Сергей Литвинов

Не только детектив

© Литвинов С.В., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Предисловие

Уважаемая публика знает меня как мужскую часть литературно-криминального дуэта «Анна и Сергей Литвиновы».

Да, это была, конечно, блестящая идея (справедливости ради – пришедшая в голову моей родной и любимой сестре Ане): объединиться в творческий тандем. Порукой тому, что задумка оказалась удачной, стали опубликованные за двадцать лет совместной работы более чем семьдесят романов, вышедших суммарным тиражом свыше одиннадцати миллионов экземпляров.

Но помимо коллективного творчества каждый из нас писал (и пишет) что-то соло. Я настрочил, наверное, больше просто потому, что старше моей замечательной сестры и соавтора на одиннадцать лет. И до того, как мы стартовали вместе, уже имел кое-какую писательскую и журналистскую биографию.

Перечитав сейчас рассказы и очерки, написанные единолично, я счел, что они могут стать интересными для широкого, что называется, круга читателей. И не только в силу органически присущих им (скромно скажем) литературных достоинств. Ведь, взятые вместе, они представляют собой своего рода памятник времени, в котором мы жили.

В самом деле! Первый рассказ, включенный в сборник, был написан в 1978 году. Тогда Брежневу как раз вручили орден «Победа», на экраны вышел фильм «Мимино», а Карпов играл матч за звание шахматного чемпиона с «перебежчиком» Корчным. Разумеется, приметы тех баснословных годов в том романтическом и ироничном рассказике «Сказка про крокодила» отразились. Так же как время оставило свой отблеск на всех публикуемых здесь вещах.

Рассказы и очерки, вошедшие в книгу, последовательно отражают все четыре эпохи, которые мне, совместно со многими из вас, довелось прожить: Застой, Перестройку, Девяностые и нынешнюю Стабилизацию (называемую иными злыми языками Стабилизец).

Поэтому в книге – четыре раздела. Но не только – согласно временам, в которых вещи писались. Еще и – по жанрам.

Я входил – а точнее сказать, протыривался или проскальзывал – в советскую литературу двадцатилетним мальчиком. И тогда – об этом знали все сведущие и, без зазрения, учили новичков – легче всего проходили в печать, через заслоны редакторов и цензуры, юмористические, иронические вещи. Во всех без исключения газетах и журналах существовал «отдел сатиры и юмора». Даже в «Советской торговле», «Советском шахтере» и «Лесной промышленности». Наиболее известный – «Клуб 12 стульев» в «Литературной газете». На самых высоких позициях стоял так называемый «журнал политической сатиры» – «Крокодил». Весь СССР утром в воскресенье слушал передачу отдела сатиры и юмора Всесоюзного радио «С добрым утром!», а по будням по «Маяку» – «Опять двадцать пять».

Признаться, сатиры во всей тогдашней продукции многочисленных отделов сатиры (и юмора) встречалось маловато. Изо всех стволов палили (как и сейчас) в основном по американским империалистам. А по части внутренних недостатков – узок оставался круг разрешенных тем. К печати, например, не допускались даже такие словосочетания, как «бутерброд с колбасой», или «с сыром», или даже «с маслом» (надо было с «килькой», чтобы не дразнить измученное нехватками народонаселение). Нельзя было героя юморески назвать Леней – чтоб не было аллюзий и контаминаций с царствующей особой… И тому подобное. Однако в дозволенных пределах – юмор, ирония, зубоскальство процветали пышным цветом.

По счастью, мне легко и счастливо давались ироническая интонация и сам жанр короткой, парадоксальной истории с неожиданной концовкой. Рассказы и рассказики, вылетавшие из-под моего пера в начале восьмидесятых, вдруг стали много и бурно публиковать. Они выходили и в том самом «Крокодиле», и в вышеупомянутом «Клубе 12 стульев», и в «Московском комсомольце». Но более всех – в «Студенческом меридиане», где существовал один из самых ярких и вольнолюбивых юмористических разделов, возглавляемый Владимиром Слуцким. Поэтому практически все рассказы, представленные в первой части настоящей книги, появлялись на страницах советской партийной (а потом антисоветской и антипартийной) печати.

Иное дело – рассказы/повести/романы серьезные. Их новичку протащить в печать в позднем Союзе представлялось практически невозможным. На страницах журналов и книг царил невозможный, ходульный советизм. Те, кто пробивался из настоящих авторов (Аксенов, Астафьев, Распутин, Белов, Стругацкие, Катаев, Искандер…), делали это с болью и кровью. Если пробивались, конечно. Я был не классикам чета. Хотя тогдашние запреты сейчас кажутся просто смешными. И недалекими. Вот вы прочтете здесь рассказ «В траве сидел кузнечик», который я написал в 1980 году. Кому я только его тогда не показывал, каким только писателям, редакторам, руководителям литературных студий и объединений, в какие только редакции не стучался. Но звучал единодушный вердикт: «Рассказ хороший, и даже очень, но его никто не напечатает». Почему? Вы сами удивитесь: что там, спрашивается, такого страшного-антисоветского? Да ничего, кроме ощущения безнадеги от всеобщей фальши и лицемерия – особенно, наверное, неприемлемого ответственным редакторам оттого, что герои истории (как и автор) совсем юны. Поэтому так и долежал рассказ в столе до нынешних времен. Его, как и несколько других серьезных вещей, написанных в советские годы, я публикую здесь впервые. (Для остальных – еще не подошло время.)

Девяностые годы – пора, когда всем нам потребовалось выживать. Но те времена ознаменовались удивительно свободной, распрямленной и раскованной журналистикой (невиданной в нашем Отечестве ни до, ни после). И я счастлив, что в девяностые имел право и возможность писать и публиковаться легко и открыто. Волею судеб я трудился тогда в журнале «Смена», который был популярен в застой, приумножил число читателей в перестройку – а в девяностые боролся, вместе со всей страной, за достойную и счастливую жизнь, не опускаясь при этом до злобной политики или разнузданной сексухи. Какие-то вещи, написанные в те годы, устарели, какие-то – носили слишком утилитарный характер. Однако несколько очерков, на мой скромный взгляд, не состарились. Их я тоже отобрал для данной книги и предлагаю вам на суд.

Тут ведь еще какая интересная штука! И первый из жанров, представленных здесь, – короткие юмористические, иронические рассказы, и последний – очерки, большей частью путевые, – оба они нынче практически умерли. Или, скажем точнее, впали в анабиоз. Жанры эти почти не представлены сейчас на страницах российской печати – тем, возможно, будет интереснее, когда и если они оживут. И в этом смысле – как памятник ушедшим формам – прочитать вышесказанные рассказы и очерки будет, надеюсь, поучительно.

И наконец, в нынешние времена – несмотря на то, что мы с моей великолепной сестрой и соавтором Аней плотно заняты своим непосредственным делом: пишем для вас остросюжетные романы/рассказы/повести, – нам все-таки удается каждому создавать кое-что, отдельное от другого. Это – и заметки в фейсбуке, и дзен-канал, что ведет Аня. Это – и рассказы (в основном мемуарного – или псевдомемуарного – характера), которые я написал для различных сборников, выходивших в издательстве «Эксмо». Их я тоже предлагаю вам на суд.

И в заключение вступительного слова хотелось бы отдать должное тем, без которых не состоялась бы эта книга – а я не состоялся бы как автор. Хочу поблагодарить всех моих редакторов – и ныне здравствующих, и безвременно ушедших.

Это – Гоги Мухранович Надарейшвили, который взялся пестовать меня, семнадцатилетнего мальчика, в газете «Лесная промышленность». Мои редакторы – из того же издания – Вадим Дмитриевич Соколов и Юрий Максимович Некрасов (которых, к сожалению, уже нет среди нас).

Это – Владимир Слуцкий, который самый первый мой рассказ (ту самую «Сказку про крокодила») напечатал в «Студенческом меридиане» и потом взял для публикации еще много, много моих историй. Это – Михаил Казовский, который придумал «Крокодильский лицей» и долго вел его. Дмитрий Иванов и Владимир Трифонов (оба, к сожалению, почившие), что стали моими наставниками в этом «Лицее».

В журнале «Смена» меня пестовали Владимир Анисимов и Валерий Гуринович (оба, они, увы, предстали перед Господом в достаточно молодом возрасте, в те самые девяностые). Глубоко благодарен я также главному редактору «Смены» (который руководит журналом до сих пор!) Михаилу Григорьевичу Кизилову.

Хочу также выразить глубочайшую признательность – коллегам, которые подали идеи и для очерков последних лет, и для этой книги: Ольге Аминовой, Анне Антоновой, Ирине Архаровой. Спасибо нашей (с Аней Литвиновой) постоянному редактору Анне Гедымин.

И наконец, низкий поклон двум очень разным прекрасным женщинам, каждая из которых, своим образом и в своем стиле, держит меня на плаву, помогает, пестует, заботится, вдохновляет: моей сестре и соавтору Анне и моей верной и многолетней супруге Светлане.

Спасибо всем, мои дорогие.

I. Отдел сатиры и юмора

I.I. Застой

Сказка про крокодила

Толик снял трубку, набрал номер. Гудков не было, но через шорох эфира стали слышны голоса: телефонная станция подключила его к постороннему разговору.

Говорили юноша и девушка. Они явно были не знакомы. Он убеждал ее в необходимости свидания с ним. Он говорил, что срочно уезжает в Африку и что ему не на кого оставить любимого крокодила Тошу. Она отнекивалась, но потом напор и бархатность его голоса победили, и они уговорились встретиться завтра в пять у афиши кинотеатров, как раз возле метро, где жил Толик. Юношу с бархатным голосом звали Саша, а девушку – Лена.

Толик грустно повесил трубку. Он знал этот способ знакомства. Так обычно знакомились мускулистые, джинсовые, самоуверенные парни. Они добывали телефоны хорошеньких девушек и настойчиво выясняли, работает ли баня, или предлагали купить крокодила.

А Толик не умел знакомиться с девушками по телефону. На улице он тоже никогда не знакомился. Однажды он повстречался в ресторане с женщиной лет тридцати и проводил ее до электрички. Этот факт он всегда вспоминал с гордостью.

А вообще Толик был умен, неуклюж и застенчив.

И с грустными мыслями о предстоящем завтра совсем другим людям свидании он улегся спать в своей молодой холостяцкой квартире.

А назавтра был ароматный и свежий весенний день. Все таяло, звенело, брызгало, светилось. Люди куда-то спешили, веселились, обдавая других своею веселостью.

И неожиданно для себя в половине пятого Толик вышел из дому и направился к метро. Ноги сами несли его.

Он остановился у афиши. Людей не было. Угол ее отклеился и хлопал на ветру, показывая коричневую клееную изнанку.

– Так где ваш крокодил? – услышал Толик и оглянулся. Спрашивала девушка, она смотрела на него весело и открыто.

Чувство радости и свободы, казалось, волнами исходило от нее.

– Он со мной, в портфеле, – неожиданно выпалил Толик и смутился. Она улыбнулась, и Толику вдруг стало легко и свободно. – Знаете что? Крокодилу ежедневно надо гулять. По два часа. Давайте его прогуляем? – Он сказал это неожиданно для себя и смутился.

– Идет, – весело согласилась девушка.

Толик вдруг взял ее под руку. Для него это был подвиг.

– А ошейник у вас есть?

– У меня? – с ужасом спросил Толик.

– У него, – засмеялась она, показывая на портфель.

– Нет. Ему не нужен ошейник. Я прорезал для него дырочки. Он дышит, – серьезно сказал Толик.

– Бе-дный, – ласково протянула она, – ему там жарко.

– Отнюдь. Тоша очень неприхотливый. Кушает мало, спит у меня в ногах…

– Брр.

– …Единственная забота – раз в две недели купать его и натирать «Пемоксолью». А то он потеряет естественную зеленую окраску.

Она рассмеялась:

– А вы-то сам кто такой? По Африкам разъезжает… У-уу…

– О, я чр-резвычайно известный человек. Играю на кларнете в битгруппе ЖЭКа. Изучаю языки хинди и суахили. Постоянно самосовершенствуюсь. Читаю по ролям Гомера и Марио Варгаса Льосу… Зовут меня, кстати, Толик. То есть нет, Саша.

Она внимательно посмотрела на него. Толик испугался разоблачения и быстро спросил:

– А вы? Расскажите мне о себе…

Было темно, когда они подошли к ее подъезду. Только по гаснущим окнам многоэтажек можно было понять, что уже совсем поздно. В подъезде горел желтый казенный свет и было тихо, только подвывал на этажах лифт, в котором ездили уборщицы – мыли лестницу.

Ее легкая рука лежала в его руке.

– До свиданья, – шепотом сказала она.

– Постойте, – сказал он и наклонился к ней. Их горячие лица соприкоснулись.

– Не уходи, – как в бреду шепнул он.

Она обхватила его руки.

– Поздно… Пора. Мама… Меня ждет мама… Нет, не уходи. Иди сюда.

– Ми-лая…

Они стояли, обжигаясь друг другом, у холодной подъездной стены. Они не замечали, как проходило время.

Потом она сняла руки с его плеч, жаркая, растрепанная, запрыгнула на ступеньку и, покачавшись на одной ножке, сказала:

– Ты знаешь, я не Лена. Только ты не теряй свою естественную зеленую окраску. Я случайно подслушала ваш разговор с настоящей Леной. Телефонная станция, верно, ошиблась… И я пришла. Посмотреть на вас… Я побежала. Пока.

Он не успел шагнуть к ней, когда она, поцеловав его, угловатыми движениями взбежала на ступеньки, а потом еще выше, на второй этаж.

Ее шаги гулко отражались в подъезде, потом звонок, голоса, и хлопнула дверь.

Толик вышел на улицу. Холодный воздух. Его лицо горело от ее губ.

Прохожих не было.

Когда Толик проходил мимо афиши, где они встретились, там стоял одиноко парень. Высокий, мускулистый, бархатный, он печально держал хрустящий букет гвоздик.

Толик подошел к нему и сочувственно спросил:

– Что, не пришла?

Парень горько покачал головой.

– А как же с крокодилом?

– Подохнет, очевидно, – серьезно и скорбно ответил парень.

1978

Тест

После ужина мужчины перешли в гостиную. Кофе, сигареты, расстегнуты пиджаки, полураспущены галстуки.

Дима сразу же заговорил о женщинах.

– Благородные сеньоры, не желаете ли вы услышать новую теорию, как надо выбирать себе невесту? – спросил он, откидываясь в креслах. – Маленький такой тестик.

– Желаем, – сказал Леха.

– Давай, давай!.. – завопили все.

– Это очень просто. Никаких затрат. После знакомства вы приводите ее в незнакомую обстановку. Лучше к себе домой. И наблюдаете за ней. Весьма осторожно. И делаете выводы.

Бросится к зеркалу – значит, ветреница, считает себя красавицей. Пойдет на кухню – домовита, хорошо готовит. Начнет смахивать пыль, наводить порядок – хозяйственна, чистоплотна. Станет разглядывать ваши бумаги на столе – любопытна. Пойдет к книжным полкам – умна, начитанна, интеллектуальна… Ну и так далее. Простейший тест.

– Ну, и свою Катю ты выбирал по тому же принпипу? – сразу спросил чрезвычайно заинтересовавшийся Миша.

– Да, конечно.

– И что же она стала делать?

Дима загадочно улыбнулся.

– Пошла на кухню?

– К книжным полкам?

– В ванную?

– Нет, ребята, не угадаете. Она просто тихо села на диван и не отрываясь смотрела на меня большими и нежными глазами, и когда я ходил по комнате, голова ее поворачивалась за мной, как подсолнух.

1981

Скромность

Мы вошли в лес. Момент благоприятствовал. Робость была смята и отброшена.

– Послушай, я давно хотел тебе сказать, – пробормотал я.

– А вот ландыш! – вскрикнула она и бросилась к растению. – Он еще не цветет. Они зацветают в конце мая. Но у нас обычно только в июне… – И она принялась мило щебетать о цветах.

Через полчаса я вклинился в паузу.

– Знаешь, когда ты рядом, у меня такое чувство, что…

– Белка, белка! – закричала она, очевидно не слушая. – Смотри – она линяет. Хвостик какой реденький. Ну что, маленький, кушать хочешь? Нет у нас семечек, нету…

Лес скоро кончился. Вышли на шоссе. Цветов и белок здесь не наблюдалось, и я предпринял еще одну попытку.

– Возможно, ты не поверишь, но я тебя очень…

– «Пежо»! Смотри же – спортивный «Пежо»! Новая модель. У, скоростища!

Скоро мы подошли к ее дому. Она меня пригласила.

Я, естественно, согласился. Лифт. Двери. Комната пуста. Нежно взял ее за руку.

– Ты можешь решить мою судьбу. Или…

– А вот Фолкнер, – сказала она, подходя к полкам. – Интересный писатель. Типичный представитель американского романа…

Я в сердцах отвернулся, затем начал быстро прощаться.

У дверей она сказала:

– Я чудесно провела время. Ты позвонишь еще?

Я посмотрел мимо, на старинный гардероб.

– А вот шкаф. Викторианский стиль, эпоха рококо. Типичный представитель романтизма. В таком же у меня лежат Фолкнер и чучело белки. До свиданья.

1981

Противоядие

Я – ученый. Не крупный, но маститый. И целый день я слышу от своих подчиненных:

– Андрей Ильич, ваше глубокое понимание материала…

– Ваше превосходное умение строить гипотезы…

– Ваш необыкновенно широкий кругозор…

– Ваш редкостный талант руководителя…

– Ваше мастерство педагога…

Все, вплоть до секретарши, твердят:

– Ваше личное обаяние… Ваш тонкий ум… Высокий лоб…

Чудный костюмчик… Проницательные глазки…

И под вечер мне начинает казаться, что я одарен, как Эйнштейн, и мудр, как Сократ, что я талантлив, как Галуа, и обаятелен, как Бельмондо.

Тогда я выхожу в коридор института и начинаю расхаживать по нему, покуривая и разбрасывая вокруг себя пепел.

Скоро появляется уборщица Настя и начинает злобно шваркать шваброй, приговаривая при этом сквозь зубы:

– Ишь, расходился тут, кривоногий… Цельный день чаи в кабинете распивает. Бумажки перекладывает. Думает, мол. Да разве с такой рожей чего придумаешь… Каклет налопался, идол, теперь по коридору шлындарит…

Я улыбаюсь и ухожу.

Ежедневное противоядие от подхалимажа я принял.

Уборщица Настя помогает мне не зарываться.

1982

Враль

Саша врал вдохновенно. Да и чем он, собственно, мог покорить ее – не внешностью и уж, во всяком случае, не остроумием.

– …Сидим мы с Андрюхой, пьем шампанское. Тут входит Вова, говорит: «Рванули в „Прагу“?» Рванули.

– А Андрюха – это кто?

– Макаревич.

– А Вова?

– Пресняков.

– …Гарик мне говорит: «Тебе, старик, мат в семь ходов». А я ему: «На третьем ходе жертвую туру, тогда тебе крышка!»

– Гарик – это…

– Каспаров.

– …Тут Андрюша кончил читать стихи, я ему: «Отлично! Ты изумительно пишешь». А он: «Ты мне тоже всегда нравился, старик». Мы расцеловались, он познакомил меня с Женей, тут как раз Булат подошел…

– А это кто?

– Вознесенский, Евтушенко, Окуджава…

Когда Саша сделал ей предложение, она сморщила носик и сказала:

– Хорошо. Но с условием – на свадьбу ты приглашаешь всех своих знаменитых знакомых.

– Зачем? – забормотал Саша. – Они занятые люди, многие в поездках заграничных…

– Разговор короткий, – отрезала она, – если их не будет, то и свадьбе не бывать.

Что оставалось делать Саше? Только надеяться на чудо.

Но…

Платье невесте шил Зайцев. На свадьбе демонстрировал фокусы Акопян. Гимн новобрачным пел Боярский.

Бельмондо показывал приемы карате официантам. Невеста была в восторге.

Когда гости расходились, они обнаружили у дверей заплаканного Адриано Челентано. У него не было приглашения, и его не пустил стоявший на часах комиссар Каттани.

Только любовь способна творить такие чудеса!

1981

Неудачный ребенок

Продавец Палуев вошел в вестибюль родильного дома и направился к окошку справок.

– Скажите, – робко спросил он, – как Настя Палуева? Она еще не родила?

Справочная девушка парилась в бумагах и казенным голосов сказала:

– Поздравляю. У вас – девочка. Вес – три кило двести, рост – 48 сантиметров. Состояние хорошее.

Палуев озабоченно улыбнулся. Отошел, почесал в затылке, потом опять приблизился к окошку.

– Девушка, – сказал он, – а нельзя ли заменить? Понимаете, мне не очень подходит размер.

– Кого заменить?

– Ну, девочку. Размер уж больно маловат. Мне хотя бы грамм на триста больше и длиннее сантиметров на пять…

– Вы что, товарищ, ненормальный?

– Я понимаю – трудно. Но, может, вы поищите? На складе или на базе? Вдруг завалялась?

– Вы шутите?

– Ах, да какие шутки… Вы знаете, вообще-то мы с Настей хотели мальчика. Чтоб был такой Васька, бутуз, с голубыми глазами. Я б с ним в походы ходил, плотничать научил бы… Может, сделаете? Мне не к спеху. Я могу и в конце месяца зайти.

– Отойдите, гражданин. Бред какой-то несете, – и девушка сердито зашелестела бумагами.

Палуев вздохнул и участливо спросил:

– Что, тяжело? Много брака? Я ведь, в случае чего, могу и с нагрузкой взять. Вы не сомневайтесь. Лишь бы парень был, 3700 или 3500, на худой конец.

Тут в вестибюль упругим шагом вошел еще один посетитель.

– Ирочка, ну что, все в порядке? – интимно спросил посетитель, пригибаясь к окошку.

– В порядке, – улыбнулась девушка. – У вас мальчик. 3800, рост – 58.

– Глаза голубые?

– Голубые.

– Огромное спасибо, милая. Я вам так благодарен!

Посетитель протянул девушке огромную коробку конфет и пошел к выходу, сочась благополучием.

– Господи, и всего-то за одну коробку… – прошептал Палуев и, стиснув зубы, зашагал к ближайшей кондитерской.

1982

Кто нашел часы?

(Подсмотрено на доске объявлений в студенческом общежитии)

Кто нашел часы в умывальной комнате (дамские, позолоченные) – просьба занести в комнату 646.

* * *

Найдены часы (дамские, позолоченные). Можно получить их в комнате 117.

* * *

Товарищ, обнаруживший часы!

Ради бога, извините, все время страшно занята: лекции, семинары, секция фигурного катания, абонемент в «Иллюзион»… Ужас!.. Зайдите, пожалуйста, ко мне сами.

* * *

Прекрасная незнакомка!

Как же вы обходитесь без часов, бедная? Знаете, я ведь тоже очень занят. Сессия на носу плюс новая программа в агитбригаде… Давайте сделаем так: напишите мне, когда вы свободны, и я приду к вам с часами. Кстати, меня зовут Игорь. А вас?

* * *

Игорь!

Я свободна во вторник, с восьми вечера, и в воскресенье с двух дня. Меня зовут Юля. Я очень благодарна, что вы уделяете мне так много внимания. Еще раз извините.

* * *

Юля!

У меня созрела потрясающая идея: приходите во вторник ко мне, в комнату 117. Вы заберете часы, а я угощу вас чаем. Кстати, мама привезла мне вчера обалденный пирог с клубникой. Приходите! Я буду вас ждать.

* * *

Игорь!

При прощании я растерялась и не поблагодарила тебя за приятный вечер. Так вот – спасибо.

* * *

Юленька!

Достал по случаю два билета в Театр на Таганке.

Буду тебя ждать завтра, в пять часов, у института. Спектакль – «Мастер и Маргарита». Жду!

* * *

Милая, дорогая, любимая Юля!

Я сказал тебе все, что хотел сказать. И вот мы простились, я в своей комнате, а сердце полно тобой. Так хочется повторять снова и снова: я люблю тебя. Так хочется, чтобы весь мир узнал: я люблю тебя. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Завтра я повешу этот листок на доске объявлений, нашей доске. Не кори меня за сумасшедшую выходку: это только от любви к тебе.

* * *

Юлия Солнцева и Игорь Стекольщиков сообщают о своей свадьбе и приглашают желающих поздравить 2 июня в 18 часов в комнату 117.

* * *

Товарищи студенты!

Не оставляйте свои часы и другие носильные вещи в местах общего пользования. Учтите, что это может привести к самым неожиданным и неприятным последствиям.

Комендант.

1982

Буркин и море восхищения

Начальник отдела Буркин писал юмористические рассказы.

Он зачитывал их на работе, и все смеялись и бурно выражали свое восхищение. Потому что Буркин был начальником отдела.

Однажды он принес рассказ литконсультанту Коршун-Ястребовскому. Тот тоже выразил ему свое восхищение, потому что тесть Буркина был слесарем в автосервисе.

Тогда Буркин отдал рассказы редактору Черкалову, и тот, в свою очередь, выразил свое восхищение. Потому что жена Буркина была завотделом магазина «Тысяча крупных вещей».

Рассказы издали, и критик Варанский написал статью, в которой несколько раз выражал свое восхищение. Потому что Буркин угостил Варанского восхитительным ужином в ресторане «Перо».

После этого Буркин стал известен и даже начал вести семинар молодых юмористов. В семинаре занимаются Иван Петрович, Владлен Давидович и Зоя Филипповна. Они по очереди читают свои рассказы, и Буркин всем им выражает свое восхищение. Потому что Иван Петрович – брат литконсультанта Коршун-Ястребовского, Владлен Давидович – сын редактора Черкалова, а Зоя Филипповна – жена критика Варанского.

1982

Золотые руки

«В этой семье явно не хватает мужского начала, – думал Слава Козырев, следуя с воскресным визитом в дом к любимой девушке Гале. – Это надо использовать. Она должна понять: с мужчиной лучше, чем без него».

Прибыв в квартиру, Слава сдержанно и с достоинством поздоровался с Галей, а затем последовательно с ее мамой, ее бабушкой и ее сестрой.

Галя провела Славу в свою комнату. Слава оценивающе огляделся.

– Осваивайся, – сказала Галя, – я сейчас.

И вышла.

Слава тут же кошачьим шагом подошел к магнитофону, конспиративно оглянулся, залез в его внутренности и что-то там открутил. Потом бросился к телевизору и вырвал из него предохранитель. А потом двинул ногой по ножке книжного шкафа – так, что шкаф грузно заскрипел и перекосился.

Покончив с этим, Слава удовлетворенно опустился в кресло.

Вошла Галя.

– Скоро будем обедать, – сообщила она. – Как дела в институте?

– Давай лучше послушаем магнитофончик, – фальшивым голосом предложил Слава.

– Как скажешь.

Галя щелкнула кнопкой. Магнитофон не работал.

– Не работает, – весомо констатировал Слава. – Быстро неси мне отвертку, плоскогубцы, пассатижи.

Галя покорно принесла инструменты.

– Отвертку. Держи здесь. Теперь здесь, – коротко командовал Слава. Он быстро входил в роль хозяина. – Включи пока телевизор. Там «Утренняя почта».

– Ой, а он тоже сломался…

– Починим. Дойдет и до него очередь, – сквозь зубы бросил Слава. – Так, магнитофон сделал. Будет работать, как часы. Тебе повезло. Еще бы два часа промедлила, и все, пиши пропало. Приворачивай крышку, я займусь телевизором.

Галя неумело принялась завинчивать винты, а Слава деловито подошел к телевизору, сделал над задней крышкой несколько пассов, вставил предохранитель и щелкнул выключателем.

Телевизор заговорил голосом Юрия Николаева.

Слава потер руки, мимоходом поправил, слегка крякнув, перекошенный шкаф и уселся в кресло. Развалился, откинулся. Устало, по-мужски, по-хозяйски…

Галя посмотрела на него очень нежным, очень преданным взглядом. Потом подошла и присела на ручку кресла.

– Милый, – ласково сказала она, – я там белье замочила. Может, простирнешь?

1982

«Хотя видит иначе…»

– Знаешь, иногда думаю, – вдохновенно говорил он, склоняясь над ней, – что другие люди видят все не так, как я… Вот лист. Я вижу его зеленым. А для другого он – красный. Но все говорят – листья зеленые. И другой это повторяет, хотя видит иначе. Или этот асфальт, черный от дождя, лоснящийся. Кому-то он кажется белым. Но люди условились называть его черным… Ужасную чепуху болтаю?

– Нет, не ужасную, – сказала она.

Ей хотелось зевнуть, но она понимала, что этого делать не следует.

Он проводил ее, потом ехал домой, и перед его внутренним взором стояли только ее огромные голубые глаза, и губы ее, и маленькие нежные ручки. Ничего больше он не видел и с ласковой улыбкой перебирал в уме подробности свидания.

А она видела иначе: у него хорошая квартира и очередь на машину, он неплохо зарабатывает; он не пьет, не курит, наконец, он любит ее, и, стало быть, она может делать с ним все, что захочет.

Она все видела иначе.

1981

Снежный человек

– Дело такое, Дмитрий Львович, – несколько смущенно проговорил директор НИИ «Природоведение» Курдюков, человек интеллигентнейший, мягкий, – жалуются на вас сотрудники.

Слонимов, начальник отдела мозоленогих, усердно ел глазами директора.

– Да вы садитесь, Дмитрий Львович, – устало махнул рукой директор. Слонимов сел по стойке «смирно». – Сетуют: грубите вы подчиненным. Кричите на них. Ногами топаете. Нельзя же так, голубчик… Хочу посоветовать вам: проявляйте побольше демократизма. Вас должны не бояться, а уважать… Будьте с людьми поласковее. Поговорите с ними о чем-то общечеловеческом. О футболе, например. Спросите, как здоровье. Похвалите новое платье… Хорошо? Ну, идите, голубчик.

Слонимов кивнул, повернулся и вышел.

Слонимов был человеком дела и все, что говорил директор, понимал как непосредственное указание. И сейчас, следуя к себе, он уже намечал план действий.

На лестничной площадке Слонимову встретился самый робкий, самый забитый его сотрудник Шуршанчиков. Шуршанчиков курил, печально глядя в окно.

«Ага, на ловца и зверь бежит», – подумал Слонимов. Он тихо подошел к Шуршанчикову и громовым голосом опросил:

– Что, проиграл «Спартак»?

Шуршанчиков вздрогнул от начальственного баса и выронил сигарету.

– Да… вот… травмы… – пробормотал он.

– Травмы… – презрительно протянул Слонимов. – Почему Гаврилов не забил в пустые ворота? Почему, я вас спрашиваю?!.

Шуршанчиков растерялся. Вид у него был такой испуганный, словно это он, младший научный сотрудник Шуршанчиков, лично держал Гаврилова за ногу в штрафной площадке.

– Играть надо! – рявкнул Слонимов. – Лучше играть!!!

У Шуршанчикова задрожали руки.

– Да я… – стал оправдываться он.

Слонимов брезгливо отстранил его и прошел в свой кабинет.

Сев за стол, он пометил на отрывном календаре:

– футбол

– здоровье

– новое платье

и против пункта «футбол» поставил жирную галочку.

– Далее! – снял телефонную трубку. – 2–74!.. Черт, занято! 2–68!.. Вагонетко мне!.. Куда вышел? Вечно он где-то шляется! Найдите его, да поживее, поживее!.. Вагонетко? Слушайте, как ваше здоровье?.. Что? Говорите громче, у вас что, полипы? В порядке здоровье? Коклюшем, ветрянкой не страдаете? Энцефалит прививали? Ну, хорошо, голубчик, – «голубчик» Слонимов произнес тоном, каким обычно выговаривают «сукин сын».

Слонимов поставил вторую галку и прислушался к своим мыслям.

Нет, удовлетворения не было. Было раздражение. Раздражал медлительный Вагонетко, робкий Шуршанчиков, раздражало нелепое поручение директора. Чтобы поскорей развязаться с этим, Слонимов, досадливо морщась, снова накрутил диск.

– 3–17! Юркину ко мне, быстро!

Через три минуты в кабинет вошла Юркина. Она была вся сжата, как пружина, в ожидании обычного начальничьего гнева. Слонимов угрюмо барабанил пальцами по столу.

– Так. Платье, – оценивающе оказал он. – Ну-ка, опустите руки!.. Теперь повернитесь! Пройдите к двери! Платье красивое. Я вас поздравляю.

– Дмитрий Львович, – дрожащим голосом сказала она, – вы вправе меня уволить… но никто не давал вам права издеваться надо мной!.. – В глазах ее появились злые слезы, она опустила голову, но справилась с собой и выкрикнула: – Я заявлю в местком!

Это было последней каплей в чаше Слонимова.

– Ах, вот вы как? – тихим предгрозовым голосом начал Слонимов. – Не понимаете человеческого отношения… и забываетесь, – голос постепенно переходил на «форте», – и смеете говорить начальнику… такие вещи!.. Молчать!!!

Слонимов трахнул о стол мраморную пепельницу и с белыми от гнева глазами, не помня ничего, подскочил к Юркиной и неожиданно для себя укусил ее в плечо. Юркина растерянно вскрикнула и лишилась чувств. На шум сбежались испуганные сотрудники.

…Врачи выходили кандидата биологии Юркину. Ей, правда, пришлось пролежать месяц в больнице и выдержать сорок пастеровских прививок. А вот карьера начальника отдела мозоленогих Слонимова повернула к закату. Его сняли с должности и отправили на Памир отыскивать ископаемый вид мозоленогих. На третью неделю экспедиции, во время перехода через перевал Ниш-Тяк, Слонимов отстал от основной группы. Проводники, которым Слонимов порядком надоел своими бесконечными разносами, не особо рьяно его разыскивали. В институте «Природоведение» его посчитали пропавшим без вести, ханжески повздыхали, да вскоре забыли.

Впрочем, ходили слухи, что Слонимов выжил в высокогорье, приспособился к суровым условиям, оброс волосами, обитает в берлоге и питается сырым мясом.

А среди местных жителей бытует легенда о грозном Хозяине Перевала. Иногда пастухи видят на снегу отпечаток босой ноги, а когда случается им слышать в горах дикий, леденящий душу рев, они уважительно покачивают головами и говорят с почтением:

– Сердится начальник.

1982

Крепкий выпускник

25 февраля. Заведующий кафедрой лично занялся моим распределением. Сегодня он при мне позвонил директору проектного института, доктору наук:

– Семен Петрович?.. Здравствуй. Хочу подкинуть тебе парня из нового выпуска. Сильный студент, знающий. Очень крепкий выпускник.

Слушать это было приятно и немного неловко. Не слишком ли большая честь? С другой стороны, разве много найдется студентов, опубликовавших, как я, три статьи в научных журналах?

Завкафедрой проводил меня до двери. Сказал: «Трудитесь, коллега», – и крепко пожал руку.

1 марта. Выхожу на работу. Наконец-то настоящее, серьезное дело. Кстати, надо взять в библиотеке книжку Дрейфуса и повторить программирование. И еще – всерьез заняться английским… Надо оправдать доверие.

2 марта. Начальница отдела кадров моего НИИ приняла меня радостно:

– Чудесно, что вы к нам пришли! Просто чудненько! А то, знаете, у нас организация в основном женская. Им в инженерном деле тяжело.

С чувством пожала мне руку. Рука у начальницы сильная. Видно, много занимается спортом. Я даже поморщился.

– А мне говорили, что вы крепкий… – несколько разочарованно сказала начальница.

3 марта. Вышел на работу. Подношу каменщикам кирпичи. Строим новый корпус нашего института. В общем-то, не обидно. Для себя стараемся.

10 марта. С Эдиком Крекингом, тоже молодым специалистом, много играем в шахматы, сидя на мешках с цементом. Поддерживаем интеллектуальный потенциал.

29 марта. Очко – гораздо увлекательнее.

4 апреля. В НИИ показали мой рабочий стол. Жаль, не удалось за ним посидеть: прорыв на подшефной овощной базе.

28 апреля. Восемь раз поборол Эдика на руках. Хиляк он. Слабак. Заставил его съесть вилок сырой капусты. Вот потеха была!

25 мая. Начальница кадров с уважением пощупала мои бицепсы. Поставила задачу: срочно отвыкнуть от выражений, которых набрался на овощной базе. Завтра еду в пионерский лагерь. Не хватает вожатых.

17 июля. Со своими парнями из второго отряда мазал девчонок зубной пастой. Здоровски было! Чуть животики не надорвали от смеха.

2 сентября. Теперь я в колхозе. Никак не вспомню, какую фигуру мне напоминает картофелина. Как же это называется? Кругляшок? Шарик?

18 сентября. Вспомнил: эллипсоид.

15 октября. На конференции молодых специалистов. Очень неудобно сидеть, голова все время падает на грудь. И еще сосед слева жалуется, что громко стучу сапогами (я сюда прямо из колхоза). А у самого-то!.. Вся телогрейка силосом пропахла.

16 октября. Первую премию на конференции дали Эдику Крекингу. Он решил квадратное уравнение и вспомнил, чему равен корень из 100. Надо достичь его уровня хотя бы к Новому году. Вот вернусь в колхоз, буду час в день уделять арифметике…

(На этом связные записи обрываются. Начинаются прописи: «У Павлика была собака», «Мама мыла раму» и пр.)

1982

Хоть на край света

– Когда, когда, когда я смогу видеть вас? Умоляю. Моему чувству нет границ…

– Что вы! Это невозможно… Пустите!.. Давайте завтра.

– О, как вы милосердны!.. Вы дарите мне надежду. Где? Скажите – где?

– А вы не боитесь трудностей, препятствий?

– За вами я готов хоть на край света!.. Хоть на Луну!

– Я буду ждать вас у себя дома.

– О, прелестно!

– Я живу в микрорайоне Барбосово, Шестая Керамическая, дом 23, корпус 6А дробь 115 «бис», квартира 8931.

– Расскажите дорогу, милая. Осветите мой путь лучами яркой путеводной звезды…

– Доедете до станции метро «Гребной бассейн»…

– Там вы живете?

– Какой вы нетерпеливый! Там начинается очередь на 895-й автобус. А кончается она у станции метро «Гносеологическая». Вы сядете на автобус и проедете восемнадцать остановок. Дальше автобус не идет…

– А-а, конечная!

– Нет, дальше у нас лужица. Небольшое такое озерцо. Там у нас ходит паром, как от Тамани до Керчи, знаете? Мы его построили своими силами. Сойдете с парома, а здесь у нас недалеко, километров пятнадцать. Увидите поле, там будут всякие трубы, плиты, кирпичи, ящики. Сначала вам надо идти между плитами и ящиками. Только, ради Бога, не забудьте с собой компас и не пугайтесь криков – по вечерам у нас там воют… Первопоселенцы, знаете. Те, что не выбрались… Потом – труба. Влезете в нее и проползете метров двести пятьдесят. Когда забрезжит, выбирайтесь. Это будет улица имени Пуска Мартена. Можно считать, почти добрались. Что с вами?

– Что-то голова кружится… Знаете, я, наверно, завтра не выберусь. К врачу надо, совсем забыл.

