют. Многие отели были закрыты, другие пустовали и для гостей, и для персонала. Более половины населения Парижа сбежало на юг. Им сказали, что немцы будут грабить всех, расстреливать мужчин и насиловать женщин. В результате произошла ужасная катастрофа. Дороги были заблокированы, и немцы их бомбили и расстреливали из пулемётов всех без разбора, убивая десятки тысяч женщин и детей. Они все еще лежали там, где упали, и сотни тысяч беженцев сидели у дороги, измученные и отчаявшиеся, им некуда было идти, и не было сил двигаться. Эти и другие новости вещали радиостанции на юге. До сих пор никто их не глушил.

Ланни удобно расположился в гостинице, где его мать останавливалась во время Мирной конференции, где она скрывала Курта и помогла ему бежать в Испанию. Это было давно, и никто не вспомнил этого элегантного американского джентльмена, который вошёл и заказал апартаменты. Там ещё была еда, если было чем заплатить. К своему удивлению Ланни обнаружил, что может заказать телефонный разговор с Бьенвеню. Он хорошо поболтал с матерью. Он не рассказал, где был, но сказал, что Курт был здесь, и ей не о чем беспокоиться. Бьюти ответила, что она не та особа, чтобы беспокоиться. У них всё было хорошо, и Парсифаль все еще любил всех, французов, немцев, итальянцев. Она получила письмо от Лорел Крестон, у которой всё было хорошо в Нью-Йорке. Были письма для Ланни, но она не думала, что сейчас почта может дойти до него. "Чем ты планируешь заняться?" – спросила она, и он сказал: "Всегда будут старые мастера!"

Он разыскал несколько своих друзей. Дени де Брюин никуда не уехал. Он остался и приглядывал за своими инвестициями. Его старший сын бежал на юг с безумной мыслью продолжать сражаться оттуда. О Шарло ничего не было слышно. По-видимому, он был пленён, поскольку на швейцарской границе или вблизи нее не было тяжелых боевых действий. Ланни сказал: "Несколько дней назад я был в Базеле. Многие тысячи французских солдат пересекали границу и предпочли интернирование".

Он принял приглашение провести уик-энд в замке. У Дени все еще была машина и шофер, все, что член двухсот семей считал своим правом и хотел сохранить независимо от победы или поражения. Он познакомил Ланни с тем, что произошло за кулисами к этому моменту. По радио они могли узнать, что происходит сейчас, или, по крайней мере, частично. Черчилль прилетел в Тур, куда бежало французское правительство. Он пытался убедить Рейно продолжить борьбу. Премьер-министр Франции обратился к президенту Рузвельту с призывом направить "тучи самолетов" на помощь Франции. Президент ответил обещанием всякого рода материалов, но закончил сигналом, что он не может обещать военную помощь, поскольку только Конгресс мог объявить войну.

"Les imbéciles!" – воскликнул Дени, а это означало, что многие из них хотели вести войну с Гитлером. Зачем кому-то ссориться с этой великолепной системой, которую он создал, и которая в последние недели доказало своё превосходство. Дени получил уверения в том, что немцы будут вести себя с предельной корректностью в Париже, и, конечно же, их авангарды так и сделали. Очень скоро никто не будет оспаривать Новый порядок, и Франция будет жить без профсоюзов, беспорядков, забастовок и всех других аксессуаров демократии.

VI

В воскресенье 16 июня немецкая армия официально вошла в Париж величественным маршем по Елисейским полям и под Триумфальной аркой. Оркестры играли новый Фюрермарш Курта, но Ланни не пошел, потому что он знал этот марш наизусть, и он знал каждый метр этого большого двойного проспекта, усаженного деревьями с каждой стороны. Он знал серо-зеленых солдат, которые держали своё оружие в левой руке и махали правой рукой, выкидывая ноги прямо перед собой и тяжело опуская пятки на мостовую. Гусиный шаг, так назвали его их враги.

Катились громадные танки, самоходные орудия и полугусеничные вездеходы, над головой гудели их самолеты. Ревели оркестры, и все немецкие сердца переполнялись славой, видя огромные флаги со свастикой, реющие над Триумфальной аркой, Палатой депутатов, Эйфелевой башней и золотым куполом Дома Инвалидов. Не говоря уже об отеле Крийон, до сих пор бывшим клубом для американцев, у которых были деньги!

Ланни предпочел провести этот прекрасный день в саду, где провёл так много счастливых часов с Мари де Брюин. Абрикосовые деревья, тщательно ухоженные и росшие против южной стены, были усыпаны полуспелыми фруктами. Розы были в цвету, а пчелы гудели. Внуки Мари не знали ничего о старых печалях. Это было благословенное обновление природы. Когда Ланни уставал от игры, он мог пойти слушать радио и услышать предложение Уинстона Черчилля о полном союзе британских и французских народов и правительств. Это предложение пришло довольно поздно, а для пожилого французского капиталиста это казалось вершиной безумия. – "Если нам нужно объединяться с какой-то нацией, почему бы этой нацией не быть немецкой? Они уже здесь, и нам не нужно сражаться в кровопролитной войне и уничтожать наши города и дома, чтобы завершить объединение".

VII

Ланни вернулся в Париж, в этот странный, полупустынный город с комендантским часом в девять часов и затемнением от заката. Большая часть магазинов была закрыта железными ставнями, и на улицах практически не было транспорта, кроме военного. Трудно себе представить, но сейчас можно гуляющим шагом пересечь Пляс дёль Опера без опасности попасть под машину! Дорожная полиция исчезла, Кафе дё ля Пэ было закрыто, а перед зданием оперного театра лежали мешки с песком. Сейчас в киосках были только две газеты, обе смиренно подневольные. Одна, Le Matin, а другая, как ни странно, La Victoire! Пройдёт не много дней, прежде чем нацисты оживят другие со старыми названиями, но с новым содержанием. Они уже захватили радиостанции и поставили громкоговорители на площадях, чтобы рассказать французам, что они будут думать в течение следующих тысяч лет.

Правительство подверглось бомбардировке в Туре, и теперь его бомбили и в Бордо. Ланни мог представить себе сцены. Безумные дебаты, смена кабинета, бесполезное голосование, и Элен де Портес, сидящую на столе премьера, кричащую на политиков и чиновников, которые осмелились спорить с ней. Ланни искал возможность, как добраться до Бордо. Ему казалось, что он должен выяснить, каково будет решение. Сдаться или продолжить борьбу из Африки. Прежде чем он смог найти эту возможность, он остановился в толпе, чтобы послушать громкоговоритель на углу улицы, и услышал дрожащий голос маршала Петена, говорящий любимым детям, что благополучие la patrie требует от него просить перемирия у немцев.

Не могло быть никаких сомнений в том, что это был его голос, а агент президента сразу в это поверил. Но для людей вокруг него это была молния, ошеломляющая и парализующая. Они предполагали, что grande armée отступила, как это делают армии, чтобы сражаться с лучшей позиции. Они поняли, что Париж должен быть оставлен, чтобы спасти его от разрушения. Но сдаться, отдать всю Францию бошам, бросить Британию и отказаться от обещанной помощи от Америки? C'était la honte, la trahison! Некоторые стояли со слезами, бегущими по щекам.

Ланни вспомнил, как он говорил Курту, что французское тело было отделено от головы, и тело было парализовано. Он вставил то, что узнал от Курта и Дени, в отчёт и отправил его в посольство, которое все еще функционировало. Глава нацистов смертельно ненавидел Билла Буллита, но он остался на месте, и они относились к нему с осторожной формальностью. На этом этапе они не хотели ссориться с Америкой.

Они тоже были формальны с Парижем, потому что не хотели там проблем. Перемирие было почти невероятно для них, как и для французов. У войск были строгие приказы быть вежливыми со всеми. Когда они были вне службы, они бродили, глядя на достопримечательности, точно так же, как туристы. Как ни странно, все они, казалось, были фотолюбителями, и хотели отправить домой фотографии Эйфелевой башни, Нотр-Дама и Триумфальной арки. Стоя перед вечным огнем перед могилой Неизвестного солдата, они обнажали свои бритые светлые головы. Если они были офицерами, они отдавали честь, и все это было абсолютным правилом. Когда лавочники узнали, что происходит, железные ставни были убраны, и "Fridolins" ринулись в магазины, а вскоре оттуда хлынул поток шелковых чулок, перчаток и косметики беременным девушкам в Назиленд. "Pregnant Mädchen" может звучать как шутка, но это была нацистская шутка.

VIII

Длинные составы потянулись из Берлина, привозя штабы, редакционный, вещательный и административный персонал. Они собирались взять на себя ответственность не только за Париж, но и за всю Северную Францию, часть, где были большие фабрики и шахты. Они много лет готовились к этой работе, и все говорили по-французски. Крийон стал ульем для пчел, которые щелкали каблуками и салютовали разным образом в зависимости, куда они летели. Ланни находился среди них, потому что это была его работа. Он наблюдал, отправится ли вермахт сразу на Англию или подождёт и даст шанс Квислингам. Гитлер всё рассказал ему, но Ланни был одним из тех глупых людей, которые не знали, верить Гитлеру или нет. Возможно, он скажет правду пятьдесят раз, а затем в самый важный момент солжёт.

Курт пригласил своего старого друга в Крийон на обед, и приглашение было принято. Странная вещь, сидеть в этом просторном элегантном зале, полном всякой нацистской униформой, и оглянуться назад на двадцать один год назад, когда он был заполнен американской униформой, а также немного французской и английской. Также мешковатыми пиджаками американских профессоров, некоторые из которых уже умерли, а другие стали президентами колледжей, или дипломатами, или членами "мозгового треста". За этим самом столом, или, во всяком случае, за столом, стоящем на том же месте, сидели Линкольн Стеффенс и Билл Буллит после своей миссии в Россию. Стеф дразнил консервативных профессоров, задавая им вопросы в его сократической манере и убеждал их, что Коммунистическая революция не была мыльным пузырём, во что они решили верить, но стала новым этапом в социальной эволюции. – "Я видел будущее, и оно работает!»

Теперь за этим столом сидел Курт и его секретарша, приятная блондинка. Также граф Герценберг и его schöne Lili, и рыжеволосый Отто Абец, статный, общительный, красноречивый. Победа - такая восхитительная вещь. Она расширяет эго и производит удивительные ощущения. Этот скромный ученик, считавший, что он достиг высот, когда он мог читать лекции модным дамам в кинотеатре Бонапарт, теперь стал хозяином всего Парижа. Он и был всем Парижем для практических целей. Его выдворили с позором, и теперь его обидчики были обижены, а если кто-то из них сумел убежать, то он собирался найти их и обидеть.

Эти нацистские властители вели себя с предельной серьезностью и хотели всей помощи, которую Ланни мог им предоставить. Кому из не убежавших французов можно было доверять и с кем можно сотрудничать? Ланни упомянул Дени де Брюина и других, с которыми следует проконсультироваться, и, возможно, использовать в каком-то официальном качестве. В обмен на такие советы он имел честь услышать нацистские планы относительно Испании, Италии, Франции и Франции в Северной Африке. Все самое интересное он, вернувшись в свой гостиничный номер, изложил в отчете и отправил его в адрес мистера У. Буллита за углом. Ему очень хотелось заглянуть к нему и поговорить о временах старых и новых, но он не осмеливался, опасаясь, что Билл может связать его с мыслями о таинственных сообщениях, которые часто появлялись на протяжении нескольких периодов, а затем исчезали на еще более длительные периоды. Кто-то ходит к Большому боссу через голову посла, и кто этот дьявол, и что, черт возьми, он рассказывает, может быть, о самом после!

IX

Поезд фюрера добрался до Мюнхена, где он мог проконсультироваться с Муссолини об условиях перемирия с Францией. Поезд отправился назад, и фюрер приступил к подготовке того утончённого оскорбления, о котором он рассказал своему американскому гостю. Слухи об этом просочились, но не через Ланни. Возможно, это было потому, что священный вагон перемирия выкатили из Дома Инвалидов и поставили на два тяжелых прицепа. Он исчез в ночи, и естественным выводом было то, что он мог быть на пути к тому месту, где он приобрел свой особый статус, отличив его от всех других вагонов ресторанов на железных дорогах Франции.

Церемония состоялась 21 июня. Ланни не присутствовал, потому что, с одной стороны, нацистская слава ему наскучила, а с другой он не хотел мозолить глаза. Он мог представить сцену достаточно хорошо, как ее через несколько часов увидели в газетах, которые создали нацисты, и которые теперь будут полны нацистской славой. У фюрера был любимый придворный по имени Хоффманн, ставший официальным фотографом. Маленький, проворный, с яркими голубыми глазами и острым носом, похожим на собаку, он появлялся в die grosse Welt с крошечной камерой Лейка, щелкающей всех и вся. Поэтому потомство может быть уверено в том, что оно сможет увидеть, как фюрер ел свою овощную тарелку с крутым яйцом сверху, как фюрер играл со своими семью немецкими овчарками, как фюрер улыбался или ругал премьеров и королей.

Священный вагон был доставлен на место в лесу, которое было отмечено большим плоским камнем с надписью Le Maréchal Foch. Вокруг него был разбит парк со статуей победившего командующего. Теперь там стоял немецкий почетный караул. Затем появился Гитлер в его простой серой форме и без наград, кроме своего железного креста. Адмирал Редер шествовал справа и маршал Геринг с левой стороны, оба несли свои жезлы. Генерал Браухич шел справа Редера, и за ними шли Гесс и Риббентроп, оба в форме с их наградами. Перед вагоном перемирия был огромный гранитный блок с надписью. Без сомнения, Гитлер много раз читал эти оскорбительные слова. Но это было частью церемонии, когда он должен был остановиться и прочитать их на гранитном оригинале: "Здесь одиннадцатого ноября 1918 года погибла преступная гордыня Германской империи ... побежденная свободными народами, которые она пыталась поработить".

Вся ненависть в самом жестоком сердце в Европе отразилась на лице фюрера, когда он шел от этого гранитного камня к ступеням вагона. Он вошел, а затем его друзья и сели в ожидании. Французские делегаты прибыли точно вовремя, и там были военные приветствия, но рукопожатий не было. Когда французы вошли в вагон, Гитлер и другие поднялись и отдали нацистский салют, но не произнесли ни слова. Они сидели, а генерал Кейтель читал преамбулу к условиям перемирия, в которой Ади использовал выражения, которые он двадцать один год вколачивал в своих слушателей, "бесчестье и унижение", "нарушенные обещания и вероломство Версальского Диктата". Условия были длинными, около тридцати страниц, и Гитлер их знал и больше не хотел их слышать. Когда преамбула была закончена, он и его команда встали, поприветствовали и вышли, оставив генерала Кейтеля завершать чтение.

В течение дня обсуждались условия, французские делегаты и главы их правительства то и дело разговаривали по телефону. Гитлер установил лимит времени, и как раз перед тем, как он истек, французы уступили. В вагоне перемирия была проведена вторая встреча, и документ был подписан. Когда фюрер вышел с этой церемонии, он больше не мог себя сдерживать, но выполнил серию коленцев, своего рода маленьких джиг, перед камерами мира. Французы заплатят - и о, как они заплатят! Четыреста миллионов франков в день на содержание немецкой оккупационной армии. Так они решили назвать себя!

X

Так Новый Порядок пришёл в Париж. И теперь завоеватель посетил этот легкомысленный город, о котором он так много слышал. Он проехал по Елисейским полям и осмотрел площадь Согласия, пожалуй, самую великолепную в мире Эйфелеву башню. Он остановился у Триумфальной арки и отдал нацистский салют Неизвестному солдату Франции. После этой поездки он приехал в Крийон, где Курт и Ланни нанесли ему визит. Курт принес две рукописные копии Фюрермарша с уважительной надписью величайшему человеку в мире. На одной из копий величайший человек написал: "Dem Meister Musikanten des Nationalsocialismus.". Курт будет лелеять эту надпись всю свою жизнь, а затем завещает её Государственной библиотеке в Берлине.

Американец представил свою маленькую картину Дефреггера. Случайное открытие, объяснил он, а не величайшая работа живописца, но довольно очаровательная жанровая сцена. Гитлер согласился и сердечно поблагодарил его. Он сказал, что не знает, должен ли он принять столь ценный подарок, когда ему нечем отблагодарить. Ланни ответил: "Mein Führer, вы отблагодарили человечество". Таков был способ ужиться с диктаторами!

Величайший человек собирался посетить могилу Наполеона в Доме Инвалидов и любезно пригласил своих двух друзей сопровождать его. Они приняли приглашение. Но после того, как у Ланни было время подумать, он сказал Курту: "Там будут фотографы, и будет нехорошо, если кто-нибудь из нас попадёт в газеты". Курт согласился и поговорил с Гитлером, который рассмеялся и сказал: "Вы можете присоединиться к фотографам вместо фотографирования". В комнате был шустрый маленький голубоглазый трудяга Хоффманн, и Ади сказал: "Одолжи каждому по камере и обеспечь их пропусками".

Итак, Курт и Ланни перешли Площадь и дошли до группы зданий, построенных Королем Солнце для своих солдат-инвалидов. В них входила королевская церковь, золотисто-куполообразное здание, куда в склеп были принесены останки мертвого императора ровно столетие назад. По пути они говорили о нем, и о любопытных сходствах его карьеры и карьеры человека, который собирался его почтить. Наполеон был известен как "маленький капрал", и Адольф был почти капралом и был почти маленьким. Оба они были иностранцами, с точки зрения страны, которую они привели к славе. Наполеон корсиканец, Адольф австрияк. Разница между ними заключалась в том, что Наполеон потерпел неудачу, в то время как Адольф собирался преуспеть. Так объявил Курт, а Ланни поспешил согласиться. Диктатор Франции написал свод законов, часть которых все еще сохранилась. Австрияк собирался написать кодекс для Европы, который, как он сам предсказал, просуществует тысячу лет.

XI

Стены Église Royale, как и большинство других общественных зданий Парижа, теперь были защищены мешками с песком. По этому поводу здание было закрыто для публики, но аккредитованные фотографы, в том числе некоторые из Америки, были допущены через один вход. Они должны были стоять на одной стороне галереи, которая окружала склеп, а фюрер и его сопровождение будут стоять на противоположной стороне. Освещение шло сверху, и, таким образом, с точки зрения фотографии ситуация будет идеальной. Ланни и Курт стояли в стороне, не привлекая внимания. Когда новый хозяин Европы вошел со своим окружением, и камеры начали щёлкать, они тоже сделали свои снимки.

Саркофаг был из красного порфира и большого размера. Верхняя часть имела форму вершины ионической колонны, каждый конец заворачивался в круг. Большой купол здания поддерживался двенадцатью массивными фигурами, каждая из которых представляет одну из побед Наполеона. Поскольку некоторые из них были одержаны над австрийцами и немцами, то ими Гитлер не интересовался.

Он стоял, глядя вниз на гробницу, заметная фигура в сером льняном пыльнике, который он всегда носил, когда передвигался в открытом автомобиле, и который часто забывал снимать. Возможно, это напомнило ему старый дождевик, который он носил в первые дни своей кампании. Он стал своего рода торговой маркой, пролетарским символом, и он носил конский хлыст, возможно, как предвидение власти, которую он собирался завоевать.

Это было все, что было на церемонии. Гитлер просто стоял и смотрел на могилу Наполеона. Но это была долгая церемония. Он не двигался, и никто из его окружения не двигался. Фотографы, должным образом сняв сцену, неожиданно ждали, что он может сделать что-то еще. Произнести речь Наполеону или отдать ему нацистский салют. Но он не говорил и не двигался. Он просто стоял, и стоял, и стоял. Ланни подумал, была ли это поза, драматическое игра для французской публики и всего мира? Он догадался, что это было нечто большее. Потому что Ади сказал ему, что считает императора одним из величайших умов. А Ади был человеком пыла и порыва чувств. Он вступил как бы в духовное общение с душой великого завоевателя. И он сказал бы:

"Спасибо, учитель, за все, чему вы меня научили. Вы видите, что я выучил ваши уроки. Я добьюсь успеха, где вы потерпели неудачу. Я установлю порядок в Европе. Я дам им новый свод законов, адаптированный к современным условиям. Я установлю режим, который просуществует в течение полного тысячелетия, и, возможно, до тех пор, пока существует Континент. Покойтесь в мире, великая душа, потому что ваша работа не была напрасной".

И что другие? Каковы были бы их мысли во время этого долгого пребывания в молчании? Фотографы думали: "Какого черта?" Окружение думало: "Um Gottes Willen, wann essen wir?" Когда мы будем есть! Курт думал: "Он признал меня Musikant своего Нового Порядка, и мое имя и работа войдут в историю вместе с ним".

А агент президента? Когда он проник в мысли других, он обнаружил, что в мыслях говорит: "О, Боже, когда мир покончит с диктаторами? Когда люди встанут и возьмут на себя ответственность за свои собственные судьбы? Когда они перестанут следовать за лидерами, которые строят себе памятники из миллионов человеческих черепов?"

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был, пожалуй, наименее счастливым человеком в этой знаменитой старой церкви. Он мало восхищался Наполеоном Бонапартом и ещё менее его австрийским подражателем. Если бы пожелания волшебным образом исполнялись, то Ади Шикльгрубер в сером пыльнике и все превратились бы в ничто, и их никогда больше не видели и не слышали. В самом деле, Ланни иногда задавался вопросом, не следует ли ему использовать свое привилегированное положение, взять пистолет и застрелить бывшего ефрейтора. Но он понял, что это не поможет. У одиозной нацистской системы появился бы мученик, а Геринг или Гесс продолжили бы. Ничего бы не улучшилось, Франция была повержена, Англия тонула, и судьба свободы и человеческой порядочности лежала на родине предков Ланни за морем. Он подумал: "Мой долг - вернуться назад и заставить Ф.Д.Р. осознать ужас этого кризиса". Но нет, великий президент Соединенных Штатов понимал. Его речи показали это, и он делает все возможное. Он отдаст все свои силы. И рано или поздно свободолюбивый народ Америки тоже поймет. Им придётся решать, что будет доминировать в ближайшие тысячи лет, Новый порядок Гитлера или американская демократия. И в голову Ланни Бэдда, долгое время находившуюся под пыткой рёва нацистских кровавых песен и военных маршей, пришли слова одного из гимнов его страны:

Америка! Америка!