– Ничего, я напою вас чаем с малиной. Слушайте. После трубы возьмете болотный шест – их у нас выдают напрокат – и пройдете два квартала до моего дома. Там увидите много мостиков…

– Вы, стало быть, как в Венеции…

– Что вы, ха-ха-ха, вы нам льстите. Просто прорвало трубы и разлилась канали…

– До свиданья.

– Куда вы?.. Стойте!

– Я очень спешу.

– Вы же обещали за мной хоть на Луну!.. – жалобно крикнула ему она вслед.

– Так то на Луну! – буркнул он, убегая.

1982

Счастливчик

Нашему однокурснику Сене Пташкину очень не везло в любви. Однажды он назначил свидание Леночке Светловой из параллельной группы. Но у Сени не было теплых носков, поэтому он простудился и на свидание не пошел. После этого ему было стыдно смотреть в глаза Леночке.

Через месяц он договорился о встрече с продавщицей Аллой. В день свидания он порвал брюки. Зашивая их на себе, он весь искололся иглой и на свидание не пошел. Алла была очень огорчена и встречаться больше не пожелала.

Когда боль утихла, Сеня назначил рандеву медсестре Марине. В день свидания он готовил себе котлеты, обжегся сковородой и на свидание не пошел.

Марина стала презирать его.

Неожиданно мы узнали, что Сеня женился – на чудной девочке Ларисе.

Теперь Лариса вяжет ему носки, штопает брюки и жарит котлеты.

Так что Сеня сейчас вполне свободно может бегать на свидания. Но ему теперь этого не хочется.

1981

Фрида, скажи Рите

У нас, в отделе Координации пертурбаций, работает пять человек. У каждого на столе стоит телефон. Я, как самый молодой сотрудник, еще не телефонизирован.

Моя работа – размышлять, думать, составлять программы для ЭВМ. Наш шеф, сидящий в отдельном кабинете, сказал как-то, что возлагает на меня большие надежды.

С утра, когда первые лучи светила проникают в мрачные казематы нашего учреждения и со стройки напротив раздается в громкоговоритель первая скороговорка: «Прораб Корабов, пройдите в прорабскую!» – я сажусь читать научный отчет.

«Рассмотрим уравнения первого приближения при отбрасывании членов разложения», – продираюсь я сквозь сложный текст. Первые две страницы идут хорошо, я все понимаю. Голова чистая, ясная. Но так продолжается недолго. Скоро снимается трубка. В телефон начинает мерно гундеть секретарша Леночка.

– Институт «Гидроведро»? Примите телефонограмму. В ответ на ваш двенадцать – сорок два сообщаем, что список насосных станций дан с включением в него Котласа, то есть без его учета. Подпись – Сегментов. Передала Пфефферер.

Постигать научную мысль становится труднее.

Но это еще цветочки. Скоро в разговор – по своему телефону – вступает Миша Пудель.

Все его телефонные беседы удивительно однообразны. Кокетничает ли он со знакомой девушкой или добывает крестовину для «Москвича», Миша односложно роняет в трубку сухим наждачным голосом:

– Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Потом он меняет пластинку на противоположную сторону:

– Да. Да. Да. Да. Да.

Иногда его налаженная машина ломается, и он раскошеливается на целую фразу. На какой-нибудь глубокий осмысленный афоризм, вроде:

– Я никогда ничего не думаю, я всегда все только знаю.

А потом снова:

– Нет. Нет. Нет.

Эти «нет» доводят меня до тика. Осоловело смотрю я в отчет. «Развертываем определитель», – читаю я и уже ничего не понимаю. Бессмысленно думаю: «Как это определитель можно развернуть? Это что, кулек с конфетами?»

Скоро свой телефон занимает Танечка. Она у нас молодая мама. Плачущим голосом Танечка жалуется в телефон:

– Мамочка, у Машеньки губка покраснела… И носик красный… И животик… И ручки…

Я уже не способен понимать. Я тупо улыбаюсь и бормочу: «Определитель – знаменатель – числитель…»

Но самое страшное – это Надежда Колоссовна. Она старая дева и меломанка. Ее интересует только опера. В любую погоду она ходит в плаще болонья, старушечьих чулках и калошах. С необыкновенной живостью Надежда Колоссовна кричит в телефон:

– Фрида, как тебе вчера Коля? – всех солистов она называет только по имени. – По-моему, лучше Володи. Но все-таки хуже Сережи… О, Сережа!.. – При воспоминании о Сереже она всегда болезненно-сладко стонет. – Кстати, Фрида, скажи Римме, чтобы она передала Рите, что в октябре Лена будет петь с Борей. Дирижировать будет Брамснер!

Я сжимаю кулаки. Мне хочется убить Надежду Колоссовну вместе с ее Фридой и дирижером Брамснером.

Я не выдерживаю, выхожу с отчетом в коридор. Но и туда доносятся крики:

– У него была очень приличная «Тоска»!

– В ответ на ваш шестнадцать пятьдесят три сообщаем, что наш семнадцать сорок три…

– Нет, нет, нет и нет! И никогда не скажу «да»!

– Мама, у нее и спинка красненькая!.. У нее все красненькое!..

– Так облегчить финал первого акта! Как можно так облегчать финал первого акта?!

– Говорит координация! Это из пертурбации звонят!

После работы у меня созревает план.

Ночью я просыпаюсь от яркого ледяного сияния луны. Я одеваюсь, выхожу. Поеживаясь от ночного холода, ловлю такси.

Наш институт темен. Я пробираюсь мимо отключенного швейцара, мимо спящего лифта в комнату. Посвечивая себе детективным светом фонарика, подкрадываюсь к первому телефону. Едва я вздымаю кусачки, из-за железного шкафа вылетает Надежда Колоссовна в вискозных чулках и галошах. Полы ее плаща развеваются. Она закладывает виражи вокруг моей головы и зловеще каркает:

– Ар-рия Гр-ремина! Фрида, скажи Р-рите! «Р-риголетто» пр-рошла пр-рилично!

В ужасе я роняю инструмент, бегу по коридорам, а Надежда Колоссовна со свистом мчит сзади, поддает мне в затылок телефонной трубкой и орет:

– Гер-рцог пел пр-рилично! Р-рита, скажи Фриде!

Потом мне еще долго снится, как сотрудники лупят меня по голове телефонными аппаратами.

1983

Друг бесценный

Когда он приходил на работу, то желал всем доброго утра. Когда уходил, говорил «до свиданья». Больше от него никто не слышал ни слова.

Он сидел за столом в углу и покрывал большие листы бумаги циферками расчетов. Цифры были очень маленькие, а листов – очень много. Временами он паял что-то микроскопическое, и тогда комнату заполнял сладкий запах канифоли.

Иногда он курил в коридоре – маленький, очень серьезный. Сосредоточенно шагал, склонив голову, от одной глухой стены к другой, и казалось, что он носит на плечах что-то огромное и тяжелое.

Никто не знал, как он живет, потому что он ни с кем не разговаривал. Никто не звонил ему по телефону.

Говорили, что он занимается проблемами искусственного интеллекта. Его статья в «Вестнике кибернетики» наделала когда-то много шума. Но он ни с кем не обсуждал свою работу. Ходили смутные слухи, что он создает мыслящую машину и будто бы она уже научилась понимать его и беседовать с ним.

И вот он выходил вечером из учреждения и шел домой. Улица была красивой и яркой. Навстречу шли люди. Они разговаривали, а некоторые даже смеялись. Конечно, ему хотелось поговорить с кем-то. Но о чем он мог рассказать? Его всерьез волновало, почему не идет расчет второго блока, но он понимал, что это не будет никому интересно.

Он заходил в магазин и покупал простоквашу и хлеб. В магазине было самообслуживание, поэтому он не говорил ничего: кассирша называла цену, а он отсчитывал в блюдце деньги.

Потом он ехал в метро. На лицах людей лежала усталая печать прошедшего дня. Все молчали, и он думал, что не воспринимает пассажиров как подобных себе – они были для него частью городского пейзажа. За городом пейзаж – это лес, река, деревья. Здесь – дома, автомобили, люди.

Потом он шел по своему высотному микрорайону. Горящих окон было много, как деревьев в лесу. И за каждым были люди.

Он входил в подъезд, поднимался в лифте. Открывал ключом дверь. Квартира была пустой и молчаливой, но все равно он возвращался с удовольствием, потому что знал: его здесь ждут.

И едва он входил, приветственно загорался теплый свет торшера, просыпался знобкий холодильник, включалась электроплита.

Все они, эти предметы, были связаны разноцветными проводами, все составляли одно – машину, которая любит его.

А навстречу ему из комнаты выбегал телевизор. Он ластился и терся о руки полированной крышкой.

Телевизор жалобно говорил:

– Ну что ты так долго? Мы так соскучились.

Он отвечал ему ласково, как ребенку:

– Не обижайся, милый. Теперь я все время буду с вами.

Телевизор успокаивался и шел на свое место в углу.

1982

Этот противный Бирюзов

Очень нам мешает научный сотрудник Бирюзов. Сидит и целыми днями бьет баклуши. Ударит, прислушается, что-то в тетрадку запишет. А у нас эксперимент идет, нам тишина нужна, возможность сосредоточиться.

Жаловались мы в местком. Но у Бирюзова там, видно, рука. Его не только не наказали, но даже дали выпустить научную работу «Кинематика молотка при ударе по баклушам». Бирюзов после этого совсем распоясался. Бьет баклуши со страшным грохотом, так что осколки по всей лаборатории разлетаются. А у нас эксперимент, нам покой нужен, вдохновение. Ходили мы к директору, но у Бирюзова и там, видать, рука.

Его поощрили, выделили установку, и теперь он диссертацию пишет: «Биение баклуш с промышленной частотой».

От установки – гул, треск, разряды. А у нас эксперимент идет – водичка льется, и каждую капельку надо замерить, взвесить, сфотографировать… И очень этот Бирюзов мешает нашей работе. Нашему дружному вдохновенному труду. Всей нашей лаборатории по переливанию из пустого в порожнее.

1981

Его университеты

Купе скорого поезда. Позвякивают ложечки в стаканах. Вечереет.

Обстановка, располагающая к задушевным беседам. Разговаривают два пассажира. Один – огромного роста, атлетического сложения. Другой – тщедушен и очкаст.

Рассказывает здоровяк:

– Шли мы со скоростью сто тридцать. Трасса свободна. И тут у меня лопается передний правый баллон и – одновременно! – левый задний. Вынесло на противоположную полосу. Как затормозил, не знаю. Когда вылез, полчаса курил. Ехать не мог, руки дрожали…

Говоривший помешал ложечкой чай, помолчал.

– А еще был случай, когда я в армии служил. Я десантником был. Представьте – ночной прыжок на лес. Сильный ветер, отнесло меня в чащу, зацепился за дерево. Спрыгнул как-то неудачно. Обе ноги – р-раз! – и сломал. Полежал. Группа поиска меня не нашла. Что делать? Пополз к дороге. Три дня полз, хвою кушал, шишки…

– Прекрасно, – Тщедушный посмотрел на мужчину с восхищением. – Простите, а вы, случайно, в шахте не работали?

– Работал. А что?

– Извините, может, вы и по Северному морскому пути плавали?

– Не плавал. Ходил! Три навигации.

– Замечательно!.. – Тщедушный потер руки. – А на лесоповале, часом, не трудились?

– Было дело. А зачем вы спрашиваете?

– Вы – именно тот, кто мне нужен! Сама судьба мне вас послала. У меня к вам, товарищ, архинеобычная просьба. Даже не знаю, как сказать. Вы не подумайте плохого… Тут, понимаете, вопрос жизни и смерти… Словом, я прошу вас продать мне вашу биографию.

– Чего?

– Продать мне вашу биографию. Ну то есть все факты вашей биографии станут теперь как бы моими. Мне очень надо. Я хорошо заплачу.

– Так. – Здоровяк посмотрел долгим темным взглядом на собеседника. – Что, гад, ЦРУ больше документами не снабжает? Или ты на Интеллидженс сервис работаешь? Ах ты, сволочь! Сейчас пойдешь со мной! В милицию пойдем, ясно?.. Сам им все расскажешь. Сколько тебе сребреников платят, а?

– То-товарищ, – залепетал тщедушный, – гражданин!.. Вы меня не так поняли, клянусь вам! Пустите!.. Я объясню… Пустите же!.. Я – поэт, понимаете? Выходит моя первая книга, дебют, понимаете? Там нужна биография, в предисловии. Знаете, вроде: автор много повидал, познал жизнь не по романам, работал там-то, там-то и там-то, особенно хорошо идет лесоповал и шахта… А я – младший корректор в издательстве. Пятнадцать лет служу на одном месте. Дальше Клязьмы никуда не ездил. Понимаете?.. Мне без биографии никак нельзя. А то редактор иначе меня в люди отправит, как Горького… А мне ведь тридцать пять лет… Куда я пойду? И при чем здесь Интеллидженс сервис?

1982

Мама

Анастасия Филипповна очень гордилась своим умным, талантливым Левушкой.

Близоруко щурясь, она рассказывала подругам:

– Читать Левушка научился в четыре года. И писать, и считать тоже… Когда был маленьким, часто болел, но никогда не жаловался. Сидит себе в кровати – горло перевязано полотенцем – и решает шахматные задачи. Или читает Майн Рида… В школе учился на одни пятерки. Учителя его называли «солнышко наше ясное». А классная руководительница мне так говорила: «Ваш Левушка – наша гордость, луч света в темном царстве».

В институте он был любимым учеником профессора Симонова. Недавно Левушку назначили директором объединения «Изумруд». Предложили персональную машину. А он, чудак-человек, отказался, скромный очень.

Иногда Анастасия Филипповна звонила Левушке на работу. Не то чтобы по делу, просто было сладко слышать, как вежливо осведомляется секретарша Людочка:

– Кто говорит? – и потом: – Лев Андреевич, по городскому Анастасия Филипповна. Соединить?

Но чаще Людочка отвечала:

– Он на коллегии в министерстве.

Или:

– У Льва Андреевича совещание с начальниками главков.

И это было слышать еще приятнее, чем самого Левушку.

Но однажды, когда Анастасия Филипповна набрала номер Левушки, ей ответил незнакомый бородатый голос:

– Он курит в коридоре. Сейчас позову. Левка, тебя!

У Анастасии Филипповны екнуло сердце.

И еще в трубке шумели какие-то малосолидные голоса.

– Левушка, кто это отвечает? Где твоя Людочка?

– Мама, Людочка вышла, а это мой школьный друг, замминистра.

– А почему ты куришь в коридоре? Разве тебе нельзя курить в кабинете?

– Я делегацию вышел проводить… Из Кембриджского университета… Разговорились с профессором Харпером.

– Что это у тебя так шумно?

– Важное совещание, мамочка. Товарищи из Академии наук.

Мама не догадалась.

Левушка врал, мучительно краснея шеей, под насмешливыми взглядами сослуживцев.

«Мама не догадалась, – горько подумал он. – Хорошо».

Только это-то и хорошо. Каково ей было бы узнать, что ее необыкновенный Левушка до сих пор младший научный сотрудник с окладом сто тридцать рублей.

– Прости, пожалуйста, не буду тебе мешать…

Левушка положил трубку и жалобно сказал:

– Товарищи, ну я же вас просил… – не договорил, безнадежно махнул рукой и вышел из отдела.

1981

I.II. Отдел сатиры. Перестройка

Письмо в Гаагу

Рослый волоокий русак Вадик Шевцов приволокнулся за одной голландкой. Мало того: она сделала ему предложение, и он возьми да женись. Мы все, конечно, позубоскалили, позавидовали, поахали, а она взяла его и увезла в свою Голландию.

Ну, мы про это потихоньку забыли, только неделю назад приходит от Вадьки письмо. Марка, голубой конверт, штемпель. Оттуда.

И пишет он про свой домик трехэтажный, и что были трудности с языком, и что пришлось осваивать компьютер, и про свою «Тойоту», и «Вольво» жены, и про видеомагнитофон, и про отпуск на Багамах…

Отвечать надо. А что ответишь?

А потом меня осенило.

«Дорогой Вадик, – писал я, – вчера мы с Мариком Шварцманом (ты его, конечно, помнишь) заняли свои места у голубого экрана. На 18-й минуте Бубнов сделал замечательный рывок по правому флангу и выложил как на блюдечке рвущемуся к воротам Черенкову. Тот как вмазал – и мимо! Марик даже сказал слова, от которых ты там, поди, отучился. Мы с горя откупорили по первой „Жигулевского“, и – из горла. А закусь, скажу тебе, была класс! Марику прислали с Одессы вяленую ставридку, у меня лещ был, еще мы яичек вкрутую наварили, в соль макали, и бородинский хлеб с корейкой. А своих я в зоопарк услал. А на 25-й минуте Шмаров откинул мяч пяткой все тому же Черенкову, и тот в головокружительном прыжке послал снаряд мимо зазевавшегося вратаря гостей, молодец, Саня! Вдарили мы по второй. Правда, на 34-й минуте Протасов сильным ударом потряс до основания штангу наших ворот, но на перерыв команды ушли при счете 1:0 в нашу пользу. Раскупорили мы по третьей. Лещ – объедение, жирный, собака, и ставридка тоже ничего, – правда, суховатая. А яички с солью!

После матча (2:0 в нашу пользу) Марик еще к таксистам сбегал, взяли беленькой, потом принес гитару, мы пели: „Вот, новый поворот…“ – и вспоминали тебя. Все-таки наши ваших на чемпионате мира сделают, попомни мои слова. До свиданья, твой Слава».

…В далекой Гааге, на двуспальной кровати, крытой ослепительным покрывалом, рядом с персональным компьютером и видеомагнитофоном, не спал человек, перечитывал письмо, стискивал кулаки и плакал.

1989

Срочное задание

Вбегает ко мне редактор.

– Вот тебе срочное задание, – говорит, – садись и пиши о пачулях.

– А можно? – спрашиваю.

– Ты что, с Луны свалился? – кричит редактор. – «Вести» уже написали, «Светлячок» написал, «Голос литератора» написал! Мы, как всегда, в хвосте!

На следующий день приношу статью о пачулях.

– Видеть не могу твои пачули! – говорит редактор. – Убери их от меня!

– А что такое? – спрашиваю.

– «Вестям» указали, «Светлячку» сделали внушение, а «Голос литератора» одернули. Понимаешь?

На следующий день прихожу на работу, а меня уже редактор дожидается.

– Ну где ты шляешься? – спрашивает. – Давай срочно свои пачули.

– А что случилось? – спрашиваю.

– Тех, кто одергивал, – поправили. Понимаешь?

Схватил редактор мою статью и убежал.

Прихожу на следующий день гранки вычитывать.

– Забирай свои пачули, – говорит редактор.

– А почему? – спрашиваю.

– Поправить-то поправили, – говорит редактор, – но ведь и одергивали же. Понимаешь?

Вечером он мне домой звонит.

– Срочно вези свои пачули!

– А что случилось?

– Вы вечно спите! Уже и «Горн» пачули дал, и «Суббота» дала, и даже «Мяч и шайба» подбирается!

Примчался в редакцию.

Редактор увидел меня, рукой пренебрежительно махнул.

– А, пачули… Пройденный этап. Теперь о супельниках надо писать.

– Неужели можно? – ахнул я.

1988

Плач по 6-й статье[1]

Ау, ЦК КПСС…

Не зная страха и смятений,

он был заоблачным, как гений,

и неуклонным, как процесс

движенья массы до небес –

ура ЦК КПСС?

Его карающая длань

над нами нежно повисала,

и путь нам в завтра озаряла

декретов сдержанная брань!

Он видел все, как Саваоф:

когда сажать и сколько сеять,

когда смолчать, когда проблеять,

и пищу даровал, и кров,

и ведал заготовкой дров,

знал, как растить детей и лес,

пасти технический прогресс –

увы, ЦК КПСС…

О, где твой лучезарный свет,

твои великие уроки?

Как жить без сладостной опеки? –

Я обрыдал свой партбилет…

Навек осиротели мы!

Кто озарит нам путь из тьмы?

Но я не поддаюсь судьбе.

Ура! Осталось КГБ.

1989

Обновление нашего дома

Он вчитался в пожелтевшие строчки. Как давно, кажется, это было.

«Завод мерно дымил всеми своими трубами, как бы заверяя, что месячный план будет выполнен, как всегда, на 101 процент. В кабинете нас ждал директор Н. М. Пропиленов, который сказал, что трудовую победу коллектив посвятит 70-летию дорогого товарища. Мы прошли в цех, в котором сновала, обслуживая 3500 станков, 82-летняя А. П. Ходикова. „Успеваете?“ – на бегу спросили мы ее. „На пенсии отлежусь!“ – отшутилась на бегу ударница, задорно подмигивая. Над заводом вставала луна, на которой, казалось, видны победные следы советского „Лунохода“!»

Эх, старье, старье – давно забытый стиль… То ли дело сейчас!

«Завод гнусно дымил трубами, превышая предельно допустимую концентрацию норсульфазола в 10 000 раз. У ворот бушевал экологический митинг. В кабинете нас ждал директор Н. М. Пропиленов. „Пользуетесь ли вы обкомовским пайком?“ – напрямик спросили мы его. Тот жалко забормотал, что сдал персональный автомобиль и ездит теперь на самокате. В цехе, остановив все станки, нас ждали 3500 работниц, которые наперебой жаловались на жилье, колбасу, радиационный фон и облсовпроф. На стихийном митинге выступила А. П. Ходикова. Трагично сложилась ее судьба. Она в 1916 году послала воздушный поцелуй Николаю II, за это была трижды репрессирована, сыновья ее стали ворами в законе, внучки – инвалютными, правнуки – рокерами. Подрастает правнук рэкетир.

– Как вывести страну из кризиса? – спросили мы ее.

– Частная собственность нужна, – задорно прошамкала Ходикова.

Над заводом вставала луна, похожая на неконвертируемый, обесцененный рубль…»

Он отодрал от стены старый газетный лист и нашлепнул новый. Размазал клейстер. «Клеить надо на совесть, – подумал он. – Обои доставать – по-прежнему такая мука…»

1990

Русская женщина

Хлопушкинский чугунный завод должен был посетить Генеральный секретарь с супругой. Надежду отобрали в числе тех, кто случайно должен был повстречаться ему у конвейера.

Секретарь парткома провел среди отобранных летучий инструктаж.

«Будет спрашивать, на что жалуетесь, отвечайте – все хорошо. Если станет настаивать, говорите – кооперативы замучили. Цены сильно высокие».

Вечером Надежда рассказала мужу о событии. «Охота тебе попкой быть, – буркнул тот. – Говори как есть».

«А как есть?» – задумалась Надежда. А было: дым от завода, веревочная колбаса по талонам и комната в общежитии.

«Напишу ему письмо», – вдруг решила Надежда. Ей представилась картина из фильма про декабристов, где дама в длинном платье падает ниц перед монаршим конем и протягивает свиток. Надежда испугалась сравнения и отогнала картинку от себя.

Полночи Надежда писала и спала потом очень беспокойно. Ей снилось, как ее, голую, обыскивает парторг, находит письмо и строго говорит: «Нехорошо, Надежда!»

Утром Надежда в новеньком комбинезоне стояла у конвейера и собирала из отходов производства игрушечные будильники, похожие на гири. Письмо за пазухой вспотело.

Вдруг бегут начальник цеха и парторг, оба белые.

– Выручай, Надежда! Светлецова заболела. Будешь хлебом-солью ЕГО встречать.

На Надежду нацепили кокошник, сунули хлеб-соль и вывели к Доске почета.

Час минул, два. Надежда закоченела.

Вдруг бежит парторг, глаза белые:

– Выручай, Надежда! От Матвеича в мартеновском пахнет!

Помчались в цех. Надежда отогревалась у доменной мечи, стояла, как дура, в каске на кокошнике и с хлебом-солью, который позабыли отобрать.

А Генеральный так и не приехал. Задержался то ли в обкоме, то ли в горкоме.

Пришла Надежда домой, а у сына жар, муж не кормлен. Быстро – горчичники ставить, борщ разогревать!

Выручай, Надежда!

1989

Последний бой кибальчиша

Утром, как всегда, плюясь и шаркая, Кибальчиш потащился за молоком и папиросами.

По дороге заглянул в винный – так, из любопытства, все равно, если б чего было, очередь бы подсказала.

Зашел и обомлел: пахнет ванилью, грязных опилок на полу как не бывало, продавщица – в крахмальном фартучке, а главное – бутылок столь, сколь не видел Кибальчиш (а он был пивуч, особенно после ночных допросов) за всю свою жизнь.

Один стеллаж до потолка был уставлен «Столичными», «Кубанскими», «Перцовками», «Московскими», заморскими джинами и висками. Стеллаж другой был отведен напиткам, как понял Мальчиш, полегче: глаз углядел знакомые, но забытые «Черные глаза» и «Твишиани», а прочие все были невиданные. Ютилась полочка с двадцатью сортами шампанского. Пива – пива! – было не меньше десяти родов, и банки даже какие-то. А рядом дразнили иноземные коробочки с сигаретами.

Продавщица издевательски улыбнулась:

– Прошу вас.

– Это чего ж, обратно торгсин сделали?

– Все только за рубли.

Не смея поверить, Мальчиш, путаясь в рублях, приобрел бутылку «Черных глаз» (покойница бабка любила) и пачку «Мальборо», которые запомнились потому, что их раскуривал тот диссидентский писатель, за которым Кибальчиш ходил уже перед самой пенсией.

На улице затянулся обновкой (дрянь табак, буржуинский) и потащился, плюясь, в молочный. Тут он совсем ослабел, потому что увидел сыр, которого не видел полгода, и сырокопченую колбасу, которую не видывал, почитай, лет тридцать. Впрочем, сыров и колбас было сортов, не ошибиться бы, по двадцать.

«Горбачева ждут», – вдруг молнией сверкнуло в старческом мозгу Кибальчиша. Он лихорадочно, пока не оттеснили охранники, купил на все деньги колбасы и остановился подождать: может, подъедет Он, и завяжется непринужденный разговор с жителями микрорайона.

Но никто не суетился. Людей в магазине было мало. За окном, видные через витринное стекло, неслись автомобили. Какие-то странные они были, чересчур красивые и чистые. И люди шли мимо какие-то веселые, с разглаженными лицами.

«Нет!» – вдруг просверлила Мальчиша новая догадка, и он даже ослабел и без того нетвердыми ногами. И как только он понял, что случилось, со старческой быстротой юркнул к выходу и пошаркал-пошаркал к дому. И все – откуда ни возьмись появившиеся всюду рекламы, полупустые автобусы, лоток со свежими раками убеждали его, что последняя догадка была верной: он всю жизнь боролся с буржуинами, а они все ж таки победили и были уже здесь, на его родной улице.

Дома он накрепко закрыл дверь, завалил окна мешками со стиральным порошком, вытащил маузер, подаренный лично К. Е. Ворошиловым, и приготовился к последнему бою.

1990

В метро

Как я люблю вечернее метро! Когда уже схлынул поток тех, кто едет с работы, и народу не так много, и люди поспокойней…

Вот сидит тридцатилетняя. Прическа словно только из салона, дубленка, но сумочка черная, а сапоги красные… А как по цвету подберешь! Единственная у нее, видно, сумка, единственные сапоги… Сейчас сапог не накупишься… Читает воспоминания о Тарковском. Что ей Тарковский? Кто она – искусствовед? Киноманка?.. Поднимет голову, обведет тебя туманным взглядом, словно «Сталкера» снимает, и опять – читать…

А рядом – пожилая: в строгих очках, с седыми завитками, сидит, прорабатывает верстку какой-то детской книжки, ставит на полях исправления. Вся в работе, и ей уже ни к чему, как той, тридцатилетней, глаза поднимать, проверять, какое впечатление производит…

А вот мужчина пожилой с молодым беседуют. Стоят друг против друга и обсуждают пакт Молотова – Риббентропа – профессионально так обсуждают, со ссылками на монографии…

А у дверей парнишка девушке заливает: «Был у нас в гостях англичанин, говорит, я американцев не понимаю, у них жаргончик какой-то и через слово мат…» Девушка некрасивая, а парнишка хоть куда, и одет модно, но нет, вот развлекает даму, разливается соловьем – а может, влюблен?

А вот сидят три школьницы. Совсем некрасивые. Одна читает «Бедные люди». Для чего? Разве это проходят? Две другие в одну книгу погрузились, посередке держат. Заглянем в обложку… Конечно, «Преступление и наказание» – по программе…

Какие милые все! Все у них впереди, выучат и Достоевского, и английский, и американский…

Вот это вечернее метро – и есть моя Россия…

– Приехали, Денис Болеславович, – вежливо перебил охранник.

Денис Болеславович грузно вылез в предупредительно распахнутую дверь «Мерседеса».

Раз в полгода ему устраивали поездку в вечернем метро, и умильных разговоров ему хватало еще на полгода.

1992

Бутылочка

Один врач отучил пить одного пациента.

Вернувшийся к жизни отблагодарил спасителя посредством коньяка.

Коньяк был кстати, потому что врач собрался навестить школьного приятеля на даче в Красково.

Приятеля дома не оказалось, зато оказалась его жена, задорно поблескивающая глазками, и врач неожиданно навестил ее.

Муж притащился на рассвете после того, как хряпнул спирта в лаборатории и портвейна в тамбуре со случайными, после чего последовал спор, после чего у мужа недоставало трех зубов, чего не компенсировали внезапно обретенные рога, чего муж не замечал.

Чтобы муж и далее не замечал, жена заховала врачебную бутылку на чердак и квохтала над мужем, радуясь, что не оказалась вдовой.

Утром несостоявшаяся вдова отправилась на службу, продолжая радоваться, что она не вдова и что бутылка кстати. И точно: жена вскоре переместилась в командировку в Брюссель, после того как коньяк переместился в сейф к официальному лицу, а несостоявшаяся вдова поперемещалась на его, то есть лица, коленях. После чего лицо вынуло из коньячной коробки банкноты, пересчитало, а бутылку преподнесло личному, то есть лица, шоферу.

Водила рванул, предвкушая. Заехал за колбаской – машину обчистили, сперев магнитофон, зажигалку и бутылку.

Повествование становится монотонным. Шестеро подростков. Две герлы. Маг толкнули, вайну взяли. Киряли. Коньяк не успели. Были взяты с поличным. Конфисковали. «Уничтожили путем вылития в раковину». Так занесли в протокол, а фактически преподнесли коньяк капитану, как раз ставшему наконец майором.

Еще короче. Капитан – зав. лесоторговой базой – поставщик из Бурятии – директор леспромхоза – Благовещенск – мама новобранца – полковник – академия Фрунзе – адъюнктура в Ленинграде – зубной профессор из Москвы – плата ночному таксисту.

Короче!

Бутылку за бешеные бабки берет у таксиста вдруг развязавший тот самый пациент, открывает, наливает, подносит, нюхает – «торпеда» срабатывает со страшной силой (врач на совесть лечил, не зря был коньяком премирован) – пациент валится на стол, бутылка опрокидывается, жидкость льется на пол.

А говорят, мы пьющая страна. Ха!.. Одной бутылки осилить не можем.

1990

Бутылочка-2

Вова сидел с лучшим корешем на ночной кухне, жена давно отрубилась, обсуждали жен и любовниц.

Как всегда, не хватило.

– Поехали к таксистам, – предложил лучший кореш.

– Стоп, – сказал Вова. – Идея. – И вынул из шкапчика бутылку виски «Джонни Уокер». – На Новый год приберегаем. Но мы ей сделаем усекновение.

Кореш понял, аккуратнейшим образом вскрыл заморскую диковину. Отлили в майонезную баночку добрую треть, разбавили подкрашенной вареньем водопроводной и тщательнейшим образом запечатали сосуд.

Майонезная баночка продлила кайф.

Наутро неопохмеленный Вова потащился на работу, а жена его Зина стала принимать любовника. Приняла она его раз, после чего тот стал ныть, что не кисло было бы выпить. Зина приняла близко к сердцу эти причитания, поелику знала, что, выпив, друг возобновит атаки. Она нашла в шкапчике бутылку «Джонни Уокер», возлюбленный аккуратнейшим образом ее вскрыл, отлили почти треть в майонезную баночку, самец махнул, после чего долили водой, подкрашенной медом, и внимательно запечатали. Взбодренный хахаль полез.

Вечером Вова пришел весь разбитый с похмелья, и когда утомленная дневной любовью супруга заснула, снова надругался над бутылкой, применив ту же майонезную баночку и квас.

«Однако здорово же мы разбавили, – подумал он, махнув. – Как бы Зинка не заметила».

Спустя три дня ту же операцию провернул любовник.

«Однако здорово же я тот раз разбавил, – подумалось ему. – Ну, ей же хуже».

…Наступил Новый год. Как украшение семейного стола была выставлена бутылочка.

Вова налил, втайне содрогаясь. Зина тоже обмерла от страха.

– Ну, за старый год! – отчаянно воскликнул Вова и храбро махнул. Зина тоже засадила. Жидкость была очень похожа на воду, от каковой она, по сути, и не отличалась.

– Ф-уф, – картинно сказал Вова, занюхал коркой, на глазах выступили слезы. («Какой артист умирает во мне!»). – Крепка Советская власть!

– Да, прям так и шибает, – покраснев, сказала Зина.

«Пронесло!» – возликовал Вова.

«Пронесло!» – возликовала Зина.

После этого они еще несколько раз с отвращением выпивали, и Вова для полноты картины даже сделал робкую попытку подебоширить.

Так семья Мозолевых встретила Новый год насухую. И не надо никакой антиалкогольной пропаганды.

1991

Секса у нас нет!

Уважаемый тов. директор!

Довожу до Вашего сведения, что с начала нынешнего учебного года мною в 5-м «А» классе, в котором я являюсь классным руководителем, проводилась целенаправленная работа, направленная против мутного потока вседозволенности, захлестнувшего наши кино-, теле- и видеоэкраны, а также радиоточки. Мною был прочитан курс «Введение в невинность», в ходе которого мы с учащимися читали по ролям и осуждали поэмы Баркова, с отвращением посмотрели кинофильм «Маленькая Вера» и, содрогаясь, посетили кооперативные киоски по продаже обнаженных открыток и брелоков.

По окончании курса учащимся были предложены сочинения на темы: «Спасибо партии любимой, что мы появились на свет», «Маленькая Вера – тургеневская девушка нашего времени» и «Торговать собою – значит продавать Родину». Несмотря на то что в сочинениях были забавные описки типа: «Она была в бюстгальтере на голое тело» и «Даже в постели они думали о своей дальнейшей судьбе», учащиеся в целом продемонстрировали умение работать с первоисточниками и непримиримость к сексу. После этого они разучили речевки:

Кто уткнул в порнуху взгляд –

Тот позорит наш отряд!

и:

Кто на правом фланге спит –

Тот получит завтра СПИД!

На символическом пионерском костре был сожжен журнал «Плейбой». Возле гостиницы «Астория» учащимися был установлен «Пионерский пост против распутства». Советским девушкам учащимися вручалась повесть Тургенева И. С. «Первая любовь» и Устав ВЛКСМ. Налицо определенные успехи. Так, девушка по кличке Зеленая Холера, прорыдав всю ночь над Уставом, приобрела на всю валютную выручку 10 000 тысяч индийских одноразовых противозачаточных средств и передала их в дар в фонд родной школы.

Затем мои учащиеся разгромили редакцию журнала «Веселые картинки», приняв его за порнографическое издание, и собрали теплые вещи в пользу пострадавших от демографического взрыва в Бангладеш.

В связи с тем, что в будущую субботу намечено мероприятие в виде посещения моими учащимися Вашего, товарищ директор, музея, прошу Вас во избежание актов благородного вандализма изъять из экспозиции отвратительные порнографические скульптуры «Вечная весна» и ей подобные и заменить их на картину «Опять двойка», которую мы будем с удовольствием проходить как в Вашем музее, так и по учебной программе.

С уважением

Ханженская Э. М., заслуженный учитель 4001-й ленинградской школы

1989

Издательские муки

Зам. директора партийного издательства «Всполох» Свежацов заразмышлял о планах переизданий на будущий год.

«С марксизмом-ленинизмом ясно, – подумал он, – теперича классика. Тиснем-ка мы Толстого. Льва. Вот подходящая, вполне идейная штучка». Свежацов потянулся к полке и достал томик. Бегло перелистал. Вдруг его взгляд наткнулся.

«Мужчины вышли в столовую и подошли к столу с закуской, уставленному шестью сортами водки и столькими же сортами сыров с серебряными лопаточками и без лопаточек, икрами, селедками, консервами разных сортов и тарелками с ломтиками французского хлеба».

Свежацов вспомнил, как говаривал директор издательства Пролозков: «Успокаивайте народ. Не надо разжигать. Не бередите населению душу». Тут не побередишь! Шесть сортов сыров! С серебряными лопаточками!

«Лучше чего попроще, – подумал Свежацов, – вот прекрасная книга, любимая. „Граф Монте-Кристо“». – Свежацов достал с полки «Графа». Развернул.

«Ужин состоял из жареного фазана, окруженного корсиканскими дроздами, заливного кабаньего окорока, жареного козленка под соусом тартар и гигантского лангуста».

Свежацов почувствовал, как рот наполнился слюной. Он сглотнул и потер лоб.

«Может, какой детективчик, а? – жалобно подумал он. – Вот замечательный, про Ниро Вульфа».

Он осторожно пролистал, но глаза сами предательски выхватили место: «Я спросил, что будет в его омлете. Он ответил: четыре яйца (гм-гм, подумал Свежацов), соль, перец, столовая ложка эстрагонного масла».

«Эстрагонное масло! Ха. Знать бы, что это такое?.. Что же делать? Но хоть детское, детское-то должно быть! Какие-нибудь там сорок восемь поросят, все на ниточках висят». Свежацов взял «Красную Шапочку», купленную для внучки.

«Пойди к бабушке и отнеси ей горшочек масла!»

О-о! Свежацов скривился, как от зубной боли, и закрыл глаза рукой. Из его глаз выкатилась слеза, чистая, как настоящая, на травах настоянная, «Посольская». В окно смотрело солнце, похожее на круглый бутерброд с российским сыром.

1990

Концовка

Двое школьных друзей, а теперь тридцатилетние – преуспевающий рекламный агент и известный фотограф – вышли из ресторана «София». Довольные после обеда (дорогого, однако, даже для их нетощих кошельков), они не спеша пошли вниз по Садовой. Орда машин, газующих на скверном бензине, и люди, обремененные ежедневной манией достать, не мешали их неторопливому разговору. Они уже рассказали друг другу за столиком самое интересное, что случилось с ними летом, самые важные новости об общих знакомых и успели договориться о совместной работе. Наступила пора анекдотов.

– Хочешь, – начал фотограф, – расскажу тебе не анекдот, а самую настоящую быль?

– Валяй!