Судьба к тебе щедра,

Стань океанам берегом

Из братства и добра!95

Эптон Синклер

ПРИОБРЕТУТ ВЕСЬ МИР

Перевод с английского

Ю.В. НЕКРАСОВА

ЛАННИ БЭДД – 7

ПОДАРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ

ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2020 г.

2020

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

____________________________________

КНИГА ПЕРВАЯ

Гонимые безжалостною бурей

96

____________________________________

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Раны чести

97

I

ЛАННИ продолжал думать. Это, должно быть, единственный человек во Франции, который мог улыбаться. По крайней мере, это был единственный, которого встретил Ланни, а Ланни проехал большие расстояния в это время страданий и скорби. Человек, чье имя звучало одинаково при прочтении сзади наперёд так же, как и спереди назад, и который всю свою жизнь считал это приметой удачи. Этот человек был снова у власти. Он победил всех своих врагов, тысячи, даже миллионы. Он сидел за своим столом у окна того, что когда-то было роскошным гостиничным номером, и радостно улыбался посетителю, напоминая ему: "Всё случилось так, как я вам говорил, мсьё Бэдд". Ланни сказал, что это так, и подумал, что смерть ста двадцати пяти тысяч французов, и попавших в плен в десять или двенадцать раз больше, значило для Пьера Лаваля меньше, чем возможность сказать: "C'est moi qui avait raison!"

Это была середина лета 1940 года, и горячий ветер дул с пустынь Африки над равнинами Центральной Франции. Французы никогда не склонны открывать окна, и вице-премьер был плотно закрыт в своем чрезмерно декорированном офисе. Он не следовал летней моде и носил свой обычный черный костюм и белый галстук-бабочку, ставший его торговой маркой во французской политике. Когда он разговаривал, он вытирал свой смуглый лоб и время от времени проводил влажным носовым платком по шее. Элегантность никогда не была его отличительной особенностью, и тот факт, что он накопил сто или двести миллионов франков, не имел никакого значения. Время от времени он жевал свои густые черные усы, и, когда его сигарета догорала до конца, Ланни опасался, что огонь может перекинуться на это украшение. У Лаваля были странные косые глаза, и его враги называли его le fripon mongol, часть этого названия, которая переводилась, как "плут", несомненно, была правдой, а другая половина могла быть правдой. Кто мог сказать?

Обычно он был любителем поговорить, но теперь он решил послушать, потому что его гость только что прибыл из Парижа и разговаривал там с фюрером победивших германцев. У Лаваля были контакты с Парижем, он получал оттуда приказы в более или менее вежливо замаскированной форме. Кроме того, здесь присутствовали представители Германии в Виши, не скрывающие своей власти. Но тот, кто знал лично нацистских лидеров и общался с ними в обществе, мог понимать намеки, которые можно трактовать совсем по-другому. Предполагалось, что американец будет нейтральным, другом обеих сторон. Поэтому монгольский плут задавал один вопрос за другим и внимательно слушал.

Каковы были реальные намерения Гитлера по отношению к la patrie? Что будет, когда Британия выйдет из войны? В какой степени он оставит контроль над французским бизнесом во французских руках? И каково было его отношение к Флоту? Деликатные вопросы, которые государственный деятель не задал бы тому, кому он не доверяет.

И Британия? Ланни был там перед Дюнкерком менее двух месяцев назад. Что думали настоящие друзья Франции в этой стране о нынешней плачевной ситуации? Какая у них была возможность защищать свое дело? Пьер Лаваль горячо ненавидел Англию, но будет осторожен, чтобы выразить свои чувства в присутствии англосакса. Он слушал, а Ланни говорил о своих друзьях "умиротворителях", о крайних трудностях, с которыми они столкнулись сейчас, и о работе, которую они делали, тихо и вместе с тем эффективно, чтобы довести эту слепую бессмысленную борьбу до конца.

"Я думаю, что больше нет необходимости в секретности", – сказал друг всех хороших европейцев. – "Я передал сообщение Маршала лорду Уикторпу, но обнаружил, что было уже слишком поздно".

"Вы видели здесь Маршала? " – спросил другой.

– Нет, cher Maître. Барон Шнейдер предложил, чтобы я сначала встретился с вами. Cher Maître – так обращаются к французскому адвокату его коллеги или важные клиенты. Этим обращением Ланни Бэдд тонко напомнил об их последней встрече, в доме Дени де Брюина, давнего коллеги Лаваля по заговорам. Это означало, что Ланни жил во Франции и понимал нюансы. Слово, изобретенное людьми, которые живут ими. Сын мясника, который когда-то был главой нации, знал, что это был сын крупного производителя самолетов, и бывший муж одной из самых богатых женщин в Америке. Ланни Бэдд, друг великих мира сего, знал, как действовать с ними, льстя им, время от времени дразня их, прежде всего, не переставая их развлекать.

В настоящее время вице-премьер поинтересовался: – "Где вы остановились?"

"Я ещё не искал места", – ответил он. – "Я оставил свои вещи на вокзале".

– У вас могут быть проблемы, потому что этот город забит до последнего чердака и подвала.

– Мне об этом говорили, но я больше думал о Франции, чем о собственном комфорте. Знаете, ваша страна была моим домом с младенческих лет.

– Возможно, вам лучше провести ночь у меня дома. Утром я увижу, что можно для вас сделать.

– Вы очень добры, cher Maître.

– Совсем нет, я хочу поговорить с вами. Но Ланни знал, что ему оказывают честь, потому что французы редко открывают свои дома незнакомцам. И особенно не тогда, когда миллион или два шатаются по его мирной провинции, и его ворота осаждаются ордами голодающих людей. И многие из них ранены. Они хотят от него только места, который он предоставляет своим лошадям и скоту. Они убеждены, что у них есть некоторые права на него, потому что он друг народа. А они посещали его публичные выступления, присоединились к его партии, голосовали за него и работали в его избирательной кампании в Chambre.

II

Эта территория раньше представляла Герцогство Бурбон почти в географическом центре Франции. Деревня Шатлдон, где родился Пьер Лаваль, находится почти в двадцати пяти километрах от Виши. Его отец был деревенским мясником, содержателем таверны и почтмейстером. Какое занятие отца указывал говорящий, определяло его отношение к великому человеку, был ли он его врагом или поклонником. Мальчика рано заставили работать, он ездил на лошади получать почту на железную дорогу. По-видимому, почта не была запечатана, потому что, пока старая лошадь бежала трусцой, возчик читал газеты и так узнал о политике своей родины и о том, что великий Наполеон назвал "карьерой, открытой для талантов".

У маленького Пьера были таланты, он убедил отца и получил образование. Он стал самым ловким плутоватым адвокатом во Франции и вернулся мультимиллионером и купил древний замок, который доминировал над местом его рождения. Также минеральные источники. Эту воду мадам де Севинье ценила выше воды Виши. Пьер знал, как использовать этот факт, и как организовать продажу воды в ресторанных вагонах железных дорог своей страны. Это было источником крупной части его состояния. И, сидя в непринужденной обстановке в своем блестящем черном Мерседесе, он некоторое время забыл о страданиях своей страны и рассказывал смешные истории о тех ранних днях. Истории не всегда говорили о его чести, но он не возражал, при условии, что он выходил из них победителем.

Через деревню протекали две реки, и ее окружали высокие горы. В средневековом замке были круглая башня и квадратная башня. А вокруг него, как цыплята вокруг матери-курицы, для своей защиты выстроились коттеджи и небольшие дома. Первое впечатление посетителя было, что они не были ни очень элегантными, ни очень соответствовали санитарным нормам. Но затем, подумал он, и они не были в собственности владельца замка.

Владелец проживал в главном доме поместья, и когда Ланни вошел внутрь, то понял, что оно было переделано, чтобы соответствовать вкусам великого джентльмена. Перед ужином его взяли в роли искусствоведа, чтобы показать картины в замке. Над огромным камином в столовой висела картина, изображающая поражение английских войск в битве при Оверни во время Столетней войны. Это был художник так называемой школы Фонтенбло. Ланни никогда не слышал его имени, но, естественно, он не собирался говорить это гордому владельцу. Он похвалил школу, заявив, что ее вклад в искусство исторического наследия ценится с каждым днём все больше. Это очень понравилось Пьеру. Он сказал, что всякий раз, когда он бывает обескуражен нынешней международной ситуацией, он идёт в этот старый банкетный зал и читает надпись под массой лошадей и солдат. Надпись, сделанная готическими буквами, говорило владельцу Шатлдона: "Здесь англичане были так хорошо приняты, что никогда больше не возвращались".

"Черт побери, этот ублюдок Черчилль!" – воскликнул Пьер Лаваль. И Ланни Бэдд вежливо согласился с тем, что тот был скаредным типом.

III

Мадам Лаваль была дочерью деревенского врача и достигла самых предельных высот, возможных в этой стране. Как разумная француженка, она была привязана к своему мужу, несмотря многочисленные случаи его супружеской неверности. У них была дочь с черными волосами, оливковой кожей и косыми глазами отца. Он привык появляться с нею в судах и во Дворце Бурбонов, чтобы показать своим коллегам депутатам, какой он преданный семьянин. Со временем ей стало необходимо найти мужа, и Пьер выбрал Рене графа де Шамбрун, сына французского генерала и прямого потомка маркиза де Лафайета. Такого зятя бесплатно не получишь, и Пьер предоставил приданое, которое исчислялось восьмизначной цифрой, и о котором шептались с трепетом по всей земле. Если кто-нибудь забудет об этом, Пьер снова прошепчет.

Они сидели за семейным обеденным столом. Рене был международным юристом и верным мальчиком на побегушках у своего тестя. Ланни подумал: Он похож на прыгающего жокея. Жозе была самой элегантной дамой в светском обществе. Оба они встретили сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и нашли его приемлемым. Его тропический камвольный костюм был сшит лучшим портным, и все, что у него было, было в гармонии. Ему оставалось три месяца до сорока, но в его волнистых каштановых волосах не было ни одного седого волоска. Его аккуратно подстриженные маленькие усы выглядели как у кинозвезды, и его любезная улыбка говорила дамам о его доброжелательности и отсутствии хитрости. Последнее, к сожалению, не совсем верно.

Дамы с интересом расспрашивали его о том, что стало с тем или другим человеком. В эти ужасные дни друзья были настолько рассеяны, и с ними было невозможно общаться из-за цензоров и подводных лодок. Но все члены этой уютной маленькой семьи были уверены, что вскоре буря утихнет, и на Европу опустится самый длинный период мира, которого она когда-либо знала. Англичане осознают бесполезность дальнейшего сопротивления. И что большего они могли ожидать, чем обещание, которое дал им Гитлер, что не имеет никакого малейшего желания нападать или угрожать Британской империи?

Они хотели знать, что думает их гость. И Ланни говорил в соответствии со своей ролью специалиста по искусству, который не вмешивается в политику, и который до сих пор мог путешествовать туда, куда хотел. Естественно, его друзья говорили ему, что они думают, и что они хотели сообщить. И он сообщал об этом, хотя этого и не гарантировал. Он сообщил в отношении Англии, что в настоящее время позиция Черчилля была сильной, но среди влиятельных людей царила тихая оппозиция, и, возможно, после того, как Лондон несколько раз подвергнется бомбардировке, они смогут добиться успеха.

Père de famille сказал, что французская государственная мудрость заключается в недопущении для Парижа судьбы Варшавы и Роттердама. И этого, по крайней мере, они добились. Мадам благочестиво добавила: "Grâce à Dieu!'' А затем добавила свое мнение относительно источника всех неприятностей. В ее стране было слишком много иностранцев и особенно евреев. Ланни вежливо согласился. Но вспомнил, что одна из дам, с которыми на протяжении многих лет связывали имя ее мужа, была цыганского происхождения, а другая была дочерью богатой семьи по имени Голдски.

Но сейчас они думали о других евреях. Блюм и Мандель, эта проклятая пара, которая сражалась с Пьером Лавалем с тех пор, как он покинул рабочее движение, которое избрало его в палату депутатов. Это были те, кто заключил разрушительный союз с Россией, который сделал невозможным дружбу с Германией. Именно им удалось втянуть Францию в помощь красным захватить Испанию. Это была пара предателей, и Пьер объявил, что он сделает всё возможное, чтобы их судили и повесили. Жилы на его толстой шее вздулись, когда он осуждал их, а его смуглое лицо стало малиновым. У него было столько врагов. И он мог смеяться над ними и даже с ними. Но теперь гнев охватил его всего. Это испортило ему обед, и его разговор стал отталкивающим.

Оставшись один в своем кабинете с посетителем, он ясно показал, что не очень доверял роли Ланни как неполитического человека. Он знал, что Ланни отправился в Англию с поручением. А как можно было путешествовать иначе в эти дни? Маршал Петен послал его, и мадам де Портес, любовница тогдашнего премьера Поля Рейно. Недавно она погибла в результате дорожно-транспортного происшествия, поэтому Пьер не смог спросить ее. Ланни заверил своего хозяина, что это уже не особенно важно. Всего лишь еще одно усилие, чтобы убедить англичан присоединиться к французам в поисках мира. Их позиция, очевидно, была бы намного сильнее, если бы они были бы вместе. Даже сейчас это было бы сильнее, поскольку Франция еще не имела мира, а только перемирие. И ей оно стоило четыреста миллионов франков в день на содержание немецкой армии, которая должна была оставаться до тех пор, пока Британия воевала. Немцы использовали большую часть этой суммы, чтобы выкупить ключевые отрасли страны, а это разрушит любую страну, посетовал этот любитель денег. Ланни согласился и тактично воздержался от намека на то, что ему сказали его нацистские друзья в Париже, что Пьер Лаваль был вовлечён в эти сделки и принимал щедрый "откат".

А потом старый Маршал. Ни один змей никогда так тихо не проник куда-нибудь, как Пьер Лаваль пытался проникнуть в сознание Ланни Бэдда и выяснить, почему он хотел видеть главу французского государства и что он собирался сказать этому почтенному воину. Ланни был сама невинность. Маршал был другом, отец Ланни знал его со времен Первой мировой войны и до этого, и, поскольку, как отвечающий за сбыт продукции Оружейных заводов Бэдд он пытался убедить его, что у Америки был лучший легкий пулемет, чем у Франции, а теперь Маршал попросил Ланни попытаться убедить Британию заключить перемирие, и Ланни потерпел неудачу, и хотел рассказать старику, как он сожалеет.

Тактично хозяин сообщил, что, когда человеку восемьдесят четыре года, то его ум не так активен, он легко устаёт, его память отказывает ему, и ему нужно руководство. Вокруг Маршала была орда карьеристов, все пытались тянуть его в разные стороны. Они играли на его гордости Францией и его воспоминаниях о французской славе. Ему было трудно смириться с тем фактом, что Франция была разбита, и что ее будущее в немецких руках, и нигде больше. "Мы не можем одержать верх, действуя двумя путями", – заявил этот черный змей в белом галстуке. – "Если мы собираемся быть друзьями, мы должны это понимать и действовать соответственно".

Когда посетитель сказал: "Я полностью согласен с вами", Пьер продолжал предлагать, чтобы Ланни Бэдд посоветовал своему пожилому другу объявить войну Британии и передать немцам остальную часть того французского флота, на которую англичане только что напали с бесстыдным предательством в портах Северной Африки. Ланни сказал: "Cher Maître, я не думаю, что глава вашего правительства попросит совета у искусствоведа относительно государственной политики. Но если он это сделает, я обязательно скажу ему, что я сторонник мира и порядка, и что я думаю, что герр Гитлер открыл формулу, по которой можно остановить распространение большевизма по Европе".

"Я понимаю, что вы мудрый и тактичный человек, мсьё Бэдд", – ответил хозяин. – "Вы можете оказать мне услугу, если вы снова посетите Шатлдон и расскажите мне все, что сможете, о своем разговоре со старым джентльменом. Позвольте мне добавить, что я знаю ваше социальное положение и уважаю его, но в то же время я знаю, каков есть мир, и что человек должен жить в нем, и если вам потребуется вознаграждение, то вы должны только сказать мне об этом".

Ланни улыбнулся. – "Герр Гитлер несколько раз делал мне такое же тактичное предложение, как и Рейхсмаршал Геринг. Я сказал им всем, что моя профессия искусствоведа всегда меня кормит. Мне не нужны большие суммы".

"К деньгам не следует относиться легкомысленно", – возразил хозяин Шатлдона. – "Они похожи на туалетную бумагу, когда они требуются, то они требуются немедленно".

IV

Ланни хорошо выспался, а утром позавтракал кофе, яйцами и мармеладом, роскошь в военное время во Франции. Возвращаясь в город, он охотно ответил на большое количество вопросов своему хозяину, потому что из них он мог узнать, что человек хотел выяснять, на что надеялся и чего боялся, и какие уловки планировал. Когда двое расстались, Ланни понял, что Пьер Лаваль ненавидит почтенного старого солдата, который был его начальником, считал недели или месяцы до его кончины, и заискивал перед нацистами, чтобы они разрешили ему занять его место.

Беда в том, что нацистам нужен был Петен или они думали, что нужен, чтобы удержать французский народ. Петен был героем Вердена. Его фото было в хижине каждого крестьянина, в то время как было трудно найти кого-то, кто бы доверял Лавалю. Лаваль делал все, что требовали нацисты. Он страстно убеждал Ланни, что, выбрав стороны, нельзя оставаться на обеих сторонах, как это пытался сделать древний правитель. Петен не позволил сдать нацистам французский флот, или воздушные силы в Африке, или войска в Сирии. Он цеплялся за эти вещи, как за последние пешки в проигранной игре. Он обещал это и то, а затем не держал обещание, и спорил о мелочных деталях, как упрямый старик, впадающий в маразм. Даже проницательный вице-премьер не мог быть уверен, было ли это глупостью или злым умыслом.

Лаваль договорился о комнате для американца в одном из более дешевых отелей. В более приличных отелях расположились различные правительственные ведомства. Это означало, что кому-то оказали, Ланни об этом не сказали, а он и не спрашивал. Он забросил в комнату свои сумки, а затем отправился на прогулку осматривать достопримечательности этого маленького курортного города, который внезапно превратился в своего рода неофициальную мировую столицу. Город располагался в широкой долине реки Алье, а его теплые ванны и минеральные воды были известны ещё со времен древних римлян. Воды пузырились газами, которые заставляли их казаться живыми. А вот помогали ли они желудку или нет, зависело от веры в исцеление пациента.

В наши дни здесь собрались богатые, и для них был построен великолепный отель дю Парк, окруженный платанами. Его пять этажей и широкая башня теперь были переполнены офисами нового правительства. Вокруг были купальные заведения. Одно из них, Thermal Établissement, занимавшее три гектара, могло обслужить три тысячи пятьсот человек в день. Можно было поплавать над красным мрамором, или зеленым мрамором, или над мозаикой. А позже можно было прогуляться по портикам под пальмами и пообщаться со светской публикой. Там была всякая роскошь, которую можно было купить за деньги. Бедные кричали о куске безвкусного серого хлеба, но для богатых были все еще изящные маленькие коричневые кубики и круассаны, к которым они привыкли. Ювелирные магазины занимались прибыльным бизнесом, как покупая, так и продавая. Драгоценности наиболее легко скрываемая и транспортируемая форма богатства. В чрезвычайной ситуации их можно даже проглотить.

Ланни Бэдд был искусствоведом, и куда бы он ни отправился, он возобновлял свое знакомство с торговцами и делал запросы о частных коллекциях. Это было не просто заработком на жизнь, это был также его камуфляжем. Он всегда держал в своем чемодане всю переписку, и когда в его отсутствие чемодан открывали и проверяли, что происходит сейчас в каждой стране Европы, самый подозрительный полицейский шпион мог убедиться, что посетитель действительно был другом американских миллионеров и действительно может привести реальные доллары в страну, впавшую в нищету.

Никогда не узнаешь, в какой части Франции можно найти художественное сокровище. В грязных древних особняках, которые были рассеяны по этой сельской местности, может находиться какая-то старая работа, ценность которой владелец не понимал. Или там может быть какой-то современный мастер, который бежал из нацистских танков и бомбардировщиков, и теперь был бы рад обменять картину на буханку чёрствого серого хлеба. Ланни прошелся по магазинам фешенебельных дилеров и представился. Посмотрел, что они могли ему показать, и послушал их разговоры о продажах. В его памяти содержался каталог персонажей в Штатах, которым можно сообщить то, что он увидел и услышал. Время от времени он спрашивал цену, качал головой и говорил, что она слишком высока.

V

В одном из кафе на тротуаре посетитель заказал омлет и салат, и, ожидая заказ, наблюдал за публикой на тротуаре, состоящей из нескольких богатых и многочисленных бедных. В Вишистской Франции было несколько миллионов беженцев, и столько же уволенных солдат, которым некуда было идти и нечего было делать. У многих не было приюта, кроме места под деревьями в парке, и не было еды, кроме того, что они могли выпросить или украсть. Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт родился в праздном классе, и ему пришлось научиться есть пищу и переваривать ее, несмотря на то, что он знал, что вокруг него было много людей, у которых была плохая пища или вообще не было никакой. Его учили, что это их вина. И так или иначе, так было на протяжении веков и будет на века, и с этим ничего нельзя поделать. Ланни больше не придерживался этой идеи и пытался что-то сделать способами, свойственными ему.

Время от времени он смотрел на свои наручные часы. Потом, оплатив счёт, он встал и пошел дальше. В Париже он получил письмо, подписанное Брюгге, и говорившее ему о прекрасной коллекции рисунков Домье, которые продавались в Виши. В добавлении говорилось, что автора письма можно было увидеть в ваннах Санте в два часа дня. Ланни подошел к месту, но внутрь не пошел. Он прогуливался по другой стороне улицы в названный час, и в этот момент он увидел, проходящего мимо ванн темноволосого стройного мужчину в рабочем комбинезоне и блузе крестьянина этих мест. Ланни убедился, что этот человек увидел его, а затем пошёл из города вдоль берегов синего Алье, который течет через эту плодородную землю на север, пока не вольётся в Луару. Под тенью ивы он остановился, и другой человек присоединился к нему, и они пожали друг другу руки. ''Eh, bien, Ланни!'' и ''Eh, bien, Рауль! Как тебе удалось отправить письмо в Париж?''

''У нас есть свои пути'', – улыбнулся молодой человек, испанец, который всю свою жизнь прожил во Франции. У него были изящные черты лица и аскетическое лицо, как будто он не ел в течение длительного времени. Но когда он встретил Ланни Бэдда, он был так счастлив, что кровь вернулась к его щекам, и он показал прекрасный белый цвет своих естественных зубов.