– Случилось это примерно за месяц до путча. Пригласили меня снимать поп-фестиваль в одном уральском городке. Город оборонный, богатый – назвали уйму знаменитостей. На стадион весь город собрался. Артисты на совесть поработали, кто пел: «В комнатах наших сидят комиссары и девочек наших ведут в кабинет…», кто: «Есаул, есаул, что ж ты бросил коня…», кто – совершенную бессмыслицу: «Эхма, дым с огнем», а кто-то из молодых даже что-то вроде: «Москва – Чикаго тридцатых годов!» Публика, так сказать, тащилась. Я снимал как сумасшедший… В три ночи концерт закончился, артистов, телевизионщиков и журналистов отвезли в гостиницу – поезд только утром. Водки было – залейся, и для нас бесплатно. Но я на общую тусовку не пошел, махнул в одиночку стакан с устатку и спать завалился. И что-то мне не спится. А в соседнем номере артисты веселятся: хохот, стаканы звенят… Потом притихли – и вдруг запели: «Вихри враждебные веют над нами». А голоса у всех крепкие, и чувствуется: всю душу вкладывают, весь талант свой… Потом – грянули: «Широка страна моя родная…» Допели – и: «Вставай, страна огромная!» Тут у меня даже слезы навернулись. Потом – нашу с тобой любимую спели: «Ты моя любовь, ты моя судьба, с детских лет ты сердцу дорог – все, чем я живу, связано с тобой, с именем твоим, мой город!» – и все с ностальгией такой… Часа полтора пели, собаки, весь прежний репертуар. И я представил: лет семь назад они все это исполняли на публике, а вечерком, для себя, затягивали: «Раздайте патроны, поручик Голицын…» А теперь все перевернулось… Немножко жаль тех времен, правда?

Друзья уже свернули на Петровку.

Рекламный агент ничего не ответил, только задумчиво раскурил сигарету. Шагов через двадцать он сказал:

– Анекдот хороший…

– Да это я своими ушами слышал!..

– Анекдот – в пушкинском смысле… Только не хватает развязки. Анекдот, ведь он, как дверь, на двух петлях держится: собственно история – раз, неожиданная концовка – два. А здесь развязки нет. Дверь на одной петле – не висит.

Немного обидевшийся фотограф закричал:

– Да я быль тебе рассказывал! Быль! Что я, рожу тебе концовку, что ли!

– Нет, конечно, – примирительно сказал спутник. – Извини, я просто теоретизирую.

Они проходили мимо здания Свердловского райкома партии. Уже надвигалось монументальное здание Петровки, 38.

– Стоп. – Фотограф схватил друга за рукав. – Вот – концовка!

Оба посмотрели на дверь райкома и расхохотались.

Там висело объявление:

«Пленум РК КПСС состоится в воскресенье, 8 сентября, в 10 часов, на Большой поляне. Проезд – с Казанского вокзала до ст. Малаховка, далее автобусом…»

Отсмеявшись, рекламный скептик сказал:

– И все же это не концовка. Если бы их там нагайками разгоняли – вот была бы концовка.

– Несносный ты, Белинский, – дружески хлопнул по плечу критикана фотограф, и они пошли дальше.

1991

Праздник первого ваучера

Сценарий детского утренника, рекомендованного Госкомимуществом для обязательного проведения во всех детсадах и яслях на всей территории России

ДЕТИ (поют, хором, под аккомпанемент музработника, очень грустно):

Нет у нас игрушек,

Мишек и зверюшек –

Государство ничего нам не дает.

Самый толстый мальчик, изображающий ГОСУДАРСТВО, сидит на мешке с игрушками и декламирует:

Я – хозяин и заводов,

И газет, и пароходов,

Мишек, плюшек и жевачек,

И конфет, и водокачек –

Никому их не отдам!

Тут торжественно открываются двери, и входят два мальчика, одетые под Бурбулиса и Чубайса. Они декламируют:

Не плачь, наш дорогой народ, –

К нам скоро ВАУЧЕР придет,

Мы ВАУЧЕРА юного гонцы!

Детишки пускаются в пляс. Один из них читает с выражением:

Приди к нам, ваучер любимый!

Приватизацию начнем,

У ГОСУДАРСТВА все игрушки

Себе обратно заберем!

Музработник играет марш.

Входит ВАУЧЕР. Декламирует:

Я – Ваучер сильный,

Я – Ваучер смелый,

Пришел я ребятам помочь,

Нам жить без игрушек давно надоело –

Ступай, государство, прочь!

Ваучер идет к мешку с игрушками. Ему пытается помешать ОППОЗИЦИЯ, одетая в красные и коричневые костюмчики.

Детишки помогают ВАУЧЕРУ.

ГОСУДАРСТВО, плача, слезает с мешка и убегает.

Ребята вместе с ВАУЧЕРОМ хором радостно читают стих:

Мы – хозяева игрушек,

Мишек, кукол, танков, пушек,

И солдатиков, и книжек,

И жевачек, и коврижек,

Пряников, машинок,

Прыгалок, резинок,

И живем мы без тревог –

Всем нам ВАУЧЕР помог!

ВАУЧЕР честно раздает каждому ребенку по игрушке. Чубайс берет за руку Бурбулиса, все дети кружатся в веселом хороводе вокруг ВАУЧЕРА и поют:

ВАУЧЕР добрый, ВАУЧЕР милый,

Ты обладаешь огромною силой!

Очень теперь беззаботно живет

Наш детский сад и российский народ!

Дети останавливаются и кланяются ВАУЧЕРУ в пояс.

КОНЕЦ

После праздника воспитатель собирает все игрушки в тот же мешок.

1992

Список добрых дел

Однажды вечером за чаем мама сказала:

– Я так сегодня устала. Все белье перестирала, холодильник разморозила и кухню подмела.

– Ха! – сказал папа. – Ты устала! А я вот стоял в очереди за мясом, еще купил лампочек и вкрутил их и вынес мусорное ведро… Вот кто у нас не устал, – и кивнул на меня.

Я обиделся.

– Я, между прочим, – сказал я, – получил сегодня две пятерки. По чтению и по физкультуре. И убрал постель. Сам.

– Ого, – удивился папа, а потом добавил: – А что, если мы заведем «Список добрых дел», повесим его на стенку и будем заносить туда все добрые дела, которые каждый сделает за день. А в конце недели тот, у кого окажется больше, получит приз.

– Давайте! – обрадовался я.

А мама вздохнула, но кивнула.

Стали мы играть в «Список добрых-дел».

К следующему вечеру там появилось:

Мама:

1. погладила белье

2. сварила щи

3. помогла Леше учить уроки

4. накрыла ужин

5. перемыла посуду

6. пришила Леше пуговицу.

Папа:

1. купил тортик.

Леша:

1. убрал солдатиков

На второй день мы записали:

Мама:

1. приготовила ужин

2. вымыла ванную

3. искупала Лешу

4. перемыла посуду

5. пришила Леше пуговицу.

Папа:

1. вынес ведро.

Леша:

1. получил пятерку по труду.

На третий день мама записала:

1. погладила Леше брюки

2. вымыла плиту

3. приготовила ужин

4. купила хлеба и молока

5. пришила Леше пуговицу.

Задумались мы с папой. Нам-то писать, кроме: «вынес ведро» и «убрал солдатиков», нечего! Приз-то уплывает!

Потом папа сказал:

– Идея!

И написал:

«Похвалил маму за ужин, хотя котлеты были пересоленые».

Я понял его хитрость и тоже написал:

«Сам надел пальто и ботинки».

Папа написал:

«Похвалил мамин макияж».

А я написал:

«Сказал маме доброе утро».

Папа вдруг задумался.

Я закричал:

– Папа, давай дальше!

А папа помрачнел, зачеркнул то, что написал, и сказал:

– Давай-ка мы лучше помоем с тобой посуду, и без всякого списка.

Я подумал и согласился.

1992

Прием ведет доктор Сексодромский

Посвящается газете «СПИД-инфо»

– Доктор, вы знаете, когда я вижу в метро или на улице красивого мужчину, я сразу думаю: вот с ним хорошо бы переспать, вот с ним хорошо бы переспать, вот с ним хорошо бы переспать, вот с ним хорошо бы переспать, вот с ним хорошо бы переспать…

Врач с силой хлопает пациентку по спине.

– Ик!.. Извините, доктор, меня просто заело.

– Следующий!

* * *

– Доктор, а эрекция без эякуляции – хорошо?

– М-м, не очень.

– А эякуляция без эрекции?

– Я бы не сказал.

– А эрекция с эякуляцией?

– Неплохо.

– А когда нет ни эрекции, ни эякуляции?

– Это очень плохо. А почему вы меня спрашиваете?

– А мне слова эти очень нравятся. – (Мечтательно.) – Э-рек-ция… Э-я-ку-ляция…

– Следующий!

* * *

– Доктор, я зоофил. Шесть лет назад я совершил половой акт с молью…

– Садитесь, пожалуйста. А почему, собственно, вас это волнует?

– Так моль из ревности всю шубу у жены съела…

1993

II. Из стола

В траве сидел кузнечик

Пита Воскобойникова вытурили из ансамбля.

В тот же день он зашел в знакомый бар – зашел один, чего обычно с ним не случалось. Бар становился модным, и у запертых дверей толпилась небольшая очереденка. Пит расслабленной походкой прошел сквозь очередь, провожаемый завистливыми взглядами, и стукнул пальцем в застекленную дверь.

Ему тотчас открыл холуй Леша (гардеробщик и по совместительству вышибала) – здоровая будка, вечное брюзгливое высокомерие на лице, в огромной лапище – чашечка кофе, во рту сигаретка с золотым ободком («аристократ!»). Пит самостоятельно прошел за гардеробную стойку и повесил на крючок свою белую курточку. Холуй Леша был занят беседой с девицей в тугих джинсиках и в красной клетчатой рубашке на голое тело, расстегнутой с максимально возможной откровенностью.

– Представляешь, Пит, вчера она, видите ли, не хотела, а сегодня хочет, – громко заорал вдруг холуй Леша, отрываясь от разговора и кивая на девчонку.

Девчонка вроде бы оскорбилась, даже стукнула Лешу кулачком в обширную грудь – на самом деле не очень, даже захихикала.

Пит ничего не ответил и прошел в зал.

Был полумрак, сиреневый табачный дым слоями плавал по залу, образуя как бы карту океанских течений. Почти все столики были заняты. На них стояли высокие стаканы с коктейлями. Рядом сидели модные мальчики и девочки, соединенные со стаканами тонкими трубочками. Они напоминали сообщающиеся сосуды. За стойкой, ярко освещенные, как на сцене, священнодействовали бармены. Гремел лед. Пит подошел к ним, заказал коктейль.

Над барменами висел глянцевый плакат с полуголой красоткой, придавая заведению этакий разухабистый, чуть стриптизный вид. Красотка была в окружении бутылок с прозрачной жидкостью, подпись призывала по-английски: «Только ВОДКА ИЗ РОССИИ – НАСТОЯЩАЯ РУССКАЯ ВОДКА».

Пит получил стакан с ядовито-зеленой жидкостью и под взглядом юных посетителей, желавших казаться как можно солидней и одновременно как можно непринужденнее, пересек зал и уселся за свой любимый двухместный столик в углу.

Именно здесь они всегда сидели с Мариной.

Теперь место напротив пустовало, только стоял там чей-то недопитый, сиротливый коктейль.

«Вытурили, значит, – подумал Пит. – Да, ребятки быстро это дело провернули. Ай да Скалозуб!»

Сегодня в институте к Питу подошел ударник Юрка. «Знаешь, Пит, – сказал он виновато, – эти подонки решили тебя выгнать». Подонки-то подонки, а сам небось на репетиции к ним ходишь? – подумал Пит, а вслух безмятежно сказал: «А, чепуха, устроюсь как-нибудь. Меня „Голубой апельсин“ приглашает: идти, как ты думаешь?»

А вообще история была красивая. Мордобой, гонки на такси. Боевик, да и только.

Ансамбль институтского ДК собрались послать летом в Западный Берлин. Будет делегация горкома комсомола, обширная программа… Вообще говоря, не то чтобы собрались, а просто кто-то что-то шепнул, а кто-то что-то ответил, и Оскар Изольдович тоже якобы склоняется к этой мысли…

Скалозуб бешено завращался. Каждый день он вертелся в кулуарах, имел с кем-то важные беседы, интриговал, интриговал…

Ребята тоже все до ужаса серьезные стали: перестали рассказывать анекдоты про армянское радио, ежедневно прорабатывали газеты – повышали политграмотность, напрочь отказались от пива по воскресеньям и даже на репетиции стали приходить при комсомольских значках. Так сказать, идейность по заказу. И в этих-то условиях Пит однажды имел наглость прийти на репетицию слегка подшофе – провожали Вальку Рыжова, изгнанного из института за пьянку.

В тот день репетировали на сцене. Жаркие прожектора. Зал пустой, темный, гулкий.

Пит пришел позже всех, уселся за свой электроорган, стал пиликать: «В тра-ве си-дел куз-не-чик, в тра-ве си-дел куз-не-чик…» – просто так, от нечего делать.

Заявился Оскар Изольдович, худрук их Дома культуры: послушать, обронить парочку замечаний. Оскар Изольдович в музыке мало что смыслил – как и в других искусствах, впрочем.

Поздоровался со всеми – со Скалозубом весьма ласково, – а к Питу последним подошел, ручку протянул, не глядя, сказал томно:

– Здравствуйте, Забойников… или как вас – Воскобойников? Здравствуйте, Воскобойников…

Потом снова – к Скалозубу, произносить свои замечания.

– Я думаю, – говорит, – в этой композиции необходимо немного поменять текстовку. Здесь у вас: «В эти трудные годы нас рожала земля…» (Скалозуб за его спиной слушает внимательнейше, поддакивает, весь изогнулся, как половой, только полотенца через руку не хватает. А Пит все пиликает: «В тра-ве си-дел куз-не-чик, в тра-ве си-дел куз-не-чик».)

– Это нехорошо, Саша. Почему вдруг рожала? Это некрасиво, это обиходное слово… Конечно, в разговоре с вашим товарищем вы вполне можете его применить. Но здесь вы преподносите его со сцены… преподносите современному зрителю! (Он так и сказал – современному.) Это же совсем другое дело! Вы меня понимаете? («В тра-ве си-дел куз-не-чик, совсем как огу-ре-чик, зелененький он был!»)

– Вы же не используете в песне такие слова, как «зачатие», «аборт»… Это неэстетично! Как вы считаете? («Представьте себе, представьте себе, совсем как огуречик». Скалозуб внимает, поддакивает: «Конечно-конечно, совершенно верно, Оскар Изольдович», – а Оскар Изольдович на Пита косится: гневно косится, как злая лошадь.)

Скалозуб:

– Может быть, Оскар Изольдович, мы заменим эту строчку так: «В эти грозные годы нас родила земля»? Как вы считаете?

Оскар Изольдович:

– Верно, Саша, верно. Я рад, что вы сами пришли к этой мысли.

Скалозуб:

– А какие у вас еще замечания, Оскар Изольдович?

(«В траве си-дел куз-не-чик!!»)

Оскар Изольдович:

– Сейчас у меня нет времени, Саша… И потом, я хочу обратить ваше внимание, – (злой взгляд на Пита), – ваш… м-м… оркестр стал несколько напоминать цирк.

И он ушел, томный, гордый, вальяжный. Скалозуб тотчас – к Питу:

– Что ты делаешь! Из-за тебя все срывается!

«В тра-ве си-дел куз-не-чик!»

– Ты что же, не хочешь ехать?

«Совсем как огуречик!»

– Прекрати, дурак, прекрати!

– Сашенька, хочешь хороший совет? Догони Тристана Изольдовича и поцелуй его в задницу…

«Зелененький он…»

Тр-рах! Удар, вспышка!

Пит летит со стула. Потеря памяти. Он открывает глаза. Прожекторы жарко освещают его лицо. Высоко над ним: железные каркасы и лесенки задника сцены.

Пит встает. Кровь капает на его белый костюм.

Скалозуб стоит с опущенными руками, злой, бледный.

Ребята, тоже бледные, молча стоят на своих местах.

Пит, ни слова не говоря, огибает Скалозуба, опускается со сцены и идет, одинокий, через пустынный и темный зал.

У выхода он оглядывается.

Сцена ярко освещена, ребята стоят, на плечах гитары, за ударником – Юрка, всегда улыбающийся, а теперь растерянный и бледный, а Скалозуб закуривает и начинает им что-то тихо объяснять.

…Да, вот так все оно и было.

Пит вытащил соломинку и одним глотком допил коктейль. Он по-прежнему сидел один. Холуй Леша по каким-то высоким соображениям заставлял мерзнуть непривилегированную очередь.

Пит встал, протолкался к стойке и взял уже два коктейля: что лишний раз бегать. Когда он вернулся, зазвучали колонки, висящие по углам заведения – как иконы, – и начал пульсировать красными огнями светомузыкальный экран на стене. За окном, где жалась к входу несчастная очереденка, зазвучала та же мелодия, и в такт ей вспыхивали лампы, освещая вывеску «Мест нет». «Удивительное издевательство, – подумал Пит, глядя через стекло на топчущихся перед запертой дверью людей, – удивительное».

…Он поджидал тогда Скалозуба. Здание Дома культуры было монументально и мрачно. Фасад его по-оперному освещал один фонарь. Пит караулил на другой стороне улицы, притаившись за деревом. Он ждал долго. Мимо проходили молодые веселые люди. Они оживленно разговаривали. Изредка проезжали машины.

Вдруг полил дождь, внезапный, бурный, совсем летний. Пит весь вымок, но не замечал этого. Наконец Скалозуб вышел. Пит инстинктивно отпрянул, потом засмеялся про себя. Скалозуб, сценически освещенный единственным фонарем, немного постоял, прислушиваясь к дождю, и распустил свой элегантный зонтик. Падали последние струйки дождя. Недруг шел по пустому тротуару, аккуратно переступая лужи; Пит по-кошачьи двигался за ним по другой стороне улицы. Сзади и сбоку лицо Скалозуба напоминало осетра. Его хотелось назвать костистым.

«Слушай, Скалозуб, ты помнишь, как ты принес нам стихи, те самые, где „в грозные годы нас рожала земля“? Ты говорил, что это стихи фронтового поэта. Ты смущался, Скалозуб: ведь это были твои стихи. Ты их написал, ты, который раз в три месяца меняешь джинсовые костюмы, которому на двадцатилетие папа подарил „Запорожец“!.. Это тебя-то в грозные годы рожала земля?! Фронтовой поэт… А помнишь, как ты выступал на собрании, когда выгоняли Вальку Рыжова? Как ты был вальяжен, благообразен!.. У нас высшее учебное заведение, а не вытрезвитель и не наркологическая клиника, говорил ты. Наш институт готовит красных инженеров. Нужно жестче подходить к нарушителям социалистической морали.

А Валька Рыжов талантлив и в тысячу раз достойнее тебя быть красным инженером! Тебе плевать на это, знаток социалистической морали. Тебе плевать на то, что парень раз всего сорвался, что у него больная мама и сестренка…

Ханжи чертовы! Раз в неделю устраивают в общежитии облавы: кто пьет. А что там еще делать, если не пить? Телевизор, танцы… И то – напротив института точка: портвейн, водка. Три минуты ходьбы – еще одна, работают с утра до поздней ночи. Рядом – распивочная. Сто грамм водки, бутерброд. Рядом – пивная. Три остановки на трамвае – еще одна. Около – опять-таки магазин. Ханжи! Борцы с пьянкой!»

Скалозуб вышел на широкую улицу, по которой неслись красные огоньки машин, и неожиданно вскочил в подошедший к остановке троллейбус. В первый момент Пит даже растерялся, а потом заметался по мокрой мостовой, замахал зеленым огонькам, остановил наконец такси, плюхнулся на переднее сиденье, мокрый, помятый, и выдохнул:

– За тем троллейбусом.

Пит настиг Скалозуба у его дома.

Это была старая, купеческая, разлапистая Москва.

Темный тротуар лоснился от дождя.

Каблуки Скалозуба стучали в пустынном переулке.

Вдруг Скалозуб свернул в подворотню. С улицы подворотня выглядела как нора в теле дома. Пит быстро и бесшумно метнулся к ней, заглянул.

Скалозуб уже был в конце ее, он перепрыгивал островки какой-то липкой дряни, которой в изобилии в таких подворотнях. Его фигуру освещал робкий электрический фонарь.

– Стой, – хриплым голосом сказал Пит.

В руке он сжимал перочинный нож, ножичек для разрезания «Футбол-хоккея» и для очистки яблок. Скалозуб обернулся. Увидел Пита, мокрого, окровавленного, который бесшумно, как привидение, стоял на пороге подворотни, увидел блеснувший в его руке нож, и его острое рыбье лицо вдруг в одно мгновенье переменилось, как будто выбили из него какие-то внутренние подпорки. Оно стало подобострастным, жалким, жалким…

Пит еще никогда не видел такого жалкого лица.

Они стояли молча, друг против друга, по обеим сторонам глухой и длинной подворотни. Молчание длилось минуту. Пит швырнул в грязь, на середину подворотни, ножичек с перламутровой рукояткой, повернулся и, ни слова не говоря, вышел.

Дождь припустил снова, Пит шел по мокрым и глухим улицам, и ему хотелось плакать…

…Пит не заметил, как допил второй коктейль. Ничего не изменилось, только сознание покрылось легкой пленкой, как бы слоем полировки.

Музыка меж тем кричала вовсю. Публика танцевала. Рядом со столиком Пита плясал, образуя кружок, табунчик девочек. Они двигались хорошо – как заведенные куклы. Казалось, что идет работа какого-то скучного, четко отлаженного механизма.

В центре зала, как украшение, как гвоздь программы, элегантная пара вполне стильно выдавала рок-н-ролл.

Рядом с ними сорокалетний лысый гражданин, непонятно зачем забредший в это молодежное заведение, пытался изобразить что-то вроде вальса-бостона с юной толстушкой. Толстушка делала за его спиной страшные глаза окружающим и прыскала.

За столиком подле Пита двое угасали над коктейлями – один совсем обрубился и спал, уронив голову на стол, а второй напряженно пялился на Пита, и лицо у него было такое, как будто он только что забыл какую-то очень важную мысль.

– Я сто пятьдесят рублей! Вчера!.. – вдруг выкрикнул он и гордо повел головой – мол, ну-ка, что вы на это скажете?

– Все нормально, отец, – серьезно ответил Пит. Ему вдруг стало весело.

«Отец» был одет с дикой, вызывающей роскошью: кожаный пиджак цвета зернистой икры, под пиджаком – фирменная джинсовая курточка, под ней – батник немыслимой расцветки, да еще на толстых и коротких пальцах два огромных серебряных перстня. Лимита!

– Вчера с Норильска приехал! Пропил!.. Сто восемьдесят рублей!.. – приободренный вниманием Пита, снова выкрикнул тридцатилетний «отец». «Эге, – весело подумал Пит, – ставки повышаются. Только что было сто пятьдесят».

«Отец» еще немного посидел, важно тараща глаза, а потом церемонно изрек, ни к кому особенно не обращаясь:

– Я вас покину на несколько минут, – и, покачиваясь, пошел к выходу. В дверь он вписался с трудом. Его товарищ спал, уронив голову на стол. Пит улыбнулся.

Вдруг – грохот, звон!.. Пьяный товарищ «отца» бахнулся на пол, упало его кресло, звякнул разбитый бокал. Сладкая лужа коктейля расплылась по столу… Пит вскочил, поднял за шиворот пьяного, который даже глаз не открыл, встряхнул его (тот неудержимо вываливался из его рук, как куль с мукой). Подскочил откуда ни возьмись «отец», придержал своего товарища. И холуй Леша, толстая будка, тут как тут:

– Так, ребятки, давайте на выход. Пятерочка с вас за разбитый стаканчик.

Мало что смыслящий «отец», не глядя, достал из кармана смятую бумажку и сунул Леше. Пит облегченно уселся на свое место.

«Отец» поволок товарища к выходу, а холуй Леша заползал под столом, подбирая осколки двадцатикопеечного бокала.

«Ложь, – внезапно горько подумал Пит. – Все – ложь».

Перед глазами Пита вдруг мгновенно и очень ясно возникла картина, которая часто посещала его и язвительно волновала его воображение:

По коридору института идут рядом Марина, его любимая, и он, его соперник, оба узкие, высокие, причем он высок до сутулости, он лениво-высокомерно ступает своими длинными ногами, у него бритое, твердое, какое-то самосожженческое лицо и голубые, остановившиеся, пронзительные, невыносимые, несколько наркотические глаза, он похож на западного бунтаря-одиночку, противника военного призыва, и сходство с этим усиливают его джинсы, заправленные в высокие шнурованные ботинки, и брезентовая военно-пижонская сумка на левом плече. А она, тоже высокая, узкая, в грубом свитере, женственная и вместе с тем немного угловатая, как подросток, с выражением усталости и печали на милом, скуластом и слегка раскосом лице… – и в том, как они идут, легко сцепив пальцы опущенных рук, такое единство, гармония и неотделимость, что Пит вдруг отчетливо и горько понимает все.

Любовь – тоже ложь, самая большая, наверное, на свете…

Как и все. Как и все.

Как и мои ребятки из ансамбля.

«И не потому они меня выгнали, что я им досадил тогда, – внезапно подумал Пит (мысли его перескакивали с предмета на предмет). – Нет, на всякий случай они меня выгнали».

Действительно: моральный облик не ясен. Ходит по барам. Спит с женщинами до брака. Распутен, можно сказать. Вполне можно усомниться.

А усомнятся в нем – во всех усомнятся. Давайте-ка мы его выгоним. На всякий случай. Подонки…

Ну что ж, играйте сами.

У вас хорошие песни. Высокого гражданского звучания. «Затрещали сосновые ветки, пролегла магистраль сквозь тайгу». Пойте, пойте, ребята.

А я не буду больше петь… Ну и что мне остается? Учеба, наука? «Вы очень способный, вам нужно учиться, вам нужно работать», – говорили ему…

Он вспомнил профессора, заведующего их кафедрой: маленький, сморщенный, лицо желтое. Он приходил на лекцию, раздраженно стучал указкой по столу. Один из его ассистентов нес за ним портфель. Второму ассистенту завкафедрой кричал во время лекции: «Пойдите, выключите проектор!» – ему самому только руку до выключателя протянуть, – но ассистент вскакивал с третьего ряда и на глазах у всей студенческой аудитории бежал, как мальчик, к выключателю. Пит навсегда запомнил угодливое, спешащее лицо этого немолодого, начинающего уже лысеть человека…

Имя профессора стояло во всех заявках на изобретения, подаваемых его кафедрой, – и даже в тех, в которых он не только не принимал участия, но и в тех, о которых он и не знал ничего! Ходил шепотом повторяемый слух, что это именно он в сорок седьмом донес на бывшего заведующего кафедрой, с тем чтобы занять его место. Теперь портреты бывшего завкафедрой висели во всех лабораториях, а сам профессор называл его своим «учителем с большой буквы».

И этот человек – вершина!

Занимайся наукой, – говорили Питу, – со временем ты можешь стать даже заместителем профессора. «Да я лучше буду пить и ночевать под грязным забором, чем такое!»

Пит отхлебнул из стакана. Коктейль уже не приносил облегчения. Пит подошел к стойке, спросил стакан коньяку и тут же выпил его залпом.

Когда он возвращался, то увидел, как какой-то прилично одетый мальчик воровато подошел к его столику, схватил недопитый коктейль и утащил за свой стол. «К черту связываться, – устало подумал Пит. – Все – ложь». Он сел, откинулся на спину стула. Ему было очень горько. Он закрыл глаза. Ему хотелось запеть. Запеть свою любимую песню. Наверное, это единственное, что ему оставалось.

«Петь надо тихо, – подумал Пит, – чтоб не услышал этот вороватый мальчик, и девочка в красной ковбойке с пустым взглядом, и холуй Леша…» И он запел, тихо, шепотом, еле шевеля губами.

Жил-был я…

(Стоит ли об этом?)

Горько, сожалея, рассказывал он самому себе.

Шторм бил в мол,

(Молод был и мил…)

В порт плыл флот

(С выигрышным билетом…

Жил-был я.)[2]

Пел он и ясно представлял себе все это.

Помнится, что жил.

Пит открыл глаза и неожиданно увидел, как между столиков идет к нему, слегка улыбаясь, Марина, его любимая, легкая, изящная… «Так вот чье это было место», – с неожиданным умилением подумал он.

– Привет, – легко сказал он.

– Привет, – весело сказала она.

– Я уж думал, что ты не придешь, – сказал он, – что тебя задержал мускулистый гардеробщик Леша.

– Ну нет, – хрипло рассмеялась она. Пит очень любил этот смех!

– А твой коктейль утащили. Прости, не уберег.

– Пусть, – она махнула рукой, смешно сморщила носик и склонила голову.

Пит вдруг заметил в ее черных волосах серебряную прядку.

– Почему ты поседела? Что-то случилось?

Она грустно пожала плечами и положила ладони на стол. Пит заметил, что на ее длинном узком пальце горело золотое обручальное кольцо.

– Не грусти, – сказала она, печально улыбаясь, – все равно на свете счастья нет, а есть покой и воля…

– …Давно завидная мечтается мне доля, – задумчиво продолжил он, – давно, усталый раб, замыслил я побег…

Она внимательно и грустно смотрела на него.

– Извини, – вдруг сказала она, – Не пей больше.

Пит не успел ничего сказать, как она встала и пошла к выходу, огибая столики. Пьяные компании смотрели ей вслед.

Она оставила на столе клочок бумаги. Пит взял его. Это был номер телефона. Ее номер. 173-32-22.

Пит посидел еще немного. Ему казалось, что с соседних столиков смотрят на него с восхищением.

Пит встал и вышел вон.

Холуй Леша надел на него курточку.

Пит сунул в его руку горстку монеток.

На улице было прохладно, началась знобящая прохлада весенних вечеров, когда хочется ходить, распахнув пальто. Стояли параллелепипеды многоэтажек. Ни одного прохожего не было видно. «Можно не бояться», – подумал Пит. И он запел, сначала тихо, а потом все громче и громче.

Шли всю ночь,

(Листья обрывали.) –

обреченно пел он и вспоминал темные улицы, летние пыльные улицы, ее локон у плеча, и шли всю ночь…

Где ж тот снег?

(Как скользили лыжи!)

Где ж тот пляж

(С золотым песком!) –

изумленно и горько спрашивал он. Его сильный голос далеко разносился по темному городу.

Навстречу Питу шел друг Валька Рыжов, улыбающийся, стройный, голубоглазый, в пыльной пропотевшей гимнастерке с распахнутым воротом, в котором была видна его тонкая чистая шея.

– Привет, старина! – крикнул Валька. Он обнял Пита. – Ну, как жизнь?.. Махнем в Крым, а? Черепки, раскопки!.. Я тебе золотую гитару откопаю, третьего века до нашей эры… Рванули? Ты знаешь, старик, я соскучился по тебе.

Пит не ответил, только радостно улыбнулся Вальке. Он пел. Валя пошел рядом с ним, обнимая Пита за плечо и улыбаясь. Пит чувствовал его сильную руку на своем плече. Это было радостно. Они нагнали еще одного парня. Тот обернулся.

Это был Юрка, ударник Юрка, как всегда, постриженный по моде, в небрежно-элегантном костюме и, как всегда, весело и чуть плутовато улыбающийся.

– Знаешь, Пит, я тоже ухожу от этих подонков, – сказал он, когда они поравнялись. – Сколотим свою группу, а? Я даже название придумал: будем называться не словами, а нотами. Группа «ре-фа-соль-ля», представляешь? Куда там «Голубой апельсин»! Конферансье будет петь название!..

Юрка пошел с ним рядом, а Пит все пел и пел любимую свою песню.

У поворота их ждала любимая. Пит издали увидел ее, стройную, загадочно улыбающуюся, и сердце его радостно забилось.

Она ничего не сказала, просто пошла с ними, немного поодаль, иногда грустно поглядывая на Пита.

Потом они услышали шаги сзади. Их нагоняли громадный гардеробщик Леша и девочка в джинсиках и клетчатой ковбойке, которая едва доставала ему до плеча и семенила рядом, доверчиво держа Лешу под руку. Странно, но их лица были сейчас совсем иными, чем в прокуренном пьяном баре: свежими, умытыми, как будто какая-то внутренняя лампа освещала теперь их.

– Ребята, можно с вами? – робко спросила девочка, трогая Вальку Рыжова.

– Конечно, можно, – отвечал, улыбаясь, тот, и они тоже пошли рядом. Они шли по темным ночным улицам.

Шли всю ночь,

(Листья обрывали…)

На перекрестке стоял худрук Оскар Изольдович. Вальяжный, несколько томный, он стоял, прислонившись к фонарю, и читал газету. Он был в своем обычном строгом костюме, но в котором теперь появились богемные детали: длинный пестрый шарф до пола, белая гвоздика в петлице.

– Вы неплохо поете, Забойников, – сказал Оскар Изольдович. – У вашей песни есть душа. А без души искусство мертво. Я так считаю. Поэтому я пойду с вами.

Немного погодя они встретили Скалозуба.

Он одиноко стоял, опустив свое острое рыбье лицо.

– Какой я, к черту, Скалозуб, – ни к кому не обращаясь, сказал он. – Я – Любомудров, Александр Александрович.

Он тоже пошел с ними, но на определенном расстоянии, как бы стыдясь.

Около фонаря в позе грузчика стоял разодетый в кожу-джинсы «отец» из бара. На его плече, как куль с мукой, висел пьяный товарищ. Когда группа поравнялась с ним, «отец» сделал робкую попытку запеть веселую песню: «Ты помнишь – плыли в вышине четыре ящика „мицне“…» – но на него зашикали, и он поплелся следом за всеми, – правда, где-то сзади и временами ворча:

– Вы думаете, очень легко тащить этого алкоголика?

Из фешенебельного дома с колоннами вышел маленький желтолицый профессор. Несколько позади него следовала свита ассистентов. Они несли чемоданы и баулы профессора.

Профессор отбывал на курорт, в Коктебель. Вокруг него шныряли фотокорреспонденты, иногда озаряя темную улицу белыми магниевыми молниями. Профессор улыбался фотогенично, свита – почтительно. Но что-то мешало высокому лицу. Профессор с неодобрением прислушивался к приближающейся песне Пита.

– Пойдите, выключите этот проигрыватель, – вдруг приказал он визгливым голосом ассистенту, указав на Пита. Тридцатилетний, начинающий лысеть ассистент постоял немного, явно колеблясь, изредка озаряемый вспышками блицев, а потом швырнул на асфальт чужой чемодан и, оставив опешившего профессора и потрясенную свиту, пошел вместе со всеми, немного тяготея к равному по возрасту Оскару Изольдовичу.

– Нет ничего приятнее, чем решить дифференциальное уравнение шестого порядка, – непонятно к чему вдруг изрек он несколько извиняющимся тоном.

Вот так и шли они посреди ночной мостовой, по спящему весеннему городу, шли всю ночь, листья обрывая, и их становилось все больше и больше, а впереди шел Пит, он пел неутомимо, и рядом с ним были два его друга и любимая…

…Пит очнулся в метро. Длинный холодный коридор был пуст. Он стоял один, прислонившись к ледяной кафельной стене. Никого, никого, никого не было рядом.

Белый казенный свет. Урны. Он с трудом возвращался к действительности. Лицо его было мокро от слез.

И постепенно, как бы пробуждаясь, он осознавал, что все это – сон, мираж, вымысел, что не было никого: ни друга Вальки в пыльной гимнастерке, ни желтолицего профессора, ни Оскара Изольдовича, ни пьяных под фонарем – и не садилась за его столик печальная любимая с обручальным кольцом… Когда он все это понял, он разжал руку и увидел в ладони смятый клочок бумаги с записанным на нем телефоном: 173-32-22.

1980

Моя встреча с А. С. Пушкиным

(документальный рассказ)

Это случилось 19 октября 1987 года.

После обеда я сидел в нашем кабинете и отвечал на письма. В редакции было тихо. Вообще она жила какой-то пока труднопостижимой для меня жизнью. Иногда и в семь часов всюду горел свет, ходили люди, что-то на ходу решали, кто-то стучал на машинке, кто-то пил чай и трепался. Иногда жизнь замирала уже в четыре – народ куда-то разбредался, никто не заглядывал в комнату, не приходили фотографы с аппаратурой на плече, и даже телефоны не звонили. Странно, но затишья и приливы не были напрямую связаны с наличием или отсутствием в конторе начальства. Или временем, когда сдавался номер.

Вообще работа в журнале оказалась не в пример легче, чем в газете. Там номера сдавали три раза в неделю, здесь – дважды в месяц. Да и значительно понтовей было трудиться во всесоюзно известном издании. И сидеть в журнальном корпусе издательства «Правда», где помещались самые козырные редакции. На двенадцатом этаже – читаемый всеми «Крокодил». На четвертом-пятом – набирающий силу гласности «Огонек». А еще: «Работница», «Крестьянка», «Экономическая газета»… Здесь работали лучшие перья. Сюда приходили известные люди. К примеру, третьего дня я вдруг увидел – в отъезжающем лифте – любимого с детства поэта Вознесенского. Он ждал отправления с первого этажа и о чем-то болтал со знакомым ему журналистом – кажется, из «Огонька». И хотя в лифт еще можно было забежать, и место оставалось втиснуться, я заробел и не вошел, сделал знак: мол, поеду на следующем. Вознесенский и сопровождающие лица уехали.

Кто же знал, что вскоре судьба мне подарит гораздо более впечатляющую встречу!

«Смена» обосновалась в журнальном корпусе на блатном месте: шестой этаж, посерединке, не высоко, не низко. И окна – не во двор, а на простор города.

В тот день редакция, казалось, вымерла. Я сидел у окна за столом заведующего отделом рабочей молодежи Сережи П. (он работал дома, готовил материал об учредительной конференции Детского фонда) – там было больше света. За окном по трем разным направлениям, друг над другом, на эстакадах, текли автомобили – это создавало какую-то иллюзию Токио. Стоял густой туман. Даже странно было думать, что в ясную погоду из окна видно всю, как на ладони, Останкинскую башню. Теперь даже полуразрушенное ремонтом здание Савеловского вокзала еле угадывалось в тумане.

Писем было немного, и рассчитывал к пяти закончить и отправиться домой.

Раздался телефонный звонок.

Незнакомый приятный мужской голос попросил к телефону меня. Я сказал, что я у телефона.

– Мне хотелось бы рассказать вам нечто весьма интересное, – сказал мужчина.

– О чем?

– Простите, но это не телефонный разговор. Если не возражаете, я подъеду.

– Когда бы вы хотели?

– Если позволите, через час.

А что, срочных дел нет, подумал я. Вдруг и вправду что-то сенсационное.

– Хорошо, – сказал я. – Я закажу вам пропуск. Как ваша фамилия?

– Пушкин, – сказал незнакомец. – Александр Сергеевич Пушкин.

Господи, ну почему родители не думают, когда выбирают имена своим детям! У нас в редакции вот тоже есть – Александр Невский. Это сколько ж пришлось пережить насмешек в школе! «Пушкин, нам тебя учить задали!»

После того как мы сговорились, я пошел курить. Интересно, о чем он хочет рассказать? Так тебе с улицы и придет «гвоздь». Чайник, наверное. А что, если действительно откроется дверь и войдет Пушкин – в крылатке, с цилиндром и тростью… Да и день-то какой сегодня, девятнадцатое октября. Хрестоматийный. «Роняет лес багряный свой убор», «тоскую я, со мною друга нет», и все прочее. Вот это бы сенсация. Я представил заголовки газет:

ПЕРЕБРОСКА ВО ВРЕМЕНИ – УДАЛАСЬ!

ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ А. С. ПУШКИНА В МОСКВЕ

ЭПИДЕМИЯ САМОУБИСТВ СРЕДИ ПУШКИНИСТОВ

Я фыркнул. Эк тебя заносит. Нет, доступ к таким сенсациям ныне строго дозированный, по списку, – а чтобы попасть в тот список, нужно иметь трижды чистую анкету и нужно пахать, и угождать, и интриговать…

Покурив, я вернулся в кабинет и сел уже за свой стол у двери, в глубине комнаты. Почему-то принимать незнакомца мне захотелось на своем месте. Я продолжил работать.

Прошел ровно час.

Он вошел, спросил: «Можно?» Я поднялся со стула. Незнакомец был очень мал ростом – меньше меня, да еще и худощав. Одет он был очень модно. Джинсы из «варенки» – последний французский крик – и такая же джинсовая куртка. Ослепительно-белые, очень красивые кроссовки. Я пожал ему руку. Рука была сухая и сильная, но не резкая – хорошая рука. Он был некрасив – лицо смуглое, выдвинутое вперед, однако же были голубые пронзительно глаза и длинные русые, слегка курчавые на концах волосы. Чем-то он был похож на Пушкина. Родственник, наверно, подумал я. Какой-нибудь прапраправнук. Интересно!

– Прошу, – сказал я и указал на кресло у своего стола. Он чуть кивнул, грациозно и с достоинством, и сел. Двигался он легко и изящно, поэтому малости его не было заметно – я сразу забыл о ней. Вдруг на мгновение в его повадке, жесте тоже промелькнуло что-то пушкинское – так взрослеющая дочь вдруг в какую-то секунду напомнит мать. Похоже, действительно родственник. С чем же он пожаловал?

Я тоже сел, и он сразу протянул мне паспорт, открытый на первой странице. Действительно, Пушкин Александр. Даже – Сергеевич. Я машинально перевернул листок. Фото – он, только лет на десять моложе и в галстучке. Стыдясь, я подсмотрел углом глаза: дата и место рождения – «6 июня 1956 года, Москва» – прямо вот и день рожденья его. Столько совпадений, понятно, почему родители нарекли его Александром. Я вернул его документ.

– Я не родственник, – тихо сказал он. – Я тот самый.

Сумасшедший! О Господи, что же делать? И нет никого… Как теперь отвяжешься?

– Нет, – так же тихо продолжил он, внимательно и иронично глядя мне в глаза. – Я не сумасшедший. С сумасшедшим вам было бы проще.

Главное – не волновать его, лихорадочно мелькнуло у меня. Парень тронулся на почве многочисленных совпадений. Наверное, мания величия.

Сейчас он начнет читать свой графоманский бред. Ничего, скажу, что я ни черта в стихах не понимаю. Пусть топает в отдел культуры. А в культуре, кажется, все ушли, панически подумал я. Ничего, скажу, чтоб в другой раз явился.

– Слушаю вас… э-э-э… Александр Сергеевич, – так же тихо, в тон ему, сказал я.

– Сначала я расскажу два слова о себе, – сказал «по всем статьям» Пушкин.

– Пожалуйста. – Я изобразил вежливое внимание.

– Родился я, как вы, наверное, заметили, в Москве, в пятьдесят шестом. Отец мой – тенор в оперетте, заслуженный артист. Мама, Надежда Осиповна, переводчица. Семи лет меня отдали в Лицей…

Я дернулся.

– Да, в Лицей, – подчеркнул он. – Вы ничего о нем не слышали – неудивительно. Это затея трех энтузиастов-педагогов. В шестьдесят втором они решили организовать спецшколу-интернат для особо одаренных детей. Неожиданно их поддержали в верхах. Обучение сделали платным, и деньги родители платили немаленькие, особенно по тем временам, – по сто рублей в месяц. Правда, хитрецы-организаторы – не буду вам их называть, фамилии весьма известные, – сделали платным обучение только для тех, родители которых были в состоянии платить. Сами же отправились по Союзу искать талантов. Для них выбили государственный кошт… Когда зашел разговор о том, где открывать интернат, энтузиасты вспомнили тот, мой, Лицей, и предложили Красное Село. Неожиданно и эта идея понравилась наверху…

Интересно, новоявленный Лицей – его бред? Или был такой на самом деле? Но почему тогда никто ничего о нем даже не слышал?

– Конечно, – продолжал он, – был бешеный конкурс. Всем мальчишкам, невзирая на посты папаш, устроили жесткий экзамен и этим вызвали у многих высокопоставленных деятелей раздражение. В итоге «золотой молодежи» прошло примерно столько же, как и талантливых провинциалов. Всего нас было на первом курсе тридцать человек. Ну, а меня, я думаю, взяли как талисман. Как медвежонка. Что это за Лицей без Пушкина! Хотя и я вместе со всеми держал экзамен, без всяких скидок… Открыли лицей без шумихи, без репортеров. Договорились в течение пятнадцати лет держать эксперимент в секрете. Мы, забегу вперед, были единственным курсом, которому дали выпуститься. Набирали еще два курса, а в семидесятом эксперимент прикрыли.

Начали мы учиться. И вот тут я стал замечать, что помню не только то, что случалось лично со мной. Понимаете? Вообще-то это с каждым бывает. Помните, у Льва Толстого разговор Наташи с Соней – метампсикоза? И вот я вспоминал вдруг какие-то никогда не виданные пейзажи. Деревушки, кареты. Людей, очень странно одетых. Старинные залы, свечи, очень тяжелые пистолеты… Потом я стал читать и постепенно понял, что он – это я.

Последнюю фразу он сказал с таким убеждением, что я окончательно уверился, что он сумасшедший. Астеник, подумал я, чтец книжек. Фантазер. Да еще заворожен фамилией, датой рождения, лицеем… Мудрено не свихнуться. Но какой ясный, какой последовательный бред!

– Понимаете, я вспомнил о том Пушкине такие вещи, о которых не было написано в книгах. Я помнил, каким было лицо у Державина, когда я читал на экзамене в Лицее, как блестели пуговицы на его мундире… Я помню, какая погода была в Болдине, когда я сжигал десятую главу «Онегина», и как горел камин… Помню, какими были глаза у Натальи Николаевны, когда я вырвался наконец из «холерной ссылки», и как много сказал мне тогда этот первый взгляд, и как я был тогда счастлив… Потом, начав читать пушкинистов, открыл о себе массу интересного. Ей-богу, если б я тогда знал, что моя жизнь будет настолько пристально, с таким сладострастием изучаться, не стал бы делать столько глупостей. А уж карты или поездки туда – ни-ни. Что за пример для потомства!.. А домыслов! Какую-то невинную шутку, ровным счетом не имевшую ни для меня, ни для кого никакого значения, каждый трактует по-своему, но пушкинисты – с бешеной серьезностью.

Тут он, видимо, что-то вспомнив, фыркнул, а потом, не сдержавшись, расхохотался, запрокидывая голову.

Конечно, он ненормальный. Но, черт возьми, с ним интересно! Однако сейчас я его поймаю.

– Скажите, Александр Сергеевич, – спросил я осторожно, когда он отсмеялся, – вот вы говорите, что помните, какая была погода в Болдине в тот день, когда вы сжигали «Онегина». – Он кивнул, улыбаясь. – А что там было написано – помните?

– Конечно.

Клюнуло!

– А вы не могли бы что-нибудь оттуда почитать? Если не трудно.

– Пожалуйста.

Вот он и попался. Сейчас он понесет свой графоманский бред, и все сразу станет на свои места.

Он легко поднялся, вышел на середину комнаты, повернулся лицом ко мне и начал читать.

После первой строфы сомнений не было. Это был Пушкин. Тот самый. И та самая, неизданная, никому не известная десятая глава «Онегина».

Он прочитал три строфы, спросил: «Достаточно?» – и не дожидаясь ответа, прошел по комнате и сел, но уже к окну, за стол Саши Невского. Я тоже безотчетно встал, пересек комнату и сел за стол напротив него. Теперь мы сидели лицом к лицу, как два партнера-противника за шахматной доской. Нас разделяли два поставленных впритык стола, две стоящие спиной друг к другу пишущие машинки.

– Я выдержал экзамен? – спросил он меня иронически. Я промолчал. Я был потрясен. Конечно, что он Пушкин – это бред. Но где он отыскал десятую главу? Ведь только что читал он стихи Пушкина – тоже никакого сомнения. Никому не известные!

– Где вы нашли это?

Неужели у нас, в нашем журнале, я опубликую десятую главу «Онегина»? Но с ним надо осторожнее, он тем не менее сдвинутый.

– Материалист вы, – сказал он, мягко улыбаясь. – Еще раз повторяю: я не сумасшедший и ничего не нашел. Я – он и есть.

– А вы? Вы не материалист? – усмехнулся я. – Вы ж брали в Одессе уроки чистого афеизма! Что это – переселение душ?.. Слушайте, не морочьте мне голову!

Зря я погорячился. Спокойней надо, спокойней. В конце концов, сейчас главное – что? Убедить этого сумасшедшего, чтобы он разрешил опубликовать десятую главу у нас. Это дадут срочно, сверхсрочно, досылом – как угодно. И еще: заставить его рассказывать, как он отыскал рукопись. Не горячись, Сережа. Такого шанса у тебя никогда в жизни не будет.

– Откуда же знать мне, – со вздохом сказал Пушкин, – как и почему это случилось. Вот вам вполне материалистическая отгадка… Скажите, время бесконечно?

– Да, – осторожно сказал я.

– Человеческая история бесконечна?

– В принципе – да. Если мы не уничтожим сами себя.

– А человек? Он в пространстве конечен – со всеми его руками-ногами, желудком и мозгом?

– Н-ну, да.

– Значит, есть вероятность того, что на бесконечной ленте истории рано или поздно появится объект, абсолютно идентичный другому, уже существовавшему раньше. Человек, полностью совпавший с другим человеком.

Я понял его мысль. И ничего не возразил.

– Правда, – продолжил он, – вероятность того, что он появится по прошествии столь крохотного промежутка времени, – ничтожно мала. Но она есть! И потом – мы ведь здесь, в СССР, забываем о существовании Бога. А возможна и такая гипотеза.

– А память? – спросил я.

– С памятью сложнее. Но разве мы все до конца поняли в генетике? Разве островки памяти не могут передаваться по наследству? В конце концов, я – далекий, но потомок. Причем по прямой…

Но ведь это же сенсация! Это можно будет давать из номера в номер. Кусками по восемь полос. Пушкинистика сойдет с ума. Если, конечно, все подтвердится… Но сейчас главное – убедить, вымолить у него, чтобы он ни с кем, кроме меня, не имел дела. На любых условиях. Пусть – весь гонорар его. Моя – только фамилия, как литзаписчика. Даже и фамилии не нужно. Все равно все узнают, что это сделал я. Да, но кто поверит? Но ведь я же поверил. Какая угодно экспертиза подтвердит, что это стихи Пушкина. Пусть хоть сто литературоведов изучают. А может, подделка? Мистификация? Он – талантливый версификатор?.. Не торопись. Помнишь, как тебя учили: в разговоре со сложным собеседником поменьше лобовых атак. Применяй обходные маневры, заходы с флангов, с тыла.

– Ну, и что было дальше? – осведомился я.

– С чем? – рассеянно переспросил он.

– Вы начали рассказывать о себе. Лицей в Красном Селе…

– Учился… – нехотя сказал он. – Читал. Занимался карате…

– А сами писать не пробовали?

– Пробовал…

– Ну и как?

– Самое интересное, – вдруг улыбнулся он, по-прежнему глядя в окно, – что в интернате никто не подсмеивался над моей фамилией. Все как бы считали, что есть вот тот Пушкин, а есть вот этот. Они – на равных. А может, этот – и есть тот…

Он все-таки чокнутый.

– А вы печатались?

Он грустно помотал головой.

– А что ж так?

Он вдруг воодушевился, глаза засверкали, он напрягся.

– Я писал очень хорошие стихи. Очень. Подражательские – да, незрелые – да. Но очень хорошие. В семидесятые друзья мне сказали: давай, Лорд – моя лицейская кличка была не Француз, как у того, за то, что он свободно по-французски щебетал, а Лорд, потому как сейчас в моде английский… Так вот, сказали: теперь пора. Рассылай. Я размножил стихи на ксероксе, послал во все журналы. Во все! И ни в одном – не напечатали!.. Все прислали ответы. Кто-то – хамски-короткий: «Напечатать ваши стихи не можем, так как они не соответствуют тематике нашего журнала». Большинство – пространно-любезные… «Вы бесспорно талантливы, вам надо много учиться…» – передразнил он кого-то. И никто не приехал, не полюбопытствовал: что это за парнишка в Красном Селе? Да я б руку тому поцеловал!.. Только из «Нового мира» пришло такое печальное письмо: мол, мы бы рады напечатать вас, но вы немножко опоздали. Вот если бы на год-полтора пораньше… Типа, когда еще был жив Твардовский… Крепитесь, пишите, – писали они, – придут другие времена… Давайте покурим, – вдруг устало продолжил он.

– Давайте.

В редакции все уже наверняка ушли, курить можно было и в кабинете. Он достал пачку – конечно же, американские, «Винстон», вытащил из коробки сигарету, перебросил пачку через столы мне.

Я встал, подошел к нему прикурить. Он щелкнул зажигалкой – конечно же, японская, пьезоэлектрическая. На мизинце его был витой перстень, очень знакомый. У Пушкина он на пальце на портрете Тропинина. Тот самый? – ехидно подумал я. «Храни меня, мой талисман»? Подаренный в Одессе Воронцовой? Он его через время тащил? Или в нем родился? Прохиндей, пришел бизнес делать! Но почему он объявился не раньше? Почему вынырнул только сейчас? И почему пришел ко мне?

Я сладко затянулся американским дымом, пересек комнату и сел теперь за свой стол, в глубине, у двери. Он задумчиво смотрел в окно и стряхивал пепел за батарею. Мягко улыбаясь, он вдруг сказал:

– Интересно два раза в жизни начинать курить… Два раза – первая сигарета. Впервые – на прогулке в Саду, за кустами – учил Мясоедов и еще присутствовал почему-то Кюхля… Второй раз – на Фонтанке, на кухне у Сереги Крутова… Оба раза было одинаково плохо…

Так он актер или сумасшедший? Или настолько вжился в роль?

– Помню, когда я начинал писать, – сказал я утешающе, – тоже слал во все редакции – и тоже никто не печатал.

Он сидел, уставившись в окно. По его лицу пробежала – нет, не усмешка и даже не тень усмешки, – но оттенок высокомерия несомненно промелькнул в его выражении. Я почувствовал неловкость и раздражение. Тоже мне, гений в трусиках!

– Откройте, пожалуйста, окно, – сказал я, – а то надымим.

Он очнулся, легко вскочил на подоконник, откинул верхнюю ручку и, потянув на себя, раскрыл створку. Сделал еще несколько затяжек, стоя на подоконнике, а потом щелчком выбросил вниз сигарету. Повеяло осенней свежестью.

Он изящно соскочил с подоконника, перепрыгнув кресло, мягко приземлился и упругой походкой подошел к моему столу. Вдруг наклонился, уперся в стол ладонями и сказал сверху вниз, странно приблизившись к моему лицу.

– Ты мне выбрось это из головы. – Глаза у него стали бешеные. – Никаких многосерийных интервью не будет, – сказал он тихо, но внушительно. – И не мечтай! – Еще секунду, не мигая, смотрел мне в глаза, потом отвернулся и упруго пошел к своему столу. Сел и закурил еще одну. Я разозлился.

– Но почему ты так решил?

Он проглотил «ты» и вяло махнул рукой: нет, мол.

– Но почему?.. Ты неплохо заработаешь – бери себе весь гонорар – раз уж ты пришел ко мне, – ах, дурак, поторопился, надо было поторговаться. – А слава, имя на полосе?!

Он долго смотрел в окно. Потом повернулся и сказал раздельно:

– Это. Никому. Не нужно.

– А сколько нового для себя откроют люди?

– Сколько нового?! – Глаза его сверкнули бешеным сарказмом. – «Скажите, Александр Сергеевич, действительно ли вы были влюблены в Марию Раевскую? Если да, то насколько сильно? Ревновали ли вы, когда она вышла за Волконского?» – вот что нужно почтеннейшей публике.

– А стихи? – робко спросил я.

– Стихи!.. Ты пойми, вы все знаете. Вы в десять раз прочитали больше, чем я написал – то есть приготовлял для печати! Вы докопались до таких глубин, что я еще в той жизни забыл! Когда я впервые в третьем классе стал читать свое собрание сочинений, сделал столько открытий-узнаваний, что смеялся и приговаривал; ай да Пушкин, ай да сукин сын! – вот и эта фраза – из частного письма, между прочим, – стала расхожей, она тиражируется в десятках поделок, ее повторяют миллионы болванов… Пойми, не опубликовано только то, что носило ярко выраженный политический характер!..

– Ну, и вот… – встрял я.

– Да кому это нужно сейчас? Еще больше дрессировать школяров «вольнолюбивой лирикой Пушкина»? Чтобы еще десяток пушкинистов защитили диссертации? Зачем? История все расставила по местам. Кто – Николай, кто – Бенкендорф, кто – Булгарин. Кто – Дельвиг. Кто – Чаадаев. Кто – Вяземский… Кто – Пушкин, наконец. Кому что доказывать?

Он встал, упруго и быстро прошелся по комнате, продолжая говорить:

– Да, ненавидел я тиранов!.. Любил Дельвига!.. Жалел несчастного Кюхлю!.. Но сейчас-то – что доказывать, что масло – масляное? Открывать сто лет назад открытое?..

Он встал у своего стола и оперся на него. Смотрел на меня не мигая. Я отвел глаза.

Долго молчали.

Потом он сел в кресло.

За окном совсем было темно. Текли по трем направлениям разноцветные огоньки машин, мешая туман с тьмой.

Я встал из-за стола, прошел в раздумье по комнате. Сел в кресло против него. Нас опять разделяли два стола. Мы как бы снова начинали поединок, отложенную партию.

– Значит, князь после моей смерти подкатывался к Натали, – он вдруг засмеялся, а глаза его стали недобрыми.

– Имеешь в виду князя Вяземского?

– Ну да… Неужели ты думаешь, что я и тогда не сомневался в том, что история расставит каждого на его место? Ждать только, больно долго… Я и тогда очень ясно видел – кто сколько стоит… В женщине только надеялся ошибиться… – грустно добавил он.

Вдруг я понял, что он стал дорог мне.

Мы помолчали.

– Ну а больше ты ничего не посылал в редакции? – спросил я его.

– Ты веришь в предчувствия? – не ответив, вдруг спросил он.

Я честно ответил:

– Да.

Он утвердительно покивал головой, подумал, потом – мне показалось, что он на что-то решился, – сказал:

– Я еще раз послал стихи по редакциям. Странно, но ответа ниоткуда не было. Потом – прошло месяца три – я показал свои стихи другу, Сереже Крутову. Он взял листочки – и обиделся, решил, что я его разыгрываю. Что это, – спрашивает, – и протягивает мне назад чистые листы.

Я снова разозлился на него. Зачем столько наворачивать! Что за вздор! Скажи ты честно – разочаровался, бросил писать. Да, бросил. Ну и что? Кто осудит?

– Мистика, – скептически сказал я.

– Мистика?! – вдруг взорвался он. – А когда человек вечером приходит домой, а утром его уже нет, и даже имени его уже нет – это не мистика?!.

Потом он помолчал и махнул рукой:

– Впрочем, Бог с тобой, давай попробуем.

Он достал из кармана блокнот, авторучку. Отодвинул машинку. Раскрыл блокнот. Начал писать. Я следил за ним. Почерк у него был красивый, летящий. Он написал четверостишие, вырвал листок, перекинул его через столы мне. Азарт, но и невозможная надежда были на его лице. Я взял листок. Слова постепенно, но очень быстро, так что я не успел ничего прочитать, исчезли, как испаряется пролитый спирт. Будто написано было симпатическими чернилами.

Фокус? Специальная ручка? Особая бумага? Но зачем?

– Давай еще раз, – сказал я и протянул ему свою ручку и свою бумагу. Он чуть усмехнулся, но снова написал четверостишие. И снова, когда я взял бумагу, буквы испарились.

– Причем это с любым – и с лирикой, и, – он чуть улыбнулся термину, – со стихами гражданского звучания. Единственно только… – он снова чуть улыбнулся, а потом что-то быстро написал и протянул бумагу мне.

На этот раз слова не исчезли. Я прочитал: «Откликаясь на призыв профсоюза, труженики ДЭЗ, все как один, взялись исполнять свои социалистические обязательства».

– Короче, когда врешь без удержу, все на бумаге остается.

– А магнитофон? – спросил я. – Видео? – Я входил в азарт.

Он безнадежно махнул рукой.

Итак, подумал я, все становится на свои места. Наконец-то. Значит, он не может ничего записать сам. Ему нужен посредник. Почему-то он выбрал меня. Вот это да! Вот это сенсация!.. Хотя… Быть рупором гения – велика ли доблесть?.. А что, ты способен на большее?.. То-то. Сиди и не рыпайся.

– А прочитать ты что-нибудь можешь?

Он не ответил, встал и молча прошел два раза по комнате. Потом остановился на середине и очень внимательно посмотрел на меня.

– Понимаешь, – сказал он, – я тоже, как и он, верю в предчувствия. И вот оно говорит мне: если кто-то из тех, кому я доверился, расскажет об этом другим – меня не станет.

На меня как будто могильным холодом пахнуло.

Он еще раз прошел по комнате, потом сел за стол напротив меня. Внимательно на меня смотрел.

– А ты доверялся кому-нибудь?

– Да. Друзьям в Лицее. И еще, – он назвал несколько известнейших фамилий – писателей, поэтов.

– И они промолчали?

– Как видишь.

Да, это меняло дело. Значит, дать обет молчания… Но зачем-то же он пришел ко мне. Значит, я ему нужен. Зачем? Может, и его талант, и все эти предчувствия – плод его воспаленного воображения? Хотя я почти верю ему… Ладно, пусть прочтет. В конце концов, без этого не обойдешься. Если уж он сказал «а», все равно скажет «бэ».

– Прочти, – сказал я. – Я буду молчать.

Он не ответил, смотрел в окно. Потом встал, пересек комнату, достал из своей сумки нетолстую рукопись половинного формата, в кожаном переплете. Оперся спиной на мой пустой сейчас стол, стоящий у двери.

– Я написал это в год Олимпиады, в восьмидесятом. Это лучшая моя вещь. Я помню ее наизусть, тетрадь просто для антуража.

Он откашлялся. И, не меняя позы, опершись спиной на стол и скрестив ноги, стал читать глуховато-равномерным голосом.

Это была повесть. Написана она была прозой. Что-то особенное, неожиданное. Фразы были очень простые и ясные. Впрочем, первые две-три страницы не произвели на меня чрезвычайного впечатления. Казалось – скучно, чересчур безыскусно и где-то уже читано.

Да, историческая повесть. Действие происходило в Москве, в 1926 году. Действовали Сталин, Бухарин, Троцкий, Каменев, Дзержинский, Рудзутак, Киров, Луначарский, Маяковский… Повесть была политической, любовной интриги почти не было. Сначала мне казалась она простой до примитивности, написанной чересчур в лоб. Но потом неожиданные повороты действия увлекали меня все больше и больше. Постепенно я перестал замечать, где я нахожусь. Существовал только этот глуховатый мерный голос. Было ясно, что это читает гений. А когда он дошел до кульминации, до внутреннего монолога Сталина, властолюбца, будущего тирана, убийцы, – волосы зашевелились у меня на голове. Контрапунктом в этот монолог вплетались мысли Бухарина, Кирова, Маяковского, потрясающий по страданию плач Сони. Вся история наша была в этих двух-трех страничках! И дальше, дальше – он читал спокойно, а действие мчалось к развязке, и закончил он внешне спокойной благостной картинкой – празднованием Десятилетия Революции, настойчивым рефреном «Народ ликует» – как бы контрапунктом к своему же «Борису Годунову»: «Народ безмолвствует». Это было потрясающе! Он читал полтора часа, я взглянул на часы, было уже полвосьмого. Я не заметил, как пролетело время, казалось, прошло не больше пяти минут.

Я встал и поклонился ему. Он был доволен, раскраснелся и почти счастлив. Он сознавал свой успех, он еще раз понял, что он – гений.

Пушкин положил рукопись в сумку, сел на место против меня, вытащил сигаретку, с удовольствием закурил и перебросил пачку мне.

– Принеси, пожалуйста, воды, – ласково попросил он.

– Может, чаю? – мне хотелось сделать ему приятное. Я был восхищен. Он отрицательно сморщился.

Я взял стакан, пошел за водой. В коридоре было темно. Конечно, в восьмидесятом это никто бы не напечатал. А сейчас? Вполне – разве что сделать две-три небольшие купюры.

Я принес ему ледяной воды. Он поблагодарил ласковым кивком, жадно выпил.

– А ведь в нынешние времена это можно напечатать, – сказал я, усаживаясь.

Он грустно улыбнулся и показал мне чистый лист. Я понял и воскликнул:

– Но почему? Все ведь меняется! Гласность!

Он улыбнулся и печально сказал:

– Времена меняются. Люди – нет.

– И ты не веришь, что все переменится? С тобой – я имею в виду?

Он отрицательно помотал головой.

– Уже поздно.

Я загасил сигарету о подоконник.

Ах ты, господи… Я-то думал сначала, что вся эта история – комедия, фарс. А здесь – трагедия…

– А чем ты живешь? – спросил я.

Он смотрел в окно, на несущиеся белые и красные огоньки машин. Он снова думал о своем.

– Это не проблема. – Он не отрывал взгляд от окна. – Каждый из нас по окончании Лицея получил по два университетских диплома. Я – переводчика, с английского и французского, и историка.

Помолчали. Потом он сказал, улыбнувшись:

– А ведь я – еще тогда – писал о гласности. «Гласность прений о действиях общественных лиц – одно из важнейших условий высокообразованных обществ». Можешь проверить по собранию сочинений. Статья «Опровержение на критики», год 1830-й… Все-таки вы далеко ушли – в смысле пути к свободе. – Он говорил без иронии. – Тогда я не ожидал таких темпов… Предков всех тех, кто здесь сидит, – он сделал жест, объемлющий наше двенадцатиэтажное здание, средоточие редакций, – и судит, вслух и печатно, обо всем – хлестали по щекам и насиловали на сеновалах… Только мне вот сейчас не повезло. Ну что ж, имеются, как говорится, отдельные недостатки…

Он встал, прошелся по комнате, взглянул на часы.

– Уже поздно. Тебя, наверно, дома ждут.

Я пренебрежительно махнул рукой. Он внимательно посмотрел на меня и сказал очень просто:

– Послушай, напиши обо мне.

Я сначала не понял, потом в мозгу вдруг вспыхнула строчка: «И Пушкин падает в голубоватый колючий снег»[3], – я вскочил и закричал:

– Умереть хочешь? Согласно своему предчувствию? И чтоб я тебя убил? Ты… ты думаешь, что я Дантес?!

Я готов был броситься на него. Он отвел глаза на мгновение, потом резко посмотрел на меня и тоже крикнул:

– Нет! Ты – не Дантес! Но я – не Пушкин! Уже не Пушкин!.. – Он рывком поднял рукав своей джинсовой курточки, и я увидел на смуглой золотистой руке, на сгибе, два белых шрама. – Ты что, не понимаешь, почему я читал тебе то, что было написано в восьмидесятом? Так вот – все остальное – хуже! И с каждым годом – все хуже!.. Когда Кюхля писал и писал в своей одиночке, у него была надежда – кто-то это прочитает, пусть через век, пусть хотя бы два жандарма. Но прочитают!.. Правильно: рукописи не горят. А если – нет рукописей?

Я бессознательно вышел из-за стола, прошел мимо Пушкина, обошел столы и сел напротив своего прежнего места. Он сел туда, где я сидел только что, подался вперед:

– А те, кто знает про меня? Им каково? Знать, что каждая их строка будет судима мною?.. А я не имею права их судить!..

Он помолчал, потом добавил, уже совсем другим тоном, спокойно:

– Пожалуйста, помоги мне. Это не будет больно.

Я был потрясен.

– Саша, – медленно сказал я, как в бреду, – а как же – осень? лес? эти закаты?.. Горы, море? Друзья, рестораны, шампанское? Девушки, карты?.. А Натали? – Вдруг я представил его, играющего с маленьким сыном – как тот дергает его за волосы и смеется, – и заплакал.

Я плакал и не стеснялся его. Потом закрыл глаза ладонью.

Когда я отплакался и мне стало легче, он спокойно сказал:

– Когда не слышат – тяжелее…

Молчали, потом я спросил:

– Дай закурить.

Мы как-то сблизились за эти часы.

Он перекинул мне «Винстон» и зажигалку. Сказал:

– Тебе все равно никто не поверит. Пусть это будет легендой. Легендой о втором пришествии. От нее будет больше пользы, уверяю тебя… Да и потом – кто сказал, что наверняка что-то случится? Ведь это ж только предчувствия. Мистика, чепуха…

Мы долго молчали. Потом он посмотрел на часы и сказал:

– Пора. Скоро девять. Я задержал тебя.

– Подожди. Еще пара вопросов.

– Слушаю тебя.

– Скажи, тогда в Михайловском, когда ты узнал, что заговор раскрылся, ты правда сжег свои записки?

– Да. Я очень испугался.

– А этот перстень? – Я указал взглядом на его руку. – Он что, тот самый? Как он попал к тебе?

– О, это романтическая история, – улыбнулся он. – Если помнишь, после меня им владел Жуковский, потом передал Тургеневу. Так сказать, эстафетная палочка лидеров русской литературы. Тот думал отдать перстень Льву Толстому, но почему-то в конце концов передал его в Пушкинский дом. В семнадцатом году, в марте, в неразберихе революции, его вроде бы украли. На самом же деле ограбление было инсценировано нашими поэтами – не буду называть их имена, они слишком хорошо известны. Не суди их: поэты – прозорливые люди, они раньше всех поняли, что пушкинскому перстню лучше передаваться тайно. Представляешь, сколько слез и даже крови пролилось бы, если бы его присуждали гласно, по решению Союза писателей?.. Тогда, в семнадцатом году, поэты единогласно вручили перстень Блоку. Потом им владела Цветаева, потом Есенин. Тот, перед тем как в последний раз уехать в Ленинград, передал Маяковскому…

– Они ж терпеть друг друга не могли!

– Это внешнее. Поэт лучше всех знает, чего стоит он сам, чего стоят другие. Маяковский в марте тридцатого вручил перстень Мандельштаму – тоже вроде бы парадокс, да? – тот, перед самым своим исчезновением, – Ахматовой… Потом он был у Пастернака, Твардовского… Мне в восьмидесятом подарил его Высоцкий… Ну, пошли?

– Иди, – сказал я. – Я задержусь еще.

На прощание мы обнялись.

По темному коридору я проводил его до лифта. Молчали. Когда пришла кабина, он крепко стиснул мне руку. Потом, за секунду до того, как двери закрылись, улыбнулся мне из ярко освещенной кабины и весело помахал рукой.

Когда кабина ушла вниз, я подумал: сколько ему сейчас лет? Посчитал – и бросился вниз через две ступеньки. У него же сейчас – Болдинская осень!

На четвертом этаже я споткнулся, понял, что не догоню, и медленно пошел вверх.

Больше А. С. Пушкина я никогда не видел.

…Естественно, я рассказал об этой встрече – но не публично и не всем подряд, а только самым близким и доверенным друзьям.

И, как ни странно, почти все мне верили. Многие отшучивались, вышучивали, язвили. Такая была тогда манера в наших кругах: ничего всерьез.

Но более всего из всех мне понравился комментарий журналиста, умника и циника, Анатолия Яковлевича О.

Он сказал в ответ на мою подробную историю о загадочном визите:

– Вот же крепка советская власть! Даже самого Пушкина Александра Сергеича писать отучила!

1987, 2019

Мальчики

Я лежал на пляже, прикрыв лицо газетой, ни о чем не думал и чувствовал, что мое тело покрывается от солнца как бы жаркой тонкой корочкой.

Терпко пахло водорослями. Ощущалась близость моря.

Сзади расположилась компания молодых ребят, мальчиков. Я не видел их, а только слышал их голоса: они говорили, по-южному «хэкая» и растягивая слова.

– Гляньте, гляньте: вон какая тетка идет.

– Что это она его тащит?

– Тяжелый какой!

Мое лицо было закрыто газетой, и я не видел ни тетки, ни того, что она тащила, и я так и не узнал, что это было: мешок, или арбуз, или ребенок…

– Время: десять минут третьего, – объявил один из мальчишек.

– Та прям! – запротестовал другой.

– Спорим?

Потом они, очевидно, заглянули в мои часы, и кто-то сказал:

– Действительно.

– Немного посохнем и домой пойдем.

– У меня все плавки мокрые.

– А то у меня не мокрые. Вон у Кента тоже мокрые.

Они помолчали.

– До той стороны бухты ты б запросто доплыл, – сказал один из них и добавил, привычно и неазартно, – спорим?

– Доплыл бы, – охотно согласился другой.

– И я б доплыл… Спорим?

– Доплыл, – так же охотно согласился второй.

– Так ведь пограничники! Они ж сразу засекут! И с мола, и с водной, – горячо вступил третий, как будто смысл слов первых двух и не был таков: вот мы доплыли, но увидят пограничники…

– А можно шапочку синюю сделать – под цвет воды…

– Ну! Или белую, барашковую.

– Сам ты барашковый.

Мальчишки загорелись. Стали фантазировать и спорить.

– Все равно видно: руками будешь махать.

– А можно брассом, – горячо сказал первый. Ему жалко было свою идею про шапочку.

– Та нет! Не брассом, а вот так… – азартно сказал другой и, очевидно, показал руками, как необходимо плыть, но я не видел этого, потому что мое лицо было накрыто газетой.

– Так это и есть брасс, – сказал первый со смехом.

И все засмеялись и стали подсмеиваться над тем, кто показывал, как надо плавать брассом.

– Та я забыл, – оправдывался мальчик.

Потом кто-то из них сказал:

– Уже двадцать минут третьего, парни! Давайте собираться.

Они зашуршали песком, стали одеваться и говорить неинтересно и обыденно.

А потом ушли.

И я так и не увидел их лиц, и не знаю, какими они были, и никогда не узнаю, они ушли из моей жизни…

Ушли точно так же, как попутчики по самолету – научные работники с лицами боксеров, – как два черкеса, прискакавшие ночью к нашему походному костру, молодые, наивные и загрубелые, как сосед по модной парикмахерской, который подмигивал мне из своего кресла и блестел стальными зубами. Они живут где-то в большой стране, живут чужой, непонятной мне жизнью. Мы столкнулись на мгновенье, как молекулы, своими жизнями и разлетелись, чтобы никогда больше не сталкиваться.

И я никогда их не увижу.

И ничто никогда не повторится.

1982

Животные в городе

Храбрые вороны

На зеленом пятачке возле метро собака поймала ворону и начала ее драть.

Это увидели две другие вороны. Они стали атаковать собаку, отвлекая ее от подруги.

Собака бросилась за ними, отпустив раненую птицу.

Подбитая ворона не могла лететь. Она приковыляла к лоточникам, торговавшим книгами. Поняла, что люди сейчас не причинят ей вреда.

А две отважные вороны бросались на собаку все то время, пока их подруга не окажется в безопасности.

Побег обезьянки

По пляжу ходил фотограф с обезьянкой, ее звали Кука. Она была нужна, чтобы привлечь людей для съемки.

Как только фотограф наводил свой фотоаппарат на человека, Кука сама ловко запрыгивала тому на плечи и смотрела в объектив.

Люди, которые жарились на берегу моря день за днем, привыкли к обезьянке. Фотограф водил ее вдоль воды на длинном поводке.

Однажды он дал повести ее мальчику. Вдруг обезьянка вырвалась у того и помчалась по пляжу. Все стали смотреть, как ловко и быстро она бежала.

Она пересекла полоску пляжа и оказалась на лестнице. Лестница поднималась к дороге, а за ней на склоне горы рос лес.

Все смотрели на Куку и надеялись, что она окажется в лесу и снова станет дикой. Она была близка к цели. Всеми четырьмя руками обезьянка ловко взбежала по лестнице. За ней волочился поводок. Следом отставали, крича: «Держи!», мальчишка и фотограф.

Кука выскочила на дорогу и остановилась, потому что ехали машины.

Тут какой-то дяденька, шедший по дороге, схватил поводок.

Он вернул беглянку хозяину.

Тот крепко намотал поводок на руку и пошел к морю.

Схватил непослушную за ошейник и кинул в воду.

Животное заверещало, плюхнулось и поплыло по-собачьи к берегу.

Когда оно достигло мелководья, владелец снова швырнул ее на глубину.

Кука опять закричала тонким голоском и снова вернулась на берег. И снова хозяин кинул ее в воду.

Так повторялось раз пять.

Весь пляж жалел шерстяное человекообразное существо.

Наконец повелитель кончил наказание.

Обезьянка отряхнулась, как собака, и легла на камни греться, как это делают после купания люди.

Дети и женщины обступили ее.

Со всех сторон ей протягивали морковку, печеньице, яблоко.

Я дал ей стручок горошка.

Она совсем как человек ловко очистила его и горсточкой быстро отправила горошины одну за одной в рот. Шелуху она отбросила.

Женщины и девочки жалели ее. «Кука, Кука, миленькая», – говорили они и гладили. А одна сказала владельцу: «Зачем вы ее наказываете? Вас бы самого в море так кинуть!»

Хозяин возразил: «Если ее не наказывать, она вам всем тут уши пооткусывает. А мне в тюрьму садиться, да?»

Когда мы уходили с пляжа, уходил и фотограф.

Он поместил Куку в клетку, которая стояла на крыше его машины.

Обезьянка грустно смотрела на море, поплыв по которому можно в конце концов достичь родной Африки.

Храбрый воробей

В центре Москвы, на Тверской, у гостиницы «Националь», где торговцы продают майки с советским гербом, люди закусывали пиццей.

Мне очень хотелось есть, и я взял четвертушку этого итальянского пирога и стаканчик «Пепси».

Вокруг людей, которые стоя пережевывали пиццу, сидели и летали воробьи. Их было очень много.

Один дяденька бросил недоеденный кусочек заморского пирога в пластиковый бак для мусора. Воробьи, конечно, это заметили. Несколько сразу сели на край бака. Потом то один, то другой ныряли вниз и клевали горбушку. Однако никто в баке почему-то не задерживался. Может, они брезговали есть среди мусора и пластиковых стаканчиков. Может, им там не на что было опереться ногами. А может, они предполагали какую-то хитроумную человеческую ловушку и боялись долго оставаться внутри.

Наконец один воробей решился, схватил кусок лапками и вылетел с ним из бака. Пицца была больше его самого. Он полетел, а следом понеслись его собратья.

Кусок был тяжел, и храбрец уронил его. На пиццу сразу бросились семь или восемь воробьев. Тот, кто достал кушанье, взлетел на парапет и грустно смотрел, как внизу пожирают его пиццу. Подлетали все новые едоки, теснились и клевали горбушку и друг друга. Через минуту все было кончено, не осталось ни крошки, а тому, кто вытащил добычу из бака, не досталось ничего.