''Я беспокоился о тебе'', – сказал Ланни. – ''Как можно быть в безопасности в этом гнезде интриг?''

– У меня есть документы, они не настоящие, но я в порядке, если полиция не возьмет мои отпечатки пальцев, но я сделаю все возможное, чтобы не попасться им.

– Ты знаешь условия перемирия, Рауль. Французы должны сдавать тех, кого захотят нацисты, и пока Лаваль обладает властью, они это сделают.

– Я знаю, но я работаю на семью, которой можно доверять. Вы не будете настаивать, чтобы я рассказывал о них.

– Конечно, нет. В вашем письме говорилось о Домье, и я полагаю, это означает левую политику. Что ты мне скажешь?

– У нас здесь небольшой центр, и я думаю, что он будет расширяться. Мне нужны небольшие деньги, но в основном я хочу, чтобы вы посоветовали, какова должна быть наша линия. Все сбиты с толку, и главная задача - удержать их от отчаяния.

– Я знаю, Рауль, это ужасно. Мне самому тяжело.

– Какую надежду я могу кому-нибудь дать?

– Британия собирается продолжать боевые действия, и я уверен в том, что там все умиротворители должны попрятаться в свои норы.

– Но как долго Британия может противостоять всему континенту?

– Гитлер сказал мне, что он хочет вторгнуться, и я думаю, что он это планирует. Но я думаю, что Флот его остановит.

– Но авиация, Ланни! Она разбомбит все города в щебень.

– Разбомбит, если сможет. Никто не может догадаться, как это получится. Но я уверен, что Британия выстоит.

– А Америка?

– Мы пошлем помощь, какую мы сможем, не входя в войну. Таков план в настоящее время. Как мы будем себя вести, если увидим Британию на волоске от гибели, я не знаю. Общественное мнение там меняется быстро, но насколько быстро, кто может сказать?

– А что делать французским рабочим, Ланни?

– Во-первых, вы должны отказаться от классовой борьбы, забыть о ней абсолютно. Сейчас есть только один враг, и это Гитлер. Черчилль должен стать вашим другом, как бы он вам не нравился.

– Моим товарищам это будет довольно трудно понять, Ланни.

– Я знаю, но это факт, и каждый из нас сталкивается с этим.

– После того, что англичане сделали с нашим флотом!

– Что еще они могли сделать? Они дали французам выбор, быть интернированными, или отправиться в Америку, или отправиться на дно.

– Я знаю, но среднему французу это показалось резней.

– Мы не можем иметь дело со средним французом, мы должны найти исключительных, которые понимают, что такое враг и сколько у него трюков. Нацисты хотят, чтобы мы ненавидели англичан, потому что Британия является последним оплотом против них. И это говорит нам, что делать. Если Гитлер сможет использовать то, что осталось от французского флота, он сможет контролировать Средиземное море, а также взять Суэцкий канал и нефть Месопотамии. Именно там идет бой, и там мы должны помочь.

– Вы бы посоветовали мне отправиться в Тулон?

– Если ты сможешь связаться с матросами или с рабочими на верфи и в арсенале, то да.

Рауль Пальма, бывший в течение почти двух десятилетий директором рабочей школы в Каннах, мог знать бывших учеников почти в каждом уголке юга Франции. Многие были призваны в армию, и их судьба была ему неизвестна. Некоторые стали коммунистами и теперь считали это ''империалистской войной''. Некоторые из них процветали и больше не интересовались делом обездоленных. Их бывший учитель сидел под густой тенью ивы и морщил лоб в раздумьях. Потом он сказал: "Полагаю, я мог бы это сделать, Ланни. Тулон тщательно охраняемое место, и мне придется двигаться медленно".

– Делай все, что сможешь, и помни, что нацисты имеют все возможности захватить флот, но у них нет персонала, чтобы управлять им. Им понадобится год или два, чтобы обучить немцев использовать все эти сложные машины. На это и есть наша надежда. Прямо сейчас в Виши идёт борьба между бандой Лаваля, которая хочет изо всех сил действовать вместе Гитлером, и Петеном и его друзьями, которые хотят сохранить частично независимую Францию. Вчера я провел вечер в доме Лаваля, поэтому у меня информация из надёжного источника. Но ты понимаешь, что не имеешь права, указать на источник этих сведений.

– Моим источником будет слуга.

– Тогда хорошо. Ситуация хорошо известна здесь и, вероятно, скоро достигнет апогея. Либо нацисты уберут Петена и поставят на его место Лаваля, либо Петену надоест терпеть интриги и предательство, и он выгонит негодяя. Мне было интересно наблюдать, что поражение нисколько не изменило французских политиков, они все еще дёргают за верёвочки и спорят. Каждый человек против всех, и очень мало дружбы или даже партийной лояльности.

VI

Для Ланни Бэдда это была не новая роль. С тех пор, как он встретил этого молодого испанского беженца, работавшего в обувном магазине в Каннах, и помог ему стать директором рабочей школы на заброшенном складе с прохудившейся крышей, Ланни стал неоплачиваемым секретным агентом в своем классе. Он давал политическую и финансовую информацию, из которой Рауль делал неподписанные статьи для социалистической и рабочей прессы Франции. Ланни делал то же самое для своего друга Рика, левого журналиста в Англии. В течение многих лет он испытывал удовлетворение от того, что рабочие движения стали более ясно понимать стратегию и тактику своих противников. В последние годы он встречался со своими двумя друзьями только в строгой тайне, меньше рассказывая им о том, как он получил свою информацию и меньше спрашивал о том, что они с ней сделали. Мрачная эффективность нацистского гестапо и его смертельная жестокость сделали это необходимым.

"Где Джулия? " – спросил Ланни, и Рауль ответил, что она осталась в Париже поддерживать там контакты. Это все. Ланни мог догадаться, что жена Рауля была средством, благодаря которому Рауль отправил письмо Ланни в Париж. Немцы отрезали все контакты между Оккупированной и Неоккупированной Францией. По крайней мере, так было в теории. Почтовая связь ограничивалась официальными почтовыми открытками, содержащими заявления, которые можно подчеркнуть или вычеркнуть, и ничего другого. Но граница между двумя частями страны, тянувшаяся от испанской границы на западе до Средиземного моря на востоке, простиралась на тысячу километров, и потребовалась бы целая армия для её полного закрытия днём и ночью. Все что немцы могли сделать, это расстреливать людей, которых они выявляли в той части, которой они не принадлежали. Эти проблемы обсуждались двумя конспираторами. Ланни сказал: "Ты можешь писать мне из Виши или Тулона на адрес моей матери, но не ожидай скорого ответа. Мне нужно отправиться в Лондон, а оттуда в Нью-Йорк, потом, я думаю, вернуться в Виши, и если в Бьенвеню будут письма, то я их получу. Но, в них, конечно, ничего, кроме картин".

"Я понимаю", – ответил другой, – "вы должны знать, что я никогда не упоминаю вашего имени. Если один из старых знакомых спрашивает о вас, я грустно покачаю головой и скажу, что я боюсь, что вы больше не интересуетесь ничем, кроме продажи картин".

– И в истребителей моего отца. Не забывай, что я торговец смертью! Я считаю, что это удобно для Англии, потому что англичанам ничего больше не нужно в мире, чем истребители Бэдд-Эрлинг. И когда дело касается разрешений на поездки и размещения, то со мной обходятся почти по-королевски". Разговор длился долго, потому что они не могли часто встречаться. А Рауль хотел узнать все, что мог рассказать Ланни о мировой ситуации. Тайные цели правителей и эксплуататоров разных стран, которые он мог объяснить небольшим группам ключевых рабочих на огромных верфях и в арсенале большого морского порта Франции. Такое объяснение потребуется, чтобы они научились любить Уинстона Черчилля, лукавого тори-империалиста, чьи линкоры только что напали и потопили полдюжины самых больших военных кораблей Франции в гавани Орана и Дакара. Но голос Винни был тем, кто громко призывал к неповиновению Назистам, как он их называл, и Назисты были главными врагами всего, что любили рабочие всего мира.

Наконец Ланни сказал: "Мне нужно идти, у меня назначена встреча". Он вернулся в город один, потому что никто не должен был видеть его в компании человека в рабочем комбинезоне и блузе. Человека, у которого были поддельные документы. Его отпечатки пальцев указывали, что он был испанским красным, который недавно был в тюрьме Тулузе за попытку протестовать против плохого обращения с испанскими беженцами во французских концентрационных лагерях. Конечно, нет. Особенно, когда идёшь к почитаемому персонажу, который до недавнего времени был послом Франции при мадридском правительстве и вернулся, чтобы стать главой вновь созданного État Français, новорожденного наследника Третьей Республики. Петен с молодости называл её la salope, шлюхой.

VII

Престарелый Маршал расположился в павильоне Севинье, бывшем когда-то домом для энергичной французской леди, чьими письмами зачитывались во всем мире. Здесь у него были дом и офис, удобство для тех, у кого оставили силы. Это была большая усадьба, продуваемая ветрами. Для лета она подходила, но старик боялся думать, как это будет, когда по этим широким равнинам задуют северные ветры. Он рассказал об этом своему гостю и жалобным голосом добавил: "Но, возможно, меня здесь не будет, здесь много, кто был бы рад посетить мои похороны". Он знал, какой это был жестокий мир. Он, герой Вердена, который слишком долго жил даже для своей же пользы. Его секретари предупреждали всех приходящих, что их пребывание должно быть кратким и что они не должны ничего говорить, что могло бы раздражать или возбуждать почтенного солдата, государственного деятеля.

Его волосы были белы, как снег, такими же были его стриженные маленькие усы. Его лицо было всё в морщинах и выражало усталость. Он снял форму с семью звездами на рукаве, а также кепи с тремя ярусами из золотых дубовых листьев. На нем был простой черный деловой костюм с черным галстуком. Он выглядел маленьким, сухим функционером, сторонником строгой дисциплины, привыкшим к командованию, жестким, ревнивым, самодовольным и приверженцем средневековых идей. Его силы были на исходе. При длинной речи собеседника его веки опускались, а голова падала на грудь. Но когда собеседник замолкал, он поднимал холодные голубые глаза и повторял своим дрожащим голосом то, что он хотел рассказать всему миру. Что он не думает не о чём, кроме благополучия Франции. Восстановленной и реформированной Франции, католической, богобоязненной Франции, Франции, послушной и нравственной, Франции, очищенной от всех следов злой революции, происшедшей сто пятьдесят лет назад.

Он вспомнил этого добродушного и уважительного франко-американца, который так ему полюбился, что он обращался к нему "mon fils".

– Да, да, я видел вас у мадам де Портес, господи, упокой её душу. Она была мудрее, чем большинство ее сподвижников.

Когда Ланни сказал, что результат его миссии был нулевым, старый джентльмен заметил: "Никто не мог сделать больше". Когда Ланни сказал, что недавно разговаривал с герром Гитлером в Париже, Петен быстро ответил: "Я должен был доверять ему, мсьё Бэдд, у меня не было другого выбора. Я обратился к нему как фронтовик к фронтовику. Время от времени я задаюсь вопросом, есть ли у него такое же чувство чести, какому учили нас, защитников Франции. Как вы думаете, mon fils?"

Это был вопрос, который многие французы задавали Ланни Бэдду, и его ответ стал стереотипным. Он сказал, что герр Гитлер человек настроения, и на него имеют влияние те, кто ему советует. Некоторые из них были недалёкими расистами и националистами. Другие хотели почти того же, чего хотели консервативные французы, Европы, очищенной от красных агитаторов и рабочих демагогов. – "Пищу не едят такой же горячей, как её готовят, mon Maréchal, и я думаю, что мир герра Гитлера окажется таким же, как и ваш".

"Франция была счастливее, когда она была страной крестьян", – заявил Анри Филипп Бенони Омер Жозеф Петен. Это была одна из его любимых тем, и Ланни мог заверить его, что это вполне удовлетворит фюрера немцев, который хотел иметь все машины в своей части Европы.

Жалкая фигура, испытывающая острую тоску к далеко ушедшим годам, и столкнувшаяся с силами, которые слабо понимала. Он хотел использовать этого элегантного и культурного американца, чтобы передать свои идеи в Новый Свет и призвать его на спасение Старого. Он рассказал о том, что он назвал своей "национальной революцией". Его девизом было: "Труд, семья, страна". Он произносил эту волнующую проповедь, пока его голос не сел, и он не закашлялся. Когда он попытался поговорить о флоте и о подлости, которую совершили англичане, его руки задрожали, и он сломался. Один из его адъютантов бросился к нему на помощь. – "Я никогда не отдам Флота ни британцам, ни немцам!" И затем: "Идите и поговорите с Дарланом, он вам расскажет". А адъютанту добавил: "Проводите его к адмиралу".

VIII

Морское министерство размещалось в Отеле Бельжик, и сюда на следующее утро направился сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, получив приглашение по телефону. В этих кабинетах не было толп народа и путаницы, как в большинстве других, поскольку во главе был компетентный и никоим образом не престарелый человек. Он был выходцем из Бретани, католик и роялист, консерватор, упрямец и гордец. Не очень отличающийся от английских правящих классов, которые были его союзниками несколько недель назад, и теперь были . . . вот это хотел узнать Ланни Бэдд.

Жан-Луи Ксавье Франcуа Дарлан таково было его имя, и четыре имени из пяти были святыми. Но он, несомненно, не был святым персонажем, напротив, морским волком, известный количеством коньяка Перно сын, которое он мог выпить, и ругательствами и общей чертовщиной. Он был среднего роста, широкоплечий и энергичный, рожденный бойцом и получивший бойцовское воспитание. Его жизнь была посвящена созданию французского флота в соответствии с его собственными идеями. Перехитрив политиков и выгнав взяточников, которых он называл "золотой утробой республики". Он говорил о нём как о "моем флоте" и управлял им железной рукой. Посетителю он сказал: "Я знаком с вашим отцом, очень компетентный человек".

"Вы также встречали мою мать", – ответил он, – "хотя, вероятно, вы ее не помните. Вы пили чай у нас на Мысе Антиб вскоре после Великой войны, когда вы приезжали в Канны на выпуск вашего сына из колледжа Станислава".

– О, так мадам Бэдд - ваша мать! Самая красивая женщина!

"Я всегда так думал", – улыбнулся Ланни. – "Я рад получить подтверждение от авторитета".

Так он обнаружил, что есть еще один француз, который способен улыбаться. Адмирал был изнурён и измучен заботами, но хотел отложить свои проблемы и поговорить о старине с прибывшим, который был, очевидно, способным человеком. Прибывший сказал: "В прошлом я был близок к вам, не зная об этом. Я друг семьи де Брюинов и интересовался тем движением, которое вы, они и маршал продвигали несколько лет назад, чтобы избавиться от политических подонков общества, разрушающих Францию. Несомненно, вы знаете, что Дени построил в своем поместье обычный блиндаж и снабдил его пулеметами и боеприпасами".

– Да, однажды я имел удовольствие осмотреть его.

– Вот история, которая могла бы вас развлечь. Однажды утром три года назад жена Дени сына в волнении позвонила мне по телефону. Полиция совершила налёт на замок и арестовала отца и искала сыновей. Я должен был предупредить сыновей, а также взять на себя ответственность за некоторые инкриминирующие документы. Я сделал все возможное и положил документы в чемодан и попытался придумать, где они будут в безопасности от Второго Бюро. Так случилось, что я знал довольно хорошо графа Герценберга из посольства Германии. Я обсуждал с ним и его соратниками лучшие способы примирения между вашей и его странами. Я поехал к нему домой в замок Белькур и попросил его защиты. Конечно, он был очень смущён, если бы его нашли, помогающим заговору, чтобы свергнуть Французскую Республику. Но он не смог выгнать меня, и я остался на ночь. На следующий день, после того, как я прочитал газеты, я решил, что скандал быстро увял. У политиков la salope было на собственной совести слишком много преступлений, чтобы преследовать наших друзей.

"Вы правильно определили ситуацию", – ответил адмирал. – "Если бы мы преуспели в то время, история Европы была бы совсем другой".

– Есть один рассказ, о котором я часто размышлял, Monsieur l’Amiral. Вы планировали посадить тех офицеров флота, которые поддерживали коррумпированный режим, на борт Jean Bart, и вывести его в море и затопить.

– Я так планировал, абсолютно. Мы могли бы обойтись без этого старого линкора, и без этой своры красных собак.

"Я понимаю, что вы командир, который знает свой маневр", – гениально прокомментировал искусствовед.

I

X

Это был прекрасный день для собирателя подлинных историй. Адмирал Флота вытащил свою большую бутылку коньяка Перно сын и сделал громадный глоток, который зажег его пронзительно-синие глаза. Его гость отхлебнул немного достаточно для общения, и слушал, в то время как полубретонец, полугасконец, рассказывал, как он предложил ввести армию за Пиренеи и положить конец гражданской войне в Испании, прежде чем она началась. Какая бы другая была бы история, если бы были предприняты простые и прямые действия! Но les cochons rouges запретили это. И то же самое, когда Россия начала наступление на Финляндию. Дарлан сосредоточился на строительстве подвижных подразделениях своего флота и предложил использовать их, чтобы топить или захватывать все красные торговые суда в море и, таким образом, заставить кремлевских преступников отказаться от своего вторжения. Он хотел спасти Норвегию тотальным нападением на немецкий флот и транспортные суда на пути к вторжению. Вторжение его не удивило, он сказал, что у него была полная информация. Но в тот трагический час он был под командованием британского адмиралтейства. Это было одной из причин, по которой он так ненавидел их и использовал так много причудливой лексики, когда он их упоминал.

Посетитель сказал: "Monsieur l’Amiral, мой отец глубоко обеспокоен этим кризисом, и он и многие его друзья должны решить, как к нему относиться. Я очень скоро возвращаюсь в Штаты, и влиятельные люди будут спрашивать меня: 'Какова программа властей Виши и как мы можем помочь?' Что я им скажу?"

– Скажите, что я пытаюсь спасти Францию, мсьё Бэдд. Я нахожусь в положении водителя автомобиля, у которого два передних колеса висят над бездной. Сначала я должен удержать задние колеса от падения, а моей второй заботой будет вернуть передние колеса на твёрдую поверхность.

"Образное сравнение, Monsieur l’Amiral!" –Ланни сказал это серьезно без улыбки.

– На моих плечах Флот, и я намерен его сохранить. Для меня было хорошим предупреждением то подлое предательство, на которое мои предполагаемые союзники оказались способны, и они больше не поймают меня врасплох. В следующий раз наши моряки не будут стрелять в воздух, как это было в Мерселе-Хебире. Кроме того, мы уведомим наших ложных друзей, что Франция не собирается голодать. Мы намерены защитить наше право на торговлю, мы привезём еду из Северной Африки и фосфаты для продажи их немцам, потому что мы должны выжить. Наш долг - Франция, а не любая другая нация или любая другая сторона в этой войне. La patrie будет восстановлена.

– Это надежда каждого добропорядочного человека. Mon Amiral.

– Я пообещаю вам, что это будет другая Франция. Мы с маршалом едины в этом вопросе. Вы видели, что мы похоронили так называемую республику. И палата, и сенат отреклись от своей власти, и мы теперь Французское государство. Это не означает диктатуру, напротив, мы приветствуем помощь каждого патриотического и христианского француза. Но мы намерены очиститься от предателей и красных собак—les cochons rouges—людей, которые втравили нас в подлый русский союз. Предательский шаг, который привел нас непосредственно к этой войне. Я заверяю вас, что, если будет по-моему, они расплатятся до последнего негодяя. И я не буду тратить на них ни одного линкора, я их повешу на каждой ветке платанов, которые затеняют этот отель.

Посетитель уверенно сообщил: "Этот ответ удовлетворит моего отца и для всех его друзей".

X

Слух распространился на крыльях магии, что в городе появился американский миллионер, желающий приобрести старых мастеров. Во времена страданий, таких как эти, многие люди нуждались в наличных деньгах, а те, у кого было то, что они считали ценными картинами, писали письма или звонили. Ланни отправился в инспекционные поездки в древние усадьбы, влажные и заплесневелые даже в летнее время, с узкими окнами, чьи тяжелые шторы редко отдёргивались. Он был привередливым судьей и хотел только самое лучшее. В большинстве случаев достаточно взгляда, чтобы сказать: "Мне жаль, но этого не надо. У вас есть что-нибудь еще, чтобы показать мне?" Редко он говорил: "Что вы просите за это?" Когда ответ был: "Что бы вы хотели заплатить?" Он будет противостоять: "Вам нужно сказать, сколько, по вашему мнению, стоит картина. Если я соглашусь, то я заплачу, я никогда не торгуюсь".

В одном из унылых особняков, в которых он был бы рад никогда не жить, он неожиданно наткнулся на Франсуа Буше, характерную работу этого веселого и модного живописца, притворно-пасторальную любовную сцену XVIII века. Его друг и клиент, Харлан Уинстед, долгое время искал такую работу, и в это беспокойное время он разрешил Ланни принимать решения по своему собственному усмотрению. Ланни внимательно осмотрел картину и проверил подпись. Затем спросил: "Какова цена?" Ответ был: "Миллион франков", что звучало огромно, пока не перевести цену в десять тысяч американских долларов. Ланни сказал: "Мне очень жаль, но об этом не может быть и речи". Пожилая одетая в чёрное леди с нежным голосом и слабым подбородком выглядела подавленной и попросила предложения. На что Ланни ответил, что он опасается, что ее идеи безнадежно не соответствуют его.

Между осмотром других картин он отправился в банк в Виши и идентифицировал себя. В своем банке в Каннах он держал большой счет на такие чрезвычайные ситуации, и это он объяснил банкиру Виши. Во Франции людям нравится видеть настоящие деньги, а чеки редко принимаются. Но от американцев можно ожидать чего угодно, и за небольшую комиссию банкир согласился сделать запрос по телефону и вручить этому изящному и благовидному незнакомцу пакет, содержащий шестьдесят этих новых и четких десятитысячных франковых банкнот, которые правительство Виши печатало в основном, увы, для немецких завоевателей!

С ними в кармане над его сердцем Ланни вернулся к даме в древнем особняке с плющом. Это было то, что он делал, вероятно, сто раз раньше, во Франции и в других местах на континенте, и его редко обманывала психология. Вид наличных денег был намного эффективнее, чем говорить об этом или печатать цифры в письме. Ланни сказал, что он спросил у своего американского клиента, что он готов заплатить. И это было буквально правдой, хотя запрос был сделан несколько лет назад. Ланни добавил, что это щедрое предложение, учитывая неопределенность времени, и что к нему не привязаны ни слова, и никакие неопределенности. Здесь были наличные деньги, свежие из банка родного города дамы. Она могла бы легко позвонить банкиру по телефону и убедиться, что это настоящие деньги.