Я почти доел свою порцию и хотел отдать жесткую горбушку самому смелому, но понял, что потерял его из вида. Все воробьи были на человеческий взгляд одинаковы, и я никак не мог найти наиболее решительного.

Я бросил сухую корочку в бак и поспешил мимо гостиницы, не оглядываясь.

Все люди торопились по своим делам, а неподалеку от отеля просил подаяния человек на костылях.

1993

IV. Девяностые. Очерки

Капитанская точка

Пенсионеры выходят к метро торговать сигаретами. Инженер вечерами развозит на своей машине пассажиров. Способный журналист почти забросил писание статей и продает торты оптом.

Если раньше у каждого из нас было по две жизни – рабочая и домашняя, то теперь у многих появилась третья.

Граждане ее ласково зовут «халтуркой», а ученые именуют «вторичной занятостью».

1

Капитан ВВС Андрей Петров ждал меня в половине девятого у метро. Мы ехали торговать кроссовками.

Два года назад капитан ощутил, что денежного довольствия, которое выплачивала ему армия, на жизнь явно не хватает. Но дежурства на подмосковном секретном аэродроме отнимали у него двое суток в неделю. Прочие 120 часов оставались в его распоряжении. Глупо было не подрабатывать.

Начал он рекламным агентом. День напролет мотался по Москве, уговаривая клиентов. За лето сносил до дыр крепкие башмаки, но зарабатывал в два-три раза больше, чем на службе.

К осени нашел более впечатляющий, как показалось поначалу, заработок. Лесхоз отвел малому предприятию, которое капитан открыл, делянки и разрешил рубку. Вдохновленный ценами на древесину, что царили на биржах, Петров уже считал будущие барыши.

Нанятые им рабочие свалили четыре тысячи кубометров леса. И тут возникла проблема: как вывезти древесину? «И поил я главного механика, и взятки ему совал – ни в какую», – рассказывал капитан. Недаром лесной начальник был неуступчив. В контракте значилось: древесина, не вывезенная до 1 апреля, переходит в собственность лесхоза.

В итоге капитану удалось продать только сорок кубов местному приходу. Остальные балансы достались лесникам. Вырученных денег хватило едва-едва, чтобы расплатиться с вальщиками. Сам капитан заработал, как он выражался, «хрен целых, хрен десятых».

Зализав раны после впечатляющей неудачи, капитан нанялся страховым агентом. Беготни много, денег мало – скоро он оставил и эту стезю.

Наконец, стал зарабатывать тривиально: доставал оптовые партии товара и продавал его в розницу на вещевых барахолках. Сначала были джинсы «Ливайс», но сшитые в Китае, потом лосины с лейблом «Сделано в Италии», но сварганенные в Польше или в Литве, нынче вот кроссовки.

…Столько народу, стремящегося в Лужники, я видел лишь однажды, перед матчем СССР – ФРГ. Мы встретились с капитаном, и по пути к стадиону он просвещал меня:

– Мы взяли кроссовки оптом по 13,5 «штук» за пару[4].Продавать будем по 18. Станут торговаться – можешь скостить полтыщи, ну, тыщу максимум. Оптовику отдадим и по шестнадцать с половиной. У нас четырнадцать пар, жаль, что размеры неходовые.

– Капитан, все улетит со свистом. Я столько книг по маркетингу прочитал – разрекламирую товар так, что никто не устоит. Я ж покупателя как родного обласкивать буду.

– На покупателей ты должен тратить десять процентов своего внимания. А девяносто – на милицию.

– При чем тут милиция? Здесь же официальный рынок, все торгуют.

– Билет с правом торговли стоит 15 тысяч. Его покупать никакого навара не хватит. Все простой входной билет берут и продают свои вещички. Вот зимой разрешение торговать стоило восемьсот рублей, народ, конечно, раскошеливался, зато милиция очень скучала. Ну и повысили цены…

Мы взяли билеты по пятьдесят рублей, дающие возможность только покупать, и вошли на территорию стадиона. Кое-кто уже торговал, но как-то вяло.

Капитан дал мне одну из сумок.

– Кроссовки «Рибок», правда, «желтой» сборки – сделаны, говорят, в Корее. И все они какие-то недоделанные – то клеем заляпаны, то строчка неровная. А у двух пар одна туфля вообще меньше другой на полразмера. Выбери себе кроссовку поприличней, будешь в руках держать. Да давай ее рассматривать, не бойся, с одной не убежит. И за ментами секи. Как увидишь – сразу прячь кроссовку под куртку. Сейчас, по холодку, они особо шустрят. Часам к двенадцати каждый наберет, чего ему нужно, да и народу будет – не протолкнешься, они и успокоятся.

– Так, может, переждем?

– Оптовики обычно по утрам приходят. Да, сумку между ног зажимай. В прошлую субботу у нас одну скоммуниздили, восемь пар увели… Ну, с Богом!..

Мы встали спиной к спине в неплотный еще ряд торгующих. Я держал кроссовку и (реклама – двигатель торговли!) периодически кричал: «Настоящий „Рибок“! Настоящая кожа! Настоящее качество! Цены снижены!» Немногочисленные покупатели равнодушно проходили мимо. Когда я замечал юношу, тем более рядом с девушкой, добавлял к своим рекламным воплям еще один: «Для настоящих мужчин!»

Стражи порядка накатывались часто, и площадь порой просто кишела фуражками. Мелькали и кепки муниципальной милиции. Тогда кто-то из нас орал: «Атас!» Кроссовки прятались под полами курток, торговый ряд мгновенно рассыпался на группки, мы с капитаном поворачивались лицом друг к другу и начинали мирно беседовать, как бы специально за этим сюда пришли.

Через сорок минут нашей торговли, когда не было продано еще ни одной пары, капитан в очередной раз крикнул: «Атас!» – я лихорадочно спрятал кроссовку под курточку и повернулся к нему. И тут радостный голос произнес:

– А шнурочки-то торчат!

2

Что думают о феномене вторичной занятости ученые – экономисты и социологи?

Мой первый собеседник – кандидат экономических наук, ведущий научный сотрудник Всероссийского центра по изучению общественного мнения (ВЦИОМ) Зоя Васильевна Куприянова.

– Впечатление, что все вокруг кинулись подрабатывать, – ошибочное. Наши опросы свидетельствуют, что дополнительный заработок имеет лишь каждый пятый трудоспособный россиянин. Причем этот показатель не увеличивается с течением времени (мы начали задавать вопросы о вторичной занятости с 1991 года), а колеблется (плюс-минус 3 процента) вокруг 20 процентов от общего числа опрошенных. К тому же только половина подрабатывающих занимается этим постоянно. Остальные – от случая к случаю.

– Может быть, люди с вами не откровенны?

– Сейчас они откровенны, как никогда… Правда, еще 20 процентов респондентов хотели бы иметь приработок или подыскивают вторую работу. Но говорить-то они говорят, а на деле число тех, кто подрабатывает, не растет. Либо кто-то выбывает из армии «вторично занятых», и они занимают его место, либо намерения остаются намерениями…

– А чем конкретно заняты «халтурщики»?

– Уличной торговлей – примерно 5 процентов трудоспособного населения…

– Стало быть, около четырех миллионов россиян…

– Примерно столько же работают по совместительству по контрактам и договорам и, наконец, оказывают услуги населению – ремонтируют квартиры, аппаратуру, машины, шьют, вяжут… Мы спрашивали о том, что заставляет людей работать после работы. В числе возможных объяснений дали подсказки, например: «занять свободное время» или «для самоутверждения». И конечно – что говорить! – на все эти «самовыражения» падает 8–10 процентов ответов. А главный мотив тех, кто подрабатывает, – деньги.

– Мне кажется, в «полутеневой» экономике вращаются огромные средства. Я подсчитал, что, например, только за последний месяц заплатил 12 тысяч сборщикам мебели, полторы тысячи – машинистке, штуку – частнику, промышлявшему извозом… Сколько, по вашим данным, крутится в стране «левых» денег?

– ВЦИОМ оперирует мнениями людей. Мы знаем только, что они нам ответили. На ваш вопрос средний человек разведет руками.

Однако мы можем утверждать: средний доход от приработка составляет примерно 12 процентов от суммарного дохода опрошенного. Правда, есть люди, которые зарабатывают на дополнительной работе больше, чем на основной. Это, как правило, специалисты высокого класса – профессора, доктора, кандидаты наук: «технари», экономисты, юристы.

– Как вы сами оцениваете вторичную занятость как явление?

– Скорее положительно. Вместо того чтобы ждать, когда вам правительство чего-то даст, вы берете судьбу в свои руки. И если вы здоровы, у вас есть профессия или ремесло, вы сами можете решить свои материальные проблемы, и это прекрасно! Эго совершенно новое явление в нашей жизни. Есть, конечно, и отрицательные моменты – перегрузки в ущерб здоровью, личной жизни… Но сейчас, мне кажется, не такое время на дворе, чтобы эти рассуждения были главными. Нынче самое важное – пережить кризис достойно, не свалиться в нищету.

– А как выглядит социологический портрет «среднестатистического» человека, который подрабатывает?

– Возьмем данные одного из опросов. Согласно ему, вторично заняты 23 процента респондентов. Если попытаться нарисовать типичный портрет «левака», то это чаще мужчина (27 процентов из них имеют побочный заработок); с высшим образованием (32 процента); разведенный или холостой; от 25 до 29 лет (36 процентов) или от 54 до 59 лет (37 процентов); руководитель «второго уровня» – цеха, отдела (38 процентов); живущий на селе или в маленьком городе. Портрет получился условным и противоречивым, как все среднестатистическое.

3

Милиционер препроводил меня в автобус с задернутыми шторками. Там уже скучала дюжина неудачников – женщины средних лет и молодой парень с лицом, позволяющим сделать вывод о его кавказском происхождении. Обращение было отменно вежливым. Какое-то время посидели, и я прислушивался к диалогу двух стороживших нас сержантов:

– Тебе электронная игра нужна? – интересовался один.

– Еще бы! У меня сын растет.

– Так вон там стоит старушка, – следовало подробное объяснение местоположения продавца. – Понял?

Капитан Андрей не оставил меня. Подошел к автобусу, сунул сквозь форточку три пятитысячные бумажки, сказал: «Не дрейфь!»

Вскоре автобус тронулся и довез нас до отделения, расположенного под одной из трибун. Нас провели в загончик – в «мирное время» гардероб, где даже стояли для нашего удобства складные стулья. Никто не кричал, не бился, не доказывал правоту. Правонарушители скучали.

Я стал наблюдать за внутренней жизнью отделения. Двое сержантов писали рапорты о наших преступлениях. Двое охраняли нас, и один из них, мордатый, со вкусом рассказывал напарнику о своей новой «девятке». Вот прошел лейтенант, похлопывая по ладони пластиковой бутылью заморской фруктовой воды и приговаривая: «После вчерашнего – вещь!» Вот два милиционера привели кавказца, у которого в огромном ящике на тележке лежали пакеты иноземных леденцов – его почему-то не посадили к нам, а прямиком отправили в комнату, где, как я понял, должен был вершиться суд.

Вскоре туда стали по одному запускать попавшихся. Выходили они обратно довольно быстро, оживленные, радостно говорили: «До свидания». Одна тетка даже сказала, уходя, «спасибо». Извечного антагонизма преступников и стражей закона не наблюдалось. Было похоже на игру в «казаки-разбойники».

Передо мной отпустили кавказца с тележкой. Меня вызвали последним.

Милиционер, притулившись в углу за каким-то журнальным столиком, быстро настрочил протокол. Равнодушно повернул его мне:

– Подпишите!

– Я подписывать не буду. Здесь сказано: «Торговал в неразрешенном месте». А я не торговал. Кто докажет?

Сержант удивился, пошел за начальством. Из соседней комнаты пришел милицейский капитан, изумился тому, что рядом с его сумкой лежит пакет импортных леденцов, и с какой-то даже досадой сунул его в сумку.

– Не хочешь подписывать? – отечески спросил он. – Тогда согласно статье такой-то Уголовного кодекса я конфискую твои кроссовки, – он залез в мою сумку, пересчитал, – в количестве семи пар, а завтра явишься к народному судье, и суд решит, торговал ты – не торговал.

Я не сомневался, что редакция найдет хорошего адвоката и «процесс» я, наверное, выиграю, к тому же интересно было пойти в этом деле до конца, но – рисковать чужим товаром почти на сто тысяч?

– Ладно, давайте подпишу.

– Штраф с вас, гражданин, пятнадцать тысяч рублей. Деньги есть?

Я отдал три чужие банкноты. Меня заставили дважды расписаться на квитанции, но корешок почему-то не отдали.

– И учтите: уплата штрафа не дает права на дальнейшую торговлю, – напутствовал меня капитан. – Можете быть свободным.

Я вышел. Настроение было препаршивое.

Вокруг стадиона заметно прибыло и торгующих, и покупателей. Я долго пробирался в толпе, прежде чем отыскал своего работодателя. Он не стал меня ругать за невнимательность, сказал только: «Не боись, отыграемся. Я уже одну пару толкнул», – и поставил в строй спиной к себе.

Соседи по ряду спросили, какой штраф я заплатил. Узнав, что пятнадцать, сказали: значит, залупался. Мог бы и пятью «штуками» отделаться.

Терять было нечего, надо хотя бы вернуть другу деньги, и я закричал еще энергичнее: «Настоящий „Рибок“! Цены снижены! Настоящая кожа!»

Андрей подсказал: «Держи кроссовку „лейблом“ к покупателям и помахивай ею. Это ж психология – даже кошка на движущийся предмет прыгает».

И тут же клюнуло. Покупатель придирчиво осмотрел обувку, ощупал, потом померил. И отсчитал восемнадцать тыщ, не торгуясь.

Удача ходит косяками. Подле меня остановился юноша, стал рассматривать кроссовку. Видно было, что ему и хочется, и колется. Он мерил, потом мял в руках, нюхал, снова мерил… Я обхаживал его, словно сына, постелил для него на асфальт газетку. Грубо льстил, расхваливая товар, и сулил сексуальных побед благодаря обновке… Куда там до меня любому лавочнику с Брайтон-Бич! Долг Андрею придавал вдохновения. Наконец юноша сделал попытку поторговаться, я сразу уступил полтыщи, и он наконец-то отсчитал деньги.

Нескончаемой чередой двигались мимо покупатели. Внимательно вглядывались в товар, что без всякой системы предлагался тут. По левую руку от меня раздраженная чем-то дамочка продавала плащ. Уверяла всех, что американский. Справа торговали китайскими комбинезончиками: жена демонстрировала вещи, а муж служил вешалкой и дозорным на случай милиции. Двое парнишек с едва проклюнувшимися усиками сбывали футболки. «Бельгия! Бельгия!» – кричали они лживыми голосами.

Андрей продал еще пару, толкнул меня:

– Мы уже в плюсе!

– Помнишь преферансную примету? Не считай висты, пока «пуля» не закрыта.

– И впрямь, не сглазить бы…

Сглазил! Очередная облава, и вот уже милиционер схватил Андрюху за локоть и влечет через толпу к автобусу.

Черт, вот напасть! Это я ему, что ли, несчастье приношу?

Жарило солнце, хотелось пить, и шершавый язык безо всякого вдохновения ворочался, присыхая к небу: «Настоящая кожа – для настоящих мужчин…»

4

Второй специалист, с которым я встретился, – доктор экономических наук, профессор, заведующая сектором Института экономики РАН Инга Сергеевна Маслова.

– Итак, Инга Сергеевна, около четырех миллионов россиян торгуют на улицах, еще примерно двенадцать миллионов подрабатывают каким-то иным способом. Отчего это явление, на ваш взгляд, возникло?

– Ответ лежит на поверхности. Зарплаты не хватает, чтобы воспроизводить рабочую силу. Невозможно жить на уровне, который был привычным. Где только подворачивается работа, человек ее хватает. И дальше будет хуже, потому что кончаются запасы, купленные еще по прежним ценам, изнашиваются предметы длительного пользования: постельное белье, мебель, холодильники, одежда, телевизоры…

– Есть ли что-то положительное в этом явлении – вторичной занятости?

– Мы сейчас наблюдаем «эффект разрушенного зоопарка»: раньше все жили по клеткам, и кому-то клали в кормушку мясо, кому-то – пшено. Теперь действует «закон джунглей»: ест тот, кто сильнее, энергичнее, изобретательнее. Сказав «а» – рынок, надо говорить и «бэ» – конкуренция. Нужны самые разнообразные ее формы: и между производителями, и между людьми – за рабочие места, и между предпринимателями – за рабочую силу… Вторичная занятость способствует конкуренции. Моя дача – рядом с заводскими, я часто с рабочими беседую. Они не отказываются ни от какого дела. Нужно спилить дерево – найдете вальщика. Надо заготовить дрова – пожалуйста… Но и оборотная сторона у этого явления есть. Люди изнашиваются, меньше уделяют внимания самообразованию, творчеству, которое было привычно для россиян. Не читают, не ходят в театры, музеи… Меняется отношение к основной работе. Люди панически бросаются в полутеневую экономику. Работают плохо и здесь, и там. Стремятся надуть, прикрываясь тем, что везде платят мало. А рынок немыслим с таким безответственным отношением к делу. Такая ситуация, как у нас теперь, характерна лишь для инфляционной, кризисной экономики. Пышно расцвел индивидуальный эгоизм, рассчитывающий не на созидание, а на перераспределение.

5

Жара. Толпа. Покупатели текут мимо черепашьим шагом, протискиваясь меж рядами продавцов. Попить негде. Да и не отойдешь: коллеги сомкнутся, назад не пустят. Уже четыре часа торгуем, и хорошо, если не в убытке окажемся… Что же Андрюхи так долго нет? Вот он! Пробирается сквозь толпу.

– Ну, сколько слупили?

– Ни-че-го!

– Как это?

– Я говорю сержанту: начальник, бомба в одну воронку два раза не попадает – вы ж моего напарника брали. Фамилию твою называю, лицо твое описываю… Он смотрит: да, был такой, с кроссовками, штраф платил… Ладно, мне говорит, ступай… Хороший человек.

Уже веселее. Но все равно стоять на этом солнцепеке. А каково в дождь? В слякоть? Зимой? Кваску бы…

И тут приходит мое спасение – в лице оптовика Марса из Казани. Они коротко торгуются с Андреем, и татарин покупает все оставшиеся десять пар по шестнадцать тысяч каждую. Мы отходим в чахлый скверик, где спят, питаются и справляют малую нужду продавцы и покупатели. Марс деловито отсчитывает 160 тысяч и почти не глядя бросает в свою немыслимых размеров торбу кроссовки. Все ушли, все: и с плохой строчкой, и заляпанные клеем, и непарные! Привет, казанские потребители! Я еле сдерживаюсь, так мне хочется запрыгать.

Когда Марс удаляется со своим гигантским саквояжем матрацной расцветки, Андрей достает из набрюшной сумки деньги, калькулятор и считает барыши. Выясняется, что мы заработали, с учетом милицейской мзды, по 13 200 рублей на брата. Неслабо…

– Если меньше 20 тыщ на каждого – неудачный день. Больше 30 – очень удачный, – резюмирует капитан. – Эх, если б не менты!.. Ну, ничего.

И он идет менять вырученное на доллары. Его мечта – купить машину. Подержанную, естественно. О новой он не помышляет.

После я угощаю работодателя пивом. Мы располагаемся в запыленном и загаженном сквере у метро. Настроение – как после сданного «на халяву» экзамена. И шальные деньги не задерживаются в кармане.

Идет неспешный разговор.

– Я рассчитывал к лету майора получить – не дали.

– Расстроился?

– Я больше расстраиваюсь при мысли, что скоро кроссовки кончатся. Чем тогда торговать?

– Где вы их взяли-то?

– Какой-то приятель майора Кузьмича в Калуге на складе держит. Вообще удивительно: не очень знакомому человеку дали под честное слово сто пар – больше чем на миллион… А потом мы те сто продали, деньги отдали – еще взяли… Жаль, уже остатки подгребаем.

– Хочешь, я тебе достану партию настоящих французских духов – «Суар де Пари», по 7,5 «штуки» флакон?

– Нет, спасибо, здесь такой товар не пойдет. Тут нужно что-то броское, яркое, с фирменным «лейблом», но дешевое. То есть поддельное. Вот если б ты мне нашел партию польских духов, на которых было бы написано «ПАРИЖ», и по две «штуки» флакон – такое на толкучке на «ура».

– Слава Богу, этот рынок наступил, когда нам еще не по пятьдесят и не по сорок – можем как-то приспособиться.

– Да, мой отец, полковник, привык всю жизнь нас, семью, кормить. Для него шоком было, что пришлось денег на дачу у меня одалживать. А знаешь, мне так стыдно, что я здесь торгую. Иной раз думаешь: а вдруг пойдет режиссер нашего театра студенческого, который, бывало, говорил мне: «Ты, Андрюха, актер милостью Божьей! В тебе столько органики!» И Славка – он ведь уже доцент…

– Да брось ты! Я ничуть не стыдился. Работа как работа.

По скверику бродят старушки, мальчишки и цыганки, подбирают порожнюю тару и выпрашивают деньги. Они похожи на птиц, что питаются мясом из зубов крокодилов. А сами-то «крокодилы»? Они едят отбросы, что шутя сваливают официанты за борт парохода. «Официанты», средние бизнесмены, берут за взятки кредиты и покупают оптом в Азии некондиционное барахло.

А настоящие хозяева кутят в суперресторане теплохода и походя, в одну ночь, определяют ставки налогов и валютный курс и небрежно отстегивают на чай «официантам».

И все дальше уплывает иллюминированная сказка, где музыка и огни. А мы остаемся в грязном скверике, закиданном сальными бумажками, в этом импровизированном клубе мелких торговцев.

Неподалеку от нас уселись тетки – перегружают в чудовищные, как рояли, сумки банки с растворимым кофе.

– Как торговали?

– Мы покупали. В Астрахань кофе везем.

Девушка пьет пиво и курит длинную коричневую сигарету.

Приглашаем ее к «своему столику» и через полчаса узнаем, что торгует она здесь по выходным, продает вьетнамское тряпье и безделушки, которые привозят «челноки», от милиции откупается своим товаром. Сама уроженка Челябинска. В столице живет в общежитии, по основной профессии – медсестра, весь рабочий день на ногах у операционного стола, 16 тысяч зарплата… Увлекается психологией, однако разговор ей интересен, только когда речь идет о ценах, продажах, выручке. При отвлеченных темах она скучает.

(Первый вопрос, который задает россиянин соседу, вернувшемуся из другого города: «Как там с продуктами? Какие цены?» Представляете, Антон Павлович встречает в Ялте Алексея Максимовича и: «А почем у вас в Нижнем колбаса?» Впрочем, это к предмету статьи не относится.)

6

Дома, с наслаждением приняв душ, я перечитываю почему-то бунинские «Окаянные дни». Глаза невольно отмечают сближения.

«24 марта (1918 г.) Серьезная сухая дама и девочка в очках. Торгуют на улице папиросами…

7 июня (1919 г.) Был в книжном магазине Ивасенки. ‹…› И вот являются биндюжники, красноармейцы и забирают. Что попало: Шекспира, книгу о бетонных трубах, русское государственное право. Берут по установленной дешевой цене и надеются сбывать по дорогой.

20 июня (1919 г.) На базаре целые толпы торгующих старыми вещами, сидящих прямо на камнях, на навозе, и только кое-где кучки гнилых овощей и картошек».

7

Андрей напрасно боялся, что, как он торгует, увидит наш бывший однокурсник, ныне доцент.

Позже я узнал, что в то время, когда мы продавали в Лужниках кроссовки, доцент ездил в Китай. Кожаные куртки скупал.

1993

Самая, самая

В Липецкой области живут самые красивые россиянки. Столетия назад, дескать, здесь, на южных рубежах Руси, селились отборные ратники – и жен выбирали себе под стать. И дети от них – красавцы и красавицы. И внуки, и прапраправнуки с прапраправнучками…

Сотрудницы Липецкого краеведческого музея, несмотря на обилие знаний о родных местах, о такой легенде не слышали, хотя были ею польщены. И мы тоже, вглядываясь на улицах города в липчанок, решили, что они – обычные. Точнее, столь же красивые, как и по всей России.

Русские женщины прекрасны. А теперь их увозят от нас.

И хоть Липецк в стороне от «караванных путей», за последний год здесь зарегистрировали двадцать международных браков (никто, кстати, не знакомился через амурные агентства – всех судьба свела). Уехали наши девушки в Италию, Германию, Америку… Даже в Японию и Тунис. На девятнадцать покинувших Родину женщин приходится один мужчина – на него польстилась болгарка.

Возможно, кто-то завидует судьбе «ресторанной девушки», которая в середине семидесятых проторила дорожку на Запад: выскочила в свои неполные девятнадцать после недельного знакомства за пятидесятилетнего немца, а теперь ностальгической бюргершей приезжает со взрослой дочерью на Родину… Другие, пусть не зная, но сердцем чувствуя пословицу «Без корня и полынь не растет», остаются дома и выходят за Алексеев, Дмитриев, Иванов и рожают нам Алешенек, Димочек, Ванечек…

Рожают, несмотря на цены, экологию и мужское пьянство, несмотря на статистику, что предрекает шесть разводов на каждые десять свадеб, несмотря на безденежье и бесквартирье.

Да и когда женщине на Руси «за мужем жить» и рожать было легко?

Уж никак не в 1944-м. Тогда обожженный, полуослепший «сталинский сокол», орденоносец Виктор Хрусталев, в летной школе учивший мастерству своих «соколят», влюбился в Надю из сберкассы, и поженились они в обеденный перерыв, и после «росписи» каждый пошел на свою работу. Минуло полвека, и золотую свадьбу играют – сыновья рядом, внуки.

Каждая любовь необыкновенна. И каждая семья, перефразируя Толстого, и счастлива, и несчастлива по-своему.

Она так хотела детей! А как он хотел сына! Но они прожили десять лет – врачи, обследования, знахарки…

Решили усыновить мальчика, прямо из роддома, «отказного». Справки, комиссии; взяли самого слабенького – недоношенного. Выхаживали, обкладывая теплыми бутылочками и прислушиваясь ночами к его дыханию. Они спасли его. И вот когда мальчик уже стоял, смеялся и говорил «мама», она… забеременела.

Бог наградил за самоотверженность и доброту? Теперь в семье два сына-погодка, похожих почему-то друг на друга.

Он влюбился в нее в седьмом классе. Она была его учительницей, ей минуло сорок, и сын ее был его ровесником. Но она была стройная, красивая и веселая, а ее влюбленность в работу он по ошибке принимал за влюбленность в учеников.

Он написал ей записку с объяснением: «Неудачная шутка!» На «огоньке» в девятом классе пригласил танцевать; как-то пришел к ней домой с цветами. Не выгонишь – чай усадила пить.

Потом он ушел в армию, служил на Байконуре, забрасывал письмами. А когда приехал в отпуск, они подали заявление в загс…

Вот такие невыдуманные любовные истории происходят на липецкой земле нынче. Любовь не изменилась – да и как могла перемениться?! – за последний век, последнее тысячелетие.

Он увидел ее, двадцативосьмилетнюю, заждавшуюся любви. Сразу понял – судьба. Они обвенчались тут же, в Липецке, не спрашивая благословения родителей. Когда предстали пред очами его отца, столь грозный вид был у свекра, что она упала в обморок.

А вскоре муж бросил ее, оставил с маленькой дочкой на руках, прокутив ее достояние.

Обычная история?

Но только время действия – семидесятые годы восемнадцатого века, а действующие лица нечаянно связали своими судьбами два славнейших имени нашей истории: грозный свекор, пред которым «она» грохнулась в обморок, – Арап Петра Великого; маленькая дочка, которую оставил на руках матери беспутный отец, – Надежда Осиповна Ганнибал, будущая мать Пушкина.

А вот еще один любовный сюжет, случившийся на той же липецкой земле.

Подросток на летних вакациях влюбился в кузину. Были прогулки по парку, касание рук, ночное сидение на балконе… В восторге от яркого чувства мальчик вырезает на молодом топольке свои инициалы.

Почти через сто лет различат этот вензель на состарившемся тополе.

Но штука вся в том, что тот подросток не только ножичком на коре мог выразить чувства, но и пером на бумаге: «Как немой, смотрел я на тебя с обычною печалью. Не помнишь ты тот миг, как я, под длинной шалью сокрывши голову, на грудь тебе склонил…» За эти – и тысячи других – строки можно простить вырезанный на дереве вензель «М. Л.» – Михаил Лермонтов.

Женщина – покровительница земли русской. В ее честь, в день ее Казанской иконы липчане отмечают в начале ноября День Матери.

Через века, через тысячелетия Россию пронизывает любовь – всепрощающая и щемящая, как изображение заступницы нашей земли.

1995

Перезвоны

Рудное место

Долетев до Екатеринбурга, мы проехали еще сто километров до Каменска-Уральского, города, где живут 210 тысяч человек и работают заводы – алюминиевый, цветных металлов, радио, трубный, металлургический.

В центре Каменска-Уральского – трамплин.

Сразу за площадью, где высится державное здание с поникшим от дождя российским флагом, – овраг; с обрыва виден старый город: домики с палисадами и две недоразрушенные церкви. А по склону овраг, и на дне его – слой красной глины: бурый железняк, спутник железной руды. Ей и обязан своим рождением Каменск (с 1940 года – Каменск-Уральский). Мне об этом рассказал Владимир Петрович Шевалев. Семидесятилетний учитель географии знает в городе каждый камень – в буквальном смысле. Минералогией он увлекся, когда ему было двенадцать, а в город приехал шестнадцатилетним.

Надев сапоги и дождевик, он показывал город, а с ним увязались трое учеников. Им, десятилетним, пока еще интересны камни.

Остановились на берегу Каменки. Неожиданно быстро для своих лет Шевалев нагнулся, поднял обычный камень, отглаженный водой.

– Смотрите: это кусок древнего коралла. Вот он, коралл, облеплен затвердевшим со временем песком. Ему – триста миллионов лет. Тогда на месте Урала было море.

– А это что, Владимир Петрович? Смотрите, какой красивый! Синий!..

– Шлак. Продукт переработки бывшего Каменского чугунолитейного завода. Этому камню никак не больше трехсот лет. Здесь у завода свалка была.

– А почему шлаку не больше трехсот лет?

– Да потому, что завод основан в 1700 году. А в 1701 году отлили первые пушки. Наш завод – самый старый на Урале. Долго здесь пушки делали. Они и шведов били под Полтавой, и французов при Бородино…

– А завод сохранился?

– Его сломали после революции. Осталось только здание, где нынче краеведческий музей, – там была заводская контора. Заводские конюшни остались – в них сейчас драмтеатр квартирует… А вон видите – плотина? Эта – новая, а я еще старую застал. Когда в пятьдесят втором году ее меняли, я видел, как десятитонный кран еле-еле лиственничные плахи друг от друга отдирал… Они за два с половиной века даже не подгнили, стыки были сукном проложены…

– А до завода что было?

– Крестьяне жили, вольные. А в сорока верстах Далматовский монастырь стоял. Крестьяне здесь руду находили, лили в своих кузнях металл. Игумен прознал об этом и решил их к своим рукам прибрать. А крестьяне жалобу написали, отвезли в Москву. И она, жалоба эта, видать, на глаза царю Петру Великому попалась. А ему в ту пору пушки нужны были, он к войне готовился – вот и повелел поставить в здешних краях завод… Завод стал казенным, то есть государственным, а все крестьяне – его собственностью: не хотели на монастырь работать – стали работать на завод.

«Самосветы»

В школе, где Шевалев долгое время был директором, он создал и пестует музей, посвященный камню. Об экспонатах Владимир Петрович может рассказывать бесконечно. Неудивительно: преподает он с 1947 года, камней в музее тысячи…

– Отпечатки древних гигантских папоротников на угле мы нашли с ребятами во время водного похода… А эти зубы древней акулы отыскали в песчаном карьере под городом – помните, я говорил, что миллионы лет назад здесь было море?.. Ребятки мои захватили дуршлаги и просеивали песок… Смотрите, какой роскошный бивень мамонта! Родители нашего школьника с Северного Урала привезли… А этот искусственный кристалл подарил мой бывший ученик – он стал инженером на оборонном заводе, где такие кристаллы выращивают… Сей тихоокеанский коралл, его еще «мозгом Нептуна» называют, преподнес другой наш выпускник, поэт и бард Валера Берсенев… А эти камешки, вырезанные из почки больного, подарил еще один бывший ученик, сейчас хирург…

И знает о камнях Шевалев десятки, сотни историй.

– …Соткали для заводчика Никиты Демидова мастерицы скатерть из асбеста. Тот преподнес ее царю, Петр порадовался, велел застелить, усадил Демидова обедать. Подносят кушанье – Демидов вскочил неловко, разлил соус по скатерти. Петр Великий осерчал: «Ах ты, медведь уральский!» А Никита скатерть сорвал со стола – да в огонь! «Вот черт полоумный!» Но не горит полотно, дивится царь…

«Камни рождаются в кромешной мгле, и только солнечный свет открывает их красоту людям», – сказал учитель, включая софиты, направленные на витрину, где лежат камни, обработанные им вместе с учениками. И вправду: залучились, зазвенели камушки… «Ну, – улыбнулся Шевалев, – не случайно самоцветы на Урале самосветами называют?»

Сейчас в мастерской работают четверо парнишек. А за сорок шесть лет тысячи ребят Шевалев выучил. Кем особенно гордится, спрашиваю.

– Всеми, кто не спился.

Музейные редкости

С восторгом неофита узнаю, что в петровские времена «некрасиво» было синонимом слова «нехорошо», а Достоевский говорил не только, что красота спасет мир, но и что некрасивость его убьет.

Сидели мы в кабинете Ларисы Ивановой, научного сотрудника краеведческого музея. Она показывала фотографии с видами Каменска начала века.

– Красивее, чем нынче, правда?

– Тогда ведь у завода свой архитектор был, – сказал Шевалев. – Видите, какое здание симпатичное? Что это, как вы думаете?.. Домна!

– А что у вас сейчас можно посмотреть? – спрашиваю. – Куда вы, например, своих друзей или родственников приглашаете, которые в город приехали?

Иванова переглянулась с Шевалевым, пожала плечами:

– За город, если погода хорошая.

В залах музея полутемно. Служительницы жмутся к электрокамину.

Экспозиция советского периода начинается с разбитого зеркала, опрокинутого бюста Александра II и красных томиков Маркса, из-под которых выползает красный канат… Он ползет, этот канат, мимо фотографии комиссара полка Красных Орлов; свидетельства о смерти доктора Скворцова, расстрелянного в 1938-м; фотографии ударницы, которую за доблестный труд покатали на самолете; семи слоников; грамот с Лениным – Сталиным; отбойного молотка; газеты «Давай-давай!»; одежды сталевара; фото парашютной вышки, устроенной на колокольне Свято-Троицкой церкви, в прошлом заводского храма… Трижды в советском разделе возникают талоны, ими же он и заканчивается…

– Все, кто приходит сюда, грустнеют, – заметила Иванова. – Ничего, я вас развеселю. Когда мы этот отдел в конце девяностого года открывали, приглашенные смеялись: «Зачем в музее – талоны? У нас у самих их полный кошелек!» А сейчас они уже такой древностью кажутся, правда?.. И теперь – мы перечеркнутые рубли и трешки для музея припасли… Вот видите дверь в стене? Мы экскурсантам говорим: «За ней новые залы, там продолжается история, которую напишете вы».

Интересно, что останется от нынешнего времени? Ваучеры? Стреляные гильзы? Колокола?

Колокольных дел мастер

Колокола, что отлил каменский мастер Николай Пятков со товарищи, звучат в столице на колокольне храма Василия Блаженного. И еще на многих храмах по Руси.

36-летний Пятков, инженер-металлург по образованию, в недавнем прошлом начальник литейного участка на алюминиевом заводе, возглавляет товарищество «Пятков и К°», в котором работают кроме него шестеро (в том числе младший брат Виктор).

У товарищества нет офиса, а у Николая Пяткова – домашнего телефона, поэтому по вечерам он, бывает, ездит на почтамт и порой часами ждет, пока дадут междугородный разговор с заказчиком.

О том, как начал лить колокола, Пятков рассказывает иронически:

– Когда у нас человек особо не пьянствует и у него автомобиля или там дачи нет, надо же ему чем-то заниматься. И у меня был какой-то заскок – крыша, что ли, поехала? – стал запоем читать все историческое. О России. Начал с исторических романов, потом они стали неинтересны, и вот так лезешь-лезешь: Зимин там, Ключевский, Соловьев… И когда всякие смуты или противостояния лагерей, везде церковные деятели проходят. Везде православие! История церкви – это история государства.

Однажды Пятков прочитал о создании ассоциации колокольного искусства с приглашением откликнуться музыкантов, ценителей и литейщиков. Написал, впервые в жизни, письмо в газету и получил «очень душевный ответ» от председателя ассоциации, который советовал ему связаться с литейщиками из Воронежа, что уже делали колокола на продажу. Пошел Пятков к каменскому батюшке Ивану Алексеевичу, отцу Иоанну, и сказал, что хочет отлить колокола на церковь. Тот поверил («может, в глазах у меня увидел че?») и дал триста рублей на поездку в Москву. Встретились с колокололитейщиками в пивбаре «Жигули» на Калининском («я говорю: может, в Мавзолей сходим, а они: ты че, дурак, что ли?»), и те передали Пяткову небольшой такой чертежик колокола.

Но колокол тот был европейский. А хороший русский колокол отличается от плохого тем, что звучит. А звучание, если объяснять его языком слов, должно быть таким: нельзя, чтоб исполнял одну ноту, как струна (или европейский колокол), надо, чтобы обладал богатыми обертонами, причем главный обертон попадал бы в малую терцию, а унтертон – в октаву. Так объяснил мне Николай, не имеющий музыкального образования. Вы поняли?

Чтобы колокол звучал, надо знать секрет. Он, по словам Пяткова, не только в химсоставе металла – его подберет любой знающий литейщик, и не только в грамотной плавке, а в профиле колокола, его форме. Каким образом старорусским мастерам без акустических лабораторий и компьютеров удавалось отливать идеально звучащие колокола – загадка.

А как удается Пяткову? Опять-таки без компьютеров. И без лабораторий. Может, дело и не в химсоставе, и не в плавке, и не в форме? Может, еще какой секрет у Пяткова?

– Деда моего с родней сюда, в город, в поселок Мартюш для ссыльных – на телегах голыми привезли, а к войне они уже жили лучше, чем вся округа, потому что сюда самых головастых, самых работящих собирали… У него, у деда, в деревне Пятково Челябинской области мельница была – сейчас там ни мельницы, ни хлеба…

– Никакого начального-первоначального капитала у нас не было, – продолжает Николай. – Шли на завод цветных металлов и брали под честное слово тонну лома. Культура литья, хотя мы и на Урале живем, в краю мастеров, с этим планом, «давай-давай», «и так сойдет» – практически уничтожена… Мы учились год. Считай, задаром – ничего год не получали. Я спать ложился в шесть-семь вечера, потому что казалось, что так ночь быстрее пройдет…

Личное клеймо

– Мечта? – Пятков задумывается ненадолго. – Построить все-таки свой завод. Покуда мы участки арендуем, а квартиранта и выгнать недолго… И будем лить и лить колокола. Отчего бы «Сысой» не повторить 32-тонный? Он в истории. Ему цены нет, как Моне Лизе… Нас жизнь заставляет работать красиво. Где-то, допустим, технический сбой – не будет звучания. Мы изначально не продаем плохие колокола. Ломаем. Можно ведь плохой колокол продать подешевле? Но мы этим не занимаемся… До Петра здесь, где Каменск стоит, ничего не было. Манси раз в пять лет на олене с песней проедет – и тишь! А то, что Петр колокола на пушки переливал, – он тоже считал, что цель оправдывает средства. И всю жизнь Каменск был городом-заводом, каких сейчас сотни на Руси. Люди здесь рождались для чего? Чтобы научиться читать-писать. деньги считать, потом вкалывать на заводе, потом выйти на пенсию и помереть. А чтобы веселей работалось – пили, водки всегда навалом…

– Мы видим, как специалисты и священнослужители относятся к старым колоколам, – замечает Пятков. – Для них это далеко не кусок железа. Нам хочется, чтобы и к нашим колоколам через сто, двести лет – они ж вечные – относились, как сегодня к оловянишниковским, не говоря уж о моторинских… У нас работают Модест Васильевич Ощуков и два его сына, Андрей и Валерий. На больших колоколах мы ставим не только: «Отлито на Каменск-Уральском металлургическом заводе товариществом „Пятков и К°“» в 1993 году, но и фамилию: «Мастер Ощуков М. В.». Когда Модест Васильевич приболел и лил Валерка, он ставил свои инициалы: «Мастер Ощуков В. М.».

– А те первые колокола, что для батюшки Иоанна сделали, мы переплавили – уже по нынешней форме – и обратно повесили. Чтобы не было мучительно больно перед потомками…

Вечерний звон

Учитель Владимир Шевалев завез нас в Успенскую церковь.

Рядом с церковью стоял отец Иоанн в фетровой шляпе, заложив руки в карманы болоньевой куртки.

Двое плотников доканчивали отделку главки, которая еще стояла на земле. Она должна была занять место одной из тех. что спешно, за пару часов, скинули наземь после войны.

Главка была очень красива. Это была настоящая, любовная работа. На нее хотелось смотреть.

– Вот ирония судьбы, – сказал Шевалев, – был склад одежды – теперь храм Божий.

– Да нет, – улыбнулся батюшка, – был храм Божий, потом склад одежды, а нынче снова храм Божий.

Подошел звонарь:

– А колокола-то вы наши слышали? Пятковские, местной работы?

– Слышали-слышали, мы даже с самим Пятковым виделись.

– Так то вы слышали на земле, а на храме – дело другое.

И звонарь широкой походкой пошел к колокольне.

Хотя она и была высокой, первый басовый удар раздался очень скоро.

А потом пошел, поплыл над Уралом, над нами перезвон…

1994

Лебеди и лебеда

Сюда прилетала Маргарита.

Жители Лебедяни не сомневаются, что перед балом у сатаны именно здесь, в ночном стремительном Дону, купалась возлюбленная Мастера, ставшая ведьмой от горя и бедствий, поразивших ее. Очень уж все совпадает: «Сосны разошлись, и Маргарита подъехала по воздуху к меловому обрыву. За этим обрывом внизу, в тени, лежала река. Туман висел и цеплялся за кусты внизу вертикального обрыва, а противоположный берег был плоский, низменный. На нем, под одинокой группой каких-то раскидистых деревьев, метался огонечек от костра».

Точь-в-точь берег Дона в Лебедяни. Тот, кто такую красоту однажды видел, вряд ли когда забудет.

Прогулки и полеты

Жарким июньским днем 1938 года на станции Лебедянь сошел блондин с бело-голубыми глазами, с пиджаком на плече и в голубой рубашке с распахнутым воротом. Лошади отвезли его в деревянный дом на тихой пыльной улице. Здесь Михаил Афанасьевич Булгаков прожил 24 дня.

В доме были вечно закрыты шторы. Писал Булгаков днем – при свечах. На улицу выходил с наступлением сумерек.

От его дома всего квартал пройти вниз, к реке, – и, пожалуйста, видны как на ладони и вертикальный меловой обрыв, и сосны на верху его, и низменный пустынный противоположный берег. Все как в романе.

И время есть, еще два года до кончины, чтобы вставить лебедянский пейзаж в великий роман. Вернувшись в Москву, Булгаков принимается густо править машинописную рукопись «Мастера».

Гуляя по вечерней лебедянской улице, всякий день проходил Булгаков мимо дома, где полувеком ранее родился в семье священника его коллега и добрый приятель Евгений Иванович Замятин (у Булгакова – дом номер 24 по улице Ситникова, у Замятина – 14).

Знал ли Михаил Афанасьевич, что это – замятинский дом? Знал, конечно. В провинции все про всех знают.

Ведал ли, что уже больше года нет на свете Евгения Ивановича? Что похоронили Замятина на кладбище под Парижем, и лишь горстка людей, Марина Цветаева в том числе, проводили великого писателя в последний путь? Что Ремизов сказал о Замятине над гробом: «За 29 лет литературной работы осталось – под мышкой унесешь: но вес – свинчатка»?

Наверное, о деталях смерти изгнанника Булгаков не ведал. О самой кончине, похоже, знал. Хоть и тяжко тогда доходили вести из-за границы, тем более об эмигрантах (время-то самое глухое, расстрельное!), да уж, пожалуй, дотащилось до сталинской Москвы печальное известие…

Уж на что крошечный город Лебедянь (25 тысяч население!), а соседствуют здесь и Замятин, и Булгаков. И Андрей Белый здесь бывал, и Пришвин. Лев Толстой в свое время наезжал на знаменитые конские ярмарки. У Тургенева один из рассказов в «Записках охотника» так и называется: «Лебедянь».

Замятин привозил сюда друга – Кустодиева и даже назвал в его честь в рассказе «Русь» провинциальный дореволюционный городок (один к одному Лебедянь)… городом Кустодиевым.

Отчего такое сгущение талантов в обычном русском городке? Может, оттого, что природа здесь особенная? Или воздух? («Медовый месяц в Лебедяни» – назвал свое пребывание здесь Андрей Белый. Потому назвал, что воздух в городе – «медовый».) А может, люди здесь такие, что таланты к себе притягивают?

Прототипы

Лебедянь середины прошлого века – с ее огромными конскими ярмарками, трактирами, барышниками, князьями, приживалами, маркерами – навсегда осталась в памяти благодаря тургеневскому очерку. Город образца начала века нынешнего[5] запечатлен в замятинском «Уездном». Первая повесть молодого инженера-кораблестроителя сделала его знаменитым в интеллигентных кругах России.

А было так: возвращался Замятин из отеческого лебедянского дома в «бесцветный, ежедневный Петербург». Проснулся на полустанке: в окно глянуло лицо станционного жандарма: «низко нахлобученный лоб, медвежьи глазки, страшные челюсти». Прочитал название станции: Барыбино. Так, в короткий миг озарения (столь хорошо известный писателям), и имя героя «Уездного» родилось – Анфим Барыба, и вся повесть.

В Лебедяни знатоки городской истории обязательно покажут приезжим места, описанные в «Уездном»: и Стрелецкий пруд, где Барыба за бабами подглядывал («а после – хоть и спать не ложись, такие полезут жаркие сны, такой хоровод заведут, что…»), и место, на котором кожевенный завод стоял, коим руководила купеческая вдова Чеботариха.

Эта купчиха едва не поссорила двух русских классиков. Замятин взял да из своего родного города перенес Чеботариху в повесть, не переменив ни внешность ее, ни фамилию. Внешность, если помните, не самую симпатичную.

«Чеботариха на линейке своей расползется, как тесто, и, губы поджавши, скажет:

– Никак ни можно, батюшка, бизпридстанно биение сердца».

Оказалось: та самая Чеботариха, без изменений «вставленная в книжку», – ни больше ни меньше как родная тетя… Пришвина. С сетований Михаила Михайловича на то, что Замятин его род оскорбил, и началось знакомство двух литераторов.

Сегодняшняя Лебедянь напоминает о Булгакове и Замятине не только мемориальными досками. Люди и вещи порой словно просятся в булгаковский ли, замятинский ли роман.

Иду по центру города. Величественный собор прошловековой постройки, торговые ряды. Все – как в сотне других патриархальных малых российских городов. Вдруг за углом – неоновые всполохи ресторана. За пластмассовым столиком, под зонтиком, прямо на улице, по-парижски, сидит детина в спортивном костюме. Пьет пиво. На столе лежит радиотелефон. Хозяин с тоской смотрит на него. Телефон не звонит.

Неподалеку – одна из немногих в центре города многоэтажек. На крыше кто-то вывел аршинными буквами: МЫ. Что значит «мы»? Почему – «мы»? Имеет ли отношение к замятинскому роману?

Крашенный в желтое кинотеатр с высокой трубой. Афиши извещают, что идут фильмы «Созерцание страсти» и «Грязные танцульки». Скоро – лента «Секс по телефону».

А вот и дом Булгакова. Сегодня здесь, как и при Михаиле Афанасьевиче, плотно закрыты внутренние ставни. Что там, в комнатах, не разглядишь. У калитки стоит «Волга». Двое, мужчина и женщина, оба крепко сбитые, нахмуренные, вытаскивают из багажника и деловито вносят во двор мешок сахара.

Местные власти хотели устроить здесь дом творчества для молодых писателей. Чтобы давал Литфонд одному из «подающих надежды» сюда на месяц путевку на полный пансион: только твори. Место-то какое! Не говоря уж о живописной Лебедяни – сам дом вдохновлять будет!

Остановка оказалась за «малым» – деньгами. Дом-то надо у хозяев откупить, обставить. За пансион для молодого литератора тоже кто-то должен деньги выкладывать.

Руководитель городского отдела культуры Алексей Колыхалов несколько раз ездил с этой идеей в Москву, в Литфонд. И всякий раз: «Ах, какая прекрасная идея! Мы проработаем. Наверно, решим положительно. Приезжайте через пару месяцев». Ехал через пару месяцев в столицу Колыхалов – снова повторялось то же самое… Потом, через секретаршу – передали отказ. (Чем не сюжет из Булгакова? Интересно, были у той секретарши глаза скошены от постоянного вранья?)

А вот дом Замятина городские власти откупили. Была идея: организовать в нем дом-музей. В городе сохранилось много вещей, принадлежавших семье Евгения Ивановича: и готовальня инженера Замятина, и часы его, и письма, и пианино.

Разве не заслужил музея Евгений Иванович – вечно гонимый всеми властями, не признанный толком (в отличие от канонизированного массовым сознанием своего лебедянского соседа) до сих пор! Как большевика его арестовывало и ссылало царское правительство, повесть «На куличках» изъяли и уничтожили: англичане были дико обижены на «Островитян», «Мы», первенец «тамиздата», опубликованы за границей в 1925 году, а у нас в 1988-м. Изгнание, смерть в нищете… И даже посмертной славы не последовало. (В поезде, идущем в Лебедянь, сказал попутчице-липчанке, мол, еду на родину вашего великого земляка, Замятина. Она переспросила: «Это кого же, члена политбюро?»)

А ведь любой абзац Замятина перечитай – удовольствие. Перепиши его от руки – наслаждение. «Ледокол – такая же специфически русская вещь, как и самовар… Россия движется вперед странным, трудным путем, не похожим на движение других стран, ее путь – неровный, судорожный, она взбирается вверх – и сейчас же проваливается вниз, кругом стоит грохот и треск, она движется, разрушая».

Но организовать дом-музей Замятина в Лебедяни не сумели. В короткие перестроечные годы, когда идеологические шоры уже сняли, Замятина рассекретили, а деньжата еще водились – не успели. Нынче – средств нет.

(Около пятидесяти миллиардов расходует ежегодно лебедянский бюджет. Больше десяти миллиардов – дотации из области[6]. И пока не вовремя платят в Лебедяни пенсии, пока задерживают жалованье учителям и музейным работникам, никто, конечно, денег «на Замятина» не даст.)

«Было бы здорово, – иной раз позволяет себе мечтать городская интеллигенция, – устроить здесь литературный заповедник, привозить экскурсии – места-то какие!» Но кто, между нами говоря, поедет сюда: в гостинице туалет в конце коридора, хочешь душ принять – подогревай кипятильником воду и поливай себя из кружки.

Из возможного литературного заповедника (а если построить гостиницу с удобствами – имел бы он наверняка успех даже у интуристов) есть пока лишь мемориальные таблички на замятинском и булгаковском домах. Меж ними – всего метров сто.

Шесть домов разделяют два писательских особняка, и тут же, на этой улице, такие образы и темы, которых и на легион молодых писателей хватит, и новым Замятиным-Булгаковым останется.

Один из домов на писательской улице выделяется внушительными своими размерами, а также тем, что – каменный в ряду деревянных. И тем, что по архитектуре он вроде бы частный, а табличка висит – «Ветеринарная лаборатория».

Оказывается, построил человек этот дом в шестидесятые годы для себя. Да не понравилось советской власти, что у частника такой большой дом, каменный: «Ишь, размахнулся!» Дом отобрали.

Во дворе соседнего дома – ржавые ворота. На них выцарапано: «Прощай, Федосеич!» Говорят, жил здесь отставной моряк, фронтовик. Читал Карамзина, изучал латынь. Очень его уважали – за ум, образованность и неутомимость в питии. Когда Федосеич умер, вырезали друзья памятную надпись на воротах.

Возвращаюсь к гостинице. Уже темнеет. Мальчик везет девочку на велосипеде. Девушки прогуливаются под ручку под вековыми липами на улице Советской (бывшей Дворянской). Гулять вечерами здесь, говорят, неопасно: город маленький, все друг друга знают, хулиганства нет.

Двое молоденьких милиционеров терпеливо уговаривают женщину-пьянчужку, что устроилась на ночлег прямо под стеной гостиницы: «Иди домой! Ведь холодно. Замерзнешь ночью!» – «У меня ноги не идут. Понимаете? Ноги не идут!»

Обойдешь вокруг квартала, а они все на том же месте, только доносится: «Иди домой, замерзнешь!» – «Ноги не идут!.. Ты понимаешь? Не идут!»

Чудак и буква «М»

Живет в Лебедяни скорее даже не замятинский – платоновский персонаж. Или шукшинский. Леонид Мулярчик строит в райцентре… метро.

Рассказ, когда и почему он стал это делать, Леонид Владимирович начинает эпически:

– Двадцать два года назад я бросил пить…

Работал Леонид Владимирович литейщиком на местном машиностроительном заводе. Делал, по его словам, «вещи щепетильные – начальник мне одному перед всем цехом руку пожимал». А премий не давали, оттого что выпивать любил. А потом дал он маме слово («а честное слово в нашей семье превыше всего ценили»), что бросит. И – бросил.

И с куревом завязал. Тоже дал слово – зятю в Москве. За то, что тот, в свою очередь, пить бросит. Два пуда колбасы, рассказывает Мулярчик, из столицы тогда вез. На два месяца такого рюкзака обычно хватало. А тут в три дня съел. Через десять дней переболел желанием курить, звонит в Москву: «Я бросил!» А зять, говорит сестра, по-прежнему выпивает.

Двенадцать лет назад Леонид Владимирович вышел на пенсию (пенсия у металлургов ранняя, в пятьдесят). Вскоре начал рыть метро.

Вначале это и не метро было вовсе. Живет Мулярчик на берегу Дона. В частном доме, как и большинство лебедян. Здесь ни канализации, ни воды, ни центрального отопления, ни телефона. Как ветер подует – электрические провода рвет.

Вот и решил Леонид Владимирович: «Построю-ка я туннель, для своего дома и для соседских, чтобы, как соберутся власти у нас канализацию да отопление проводить, этим туннелем воспользовались».

Стал рыть. Добротно, красиво. Настоящее метро получается! Новая идея пришла: трубы да провода много места в туннеле не займут – а что, если пустить по туннелям тележку на рельсах, вроде дрезины? На улице, особенно весной и осенью, грязь, распутица, а здесь сухо, светло. Сядет человек в тележку – и поедет от дома к дому. Ребятишки будут кататься.

Так можно и всю Лебедянь перекопать. Да что там Лебедянь – всю Россию! Чтобы ни грязи, ни дорог с колдобинами, сел в электрическую тележку – и едешь.

Я был в метро у Мулярчика. Лабиринт ходов. Добротные стены, облицованные камнем, оштукатуренные. Лампочки горят – елочные гирлянды. Роет Леонид Владимирович один, лопатой, ломом. Погонный метр проходит примерно за шесть часов. Прорыл уже 170 погонных метров.

– Я этим метро властям хочу пример показать. Чтобы у нас нормальная жизнь была: и тепло, и канализация, и вода, и телефон. И дороги хорошие!

Пока метро не действует. Когда пойдут первые поезда? Кто его знает. В тот день, когда мы были у Мулярчика, он в очередной раз от метростроительства отвлекся: мастерил батут – соседская девочка попросила. Из металлолома сварил каркас, из кучи детских противогазов, найденных на свалке, вырезал резинки.

Еще Мулярчик отвлекался на постройку парома. Он стоит, пришвартованный на берегу Дона, неподалеку от дома Леонида Владимировича. Строил его Мулярчик для вспомогательных нужд: возить камень для облицовки метро на своей машине стало накладно, водным путем дешевле выйдет.

Варил паром из металлолома. Помогали соседские ребятишки. Четыре года ушло на строительство, получилось внушительно: две палубы, каюты, капитанский мостик.

Даже жалко лишь на перевозку камня такое шикарное судно использовать. Решил Мулярчик пассажиров на нем возить, ребятишек катать. Те ребята, кто помогал ему строить, получили бесплатный пропуск на паром – пожизненный, с правом наследования. Тех, кто получит пятерку в школе, Леонид Владимирович в тот день тоже планирует катать бесплатно.

Выучился Леонид Владимирович на курсах судоводителей. Уже опробовал паром на воде. Плавает! Скоро откроет навигацию. Вот только команду надо набрать.

– Откуда деньги на строительство, Леонид Владимирович?

– Так ведь я колбасы, масла не ем. Булочку ел последний раз в девяносто первом, перед тем как цены отпустили. Сахаром питаюсь, картошкой и черным хлебом.

Как бы хотелось, чтобы хоть чем-то закончилась строительная эпопея Мулярчика, чтобы пользу людям принесло его чудаковатое подвижничество! А то сколько их по стране, таких вот «метро» – недостроенных-недоделанных или разрушенных сооружений, брошенных на полдороге начинаний!

По окраинам Лебедяни возвышаются, словно громадные фаллические символы, металлические башни. Башни предназначались для хранения сенажа, да только заморское оборудование отказалось работать в наших условиях. Так и стоят без дела странные памятники.

В семидесятые задумали Дон перегородить плотиной – даешь еще один мост. Но быстрый Дон каждую весну ее размывал. Теперь эти камни с перекатами – удобное место для рыбалки и купания.

Ничего не осталось – просто поляна, поросшая травой – от первого в России ипподрома (именно здесь, в окрестностях Лебедяни, началась история российского скакового искусства!). Там же, в селе Троекурово, возвышается заброшенный, полуразрушенный монастырь.

Неподалеку, на берегу живописнейшей речки с не менее живописным названием Красивая Меча, – брошенная мельница вековой давности. А близ – еще один памятник промышленной архитектуры, но уже двадцатых годов: Кураповская ГЭС, построенная согласно плану ГОЭЛРО (Говорят, сам Ленин хотел прибыть на открытие – болезнь помешала.). В шестидесятые годы, когда делали ставку на энергетические гиганты, станцию небольшой мощности закрыли и забросили.

Куда ни глянешь окрест – руины, руины, руины…

Кое-что возрождается, возвращается к жизни. И как, начиная с церкви, строили русские селения, их обновление тоже начинается с храма. Возродили величественный собор, стоящий в центре Лебедяни, – с его колокольни весь город виден и окрестности. (Собор построили в начале прошлого века на деньги богатейших лебедянских купцов Игумновых. Известный музыкант Игумнов из этой, кстати, фамилии, он родился и вырос в Лебедяни.) Теперь, когда в соборе и иконостас, и роспись, когда в нем проводят службы, и венчают, и крестят, трудно даже представить, что за мерзость запустения царила там еще несколько лет назад.

Восстанавливают, реставрируют старинные торговые ряды. Городские власти приняли мудрое решение – многие лавки отдали новым предпринимателям, нарождающемуся купечеству: когда человек строит или восстанавливает что-то для себя, быстрей и красивей сделает, чем «для дяди».

И все-таки обидно, когда я вспоминаю слова иностранного фотожурналиста, проехавшегося по России: «У вас в стране самое живописное – развалины».

У метростроителя Леонида Мулярчика мы были вместе с заместителем главы районной администрации Юрием Александровичем Лелявиным. Лелявин, человек практический, хозяйственный, очень похожий на Михаила Ульянова в роли председателя, сказал в сердцах, когда мы отъехали от избы Мулярчика: «Метро строит, а крыша в доме вся ржавая». Потом помолчал, добавил раздумчиво: «А может, и нужны такие чудики? Вон в Германии – все живут по распорядку. Ни одной ржавой крыши не увидишь. А скучно!»

Наливные яблоки

С раннего утра на базарной площади, ограниченной четырехугольником торговых рядов и собором, роится народ. Цены, по сравнению с московскими, – смешные. Трехлитровый баллон молока – три тысячи[7]. (В столице в ту пору, когда мы были в Лебедяни, литровый пакет стоил четыре). Прекрасная свинина – около десяти тысяч килограмм. Кило ранней клубники – пять. «Челноки» продают здесь и китайские кофточки, и турецкую кожу, и сингапурскую электронику…

По воскресным дням базар переполняет площадь, выплескивается на все соседние улицы – в Лебедянь съезжаются со всей Липецкой области, заглядывают и из Тамбовской, Воронежской, из Белоруссии, из Москвы.

Никаких особых усилий для того, чтобы возродить лебедянские ярмарки, местные власти не прилагали. Словно родник стал бить в том же самом месте, где его засыпали без малого восемьдесят лет назад. Видно, сказывается удобное местоположение Лебедяни – на пересечении стародавних торговых путей. Или, может, дает о себе знать предприимчивый характер местных жителей, передавшийся новым поколениям подспудно, с генами.

Прежние лебедянские ярмарки славились по всей России. По объему продаж были они на четвертом месте в стране. Население городка во время ярмарок, проходивших трижды в год – на Троицу, Покров и Богоявление, – увеличивалось в пять-шесть раз, местные проститутки в ярмарочное время даже платили особенный, повышенный, налог.

Нынче купцов в Лебедяни больше, чем в начале нынешнего века. Было 498 в 1894 году, теперь тех, кто занимается индивидуальной торговлей, – 598. Не скажу, что пользуются они всеобщим уважением. «Торгаши» – это презрительное прозвание советская власть намертво приклеила к тем, кто стоит за прилавком. Не сегодня повелось, не завтра переведется: если ты на заводе точишь железяку – пусть точишь плохо, а железяка твоя никому не нужна и в жизни завод ее не продаст, – ты работяга, уважаемый человек; а когда торгуешь, и благодаря твоему базарному стоянию – в дождь, зной или холод – нет ни у кого проблем купить кофе, шлепанцы или свинину, – ты барышник, торгаш и спекулянт.

А ведь время нынче такое: сделал ты пусть замечательнейшую вещь, но не сумел продать – и ты, и твои рабочие (ежели ты, допустим, директор) сидят без денег.

Были мы в пригороде Лебедяни в хозяйстве «Агроном» – единственное оказалось место, где в яблочном краю в июне можно увидеть яблоки: прошлогодний урожай сохранили здесь до будущего лета оттого, что есть в хозяйстве импортная установка, которая плоды сохраняет в газовой среде. (Семь таких установок страна купила еще при прежней власти – работает всего одна, в Лебедяни.)

Хозяйство крепкое – около 2,5 миллиарда рублей чистой прибыли получило в прошлом году. Больше пяти тысяч тонн яблок собрали.

Хоть и вкусные они, румяные да ровные – а видно, что для директора, Александра Владимировича Кычакова, продать их – сущая мука. Магазины куда охотней берут плоды, привезенные из Польши да Италии (это здесь-то, в яблочных местах!), потому как коммерсанты на заморский товар ни накладных, ни платежек не требуют, рассчитываются «наликом». В Москву везти, торговать с рефрижератора? Накладно: чиновникам плати, милиции плати, рэкету – тоже.

Спасибо, есть оборотистые люди; приезжают в «Агроном» на своих «Жигулях», покупают яблоки, увозят, сами торгуют. Таким макаром едва ли не три тысячи тонн плодов продали.

Без них, похоже, с реализацией совсем была бы труба: при себестоимости кило яблок в девятьсот рублей приходилось продавать остатки Липецкому консервному заводу за триста.

Есть в «Агрономе» свой консервный завод. Но разливает яблочный сок – вкуснейший, натуральный! – в трехлитровые баллоны. Разве станет покупатель, избалованный пакетами, брать здешние «бочонки»! Вот и стоят баллоны на складе – 370 тонн сока прошлого урожая долежали без движения до следующего июня…

И нынешней осенью снова будут гнать сок. «А что делать? – восклицает директор Кычанов. – В землю, что ли, плоды запахивать?»

По данным американского института социологии и маркетинга, удобная и красивая упаковка увеличивает объем продаж товара в полтора – два с половиной раза. Это хорошо понимают в акционерном обществе «Экспериментально-консервный завод „Лебедянский“». И когда на собрании акционеров встает вопрос, как распорядиться прибылью, голосуют за то, чтобы не проедать ее, а пустить на покупку современного оборудования.

Вот и в нынешнем году монтируют шведскую линию по производству детского питания в современных баночках. Сок разливают здесь отнюдь не в баллоны, а в пакеты. И хотя из 1800 рублей себестоимости полулитрового пакета того же яблочного сока сам пакет обходится в 900 рублей – перед проходной очередь из грузовиков, а соки от «Лебедянского» с удовольствием покупают и в Москве, и на Украине, и на Урале. А для того чтобы поток покупателей не иссякал, завод постоянно исследует рынок, участвует в оптовых ярмарках, дает рекламу в центральных газетах.

Консервный завод открыл в Лебедяни ресторан и три кафе. Помимо того что это – столь нужная предприятию наличка, они – для жителей и приезжих удобство. (Мой знакомый экономист в шутку – в которой большая доля правды – определяет цивилизованность города тем временем, которое надо затратить, чтобы выпить чашечку кофе. По этому критерию Лебедянь еще уступает, конечно, Стамбулу, Праге или Парижу, но с Москвой уже может состязаться.)

Бесконечные битвы – за урожай, за качество, за дисциплину, – столь знакомые нам по советским временам, незаметно переместились с полей и заводов – на рынки и в магазины.

И превратились, как и положено в нормальном обществе, в более человечное соревнование – за покупательские симпатии.

Лебедь? Или лебеда?

На гербе Лебедяни – естественно, лебедь.

Хоть и не живет ни одна белоснежная птица в окрестностях городка, именно от лебедя ведут происхождение названия местные жители. И обижаются, если исток определяют от лебеды. Хотя этой травы здесь вдоволь.

Не заслуживает Лебедянь ассоциаций с сорняком – сколько страниц истории России связано с городом!

Здесь был южный форпост Руси, и костер, зажженный на вышке здешним пограничным отрядом, был сообщением, через двенадцать часов достигавшим Москвы: надвигаются раскосые завоеватели.

Здесь скрывался Федор Романов, ставший патриархом Филаретом, – оттого на протяжении всего царствования Романовых осыпали местный крошечный монастырь монаршими подарками.

Петр Великий неподалеку строил свой первый боевой флот.

А строители величественного собора? А Игумнов, Замятин, Кустодиев, Булгаков? А четыре тысячи павших – во время Великой Отечественной?

Нынешнее время клянут в Лебедяни чаще, чем хвалят, за «косолапую приватизацию» (зарплата директора одного из местных заводов оказалась в прошлом году в 49 раз выше, чем средняя по предприятию!), за особняки, что возводит на местном «поле чудес» торговый, чиновный и директорский люд, за невыплату пенсий, за «сексуху» в кино и по телику.

Но даже если оно, наше время, вызывает не много ассоциаций с лебединой стаей, то и с сорняковым полем равнять его нечего. Лебеда – не столько сорняк, сколько, согласно энциклопедии, «кормовое, пищевое и декоративное растение».

Даже если от лебеды произошло имя города – ничего обидного в этом нет.

Смотришь на рассвете с берега Дона на удивительные силуэты городка и понимаешь: в самом деле на Руси красота вырастает там, где «одуванчик под забором, где сорняки и лебеда…».

И лебеди – соседствуют с лебедой.

1996

Здесь родился Штирлиц

Осень патриарха

Здесь действительно родился Штирлиц.

Автору «Семнадцати мгновений весны» зачем-то понадобилось, чтобы его герой-разведчик, плетущий заговоры и ностальгирующий в фашистском Берлине, появился на свет в самой что ни на есть российской глубинке – городе Гороховце.

В эпоху реактивных перелетов какая, казалось бы, глубинка: всего триста километров от столицы. Но едешь по Владимирскому тракту, и довольно скоро от Москвы линяют иномарки, проваливаются в тартарары рекламные плакаты. Еще временами радуют глаз среди серенького осеннего пейзажа закусочные для проезжающих, соревнуются друг с другом яркостью афиш да броскостью названий: «Сытый папа», «Выручалочка – открыто круглосуточно!». Или: «Москва – Петушки». А миновали Владимир – и как отрезало. Справа и слева – леса, леса, леса.

Вот и Гороховец. Устраиваемся в гостиницу и спешим прогуляться по городу.

Еще светло. Рабочий день кончился. Магазины еще работают, а на улице ни души.

Выходим на широкую площадь. Чешуйчатые главки Сретенского монастыря блистают на солнце сине-розово-зеленым огнем (эти чешуйки – керамические). Во всем монастыре только они, кажется, и отреставрированы. Одна монастырская церковь в лесах, другая просто заколочена.

В кельях монастыря живут. Живут почему-то люди светские. Туда ведут лесенки, огороженные от дождя и ветра фанерками. За окнами келий видны цветы и занавесочки.

Рядом – старинные палаты, еще при молодом Петре построенные. На них – три доски-афиши, как бы олицетворяющие три эпохи.

Сверху: «В июне 1918 года здесь работал комбриг Первой Конной армии С. М. Патоличев».

Ниже: «Дом Ширяевых (Шумилиной). Конец XVII – начало XVIII века. Находится на государственной охране».

Еще ниже: Бар «Аладдин».

Ходим по городу, дивимся: сколько ж здесь старины! Вот еще одни палаты – купецкие каменные, построенные в допетровские времена. В них – музей. А вот и другие палаты – здесь управление культуры.

Поблизости – Благовещенский собор. Заколочен.

И рядом – собор. Из него доносятся ухающие, шмякающие звуки. На улице – толпа мальчишек. Окружили двоих – дерущихся. Подзуживают. На соборе доска «Детско-юношеская спортивная школа».

Надо всем царит монастырь на горе. Никольский. Он нынче передан церкви. Там живут братия и послушники, потихоньку восстанавливают разор.

С этой точки на горе и пошел Гороховец. И именно с «горой», а не с «горохом» связывают местные краеведы его название. (Всего версий об этимологии имени города не меньше десятка.)

Впервые город упомянут в летописи как один из сожженных татарским набегом в 1239 году. Был он тогда, семь с лишним веков назад, восточным форпостом Русской земли. Держал оборону – на высоком берегу Клязьмы.

С тех пор повторяет Гороховец все извивы российской истории. Краешком упоминается в документах разных эпох – то Куликовскому сражению посвященных, то – ополчению Минина и Пожарского, то – восстанию Ивана Болотникова, то – строительству железной дороги Москва – Нижний Новгород.

По тягучей лестнице поднимаемся в гору. Гору называют Пужаловой. Давно-давно именно здесь сигнальные костры зажигали, когда татарва шла на Владимир. Нынче тут заброшенный парк. Разломаны карусели. Безжизненно висят качели без скамей. Дыры на месте баскетбольных щитов.

А с горы город виден как на ладони: маленький, старинный, золотистый.

«Себя-делы»

Одно из самых красивых зданий в Гороховце (из новых) – «биржа труда», она же Центр занятости населения. А одна из самых красивых женщин – Светлана Николаевна Леничева, директор Центра.

Безработица – жестокая проблема Гороховца. 17 тысяч человек живет в городе, 3,5 тысячи из них работало на местном судостроительном заводе. Завод уже три года объявлен банкротом. Работают нынче не больше полутысячи человек, и те уже забыли, когда получали зарплату.

– Официально безработица у нас – 7 процентов, – говорит Леничева.

– А неофициально?

– Думаю, все двадцать. Наш город нынче как мертвая зона. Словно кто-то приказал ему: «Умри!» Но нет – не умирает город. Может, замирает? В спячку впадает? А потом очнется, как Спящая красавица?

На улицах города безлюдно – зато кипит работа за высокими заборами: осень, последние сельхозработы. В городе полторы тысячи частных домов. На каждого жителя приходится по восемь (!) соток земли. Некоторые от нее даже отказываться стали. Так что пропитание – каждый может «нарыть» (во всех смыслах этого слова) себе сам.

Многие жители самостоятельно, без надежд на «биржу», принялись устраивать судьбу. Около восьмисот человек (в основном – мужчины) подались работать по контракту в расположенные поблизости от города воинские части. Примерно столько же (конечно, женщины) стали «челночить». Есть и те, кто отправился «шабашить» в денежную столицу или Нижний Новгород.

А появились ли в Гороховце новые производства взамен угасших? Стал ли кто-то производить вместо мало кому сейчас нужных военных кораблей и буксиров что-нибудь полезное?

Об этом спросил Василия Николаевича Рожина, заместителя главы городской администрации.

– Предприниматели наши в большинстве делают не дело, то есть бизнес по-английски, – скривился Василий Николаевич, – а деньги.

И все же удалась узнать о нескольких настоящих, по мнению многих, предпринимателях – тех, для которых дело превыше прибыли.

Парень по фамилии Тихонов открыл автосервис на трассе Москва – Нижний: занял и себя, и еще несколько слесарей. Безработный Кузовков из ближайшего поселка наладил мини-фабрику, стал производить макаронные изделия.

Елена Каменская вместе с напарницей открыла косметический салон.

– Косметический салон? В «засыпающем» городе? – удивляюсь я.

– Почему бы нет? – говорит Елена Алексеевна. – У нас же маленький город. Театра нет, в кино я уже лет пять не была. А женщине, вы понимаете, надо время от времени: куда-то выйти. Сделать маникюр, макияж – пусть даже ее муж ничего не заметит, но она-то себя почувствует женщиной. Посмотрит украдкой на свои чистенькие ноготочки – и радуется. Кто эту радость хоть раз ощутил – деньги на визит к нам находит.

Цены на красоту здесь раз в пять ниже, чем в Москве. Основную выручку дают не услуги, а косметический магазинчик.

Как начинали?

Безработную Каменскую и ее напарницу Центр занятости направил на курсы косметологов. Отучившись, поняв толк в косметике, женщины скинулись по триста тысяч, накупили пузырьков и флаконов с лосьонами да шампунями и стали, как коммивояжеры, продавать их землякам, со знанием дела рассказывая об их достоинствах. Продали. Выручили миллион. Потом миллион тем же манером превратили в два. Наконец хватило денег арендовать подсобку в парикмахерской. Сами делали здесь ремонт, белили, красили, клеили обои. Писали от руки объявления-рекламы, расклеивали их по городу.

– Даже если б муж получал столько денег, чтобы я могла себе ни в чем не отказывать, все равно бы здесь работала, – говорит Каменская. – Понимаете, салон – это как мой ребенок. Я его вырастила и не брошу уже никогда.

Только вернувшись в Москву и просматривая блокноты, вдруг обратил внимание: в Гороховце встречался не с одним десятком людей – и из «верхов», и из «низов» – и ни от кого не слышал ни жалоб на судьбу, ни проклятий в адрес власти. А ведь года три-четыре назад услышал бы наверняка. Утверждаю это уверенно, потому что в те годы ездил по таким же провинциальным городкам с тем же набором социальных болячек. На что только не жаловались, кого только не ругали! А нынче – нет.

Притерпелись? Возможно.

Или поняли, что новая эпоха как бы «в обмен» на трудности (вроде безработицы и безденежья) дает шанс – шанс совершить в жизни нечто такое, чего прежний уклад никогда ни за что не позволил бы?

И фармацевт по образованию Каменская, милая, славная женщина простояла бы, наверное, всю жизнь за стойкой в аптеке. И какая-нибудь подруга давала бы ей понюхать купленные по случаю «Шанель». А теперь она с «Шанелью» и «Кристианом Диором» почти на «ты».

Она использовала свой шанс. Имеет дело – маленькое, но любимое и свое.

Нет, не только «деньгоделы» живут в глубинке, но и, как это называется у американцев, «селф-мейд-мэны». Или, говоря проще и по-русски, – «себя-делы».

Мотель

Жили мы в Гороховце в городской гостинице. Как всегда, горячей воды нет, обои заляпаны жиром, в люстре горит одна лампочка из пяти. Спал я под тремя одеялами, по утрам изо рта шел пар.

Потом узнаем: в трех кварталах от гостиницы – мотель. Там есть и горячая вода, и тепло, и телевизор (даже спутниковый!) К вечеру перебрались туда. Все оказалось так, как рассказывали: уютный номер, жалюзи, ночники, горячий душ. Особенно меня удивила система, принятая в Европах: войдешь на темную лестницу, нажмешь на кнопку – свет включится, дойдешь до этажа – он сам выключается.

А как иначе! Мотель-то – частный. Принадлежит Андрею Князеву.

Четыре этажа. В подвале – бойлер (вот откуда тепло и горячая вода). На первом этаже – гаражи для четырех машин и «ресепшен». На втором – четыре двухместных номера. На третьем – хозяина, Андрея Князева, квартира. На четвертом, чердачном, этаже – его кабинет.

Ни одеждой, ни обликом, ни речью Андрей Князев нисколько не похож на «нового русского». Интеллигент-строитель – так бы я его определил по первому впечатлению.

– В 1990-м работал заместителем директора по строительству в ремонтно-техническом предприятии, – рассказывает Андрей. – И всем сказал: хочу построить свой, частный мотель. Это всех шокировало. А я стал строить!

Купил этот участок. Пришел к отцу, а он у меня пчеловод, и деньги у него припасены были по тем временам немалые – 30 тысяч. Я и предложил: «Отец, отдай мне эти деньги – в дело пойдут».

Начал строить – и вся жизнь моя, можно сказать, на этот дом уходила, шесть лет не был в отпуске. Все, что зарабатывал, – шло сюда. Сам месил раствор, с братом и отцом валили лес, кряжевали, пилили, штукатурили, проводку вели. Наконец выстроили мотель, открыли.

Строит рядом с мотелем Князев небольшую сауну. Вкладывает немалые деньги в абсолютно бесприбыльное дело – собирается украсить площадку перед мотелем, поставить фонари, пустить фонтаны.