Он не сказал ей об этом, но продолжал пересчитывать деньги перед ее глазами. Как зачарованный кролик, глаза следовали за его руками от одной кучки к другой. И когда он пришел к грандиозному итогу, шестьсот тысяч франков, он добавил как кульминационный момент: "И вы можете оставить себе раму, которую, к сожалению, у меня нет возможности перевезти". Это может показаться абсурдным, но это было не так. Рама была очень хорошей, и она была здесь и намного больше, чем картина. Это был своего рода маленький бонус, как называют его торговцы в Новом Орлеане, и, хотя у Виши Франции этого обычая не было, но было такое же понимание человеческой природы.

Леди так волновалась, что слезы наполнили ее глаза. Она должна была позвонить сначала брату, а затем банкиру. В конце концов, она приняла предложение и подписала купчую, которую Ланни положил перед нею. Он вынул картину из рамы и свернул ее. Она была не слишком велика, и её можно было удобно носить. Он достал чехол из промасленной ткани для безопасного хранения. Выпил чашку хозяйского кофе и вежливо выслушал ее рассказы о плохом поведении беженцев, которые роились вокруг ее места. Затем уехал на такси, с пониманием, что его десять процентов комиссии возместят все расходы этого путешествия. Он отправил телеграмму Харлану Лоуренсу Уинстеду, парк Тукседо, Нью-Йорк, рассказывая о своих делах. И это подразумевалось не только для клиента, но и для цензоров и полицейских шпиков.

XI

Ушли, возможно, навсегда те счастливые дни, когда у внука президента Оружейных заводов Бэдд и сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был свой спортивный автомобиль, и когда бензин можно было купить на любой автозаправочной станции. Ланни оставил свою машину в Англии, чтобы Рик передал её в армию. И теперь каждое передвижение было проблемой. Транспортировка семидесяти пяти килограммов веса человека и, возможно, двадцати пяти килограммов веса чемоданов, плюс переносная пишущая машинка и старый мастер, завернутый в чехол. Поезд был кошмаром, потому что буквально миллионы людей хотели быть где-то в другом месте, а немцы захватили большую часть локомотивов и автомобилей любого типа. Велосипед стал модным видом транспорта, но не мог вести груз Ланни. Крестьянская телега, да, но потребовалось бы недели от Виши до Мыса Антиб.

Что делать при таких обстоятельствах? Проконсультироваться со своим портье, чье дело было знать "кого-то". – ''Да, да, мсьё, это возможно. Но это будет очень сложно - и очень дорого. Ланни ответил: ''Да, я понимаю, милейший, но мне абсолютно необходимо''. Так что в настоящее время портье сообщил, что он нашел человека, у которого была машина, и мог получить необходимое разрешение на покупку государственного бензина, но по цене, о которой страшно упомянуть. Там, где есть правительственные ограничения, начинает сразу развиваться "черный рынок". Потому что богатые должны иметь то, что они хотят, и не могут себе представить мир, в котором деньги потеряли свою силу. Так было с Ланни Бэддом. Он с готовностью согласился, что заплатит семь франков за километр за аренду автомобиля и водителя, туда и обратно. Что заплатит сто пятьдесят франков за литр незаконного бензина туда и обратно. Также чаевые для водителя. Он заранее заплатил половину всего человеку, которого представил портье.

Так, ранним утром перед дверью появился Даймлер, который был отличным автомобилем в 1923 году. Водитель был одним из тех убийственных маньяков, которых Ланни видел в гонках такси по улицам Парижа. Как он получил эту машину, он не сказал, и Ланни не спрашивал. Он слушал ужасные истории о полетах les boches и о панике с массовым расстрелом на дорогах Франции, которые бомбили с воздуха. Как только человек убедился, что этот состоятельный американец был дружелюбным слушателем, он объявил себя un enfant de la révolution и говорил так свободно, что Ланни задавался вопросом, не может ли он быть членом левой группы, о которой говорил Рауль.

Они свернули на юг через центральное плато, мимо этих странных круглых холмов, называемых пуи, которые являются потухшими вулканами, часто с небольшими озерами наверху. И затем они повернулись к востоку и вошли в широкую долину реки Рона, знакомую Ланни с самого раннего детства. Это была дорога для вторжения армий со времен древних римлян. И если бы у Ланни была какая-либо из тех способностей предвидения, которую он так охотно исследовал у других, он мог бы увидеть армию в одну или две сотни тысяч американских солдат, которые будут продвигаться по этому маршруту через четыре года и столько же недель. Но нет, Ланни сказал шоферу, что он не может знать, придет ли "Дядя Сэм" на помощь Марианне. Большинство американцев приняли в качестве своего политического девиза "больше никогда". И так или иначе, им понадобилось бы долгое время, чтобы соответствовать Вермахту.

Они катились по медленно нисходящей долине и позднее пообедали на постоялом дворе возле Авиньона. Ланни обнаружил, что его спутник никогда не слышал имен Абеляра и Элоизы, и он рассказал печальную историю о священнике, который был кастрирован за то, что занимался любовью с племянницей прелата. На что enfant de la révolution ответил: "Merde! Их всех надо было катрировать!" Ланни решил, что было бы бесполезно рассказывать своему спутнику о религиозных произведениях искусства в этом древнем городе.

Они проехали по шоссе на восток, подальше от реки, и со временем были на Ривьере, проехав через красные Эстерельские горы, которые были видны из дома Ланни. Он слушал рассказ о парижских уличных мальчишках, ненавидящих фараонов и убегавших от них, совершая все мелкие преступления, перечисленные в полицейском справочнике. В свою очередь, он рассказал о жизни маленького мальчика, который играл с рыбацкими детьми на пляже в Жуане, и имел все в мире, что ему хотелось. Контраст был достаточно вопиющим, чтобы не требовать комментариев. Но Ланни ничего не сделал, потому что он не собирался раскрывать свою точку зрения человеку, который вернется в Виши и повторит каждое слово, которое произнес этот необычный путешественник.

Вместо этого он вычислил сумму, которую был должен, и нашёл понимание. В падающих сумерках они проехали через затемнённый город Канны и по знакомому бульвару, ведущему на Мыс. Здесь были ворота Бьенвеню, и мчащиеся собаки дико лаяли. Здесь подошел Хосе, хромой дворецкий из Испании, и появилась в дверях мать Ланни, ожидая. Он подсчитал деньги, с бонусом за веселый разговор. Между тем дворецкий забрал багаж, в том числе чехол с картиной, знакомое зрелище. Ланни вышел, и машина ушла, и это было окончание первого контрабандного путешествия Ланни. И отнюдь не последнее на этом раздираемом войной континенте!

Эптон Синклер

ПОРУЧЕНИЕ

ПРЕЗИДЕНТА

ЛАННИ БЭДД – 8

Перевод с английского

Ю.В. НЕКРАСОВА

ПОДАРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ

ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2021 г.

2021

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

Эптон Синклер

ПРИЗЫВНЫЙ СЛЫШУ ГЛАС

ЛАННИ БЭДД – 9

Перевод с английского

Ю.В. НЕКРАСОВА

ПОДАРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ

ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2022 г.

2022

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

Эптон Синклер

ПАСТЫРЬ МОЛВИ!

ЛАННИ БЭДД – 10

Перевод с английского

Ю.В. НЕКРАСОВА

ПОДАРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ

ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2023 г.

2023

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

Эптон Синклер

МЕЖДУ ДВУХ МИРОВ

ЛАННИ БЭДД – 2

Перевод с английского

Ю.В. НЕКРАСОВА

ПОДАРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ

ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2024 г.

2024

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

Эптон Синклер

КРУШЕНИЕ МИРА

ЛАННИ БЭДД – 1

Перевод с английского

Ю.В. НЕКРАСОВА

ПОДАРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ

ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2025 г.

2025

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

Эптон Синклер

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ЛАННИ БЭДДА

ЛАННИ БЭДД – 11

Перевод с английского

Ю.В. НЕКРАСОВА

ЮБИЛЕЙНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ

ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2026 г.

2026

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

Эптон Синклер

ЗУБЫ ДРАКОНА

Перевод с английского

Ю.В. НЕКРАСОВА

ЛАННИ БЭДД – 3

ЮБИЛЕЙНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ

ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2016 г.

2016

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

Эптон Синклер

ШИРОКИ ВРАТА

Перевод с английского

Ю.В. НЕКРАСОВА

ЛАННИ БЭДД – 4

ПОДАРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ

ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2017 г.

2017

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

Эптон Синклер

АГЕНТ ПРЕЗИДЕНТА

Перевод с английского

Ю.В. НЕКРАСОВА

ЛАННИ БЭДД – 5

ПОДАРОЧНОЕ ИЗДАНИЕ

ДЛЯ

ОЛЬГИ ЮРЬЕВНЫ НЕКРАСОВОЙ

27 января 2018 г.

2018

Издательский дом

ВАРЯГИ СОКОЛЬНИКОВ

Сокольники

Notes

[

←1

]

Томас Грей (1716 – 1771) На отдаленный видъ Итонской Коллегіи перевод Павла Голенищева-Кутузова 1803 Alas! regardless of their doom, The little victims play = О будущей не мысля части, Играютъ рѣзво межь собой.

[

←2

]

, Томас Грей (1716 – 1771) На отдаленный видъ Итонской Коллегіи перевод Павла Голенищева-Кутузова 1803 Alas! regardless of their doom, The little victims play = О будущей не мысля части, Играют резво меж собой

[

←3

]

Артур Хью Клаф (1819 — 1861)

[

←4

]

3-я Царств 17:4 , а воронам Я повелел кормить тебя там.

[

←5

]

К Римлянам 12:13

[

←6

]

Томас Джефферсон

[

←7

]

Роберт Геррик (1591–1674) Вишни спелы! Перевод Михаила Лукашевича CHERRY-RIPE, ripe, ripe, I cry, Full and fair ones. come and buy = Вишни спелы! спелы! спелы! Так румяны, полнотелы – Подходи и покупай

[

←8

]

Даниил 6:8

[

←9

]

Гораций Gold will be slave or master = Золото будет тебе рабом или хозяином

[

←10

]

Отечество (фр.)

[

←11

]

Шарль Луи Монтескье (1689- 1755)

[

←12

]

Уильям Шекспир Король Лир (пер. Б. Пастернака)

[

←13

]

Portents of impending doom

[

←14

]

He should have a long spoon that sups with the devil = Кто ужинает с дьяволом, должен запастись длинной ложкой

[

←15

]

The pitcher to the well = Повадился кувшин по воду ходить Там ему и голову сломить

[

←16

]

Роберт Бернс, О вше. пер. Александры Петровой. Увы, мы дара лишены Себя узреть со стороны Не то все стали бы скромны И осторожны И милосердны и умны Весьма возможно.

[

←17

]

Переводчик всегда считал, что Ян ван Эйк писал только по дереву.

[

←18

]

Аллюзия на Притчи 25:21 22 Если голоден враг твой, накорми его хлебом. и если он жаждет, напой его водою: ибо, [делая сие], ты собираешь горящие угли на голову его, и Господь воздаст тебе.