А еще купить микроавтобус, заключить договора с московскими и нижегородскими туристическими фирмами и возить сюда, в Гороховец, в свой мотель, экскурсии.

– Город-то у нас красивейший. Суздалю ничем не уступает, а туристов кот наплакал. Хорошо, если групп десять за год.

Когда я уезжал, свободных мест в мотеле уже не было.

Левши

Моругин работает в бане. Виталий Петрович на пенсии подрабатывает: плетет корзины – и маленькие, для ягод, и большие, бельевые. Маленькие стоят восемь тысяч, большие – пятнадцать[8].

– Образования у меня нет совсем, – говорит Моругин. – Мне в школу идти, а тут война. Отец на фронт ушел, а мама больная. Ну, я и стал пастухом работать.

Всю взрослую жизнь проработал Виталий Петрович кузнецом, потом, когда в город перебрался, – литейщиком. Теперь вот отдыхает от огня и металла – с лозой работает.

– Как вы корзинки плетете, Виталий Петрович? Показали бы.

– А я вот себе станочек сконструировал. Чтоб корзинку держал. Размер корзины можно регулировать. А у меня нога-то больная – так я, чтоб вокруг станочка не бегать, подшипничек сюда поставил. Сижу, верчу перед собой столешницу… Ну, корреспондент, давай покурим, что ли?

Моругин свертывает самокрутку: «Сам самосад выращиваю – ядреный!» Достает зажигалку в виде толстой авторучки, можно за карман цеплять. Горит ровным, спокойным пламенем.

Прошу у Виталия Петровича посмотреть. Принцип точь-в-точь как у «Зиппо» – дорогой американской игрушки с пожизненной гарантией. «Давно ли у вас эта штука работает?» – спрашиваю. «Четвертый год бесперебойно». – «А бензин какой льете?» – «76-й». Моя «Зиппо» посрамлена. Она кушает только специальный высокоочищенный.

– Неужели и зажигалку сами сделали?

– Нет, у сына в машине в Северодвинске моряки какие-то забыли. Видите – из дозиметра переделана.

До чего ж горазд на выдумку наш народ! Знаете ли вы, к примеру, что крекинг сырой нефти впервые осуществили крепостные крестьяне родом из Гороховца? На тридцать без малого лет опередили европейцев и американцев.

В прошлом веке во Владимирской губернии земледелием мало кто занимался, не больше двадцати процентов населения. Остальные уходили в ближние и дальние края на заработки. Гороховец, так уж исторически сложилось, поставлял специалистов по «железному делу». Вот и построили гороховецкие умельцы на промыслах близ Грозного первый крекинг-завод.

Есть легенда, никем, правда, не подтвержденная, что гороховецкие «котельщики», как их тогда называли, участвовали в сооружении Эйфелевой башни. Или то был мост Александра III в Париже? Во всяком случае, в строительстве одного из самых длинных мостов, моста Александра II через Волгу близ Сызрани, гороховчане участвовали вовсю. И еще: знаменитую башню Шухова в Москве возводили, металлоконструкции перекрытий ГУМа ставили.

А в начале нашего века в Гороховце уже действовал на полную мощь судостроительный завод. В 1907 году спустили здесь на воду одно из самых больших в мире судов, соизмеримых с «Титаником», – нефтеналивную баржу «Марфа Посадница».

И еще местный гороховецкий завод Шорина получил в 1898 году золотую медаль в Риме за… рессорный тарантас.

Что же мы никак за свои современные «тарантасы» – «Лады» да «Волги» – никакой награды не получим?

Зато по дороге в Гороховец видел я на частном доме чудо-телеантенну, сваренную из двух велосипедных ободов.

Или, может, прав мудрый чегемец Фазиля Искандера, говоривший примерно так: «Русские – они могут блоху подковать. Вот только лошади у них частенько бегают неподкованные. Лошадей подковывать им неинтересно».

Вишневый сад

Гороховец славился вишнями. В прошлом веке громадные сады росли в округе – летом на них даже ставили деревянные башенки («клячугами» назывались) для сторожей и надзирателей за сборщицами ягод.

И сейчас вам бабушки на рынке расскажут, как плодоносил сад на горе над городом, сколько вишен сдавали местному пищекомбинату и какие варенья, компоты, джемы закатывал и продавал тот комбинат. Нынче сад захирел. Порос березой и осиной. У всякого дерева свой срок – столетняя вишня плодоносить не будет.

А вот пищекомбинат, перерабатывавший некогда вишни-яблони, отнюдь не захирел. Ему в городе все тихо завидуют. Еще бы! Работает бесперебойно, в три смены. Триста человек получают зарплату день в день (средний заработок по комбинату – больше миллиона, для Гороховца сумма изрядная).

Многие горожане поговаривают: «Повезло пищевикам! Получили немецкую линию по производству крекеров – теперь и в ус не дуют».

– Повезло? – улыбается директор комбината Людмила Дмитриевна Петрова. – Может быть. Только я помню, как я эту линию в Москве защищала – их сорок на страну получили. Как я за нее боролась! Спрашивают меня в Москве, в министерстве: «Какова численность населения Гороховца? Сколько километров до Владимира? Есть ли у вас специалисты по автоматизированным комплексам?» Я отвечала без запинки. И ведь я им – все врала! И что город наш – большой, и что чуть ли не в пригороде Владимира расположен, и что инженеры по АСУ на предприятии есть… Возвращаюсь потом в Гороховец ночным автобусом и думаю: проверят – точно снимут! Ну, пан или пропал.

Выпал пан. Не сняли. И линию выделили. И хрупкая Людмила Дмитриевна переманивала специалистов по электронике с судостроительного, вместе с монтажниками изучала новую технику, а потом и свой коллектив учила на ней работать.

Нынче, впрочем, не техника – деловитость решает все. Сегодня шаг на месте равнозначен шагу назад: конкурентов много, вытеснят с рынка, сомнут. А продает свою продукцию комбинат по всей стране – от Москвы до Астрахани, от Перми до Архангельска. Надо работать, стало быть, с сотнями покупателей и продвигать свои крекеры, рекламировать.

Ассортимент опять же обновлять. Решили сделать крекеры, чтобы для детей были привлекательны: розоватого цвета, на каждом печенье – изображен зверь какой-нибудь сказочный. Перестали делать сувенирный гороховецкий пряник: большой, а значит, дорогой – не всякому по карману. Принялись печь по тому же рецепту, но в два раза меньший. И пряник – пошел. Теперь участок, раньше нередко простаивавший, работает в две смены. Рынок!

Купили на свои кровные пекарню. Пекут хлеб – ближайший хлебокомбинат в Вязниках, за сорок километров, составляют завозному хлебу конкуренцию.

Есть у предприятия два обычных магазина и третий, передвижной. Два кафе в городе взяли в аренду (в одном я, к слову, дважды обедал: добротная вкусная пища, а цены – фантастически низкие). Еще одно кафе поставили на трассе Москва – Нижний, скоро откроют: его в списанном вагоне-ресторане обустраивают («Как вагон-то до автодороги дотащили?» – спрашиваю Людмилу Дмитриевну. «Не знаю, – пожимает она плечами, – я распорядилась, инженеры придумали»).

Раньше Петрова любила ходить на работу и с работы пешком: город маленький, живет близко. Теперь приходится ездить на машине. Иначе каждый второй, а то и каждый первый встречный спрашивает: нет ли вакансий? не возьмете на работу? не ожидается ли место? А огорчать людей не хочется.

Лад

Всем своим строем и ладом Гороховец внушает покой и умиротворение. Даже мысли здесь становятся другими – менее суетными, менее дергаными. То, что кажется дозволенным в Москве, здесь представляется неприличным, о том, что в столице представлялось важным, тут думаешь: суета сует.

Это от того, может, что место, как говорят, «намоленное»: церкви, монастыри. Или от того, что старина удивительно гладко вписана в пейзаж и город не удосужились за последние восемьдесят лет испортить какой-нибудь железобетонной «дурой». Или от того, что горожане доброжелательны – а те, о встречах с которыми рассказано, производят впечатление того самого «света в конце туннеля», о котором в России толкуют вот уж десяток лет.

Так что поезжайте в Гороховец!

Осмотрите монастыри и церкви, сходите в музей, купите корзинку у Виталия Петровича Моругина, сделайте косметические процедуры в салоне у Лены Каменской, поешьте пельменей в кафе от пищекомбината Петровой.

Только Андрею Князеву заранее позвоните. Боюсь, свободных мест в мотеле может не быть.

1997

Послесловие к очеркам. 25 лет спустя

Со времен публикации этих очерков минуло плюс-минус четверть века.

Много воды утекло.

И помните, была такая рубрика в советских журналах/газетах: «По следам наших выступлений»?

Всегда интересно знать, как сложилась судьба реального героя через пять-десять – и так далее лет.

Сейчас, конечно, никто меня в командировку по этому поводу уже не пошлет.

Однако есть всезнайка-интернет, и из него тоже кое-что можно выкопать.

Но времени, конечно, прошло слишком много.

Поэтому итоги получаются отчасти сильно грустные.

(Жизнь вообще грустная штука. Любая биография кончается смертью.)

Довольно давно не стало «капитана Андрея Петрова», с которым мы в 93-м году торговали в Лужниках кроссовками, – на самом деле под этим псевдонимом я скрыл, чтобы не раздражать командование, своего лучшего и закадычного друга Диму Реброва. Он в те годы тоже служил капитаном, только не на секретном аэродроме, как в очерке, а в агентстве правительственной спецсвязи. Но после тех, тяжелых, времен началась у Димы и светлая полоса. Никто не ждал от него и ему не предсказывал, а он неожиданно стал – сценаристом, и очень востребованным, успешным. И написал много сценариев к очень популярным фильмам – в том числе и к восьмисерийнику по нашим с Аней романам. И машину в итоге купил, не как в очерке мечтал, подержанную, а самую что ни на есть новую, да иномарку. И квартиру ему – прекрасную, двухкомнатную, в новом доме в Москве – армия дала. И в лучшем военном госпитале, Бурденко, лечили его до последнего вздоха лучшие врачи.

Однако Дима, к общей горечи и скорби родных и друзей, умер в 2010-м от рака крови.

Но мы, друзья, его помним. И семья помнит. У него внучок растет, очень на деда похожий.

После моей публикации в «Смене» слава пришла к «метростроителю» Мулярчику из Лебедяни. К нему зачастили пишущие корреспонденты и телевизионщики. Но ему и тогда, в 1996-м, было за шестьдесят. В 2012-м Мулярчик скончался, а прорытые им тоннели городская администрация (если верить «Википедии») распорядилась засыпать.

Производители соков из Лебедяни стали известны, без преувеличения, всей стране. В каждом, наверное, российском магазине их продукция в продаже.

Появились (сужу опять-таки по интернету) в Лебедяни и приемлемые гостиницы – в отзывах, во всяком случае, сетуют только на скорость вай-фая. Значит, греть себе для купания воду кипятильником, как мне в девяносто шестом, нынешним постояльцам не приходится.

И дом-музей Замятина в городе открыли – в том самом доме на улице Ситникова.

В городе Гороховце (туда я все-таки выбрался) не нашел я косметического салона Елены Каменской. И пищекомбинат тоже переживал трудные времена, четыре года вовсе не работал, теперь только возрожден.

Зато практически все церкви и монастыри отреставрированы, действуют, принимают верующих и паломников, сияют на солнце куполами.

И скромный мотель строителя Князева обратился в настоящий туристический комплекс. В мотеле из очерка имелось четыре номера – туркомплекс Князева может принять теперь одновременно почти полсотни человек. А при комплексе, прямо в центре города, построена горнолыжная трасса! Приезжают туда кататься и из Владимира, и из Нижнего, и из Москвы. (Оценка туркомплекса на сайте букинг-ком: 8,7 из десяти, на трипадвайзере – 4,0 из пяти). А еще Андрей Князев возвел на своей земле и на свои средства светомузыкальный фонтан, который подарил городу. Он вообще теперь известный в Гороховце, да и во Владимирской области, меценат.

Процветает (насколько можно судить по сайту) и артель колокольных дел мастеров Пятковых из Каменск-Уральска.

Возможно – ключ к этому не только в том, что заняты они делом Божеским. Тот стародавний рассказ Пяткова из очерка помните? Как они бесплатно сделали «работу над ошибками» и заново, набравшись опыта, перелили колокола для звонницы городской церкви.

Возможно, залог долгого и успешного дела в том и заключается, что работать надо по-божески.

2019

IV. Наши дни. Пестрая смесь, или Эклектика

Сыроеды

Последние успехи нашей пропаганды ошеломляющи. Но давно пора сделать их еще более весомыми. Думается, товарищи, необходимо возродить славные традиции монументально-сатирической пропаганды – «Окон РОСТА», журнала «Крокодил», издательства «Плакат». Поднять кисть и перо, выпавшие из ослабевших ручек Бор. Ефимова, Кукрыниксов, М. Вайсборда, С. Михалкова, Ник. Энтелиса и других славных мастеров. Предлагается ваять карикатуры на злобу дня, сопровождаемые короткими стихотворными произведениями сатирического характера. Распространять их следует на всех возможных площадках, в т. ч. в городском пространстве (например, в вагонах метро и на остановках общественного транспорта, заборах, стенах гаражей и пр.), а также в сети интернет (в том числе в социальных сетях «Фейсбук», «Инстаграм» и пр.). Образцы рисунков в настоящее время разрабатываются. А тексты могли бы быть, к примеру, такими (прилагается).

Кое-кто, особенно из представителей так называемого «креативного класса» и хипстеров, еще не осознает всей важности продуктовых санкций (из газет).

Тот, кто кушает сыр бри, –

у того гнильцо внутри.

Сыплешь в пиццу пармезан?

Ты – бандера-партизан!

Взял на завтрак сыр рокфор?

Тунеядец, хипстер, вор!

Хочешь нашим стать, сынок?

Лопай плавленый сырок!

Мы великая страна –

есть и «Дружба», и «Волна».

Ты намазывай, как встарь,

на буханку сыр «Янтарь».

А по полкам впредь не рыскай.

Помни: русский ты. Российский!

2014

Путешествие из Петербурга в Москву (через Ленинград)

Каждый уважающий себя автор должен написать какое-нибудь «Путешествие».

А автор с претензией – «Путешествие из Петербурга в Москву». Или наоборот.

А я вам скажу по простому: нынче автодорога из столицы просто в столицу культурную (и обратно) – полное говно. Позорище нации. Стыдобень.

Бывшая трасса Е-95, теперь претенциозно названная М10 «Россия», проходит насквозь через сорок (примерно) городов и поселков. В каждом из них висит камера или сидит в засаде дэпээсник. Приходится сбрасывать скорость до ненаказуемых 80.

Многие участки представляют собой всего три полосы (на два направления). Немереное количество фур занимают две из них. Чтобы обойти их, надо нестись, поочередно, по третьей.

Под Москвой тебя встречает куча светофоров.

В Тверской области чинят мосты и сужают проезд до одной полосы.

Как следствие, путь между двумя столицами растягивается как минимум на 12–14 часов. Чтобы уложиться часов в десять, следует выезжать в девять вечера или двенадцать ночи и шпарить до утра затемно.

Автопутешествие в России до сих пор не стало рутиной. Оно остается приключением, непредсказуемым и опасным.

Впервые я проехал на автомобиле между двумя великими городами, когда был мальчиком, с родителями, в 1974 году. В следующий раз, будучи сам за рулем, в 1997-м. Потом – в 2001-м. Затем – в 2007-м. И вот сейчас.

А в промежутке колесил по Америке, Германии, Финляндии, Кубе, Испании, Болгарии, Турции, Израилю. Поэтому есть с чем сравнивать. И во времени, и, что называется, в пространстве.

* * *

Первый раз в жизни я ехал из Москвы в тогдашний еще Ленинград в мае 1974-го, с родителями, на нашей собственной машине «ВАЗ-2101». Тогда ее никто не называл пренебрежительно «копейкой»! То была «Лада», «Фиат»! Да, иметь личные «Жигули» тогда считалось круто-круто. Папин автомобиль был небесно-голубого цвета – сейчас такой не взял бы себе ни один правильный пацан, но в советские времена машины по цветам (равно как и по другим параметрам) не выбирали. За счастье считали схватить то, что имелось в автомагазине в день, когда подходит очередь. Короче, лопай, что дают.

Имя собственное лимузину дал я. Машина звалась «голубая акула». Мальчишка, что возьмешь. Номерные знаки тогда были почти квадратные: белые цифры на черном фоне, и их я запомнил на всю жизнь: 30–77 (а буквы МКФ – именно так, кириллицей).

Вот в ту пору, в семьдесят четвертом, дорога из Москвы в Петербург была соизмерима, подобна, конгруэнтна как автомобилю, так и машинному трафику. Где-то далеко впереди трюхал грузовик, мы к нему долго приближались, потом обгоняли. Проезжала встречная. Минут через десять еще одна. На перекрестках ожидали нашего проезда трактор или гужевая повозка. На ровных и прямых участках отец разгонялся даже до 120. Мама ему пеняла: «Витя, угомонись!»

Подобную картину мы увидим через много лет на Кубе. На Острове свободы, как известно, не продавалось (до самого недавнего времени) частных автомобилей. Колесили по дорогам лишь туристы в прокатных «Атосах» и старинные лимузины. И вот дорога с Варадеро, скажем, на юг острова живо напоминала ту давнюю советскую картину: где-то далеко впереди трюхает запряженная лошадью бричка, и более на трассе – никого-никого, лишь толпы на редких остановках ждут, когда их кто-нибудь хоть куда-нибудь довезет…

…Однако наша страна пошла иным путем.

* * *

Жизнь связала меня с Ленинградом-Петербургом столь тесно, что ездил я туда множество раз. Сколько – со счету сбился. Точно – больше ста. В основном на поезде, конечно. Но порой – на автомобиле. Впервые сам за рулем – в мае 1997-го.

По сравнению с предыдущей поездкой, в 1974-м, изменилось все. Я вырос, начал бриться, окончил школу, потом институт, напечатал первую заметку в газете и первый рассказ в журнале, женился, сменил профессию (инженера на журналиста), у меня родился и почти вырос сын, и я снова поменял профессию (теперь с журналиста – на рекламщика). Страну, в которой я жил, переименовали – равно как и город, куда я направлялся. На сто восемьдесят градусов поменялся политический строй. Вместо генсека Брежнева воцарился президент Ельцин.

Модифицировались обочины дороги – в советские времена неизменно унылые. В девяносто седьмом на них торговали всем, чем ни попадя: шашлыками, пирожками, чаем из самовара, огурцами, хрусталем, мягкой игрушкой, полотенцами с русалками, брусникой, инструментами, книгами, аудио- и видеокассетами. Наконец, собой. Все рвались обогащаться, и многие были полны надежд.

Не поменялась за двадцать три года, прошедших с предыдущего путешествия, модель автомобиля, на котором я ехал. Формально она, конечно, стала другою. И марка иная. Была «ВАЗ-2101», стала 21013, «тринадцатая модель». Модифицировалась конструкция заднего фонаря и вид спидометра – а внутри все осталось прежним. И слава Богу.

В то путешествие где-то под Новгородом авто сломалось – движок перестал тянуть. Я съехал на обочину, открыл капот. И двух минут не прошло, чтобы поставить диагноз: слетела крышка трамблера. (Не буду объяснять, что это такое, в современных лимузинах подобной детали нет.) Я закрепил пластмассовую крышку с помощью канцелярской скрепки – на заднем сиденье валялась пара журналистских материалов. Так и доехал до Петербурга. Среди моих жизненных достижений, которыми я до сих пор горжусь, есть и такое: самостоятельно починил автомобиль при помощи канцелярской скрепки.

И еще не поменялась дорога. Трасса Е-95, как тогда ее называли (и про нее пели). Так же приходилось обгонять по встречке и тормозить на ямах. Только гаишников стало больше, они дежурили за кустами в деревнях с биноклями, радарами и палочками. Они обогащались, как и вся страна. И появились первые фуры. Они катили, спокойно и независимо, с чувством полного личного достоинства. Они тоже пытались обогатиться. И трассу стали ремонтировать, отчего возникли первые пробки.

Питер тогда встретил нас чудовищными дырами на дорогах и облупившимися фасадами. В Москве, при молодом энергичном мэре Лужкове, подобного безобразия уже не было…

* * *

Слава Богу, нам довелось поездить на авто за границами нашей Родины. И основное отличие западных дорог от наших – не качество покрытия и не количество полос (хотя и это тоже). За рубежами никогда не встретишь водителей и пассажиров, справляющих нужду в придорожных лесочках (не говоря об обочинах). И довольно редко можно увидеть пикники на капотах и прочие перекусы в непосредственной близи от трассы.

И вот перед нынешней поездкой я сказал Свете: «Давай постараемся выдерживать иностранный канон у нас». Она согласилась, но на всякий случай залила в два термоса чай и кофе, пожарила ножек, яиц сварила и сделала бутерброды с колбасой и рыбой. «Едешь на день, бери на неделю», – как говаривала ее бабушка-покойница. Кстати, припасы не нарушали чистоту эксперимента. Мы таким макаром путешествовали с друзьями по Финляндии: остановишься на заправке, развернешь за столиком свертки, купишь свеженький кофе – и пир начинается.

В первой половине дня, в относительной близи от Москвы, эксперимент удавался. Милые заправки с кофе, чистенькие и не вонючие туалеты. С удовольствием мы ели там свое и чужое, даже окрошку. Пили эспрессо и горячий чай и оправлялись перед дорогой.

В Новгородской области засбоило. На «Лукойле» тубзик оказался закрыт. «А вы в лесочек идите», – любезно предложила служительница. В лесочке хотелось зажмуриться и больше глаз не открывать, потому что все было усеяно пластиковыми и алюминиевыми банками, полиэтиленом и бумагой.

Да и дальше: куда бы ты на обочину ни съехал, объемы человеческого срача превышали воображение. Хоть и стояли в Тверской, к примеру, области вдоль полотна синие пакеты собранного мусора. Но русские автомобилисты и пассажиры, похоже, гадят быстрее и больше, чем подбирают за нами таджики.

В целом за дорогу туда-назад эксперимент по пользованию рукотворными удобствами удался процентов на 70. Из десяти отхожих мест, посещенных нами по пути, шесть оказались бесплатными, чистенькими и даже не пахучими. В двух нам предложили заплатить (по десять рублей). На двух заправках нужники оказались не в порядке, и нам советовали пройти в лес.

Но, не шутя, это колоссальное достижение новой России. Заправки (в основном крупные, сетевые) испещрили всю карту. По сравнению с предыдущей нашей поездкой по маршруту из М в П, в 2007-м, их стало гораздо больше. А главное, что в отличие от 1974-го, 1997-го и даже 2001 года теперь можно пускаться в дорогу без сумки с продуктами и канистрами с бензином.

А для меня, как гражданина, дорога и придорожье навевают простой вывод: в России нынче развивается то, что выгодно крупным корпорациям, тесно связанным с властью. И то, что нужно власти. Лично – власти. Заправки в этот интерес, слава Богу, входят. Дорога – нет.

* * *

Конечно, трасса «Россия» за сорок лет, с момента первой моей поездки по ней, изменилась. И даже за последние семь. И слава Богу – в лучшую сторону. Практически везде она стала ровной, с внятной разметкой и указателями. Появились «карманы» на светофорах в Клину и Солнечногорске. Больше отбойников сделали на разделительной полосе. Но по-прежнему проходит она сквозь сорок городов и деревень, и по-прежнему ехать по ней – приключение, лотерея, мука.

По сути своей, она осталась дорогой из прошлого века. Настоящие межгородские трассы совсем иные, и многие это видели. К примеру, дорога между двумя американскими столицами – это три полосы в каждую сторону (и только для легковых машин). Для траков и тяжеловозов проложено свое, параллельное, шоссе. Или возьмем перегон меж Барселоной и Мадридом. Да даже Турция, если судить по дороге в Стамбул от болгарской границы, нас в трассостроительстве, увы, обгоняет.

А ведь и в России за прекрасными дорогами далеко ходить не надо. К примеру, построенный под Питером за время, пока я там не был, южный отрезок КАД (кольцевой) – от Московского шоссе до Кронштадта. Три ряда в каждую сторону, отбойник, освещение. И машин совсем немного, потому что большинство путешествующих (а также фуры) сворачивают к финской границе и питерским терминалам в другую сторону, по северной дуге кольцевой. Злые языки поговаривают, что южный отрезок КАД выдался столь хорош, потому что проходит через культовые места: аэропорт Пулково, Стрельну, где частенько носятся черные лимузины с мигалками и сопровождением. Да и в Кронштадте, говорят, до сих пор проживают родственники владетельных особ.

Тут, мне кажется, мы и подходим к разгадке, почему столь ужасна (чего уж там душой кривить!) дорога «Россия». Да потому она нехороша, что ВЛАСТЬ ПО НЕЙ НЕ ЕЗДИТ. Под властью я имею в виду не главнокомандующих, а чуть более мелких особ, волею судеб вознесенных к вершинам. Банкиров, поваров, начальников управлений, директоров фондов, любовниц, жен, сынков.

Они, сильные мира сего, летают меж двух столиц самолетами. Они для себя пустили поезд «Сапсан» и теперь путешествуют на нем. (Слава Богу, и нам от того «Сапсана» перепадает.) 3 часа 45 минут между столицами – совсем не девять (в самом лучшем случае) часов по автодороге.

Поэтому вывод – что не так с бывшей Е-95 – можно сделать простой и труднооспоримый. А именно: в нашей стране сейчас развивается лишь то, что нужно крупным корпорациям и ЛИЧНО власти. Не только самому Владимиру Владимировичу, а всей жадной толпе, стоящей у трона.

Автодорога из Москвы в Санкт-Петербург им лично пока не нужна.

2014

Дядя Владик

Он был гордостью нашей семьи. Моя бабушка и через пятьдесят лет после его смерти говорила о нем как о светоче и палате ума. Он был ее братом – моим, стало быть, двоюродным дедом. О нем не сохранилось ни письма, написанного его рукой, ни фотографии. Понятно, почему не сохранилось: боялись. Только сухие строки Книги памяти жертв коммунистических репрессий, которые я нашел в интернете недавно:

«Дьячков Владислав Дмитриевич: 1906 года рождения. Место рождения: Самарская губ., Новоузенский уезд, с. Алгай; русский; б/п; старший инженер института Механобр;

место проживания: г. Ленинград, В. О., 13-я линия, д. 26, кв. 58. Арест: 10.09.1937.

Осужд. 30.11.1937. Военная коллегия Верховного суда СССР, выездная сессия в г. Ленинград. Обв. 58-7-8-11 УК РСФСР.

Расстрел 30.11.1937».

Осужден и в тот же день расстрелян – есть какой-то дополнительный ужас. А короткое «обв. 58-7-8-11» означало обвинение в подрыве государственной промышленности, транспорта, торговли, совершенном с контрреволюционной целью; терактах в отношении представителей советской власти; пропаганде и агитации с целью подрыва советской власти. Я не стану даже обсуждать, как мог тихий 31-летний старший инженер научного института совершать вменяемые ему преступления. Я просто замечу, что в Книге памяти жертв коммунистических репрессий, какую фамилию ни запишешь в поисковик – пусть странную, смешную, нелепую, – обязательно найдется хоть один погибший. А если фамилия распространенная, как Дьячков, убитых окажутся десятки.

Будучи в Питере, я решил найти тот самый дом, откуда взяли моего двоюродного деда.

И моей бабушке, его сестре, пришла в Краснодар телеграмма: «Владику пришлось срочно уехать».

Все тогда понимали, что это значит.

И у бабушки начались схватки. И родилась моя мама.

…Навигатор привел нас к строению на 13-й линии. Машины проезжали мимо, и люди проходили, но место отчего-то показалось мне заколдованным, заговоренным. Дом смотрел на меня угрюмо. И хоть в нем открыты кое-где были форточки, а некоторые окна гляделись совсем новыми, пластиковыми, казалось почему-то, что он нежилой. Никто не закрывал или открывал шторы, не пел, не слушал музыку и не ругался.

Я подошел к первой парадной. Дверь оказалась закрыта на ключ. Ни домофона, ни списка квартир не имелось. Та же самая история повторилась с другим подъездом. Я подергал дверь. Заперто наглухо.

Я быстро пошел к выходу со двора. В подворотне мне встретилась шедшая навстречу девушка, молодая и некрасивая, в очках. Мне показалось, что она испугалась при виде меня – хотя, видит Бог, я не выгляжу так, чтобы меня бояться на улицах. Однако девушка даже отпрянула. Но я все-таки спросил ее – со всею вежливостью, на которую только был способен: «Простите, а вы не подскажете, где здесь квартира номер пятьдесят восемь?» Она быстро воскликнула: «Нет! Я не знаю!» – и удалилась в глубь двора.

Я вышел из подворотни на улицу. Мне не хотелось больше находиться здесь ни минуты. Вот так, значит, его вывели из этой подворотни на 13-ю линию в ночь на 10 сентября 1937 года – брали ведь ночью, чтоб поменьше шума, и шито-крыто, – и с тех пор его жизнь превратилась в ад. Не в тот ад, о котором чирикают сейчас менеджеры и хипстеры («аццкая работенка»), а в самый настоящий, кромешный, ужасный ад, который моему совсем молодому двоюродному деду устроили его соотечественники, русские люди.

«А ведь мы могли бы быть с ним знакомы», – подумал я. Он запросто мог бы меня тетешкать. А потом рассказывать (как когда-то рассказывал своей младшей сестренке, моей бабушке) что-нибудь умное. И еще он сам воспитал бы своего собственного сына, моего дядю Юру, которого почти двадцать лет учили стыдиться своего отца. И мог бы защищать свою Родину в настоящей, а не придуманной параноиками войне. И многое другое сделал бы для нее благодаря своему незаурядному уму и воле. Однако его давно нет, и никто даже не знает, где он похоронен.

Я сел в машину. Кругом, на счастье, было солнечно и пахло черемухой, и начиналось очередное лето. «Какой-то заговоренный дом», – сказал я жене. «Ты фантазер, – ответила она. – Таких домов в Питере тысячи». «Вот именно», – ответил я и очень быстро отъехал от поребрика.

2014

Поиски такси в сентябре девяносто первого года

Я не много совершил в жизни поступков, которыми впрямь, по-настоящему горжусь-горжусь.

Общим числом, наверное, пять. А может, семь.

В том числе тот, о котором вам расскажу.

Но для начала, дорогие товарищи, давайте, как это принято в литературе (и как необходимо для понимания произошедшего), обрисуем, краткими словами, те обстоятельства времени, места и образа действия, что сопутствовали давнему, но столь важному для моей жизни решению.

Итак, дай руку, мой милый читатель (как любили восклицать авторы восемнадцатого или даже девятнадцатого века), и я перенесу тебя в год одна тысяча девятьсот восемьдесят третий.

Почему именно туда? Для меня восемьдесят третий стал годом судьбоносным и ярким.

В том году, весной, я женился – в первый и, как оказалось, единственный раз.

А следующей зимой у меня родился сын – как впоследствии выяснилось, к сожалению, единственный.

И в восемьдесят третьем я круто поменял свою жизнь – сменив не только место работы, но и профессию. Был инженером-электриком и младшим научным сотрудником – стал журналистом.

Но не эти три эпизода моей биографии – женитьба, смена сферы деятельности, рождение наследника – являются объектом моей гордости. Если вдуматься, гордиться тут особенно нечем. Подумаешь, женился, родил ребенка или даже переменил профессию. Дурацкое дело нехитрое. Кто из нас этого не делал! Нет, предмет моей гордости совсем иной. И событие, после которого моя жизнь ДЕЙСТВИТЕЛЬНО переменилась к лучшему, из другой оперы. А какой – вы скоро узнаете. Но для начала несколько слов, чтобы обрисовать мое (а также державы нашей) существование в то довольное далекое время.

И сразу загадаю вам загадку: вот скажите, для чего в восьмидесятые человек, в высшей степени интеллигентный, редактор отдела в центральном журнале, носил с собой в дипломате пустой пакет из-под молока? Тогда уже появилось в продаже молоко «тетрапак» – в привычных нам параллелепипедах. Так вот, такой использованный пакет, в сложенном виде, мой старший товарищ таскал тогда с собой в «дипломате» каждодневно. Вопрос: зачем? Люди, хорошо помнящие советские времена, думаю, ответят на него без труда. А те, кто моложе сорока, – боюсь, вам придется поломать голову.

А для того чтобы вы прониклись тамошними порядками, давайте и впрямь перенесемся в год восемьдесят третий, где автор этих строк, молодой человек с румянцем во всю щеку, входит в редакцию газеты «Лесная промышленность», находившуюся в пяти минутах неспешной ходьбы от Красной площади, на улице 25-го Октября (теперь Никольской). Рассказывать историю, почему я прибился тогда именно к этому берегу советской журналистики, долго и неинтересно, поэтому ограничимся констатацией: с восемнадцати своих лет я сотрудничал с этим изданием. Прогремел очерком «Тропа Никиты Александрова» о леснике, что в годы Великой Отечественной повторил подвиг Сусанина. Не гнушался поденщиной о московских выставках и премьерах, писал юмористические рассказы – и вот наконец, летом восемьдесят третьего, я вхожу в этот подъезд, как полноправный, штатный сотрудник. Или, как записано у меня в трудовой книжке – и это имя меня наполняет тихой гордостью, – корреспондент. Разумеется, газета «Лесная промышленность» звучала в те годы не так громко, как «Правда». И даже не как «Комсомолка». Но это была тем не менее настоящая, большая, центральная газета. И я, как полноправный журналист, получил тогда красные «корочки» (удостоверение) с золотым тиснением ПРЕССА – чем, разумеется, весьма гордился.

Редакция занимала тогда целый этаж в старинном здании неподалеку от ресторана «Славянский базар». Ходили легенды, что она квартировала в помещении бывшей одноименной гостиницы. Именно здесь останавливалась по приезде в Москву чеховская «дама с собачкой», тут навещал ее московский любовник Гуров. Теперь в «нумерах» дым стоял коромыслом – и в самом буквальном смысле тоже. О запретах на курение тогда никто не слышал, и журналисты дымили везде – непосредственно на своем рабочем месте. Исключение составляли начальственные кабинеты, а также обители с преобладанием женского пола: машинописное бюро, отдел писем и бюро стенографисток. А вообще в газете трудилось тогда немыслимое для нынешних времен количество народу – больше ста человек. И это для того, чтобы выпустить три номера в неделю, каждый объемом четыре «большие» полосы – то есть двенадцать полос еженедельно. Нынче такую площадь забивают три-четыре журналиста. Ну, максимум десять.

Конечно, многие газетные профессии с тех пор, в связи с развитием техники, а также со сменой общественно-политической формации, сами собой ликвидировались. Например, не стало машинисток, перепечатывавших наши опусы на электрических пишмашинках «Ятрань», – а ведь сидели четыре дамы в кабинете, обитом специальным, поглощающим звук покрытием. Канули в лету стенографистки, что записывали особыми крючочками корреспонденции, что диктовали им по телефону собкоры. Собственные корреспонденты, кстати, имелись во всех основных лесных регионах страны, от Петрозаводска до Сахалина, было их человек пятнадцать. Исчезла с тех пор еще одна журналистская специальность: учетчицы писем – а ведь существовала их целая каста, настоящее украшение любой советской газеты или журнала: как правило, выпускницы школ, абитуриентки или студентки первых курсов журфака. На плечах столь юных особ, низшей редакционной когорты (зарплата – девяносто рублей в месяц), лежала утомительная обязанность регистрировать каждое письмо, приходящее в издание, – а их являлось множество, несколько мешков ежедневно. В дальнейшем эта корреспонденция расписывалась по отделам, и на каждую цидулю, начиная от жалоб на ошибку в кроссворде и заканчивая изобретением новейшей сучкорубной машины, следовало дать в срок аргументированный и исчерпывающий ответ (а не можешь дать – перешли письмо по инстанциям). Имелась и еще одна замечательная специальность – ретушер: милая, в высшей степени интеллигентная дама тушью и белилами вручную улучшала фотографии. Нынче ее вытеснил безжалостный фотошоп. Да, технических работников в издании имелось немало – но и творческих тогда шаталось (шаталось – порой в самом буквальном смысле) по коридорам редакции изрядно. Материалы для газеты поставляли семь отделов, около сорока золотых, серебряных и стальных перьев, не считая собкоров.

И вот глядите: тогдашнее самое молодое перо газеты Сергей Литвинов, свежеиспеченный корреспондент отдела целлюлозно-бумажной промышленности, однажды утром входит в помещение редакции и с трепетом возлагает на стол руководителя отдела В. Д. свою первую в жизни критическую корреспонденцию из подмосковного города Ступина, с тамошнего картонного комбината. Вчера вечером, дома, когда уснула моя юная (но уже беременная) жена, я выводил, в порыве вдохновения, строки, бичующие руководство комбината за то, что гниет под открытым небом исходное сырье – макулатура, за то, что по территории комбината, никем не охраняемой, бродят все, кому не лень, а десятки работников предприятия доставляются в медвытрезвитель. В. Д., в ту пору пятидесятилетний мужчина в самом соку (казавшийся мне стариком), с окладистой седеющей бородой а-ля Лев Толстой и намечающейся лысиной, немедленно проглядел мою рукопись на двенадцати листах крупным почерком, а потом произнес слова, наполнившие меня тихой радостью: «Годится», – вывел в углу свою визу: «Машбюро! На „собаке“, срочно!» – и, огладив свою бороду, проговорил: «Беги за бутылкой». И достал из кармана четыре рубля, заметив мимоходом: «Остальное добавишь сам».

Ах, В. Д., В. Д. Сердце мое наполняется тихой радостью, когда я вспоминаю его. Он воспитывал меня и школил, безоглядно делился темами, идеями, задумками, вычеркивал из моих материалов благоглупости и вписывал лапидарные формулировки. Иногда его заносило – например, в упоминавшемся материале о леснике, повторившем подвиг Ивана Сусанина, он украсил мой текст заключительной выспренной фразой: «В Сусаниных у земли русской недостатка нет!» – на что случившийся рядом другой мой старший товарищ, Анатолий Яковлевич О., ехидненько прокомментировал: «И в основном они работают в Политбюро ЦК КПСС». Цену тогдашнему строю и нашему обществу сотрудники газеты знали.

Разумеется, и до того момента, по своей долгой внештатной работе в «Леснухе», я знал, что в стенах газеты порой выпивают. Но раньше, даже если такое случалось, от меня таились. А теперь – мне предлагалось стать если не зачинщиком, то деятельным участником пьянки. Причем с самого утра – часы только вяло подползали к отметке, когда алкоголь начинал продаваться в магазинах Советского Союза легально – к одиннадцати. Но тогда я расценил командирование меня за горячительным – правильно – как инициацию, своего рода посвящение. Отказаться было решительно невозможно, предательски, порочно. И я взял начальниковые четыре «рэ», добавил свои рупь тридцать, и (водка стоила тогда пять рублей и тридцать копеек) спустя четверть часа, забросив предварительно в машбюро свой материал, явился назад в отдел с бутылкой «Столичной».