[

←19

]

Уильям Шекспир. Генрих VIII Перевод В. Томашевского

[

←20

]

Fighting the devil with fire

[

←21

]

Перси Биши Шелли (1792 - 1822) Озимандия. Сонет. пер. Бальмонт

[

←22

]

Нацистская песня. Сегодня нам принадлежит Германия

[

←23

]

Бестолковый дурак! Таким головотяпством ты хотел обмануть меня.

[

←24

]

Face of danger

[

←25

]

Хромой бес, Лучший роман Ален-Рене Лесажа (1668 - 1747)

[

←26

]

Байрон Джордж. Шильонский узник Перевод: Жуковский В

[

←27

]

Вильям Шекспир. Как вам это нравится (Пер.В.Левика) who time gallops withal = для кого время скачет галопом. Орландо А для кого оно скачет галопом? Розалинда Для вора по дороге на виселицу. Он еле волочит ноги, а думает, что летит.

[

←28

]

Джордж Гордон Байрон. Паломничество Чайльд-Гарольда Перевод В. Левика On with the dance! let joy be unconfined No sleep till morn = Танцуйте же! Сон изгнан до рассвета, Настал любви и радости черед.

[

←29

]

When fortune favors

[

←30

]

William Knox, 1789 - 1825 Mortality. Русского перевода не обнаружено.

[

←31

]

Цитата из William Wordsworth (1770-1850) Ode to Duty. Перевод не найден.

[

←32

]

Название книги Мэри Элизабет Браддон (1860) The trail of the serpent

[

←33

]

Последний император Германии, Вильгельм II, жил в поместье Дорн после свержения в 1918 году. Умер здесь же в 1941 году.

[

←34

]

Прозвища Хью Лонга и Роберта Рейнолдса, американских апологетов фашизма

[

←35

]

Джон Гей. Опера нищего Перевод П. В. Мелковой. How happy could I be with either, Were t'other dear charmer away! = Как счастлив с любою б я был, Будь порознь они, а не вместе

[

←36

]

Where duty calls me

[

←37

]

Джон Мильтон, Потерянный рай, Переводчик: Аркадий Штейнберг. He look'd, and saw the face of things quite chang'd. The brazen Throat of Warr had ceast to roar, = Взглянул и видит: все изменено, Свой рёв прервала медная гортань Войны

[

←38

]

Роберт Бернс, К полевой мыши, перевод Самуил Маршак. The best laid schemes o' mice an' men. Мы счастья ждем, а на порог Валит беда

[

←39

]

Поговорка: fools rush in where angels fear to tread Перевод: дураки спешат туда, куда ангелы и ступить боятся Эквивалент в русском языке: дуракам закон не писан

[

←40

]

Жареный судак на гриле, рулет с маком (нем.)

[

←41

]

Уильям Шекспир. Гамлет (пер. А.Кронеберг) АКТ I СЦЕНА 3 Those friends thou hast, and their adoption tried

[

←42

]

Гейне Генрих Тангейзер Перевод В. Микушевича

[

←43

]

Поговорка: fools rush in where angels fear to tread Перевод: дураки спешат туда, куда ангелы и ступить боятся

[

←44

]

Спокоен будь, край отчий наш. "Стража на Рейне" — немецкая патриотическая песня

[

←45

]

жизнь коротка - искусство вечно

[

←46

]

крылатое латинское выражение, которое означает "с точки зрения вечности". Согласно Бенедикту Спинозе, данное выражение описывает универсальную и вечную истину, вне зависимости от текущей действительности.

[

←47

]

Сэмюэль Тэйлор Кольридж. Кубла Хан, или Видение во сне, перевод Константина Бальмонта. And 'midst this tumult Kubla heard from afar, Ancestral voices prophesying war!=Рождались крики: вняв им, Кубла верил, Что возвещают праотцы войну.

[

←48

]

Вальтер Скотт Мармион, перевод В. П. Бетаки. Oh, what a tangled web we weave...when first we practice to deceive = Да, видно, тот, кто начал лгать, Не обойдется ложью малой.

[

←49

]

Grasp the Nettle

[

←50

]

A double-dyed deceiver = Гнусный обманщик (О. Генри перевод Мария Лорие)

[

←51

]

Названия произведений Вагнера (Заклинание огня, Шелестящий лес, Полёт валькирий).

[

←52

]

Добро пожаловать, герр Бэдд. Рад вас видеть. (нем.)

[

←53

]

Матфея 26:52 For all who take the sword will perish by the sword.= ибо все, взявшие меч, мечом погибнут

[

←54

]

Фридрих Шиллер, Перев. Н.Вильмонт "Мессинская невеста" Auf den Bergen ist Freiheit! Der Hauch der Grüfte Steigt nicht hinauf in die reinen Lüfte.= На горах — там свобода! Зловонье долины Не заразит величавой вершины

[

←55

]

Весь свет (фр.) звучит, как Туль монд.

[

←56

]

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь Перевод Мих. Зенкевича Cry “Havoc!” and let slip the dogs of war, = "Пощады нет! " - и спустит псов войны

[

←57

]

, Лонгфелло, Генри Уодсворт (1807-1882), Гиперион, Эпиграф к Книге 1 "Who ne'er his bread in sorrow ate, Who ne'er the mournful, midnight hours Weeping upon his bed has sate, He knows you not, ye Heavenly Powers." = Кто с хлебом слез своих не ел Кто в скорбные, полночные часы На ложе, плача, не сидел —Тот незнаком с Небесными Властями

[

←58

]

реминисценция на Екклесиаст 9:11, И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым—победа… но время и случай для всех их.

[

←59

]

Альфред Теннисон (1809- 1892) Локсли Холл.

[

←60

]

, Пословица / поговорка: two's company, three's a crowd = где двое, там третий – лишний

[

←61

]

героиня рассказов американской детской писательницы Э. Портер (1868 - 1920), находящая причины для радости в самых бедственных ситуациях, символ безудержного, неисправимого оптимиста.

[

←62

]

Евангелие от Матфея, Глава 6, стих 24

[

←63

]

Цитата из Р.Киплинга Молитва перед боем "Jehovah of the Thunders, Lord God of Battles"

[

←64

]

От Марка 3:25 If a house is divided against itself, that house cannot stand. = и если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот

[

←65

]

Ham Fish = копчённая рыба (анг.)

[

←66

]

округ, обладающий непропорционально большим представительством в выборных органах власти при небольшой численности населения.

[

←67

]

Название, данное Франклином Рузвельтом своему фамильному поместью.

[

←68

]

Джордж Гордон Байрон. Паломничество Чайльд-Гарольда Перевод В. Левика On with the dance! let joy be unconfined No sleep till morn = Танцуйте же! Сон изгнан до рассвета, Настал любви и радости черед

[

←69

]

Альфред Теннисон, Вкушающие лотос, перевод К. Д. Бальмонта

[

←70

]

Фрэнсис Бэкон. Великое восстановление наук. Новый Органон

[

←71

]

От Матфея 7:25 The rain came down, the streams rose, and the winds blew and beat against that house. yet it did not fall, because it had its foundation on the rock = и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал, потому что основан был на камне

[

←72

]

, Шекспир. Как вам это нравится (Пер.В.Левика) who time amles withal == для кого время бежит рысью Орландо Ну, для кого оно бежит рысью? Розалинда Для молодой девушки между днем обрученья и днем свадьбы. Пусть этот промежуток длится сего неделю, ей будет казаться, что прошло не семь дней, а семь лет.

[

←73

]

благожелательный человек (фр.)

[

←74

]

глупцом (фр.)

[

←75

]

План Шлиффена — стратегический план военного командования Германской империи. Разработан к 1905 году.

[

←76

]

Уильям Шекспир. Генрих IV (Часть первая) акт 3, Перевод Е. Бируковой.

[

←77

]

Элизабет Эйкерс Аллен (1832-1911), Покачай меня, мама.

[

←78

]

, Исаия 28:18 And your covenant with death shall be disannulled, and your agreement with hell shall not stand. when the overflowing scourge shall pass through, then ye shall be trodden down by it = И союз ваш со смертью рушится, и договор ваш с преисподнею не устоит. Когда пойдет всепоражающий бич, вы будете попраны

[

←79

]

пуалю, "обросший" (кличка французских солдат во время первой мировой войны)

[

←80

]

Джон Гей (1685-1732) Опера нищих, Любая бы из них была бы хороша, Но вместе из них не выйдет ни шиша.

[

←81

]

Вильям Шекспир. Венецианский купец (Пер. И.Б.Мандельштама) Акт 1, Сцена 1

[

←82

]

, Иов 5:7 Yet man is born to trouble as surely as sparks fly upward. = но человек рождается на страдание, [как] искры, чтобы устремляться вверх.

[

←83

]

Это любовное письмо (фр.)

[

←84

]

Роберт Браунинг (1812-1889) Перевод Самуила Яковлевича Маршака.

[

←85

]

Уильям Шекспир. Отелло пер.Б.Пастернак Hath made the flinty and steel couch of war = Суровости походного ночлега.

[

←86

]

, Джозеф Аддисон (1672 - 1719) «Катон» Or whence this secret dread, and inward horror, = откуда скрытый трепет и душевная тревога

[

←87

]

я угадал! (нем.)

[

←88

]

Боже! Это было ужасно (фр.)

[

←89

]

, Уильям Уайтинг (1825 – 1878 ) английский поэт XIX века. Стихотворение стало гимном военно-морского флота, вначале английского, а потом и флота США. Oh, hear us when we cry to Thee, For those in peril on the sea! = Услышь, когда к тебе летит наш зов, Тех, кто в опасности вдали от берегов

[

←90

]

Уильям Уайтинг (1825 – 1878 ) английский поэт XIX века. Стихотворение стало гимном военно-морского флота, вначале английского, а потом и флота США.

[

←91

]

Район доков Лондона

[

←92

]

, Уильям Шекспир. Как вам это понравится (перевод П.Вейнберга) Seeking the bubble reputation Even in the cannon’s mouth. За мыльным славы пузырем готовый Влезть в самое орудия жерло

[

←93

]

Аддисон, Джозеф (1672 — 1719) О победе герцога Мальборо под Бленгеймом. Пер. М. Гришенкова

[

←94

]

, Откровение 13:4 People worshiped the dragon because he had given authority to the beast, and they also worshiped the beast and asked, "Who is like the beast? Who can wage war against it?" и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним?

[

←95

]

Америка прекрасна — американская патриотическая песня. Слова Катарина Ли Бэйтс Перевод Алексей Сергейчук

[

←96

]

Уильям Шекспир. Король Лир перевод Щепкиной-Куперник. Poor naked wretches, whereso'er you are, That bide the pelting of this pitiless storm = Несчастные, нагие бедняки, Гонимые безжалостною бурей.

[

←97

]

, Альфред Теннисон. Локсли-холл пер. Д. Катар I had been content to perish, falling on the foeman's ground, When the ranks are roll'd in vapour, and the winds are laid with sound. But the jingling of the guinea helps the hurt that Honour feels, And the nations do but murmur, snarling at each other's heels.  = Может, пасть на поле брани, в чужеземной стороне, Где и звуки, и шеренги тонут в мглистой пелене? Где там! Ныне раны Чести исцеляет звон гиней: А народы только ропщут — чем трусливей, тем злобней.

Content

Синклер Эптон Жатва Дракона