В стенном шкафу нашего общего рабочего кабинета на четверых размещался своего рода бар. Там имелся полуторалитровый эмалированный бак, ведерный кипятильник (в баке, с помощью кипятильника, в светлые периоды варился кофе) и четыре (по числу сотрудников) граненых стакана. Туда же обычно складировали нехитрую закуску: как правило, бутерброды с вареной колбасой и сыром, покупаемые в «Бутербродной» (расположенной чуть дальше по направлению к ГУМу). Вновь принесенная бутылка помещалась в шкаф, туда поочередно подходили сотрудники, принимавшие участие в мероприятии, и, как это называлось, «остограммливались». Соблюдалось неукоснительное правило: никаких сосудов на виду. Все тайком, незаметно. На поверхности имелся только запах. Но что такое запах – вещь эфемерная. Его к делу не подошьешь – тем более в атмосфере отдела, где все четыре сотрудника курили папиросы и сигареты разной степени омерзительности, от «Беломора» (редактор) до пижонской «Явы» (я).

Конечно, в свои двадцать три я был, по части алкогольных возлияний, далеко не девственным. Все-таки высшее учебное заведение имел за плечами. Вкус водки, портвейна, гадкого пива и даже коньяка я познал. Однако семья моя была категорически непьющей: в праздники, в большой компании родители, конечно, позволяли себе пару стопок, но не больше и не чаще. Да и в научно-исследовательском институте (куда я попал после вуза) принимать спиртные напитки в рабочее время, на рабочем месте было категорически не принято. Бухнуть в течение дня являлось прерогативой рабочего класса, от слесарей-сантехников (неутомимых героев карикатур в журнале «Крокодил») до тех же работников леса. Журналисты, как оказалось, также негласно завоевали для себя данную привилегию. Потом я узнал, что «Лесная промышленность» (как и другие советские отраслевые издания, как то: «Советская торговля», «Воздушный транспорт» или «Гудок») считалась, в алкогольном смысле, чем-то особенным. В ней трудились либо люди, пока не дотянувшиеся (типа меня) до настоящих центральных газет и журналов, а-ля «Известия» или «Труд», либо вышибленные оттуда за различные прегрешения, как правило, связанные с невоздержанием. К тому же специфика газеты, конечно, на ее сотрудниках сказывалась. Попробуй-ка, возьми интервью где-нибудь на делянке, при температуре минус тридцать пять! Не захочешь, а стакан пропустишь.

Теперь я понимаю, задним числом, что судьба меня (и старшие товарищи), по большому счету, в смысле пьянства все-таки хранила. Я работал в отделе бумаги, а целлюлозно-бумажное производство – это вам не сучкорубы и не лесопосадки – технически сложное, наукоемкое. На бумажных фабриках и целлюлозных комбинатах керосинили далеко не столь вызывающе, как в лесу, да и руководители бумкомбинатов не особо корреспондентов упаивали. Вдобавок мой начальник В. Д. и другое газетное руководство щадили меня, не засылали в те регионы, что славились своим совсем уж безбрежным гостеприимством: в республиках Закавказья, Средней Азии или, допустим, в хлебосольной Чечено-Ингушской АССР я ни разу не побывал. Меня, как молодого, неиспорченного, командировали обычно в тихую, интеллигентную Прибалтику, на фабрики братской Украины или в среднюю полосу. Поэтому за четыре с лишним года в коридорах «Лесной промышленности» я все-таки не спился.

Но вернемся в тот самый первый мой день в отделе бумаги, пока в машбюро печаталась моя критическая корреспонденция. В отдел постепенно подтянулись остальные сотрудники. Естественно, каждому было сказано (редактором): подойти к буфету. Каждый выпивал, потом спрашивал: «По какому поводу?» В.Д. пояснял: «Новый сотрудник проставляется». Или: «Дебют Литвинова отмечаем». Угощали и дружественных сотрудников иных отделов. Разумеется, бутылка на четверых стала лишь разгонной площадкой. В близлежащий магазин (ласково именуемый «Три ступеньки») снаряжались новые экспедиции. Попутно текла работа, чему выпивка, казалось, не мешала. Редактор сходил на летучку и планерку. Вычитал перепечатанный на машинке мой материал, кое-что подправил, подписал и сдал в секретариат. Подогретый спиртным, в сизых клубах сигаретного дыма, день летел незаметно. Наконец наступил момент, когда дела закончились, почти все как-то незаметно разбежались, и я готов был, вслед за остальными, устремиться домой, в съемную комнату в коммунальной квартире, к молодой жене. Только собрался отпроситься у В.Д., но… понял, что отпрашиваться не у кого. Склонив могучую голову и возложив бороду на грудь, начальник спали-с.

Честно говоря, я перепугался. Подростковые максимы типа «Сам погибай, но товарища выручай» пронеслись у меня в голове. Что делать, было решительно непонятно. Поразмыслив, я решил обратиться за советом к старшему товарищу (и приятелю В.Д.), уже упомянутому Анатолию Яковлевичу, что трудился в отделе лесного хозяйства. Сделав таинственное лицо, я вызвал А.Я. в коридор. Даже не дав мне раскрыть рта, он спросил: «Что, засыпание наблюдается?»

– Да! Как вы узнали? И что мне теперь прикажете делать?

– А ты что, уйти хотел?

– Ну да, и рабочий день кончается.

– Так ты дверь прикрой и иди.

Из нашего краткого диалога я догадался, что задремывание моего руководителя в своем кресле – далеко не первое. И, как впоследствии оказалось, не последнее.

Ах, В. Д., В. Д.! Судьба подарила ему несомненный талант писателя, способности творческого руководителя и могучее здоровье. Мальчиком он пережил первую блокадную зиму, что дало ему право усмехаться: «Блокаду пережили, голод пережили – и изобилие переживем». Он был предан газете и вечно придумывал новые темы или, как выразились бы сейчас, акции. А чтобы не сойти с ума от социалистического соревнования семи целлюлозных гигантов или битвы машинистов бумагоделательных машин за снижение массы газетной бумаги, редактор вел в газете две рубрики. Одна называлась «Искатель» и посвящалась самым разным коллекциям и коллекционерам, от спичечных этикеток до значков. Другая была его особенной любовью. В. Д. задумал написать краткие биографии ВСЕХ мало-мальски известных знакомых, друзей и недругов Пушкина, от Бенкендорфа до Языкова. Он добывал редкие книги, переписывался с провинциальными музеями и картинными галереями. По мере готовности публиковал материалы на последней полосе «Леснухи», под рубрикой «На пушкинской орбите» – меня слегка смущало в данном контексте модерновое слово «орбита», но я, щадя авторское самолюбие, об этом никогда редактору не говорил. Легко можно было догадаться, что профессиональные пушкинисты, составлявшие в те годы замкнутый и суровый клан, его работу не одобряли, считали целиком компилятивной. В советские времена он никогда бы не смог напечатать свою книгу, но настала свобода книгоиздания, и он выпустил заветный двухтомник. Подарил и мне, с надписью на форзаце своим ясным и красивым почерком: «Когда дедушки не станет, вспоминай наш отдел и нашу дружбу».

Что же теперь остается мне, когда В. Д. давно не стало? Только вспоминать. Я и вспоминаю. И считаю, что ни говори, что советская власть безжалостно к нему отнеслась – начиная от ленинградской блокады и кончая портвейном «Кавказ», которым она его травила. Остается лишь гадать, что и сколько В. Д. смог бы сделать, когда бы не удушающая идеология, которой он (как и все мы) вынужден был служить…

…Поднаторев на ниве журналистики, в восемьдесят седьмом году я перешел из «Лесной» в журнал «Смена». Эта была уже совсем другая лига. Можно сказать, высшая. Но одна напасть, органически присущая, как оказалось, советской публицистике, присутствовала и там. Ведь как ни вспомнишь, родом из тех времен и мест, умного, славного, доброго, талантливого, яркого человека – так окажется, что он или запойный, или пьяница, или алкоголик. Например, сначала в «Смене» мной руководил Володя А. – молодой человек лет тридцати пяти, высокий, немного нелепый, нескладный. Он и сам писал яркие, умные очерки. И редактировал – дай бог. И интересные сюжеты, яркие темы выкапывал. И никого никогда в своей жизни, наверное, не обидел. Не подсиживал, не подличал, не врал. Золото, а не человек. Но при этом – пил. Вроде бы понемногу, но каждый день. Никто и никогда не видел его в умат пьяным, но все время он был слегка подшофе.

Кстати, это именно у него в портфеле-«дипломате» всегда имелась сложенная в блин своего рода выкройка параллелепипеда – пустой пакет из-под молока. Зачем? К концу восьмидесятых в Стране советов обнаружились нехватки всего и вся. В том числе – кружек в пивных барах. Тогда принято было в Москве разливать пиво посредством автоматов – опускаешь двадцать копеек, и тебе наливается стакан вонючей жижи. Так вот, кружек в местах розлива (как и многого всего прочего в стране) оказался дефицит. Чтобы не клянчить заветный сосуд и не стоять ни у кого над душой в ожидании, пока освободится, постоянные клиенты выходили из положения по-разному. Кто-то вечно таскал с собой пустую литровую банку. А Володя – эстет, рационализатор! – припас складной картонный пакет.

Не знаю, что послужило причиной, и связано ли это было с пьянством, но в конце концов Володю от руководства нашим отделом, рабочей молодежи, отставили. На должность редактора вновь пришел замечательный В. Л. Г. Почему «вновь»? Некогда он уже трудился в вышесказанном журнале. Но до определенного момента. (О том эпизоде, когда мы подружились, он рассказывал сам.) Случилось это лет за семь до его «второго пришествия» на должность. Тогда в «Смену» явился очередной проверяющий из ЦК ВЛКСМ – издание числилось по ведомству комсомола, и «молодежное» ЦК было для него формально высшим начальством. Итак, главный редактор повел высокого куратора по кабинетам. Со словами «А вот здесь сидит редактор отдела, замечательный журналист, поэт В. Л. Г.», он распахнул дверь, и тут глазам изумленного гостя предстал замечательный журналист и поэт, дремлющий прямо на столе, уткнувшись в недоеденный бутерброд. В результате В. Л. из журнала изгнали. Поскитавшись несколько лет в менее ответственных изданиях (в том числе в «Лесной промышленности»), он свою вину, так сказать, искупил работой и был возвращен в «Смену».

В. Л. на долгие годы стал моим старшим товарищем, наставником и учителем. Болезненно полный, но не рыхлый, а плотный, меньше всего он походил на поэта – каким его представляют в массах: эфемерное, вдохновенное, кудрявое существо. Однако стихи В. Л. писал хорошие – раз в год «Смена» публиковала подборку его лирики. Писал он и на злобу дня, на внутриредакционные темы. Помнится, в одни из моих именин посвятил четверостишие:

Тридцать три исполнилось Сереге.

Ближние и дальние в тревоге:

То ли с печки спрыгнет этот росс,

То ли вознесется, как Христос!

Писал и на заказ – если, допустим, заместитель главного редактора хотел блеснуть пиитическим талантом на дне рожденья своего зубного врача. Но помимо поэтического дара журналистом и редактором В. Г. был изрядным. Сам очерков в ту пору уже практически не делал – ему хватало врезов к нашим материалам, правок, подписей под фотографиями. Но он придумывал темы, находил новых авторов, бесконечно возился с чужими материалами, правя и улучшая текст. Помню, однажды он сказал мне (то была одна из самых лучших похвал, которыми меня награждали в жизни) по прочтении моего очередного очерка задумчиво и грустно: «Что ж, тебя я уже всему научил, теперь можно и умирать». Конечно, я запротестовал: «Научить-то научил, а умирать зачем?» – однако В. Г. тогда как в воду смотрел: года через три его, бедняги, не стало.

Умный, добрый и чуткий – и в то же время пробивной и дельный, – В. Г. был всем хорош, когда бы не извечная болезнь многих советских поэтов (и журналистов), начиная с Твардовского. Раза два в год, обычно весной и осенью, он неожиданно брал отпуск «по семейным обстоятельствам». Запирался в квартире. Многочисленные друзья (к которым вскорости присоединился и я) по очереди приезжали и бегали ему за водкой. В. Г. сидел в одних трусах и читал стихи, свои и чужие. Через неделю, много десять дней он приходил в себя, принимал душ, тщательно брился, повязывал галстук или шейный платок и, благоухающий одеколоном, благостный и освеженный, возвращался на службу.

В «Смене» тогда работало много талантливых журналистов. Они, как и в «Лесной», делились, как правило, на две категории: одна (меньшая) – карьерист и себе на уме. Другая – талант, бессребреник, но, как правило, пьющий. Отделом творческой молодежи руководил, к примеру, Андрюша К.: красавец, умник, выпускник ГИТИСа и автор пьес, личный друг многих режиссеров и артистов, от Марка Захарова до Ярмольника и Догилевой. Он в свои тридцать лет разъезжал тогда на личном автомобиле «Москвич-2141», и это в конце восьмидесятых выглядело так, как если бы сейчас он управлял собственным вертолетом.

Спустя годы мы сойдемся с Андрюшей поближе, и я узнаю, что он, оказывается, подвержен тому же недугу, что и В. Г. Страдал он им реже, но в гораздо более тяжелой форме – как говорил мой знакомый врач, «с выходом». Эскапады его были вызывающими. Как сейчас помню его возле собственного подъезда в генеральском доме – босиком, но в розовых носках.

Сейчас, по прошествии как минимум четверти века, я задаю сам себе вопрос: почему же мы все тогда, журналисты, так вдумчиво пили? И причин нахожу несколько. Одна из них: работа наша была тогда, что ни говори, не бей лежачего. Времени свободного оставалось вдоволь. Судите сами: в «Лесной промышленности» норма выработки для корреспондента вроде меня составляла пять статей – нет, не в неделю, как порой приходится выдавать современным газетчикам – а в КВАРТАЛ, то есть в три месяца. Конечно, считалось (да так оно, как правило, и было), что мы тщательно работаем, проверяем и перепроверяем все цифры и факты – но чересчур загруженными назвать нас все равно было трудно.

В «Смене» я тоже от натуги не переламывался. От меня требовалось выдать один очерк в месяц. Да, для этого необходимо было съездить в командировку на неделю, затем добрать информацию в Москве или по телефону – но ей-ей, это, видит Бог, не так было сложно и долго.

Вторая причина того, что в замечательном Советском Союзе в семидесятые-восьмидесятые годы многие люди, прямо скажем, спивались, заключалась в том, что занимать свое свободное время было нечем. Для примера: как рассказал мне поэт (и бильярдист) Игорь Шкляревский, в столице в те годы имелось лишь четыре бильярдных стола. Не клуба, а именно – стола. Действовал один боулинг, в Измайловском парке. Еще один кегельбан предназначался для иностранцев, при гостинице «Космос». В кино случалось три-четыре интересные премьеры в год, и ровно столько сериалов ежегодно показывало центральное телевидение. Театралы по десять раз обсасывали премьеры на Таганке – а кроме нее, да Театра Ленинского комсомола, интересного на сцене не случалось.

Тяжкой работой, пахотой мало кто себя занимал: ради чего? Все равно не разбогатеешь, а даже если вдруг разбогатеешь – куда деньги девать? Чтобы себя занимать, люди ударялись кто во что. Пышно расцвели разнообразные хобби. Техническая и политэкономическая интеллигенция массово ходила в походы: в горы, на байдарках или пешком. В одну экспедицию шли на майские праздники; второй, главной, посвящали отпуск. На закуску, в октябре, на отгулы, отправлялись в третий поход – а в промежутках, зимой надо было чинить оборудование и снасти, доставать тушенку и копченую колбасу, монтировать любительские фильмы и писать отчеты о пройденных верстах.

Другие – те, кому посчастливилось заиметь шесть соток в дальнем пригороде – погружались в сельское хозяйство и обустройство дачного дома, для которого ничего не продавалось, а все следовало, как изящно выражались, «достать», то есть либо у государства украсть, либо перекупить ворованное. Встречались и совсем экзотические хобби. Например, когда я короткое время служил в НИИ, в отделе рядом со мной сидела пожилая дама, старая дева, посвятившая всю свою жизнь Георгу Отсу (к тому времени уже умершему). Она собирала все его пластинки, интервью, переписывалась с такими же, как она, оголтелыми.

Многие открывали в себе артистические таланты и занимались во многочисленных народных театрах и театральных студиях. Иные, я в том числе, ходили в студии литературные – которые в столице имелись при каждом мало-мальски значимом Доме культуры, не говоря о тех, что функционировали при Союзе писателей или в журналах «Юность» и «Крокодил». (Другое дело, что, уйдя в профессионалы, я, например, эти студии немедленно бросил.) Словом, недозагруженные (как правило) на основной работе советские люди активно искали себя в хобби. А иные «заболевали (как строго писалось в газетах) вирусом вещизма и приобретательства», то есть доставали (а все на свете требовалось, напомню, именно достать) для украшения жилища мебельные гарнитуры, хрустальные люстры, ковры или хотя бы даже книги.

У журналистов хобби, как правило, не было. Вадим с его Пушкиным – редкое исключение из правил. Может, поэтому они (мы) столь часто заполняли свой немереный досуг водярой и портвейном.

А может, ларчик открывался проще. И причиной профессионального алкоголизма было то неловкое обстоятельство, что в пьяном виде легче было продаваться. Я хорошо помню, как в каждую статью в буквальном смысле требовалось обязательно вписывать подходящую случаю цитату из Ю. В. Андропова и как, после его кончины, спешно меняли его на К. У. Черненко. А потом – какое ликование было, когда Горбачев, едва пришел к власти, это требование – всюду генсек – немедленно отменил.

Как бы там ни было, но к концу восьмидесятых, освоившись в журналистике и прикрываясь, перед собой, домашними и начальством замечательным щитом: «А что – я? Я, как все», – я стал керосинить, можно сказать, ревниво и вдумчиво. Постепенно начались тревожные звоночки. К примеру, однажды я собрался посидеть, поработать над очерком, который и впрямь требовалось сдавать, а вместо этого попал на квартиру к своему начальнику В. Г., как раз начавшему очередной отпуск по семейным обстоятельствам, и разделил с ним его одиночество. В другой раз мы с товарищами из редакции вдруг сорвались на ВДНХ (куда, по слухам, завезли немецкое пиво) – пива не нашли и вместо этого в чьем-то коммунальном жилище до четырех утра давились водкой (а бедная моя супруга сходила в неведении с ума). Однажды меня даже вызвал в свой кабинет и по-отечески отчитал за выпивки главный редактор «Смены», которому я дал тогда честное, благородное слово больше не пить в помещении редакции. На что мои друзья-собутыльники, которым я о политбеседе поведал, сказали, что будут меня теперь высовывать из окна в туалете, чтобы я мог пить вне стен редакции, ха-ха-ха.

Советская империя близилась к закату. Гудели ветра перестройки. Из магазинов к той поре исчезло все. Водку стали давать по талонам, но нас это не останавливало.

Потом случился путч. Горбачев сказал в Форосе: «Мы летим в другую страну». Страна и впрямь менялась – это чувствовалось всей кожей.

И вот, вскоре после путча, осенью девяносто первого года я оказался на поминках по моему другу журналисту Сереге Р. Он умер молодым, но нет, совсем не от водки. В восемьдесят шестом, когда рванул Чернобыль, Сережа Р. пошел в ЦК и попросился добровольцем в ликвидаторы. Делал под Припятью многотиражную газету. Хватанул свою дозу и пять лет спустя сгорел от почечной недостаточности. Умер он молодым, всего на пару лет старше меня.

Настроение на поминках было паршивейшим, его не брало никакой водкой. Почему-то вспоминалось, как за полгода до мы вместе с Сергеем явились, через заднее крыльцо, к директору ликеро-водочного магазина, и Р. попросил десять бутылок водки «на поминки». Директриса резонно попросила предъявить справку о смерти. «Понимаете, – мягко сказал Серега, – товарищ еще не умер». Все расхохотались, обаяние его было велико, директриса выписала хоть не десять, но пять бутыльментов. Мы радостно напились. Оказалось, с поминками Сергей как накаркал.

На тризне, да еще по другу, как не выпить. Нагрузившись, я зашел домой к своим родителям – они жили неподалеку. К чему-то прицепившись, поругался с ними. Вырвался, поехал домой, к семье. Решил воспользоваться такси. В ту пору заказывать авто было бесполезно, и я пошел ловить на улицу. Простоял едва ли не час. Машины не останавливались, а те, что тормозили, везти меня отказывались. Окоченев, я плюнул и потащился домой на метро. Приехал злой, протрезвевший, похмельный, противный сам себе. И ночью того же дня… Нет, не скажу, что мне был голос, или видение, или кто-то свыше меня надоумил. Нет, просто я вдруг отчетливо и ясно понял: мне надо бросить пить.

Не скажу, что это было первым моим подобным решением. Несколько раз я уже давал себе зарок. Но надолго меня не хватало. То друг из загранки привез настоящего виски. То поминки по деду случились, и не выпить было никак нельзя. То в командировке в Таджикистан оказалось невозможно нарушить законы восточного гостеприимства. Но в тот раз, после поминок по Сергею, мне почему-то показалось: все теперь обстоит очень серьезно, и нарушить завет мне теперь невозможно.

Нет, я не кодировался, и мне не вшивали спираль. Просто – дал самому себе слово.

Трудно ли мне было? Поначалу нелегко. Тяжко объяснить окружающим, что к чему. И в застольях сидишь дурак дураком. И времени свободного появилось – вагон, которое не знаешь, чем занять.

Неловкое чувство продолжалось довольно долго – наверное, с год. Потом и я, и окружающие к моему новому, трезвому, состоянию привыкли. А свободное время тоже нашлось чем занять. Попервоначалу я взялся учить «Евгения Онегина» наизусть, Музиля читать. А потом принялись, вместе с родной моей сестрой Анной, которая как раз на журфаке стала в рекламе специализироваться, совместно делать бизнес. Времена переменились, страна становилась иной. За бизнес взялись все. Мы схватились, по заказу одного из первых в стране рекламных агентств, разрабатывать способ оценки эффективности рекламы. Способ в агентстве не приняли, но работать вместе с сестренкой оказалось интересно.

С тех пор прошло без малого двадцать пять лет. И я действительно с того дня в сентябре девяносто первого больше не пью. Не то что ни капли – лет через двадцать после зарока я стал позволять себе бокал-другой сухого вина – на отдыхе или по пятницам. Но крепкого спиртного в рот больше не брал и не беру.

Помимо прочего, мне совершенно перестало нравиться состояние опьянения. Глупое и довольно противное чувство, когда ощущаешь себя гораздо большим дураком, чем ты есть на самом деле.

Бывало ли у меня искушение? Да, и не раз. Особенно в первый год. Но я совершал над собой усилие, искус отгонял и за каждый случай преодоления мысленно ставил себе плюс один балл. Через полгода соблазн стал посещать гораздо реже, после года воздержания исчез вообще. Наверное, мне повезло, что я ушел в завязку в свои тридцать, а не в сорок и не позже. Психологическая привязанность к спиртному не успела перерасти в физиологическую.

И оказалось, что есть на свете очень много вещей, которыми заниматься приятно, весело и интересно – причем на свежую голову. Я стал писать – больше и интересней. Читать – больше. Больше смотреть кино, бывать в театрах и на выставках. А поездки по стране и за границу! Их тоже оказалось приятнее воспринимать на свежую голову. И даже общаться с друзьями – полнее и веселее выходило по трезвяку. Я открыл для себя заново радости спорта. Стал ходить на лыжах и кататься на велике. А недавно йогу начал осваивать.

Я не берусь судить, насколько счастливее стала моя жизнь после сентября девяносто первого, но то, что она таки стала много счастливее, – определенно. Хорошо ли, плохо ли, но я сумел сделать в жизни многое из того, чего ни за что не совершил бы, продолжая квасить. Да что там говорить! Уже хотя бы за то мне надо благодарить мое тогдашнее решение, что моя жизнь после него просто – была. Имела место.

Ведь, к глубочайшему моему сожалению, всех тех, кого я упомянул в этой заметке, уже нет с нами.

В. Д. оказался единственным из них, кто прожил длинную жизнь, скончался, будучи за семьдесят, и увидел главный труд своей жизни опубликованным. Но я не могу отделаться от мысли, что его могучий организм позволил бы ему прожить и до сегодня, на радость семье и его друзьям, когда бы не…

Тихий пьяница Володя из «Смены» погиб зимой девяносто четвертого. Ужасная смерть – его нашли в квартире, задушенного какой-то проволокой. Его собутыльник валялся с пробитой головой на лестничной площадке – на него все и списали. Володе около сорока тогда было.

В. Г. скончался – оторвался тромб, – едва ему перевалило за пятьдесят пять. Мы, друзья, подарили тогда ему на юбилей красивый кожаный портфель. Он его берег, так и не успел им попользовался.

Андрюша К. в девяносто четвертом, давно уволившись из «Смены», зачем-то вдруг пожаловал в редакцию. В пьяном виде то ли выпал, то ли выпрыгнул в лестничный пролет с шестого этажа. Судьба его хранила – он весь переломался, но выжил. Долго лечился и восстанавливался. Завязал со спиртным. Пользуясь старыми связями, работал на дому. Несколько раз срывался, лежал под капельницей в Склифе. Наконец однажды развязал по-крупному и умер на собственной кухне, в окружении бутылок. Ему тоже немногим за полтинник перевалило.

Мне порой – нечасто, но все-таки – становится обидно, что апофеоз моей алкогольной молодости пришелся на самые гадкие напитки: водку «андроповку», портвейн «три топора» и «Жигулевское» пиво. И я так и не совершил, вместе со страной, массы гастрономических открытий: не познал вкус текилы… кальвадоса… бурбона… шнапса… Но эта идея быстро проходит, и, сидя на роскошном балконе в собственном доме в ближнем Подмосковье, я начинаю думать, что я все-таки гораздо счастливее, чем все те, кто эти специалитеты отведал.

Даже если эти товарищи пока еще живы и здоровы.

2015

27

Эту историю рассказал мне однажды, крепко подвыпив, один мой приятель, довольно известный русский писатель. Я убрал из нее все повторы и длинноты, свойственные устной речи и известному состоянию, и, избегая стилизации, переписал своими словами – отчасти еще и потому, что стиль автора был чрезвычайно узнаваем даже в устном изложении, а друг мой, протрезвевши, умолял, чтобы я ни в коем случае не связал это происшествие с его добрым, многоуважаемым именем.

В этот случай трудно поверить, но это – истинное происшествие, случившееся со мной в последние дни апреля 2011 года в княжестве Монако, в городе Монте-Карло. Согласитесь, место, подходящее для того, чтобы там происходили всяческие невероятности.

Итак, в те дни, после трудных парижских переговоров с моими европейскими издателями, я решил провести недельку на Лазурном Берегу. Что это такое, думалось мне, ни разу не был на Лазурке. Ай-ай-ай. Пожалуй, даже неприлично на фоне остального российского продвинутого населения, которое почти поголовно в Ницце – Каннах – Монте-Карло поперебывало. В самом деле, как Инстаграм ни откроешь: друг то на красной каннской дорожке позирует, то омара в Монте-Карло приходует, то по Английской набережной шлындарит.

И вот моя дама-агент полетела из Парижа в Первопрестольную, к супругу и малым деткам, а я решил свой аванс, полученный за будущие публикации на французском моих романов, прогулять на Лазурном Берегу.

Человек я не сильно прихотливый, да и сумма, выделенная скаредными французами, признаться, оказалась не слишком впечатляющей, поэтому поселился я в Ницце в апарт-отеле. Апарт означает с крохотной кухонькой и холодильником в номере. По вечерам, возвращаясь в гостиницу, покупал в сетевом супермаркете напротив гостиницы багет, сыр и хамон и завтракал ими в одиночестве. Я не люблю, когда кто-то меня видит за завтраком, и сам ни на кого глазеть не люблю.

Отель я сознательно арендовал далеко от моря. Кончался апрель, для морских ванн было явно рановато, да и не ради них прибыл я в столь благословенные края. А ради чего? – спросите вы меня (если не считать, конечно, довольно пошлого желания отметиться в туристической Мекке). За красотой, отвечу я и вряд ли погрешу против истины. За литературой, добавлю, и это тоже будет правдой, потому что южный берег Франции для меня прежде всего связан с русскими именами – Чехова, Бунина, Герцена, и мне хотелось пройти по их стопам, припасть к их истокам. Еще, как впоследствии оказалось, прибыл я сюда в погоне за приключениями. Точнее, приключения тут сами меня нашли. Но об этом позже.

А пока я наслаждался локальными путешествиями по морским берегам. После снега, который провожал нас в Москве, здесь цвело и источало аромат все на свете. Люди ходили в наброшенных на плечи свитерочках или легких курточках. Море вздыхало. Неподалеку от моего отеля располагалась станция – не главный вокзал города, а так, полустанок, назывался Ницца-Рики. Но электрички оттуда ходили по всем направлениям: направо (если стоять лицом к морю), в Антиб и Канн, и налево, в Вильфранш-сюр-Мер и Монте-Карло. А также в глубь страны, в Грасс и далее.

Для поездки в Грасс я, впрочем, на третий день арендовал машину. Шустрый «Пежо» бодро вознес меня на прованские холмы. Городок был великолепен. Я запарковался в подземной стоянке и нашел информбюро для туристов. Едва я только начал объяснять на английском: мол, здесь жил великий русский писатель и лауреат при-Нобель… – мне шваркнули о прилавок целый ворох материалов, отпечатанных на русском, посвященных Бунину. Местные краеведы исчерпывающе рассказывали обо всех грасских адресах классика.

Я спустился в подвал к машине и задал в навигаторе адрес виллы, где Иван Алексеевич проживал.

Узкая дорога быстро вывела меня из городка и стала карабкаться все выше. Наконец навигатор изрек человеческим голосом: «Вы приехали». На скромной площадке на краю пропасти, рассчитанной аккурат на одну машину, я припарковался. Ни единого авто или человека. Окрестности видны далеко-далеко, включая синеющее на горизонте море. Горный воздух, прохладный и чистый, с наслаждением вливался в легкие.

Заезд на виллу, где некогда жил классик, шел под высоченным углом по дороге, вырубленной в скале, и обрывался глухими дубовыми воротами. Впечатление было такое, что последние лет двадцать ворота ни разу не открывались. Самой виллы видно не было, все вокруг заросло лианами и диким виноградом. Прямо в скалу была вделана мемориальная табличка, тоже весьма потертая дождями и годами: здесь, мол, проживал Иван Бунин, экривиан руссе и при-Нобель.

Больше здесь ничего не показывали. Я еще раз вдохнул чистейший воздух и посмотрел на расстилающуюся подо мной на много миль долину. С высоты птичьего полета виднелись черепичные крыши городков и темные купы садов. Подходящее местечко, подумал я, выбрал для себя классик, с его высокомерием и мизантропией. А впрочем, он имел право. Если уж не леса и перелески родной Орловщины и не заснеженная Мясницкая с розвальнями, то лучше так.

Вернувшись вниз, в Ниццу, я сдал в прокат машину и пошел в кафе «Турино» на площади Гарибальди поужинать (завидуйте мне!) свежими устрицами. Но русский человек, он ведь не может просто наслаждаться дарами моря – как это делали две юные смешливые китаянки и пара брутальных мотоциклистов средних лет (которые немедленно к китаянкам начали клеиться). Лед, в который погружены были устрицы, непременно напомнит русскому другого «лазурного» сидельца, Чехова, и как его тело в этом самом льду для устриц транспортировали для похорон на Родину. Мсье Чехов проживал здесь в отеле «Оазис», неподалеку от вокзала, по нынешней классификации три звезды. Антона Палыча упорно посылали на Лазурку врачи, не ведая еще современных сведений о том, что морской климат чахотку вовсе не лечит, а только вредит. Эх, подумал я, расчувствовавшись от полубутылки белого вина, когда бы смог я путешествовать во времени, первое, что бы сделал, отправился в год эдак девятисотый с грузом современных антибиотиков и пролечил Антона Палыча от туберкулеза. Он мог бы дотянуть и до революции – пятьдесят семь, самый возраст для писателя. Представить его в роли Горького или красного графа, лобзающего руки сатрапу, было совсем невозможно – скорее, гулял бы по ниццким променадам со своим младшим товарищем, Иваном Алексеичем. А может, его нравственный авторитет и голос оказались бы настолько высоки, что никакой революции и вовсе не случилось бы? Ну, это совсем из области фантастики.

Кстати, его антипод по части (не) любви к людям и тоже литератор (как он себя тогда называл) Владимир Ульянов (Ленин) проживал в том же пансионе, но в другое время. И, может, это счастье Антона Палыча, в отличие от своего более молодого коллеги Бунина, что до воцарения своего соседа по пансиону он не дожил.

По темным и безлюдным улицам я вернулся в отель, подключился к вай-фаю и скачал из Сети бунинскую переписку и его дневники эмигрантского периода. Я давно не читал классика (последний раз «Окаянные дни» в перестройку) и теперь заново поражался тому, насколько же он точен и ярок. Я зачитался и погасил планшет и ночник уже около трех.

Назавтра я намечал поездку в Монте-Карло, оно же княжество Монако.

Позавтракав, по обыкновению, в одиночестве в номере продуктами из гипермаркета, к полудню я дошел до станции электрички. Дневного перерыва в движении поездов здесь не было – как только они без оного ухитряются поддерживать свое путевое хозяйство в порядке?

Электричка, впрочем, прибыла с десятиминутным опозданием и была вся, с ног до головы, расписана граффити – так что далеко не все прекрасно и радужно обстояло в местном железном сообщении. Я сел на мягкое сиденье у правого окна, чтобы любоваться морем. Впрочем, чаще, чем Средиземное, взор мой услаждали гранитные и бетонные стены тоннелей – на получасовую дорогу до Монако их приходилось не менее четырех.

Наконец поезд остановился на станции Монте-Карло. Платформы располагались внутри огромной горы – словно бы ты приехал на подземный завод, типа Красноярска-26. Впрочем, праздная и легкомысленно одетая публика, а также стенды реклам немедленно отвлекали от этой мысли. Но все равно вокзал, выдолбленный в скале, впечатлял – несколько иным, чем советские подземные города, а особым, капиталистическим величием. Бесшумные эскалаторы вынесли меня в числе других пассажиров на поверхность.

Апрельское солнце ослепило. Далеко внизу блистало и синело море. На скалы вокруг карабкались одна над другой, соревнуясь в виде на Средиземноморье, разноцветные многоэтажки. Мысль о том, что самая плохонькая студия здесь обойдется не меньше чем в миллион евро, заставляла относиться к ним уважительней, чем к панелькам в Бутово и Медведково. Я не стал брать карту в информационном бюро. Говорят, здесь все близко, рукой подать.

Улицы довольно круто спускались вниз. Все княжество дышало роскошью и богатством. В чем это выражалось? Даже у вокзала не болталось никаких бомжей, и никакие негры или арабы не предлагали купить за пару евро зонтик или палку для селфи. На улицах было безупречно чисто – даже в сравнении с не грязной Ниццей. Трафика практически не существовало, и время от времени по проезжей части неспешно дефилировали (ограничение скорости – сорок) автомобили категории суперлюкс: то «Мазератти», то «Феррари», то «Роллс-Ройс». Раза два мне встретились характерные парочки: она – древняя старуха, настоящая мумия, кожа лица туго обтягивает кости черепа, все прочие участки кожи скрыты тряпками от Диора или Шанель, руки в нитяных перчатках, волосы под косынкой или тюрбаном – а рядом с ней он: бравый жиголо, великолепно одетый мужчина лет сорока пяти, ведет эту развалину под ручку. И в перспективе улицы блистает море, ровными рядами расположены пристани, где плечом к плечу отстаиваются яхты, цена самой скромной из которых начинается с пары миллионов евро.

Разумеется, начинать знакомство с этим городом следовало с казино. Побывать в Монте-Карло и не сыграть в местном игорном доме – все равно что в Венеции не прокатиться на гондоле. Не подняться на Эйфелеву башню. Не плюнуть с моста Золотые ворота. Не взобраться на Эмпайр-стейтбилдинг. Не увидеть разводку мостов в Петрограде.

Оделся я соответственно: никаких шлепок, сандалий или даже мокасин. Надел тот самый строгий костюм и туфли, в которых вел переговоры в издательстве «Галлимар», сверху плащ от «бербери». Сначала обязательная программа, решил я, а остальное оставим на потом: княжеский дворец, смену караула, аквариум, памятник князю Ренье.

Вскорости я выбрел к зданию казино, и даже раньше, чем ожидал. Чтобы морально подготовиться к визиту в вертеп, я сделал кружок вокруг заведения. Отметил попутно, что и здесь без наших не обошлось: мемориальные доски сообщали о Дягилеве и Нижинском. Как часто бывает в современном западном градоустройстве, пышное лжебарочное здание игорного дома оттенялось (и снижало свой пафос) современной скульптурой, уставленной вокруг заведения. Здесь была трепетная балерина, вырезанная из полупрозрачного плескигласа, а также гранитная помесь египетского сфинкса с дамой восемнадцатого века в огромных юбках и бронзовые толстопузые Адам с Евой.

Я вернулся ко входу в заведение. Взошел по ступенькам. Секьюрити меня пронзительно отсканировали, но не нашли, к чему придраться, и пропустили. В гардеробе я оставил свой плащ. На рецепции меня сфотографировали и занесли мой паспорт в базу данных. Казино было полупустынным – еще бы, время обеда, солнце палит вовсю. В первом зале – уступка массовому вкусу – установили одноруких бандитов, и возле пары из них копошились китайские и американские туристы. Но, разумеется, совершенно невозможно было в самом знаменитом и одном из стариннейших казино мира спускать средства в игровых автоматах, как в былые времена «на раене».

Практически все зеленые столы – и для блек-джека, и для покера – оказались пусты. Шевеление наблюдалось лишь возле одного из них, рулеточного, с самой низкой ставкой. Я подошел. На номер и на комбинации разрешалось ставить от пяти евро. Это позволяло мне растянуть игру бросков на двадцать. Ну, хорошо, если будет везти – то на тридцать. Из-за стола как раз вставали двое туристов. Я поменял на фишки те сто евро, что отложил проиграть, и взгромоздился на табурет.

В азартные игры мне не то чтобы совершенно не фартило, но и особого везенья я никогда не испытывал. Будучи в загранпоездках, я регулярно отмечался, где они имелись, в игорных домах, тем более что многие из них располагались в настоящих дворцах. А во многих (опять-таки) проигрывали заработанное честным литературным трудом отечественные гении: Гоголь, Достоевский. О, эти прекрасные залы карловарского казино «Пупп». Висбаденский игорный дом. Баден-Баден… Ни в одном из них шальная удача меня не подстерегала. Всюду я играл по маленькой и быстро сливался.

А началось все еще в те далекие полукриминальные времена, когда казино расцветали в родной столице – были даже при Ленинградском вокзале, к примеру. Если поезд, что ты встречал, вдруг опаздывал, можно было зайти и спустить пару баксов. Строгого дресс-кода не существовало, как сейчас помню персонажей в вареных джинсах и мохеровых свитерах, – но сукно было самое настоящее, зеленое, и рулетка… Как раз в ту пору первого расцвета российского бизнеса я сдал в издательство свой самый первый роман. Все для меня было внове, все необычно: и то, что не прошло и двух недель, как позвонила редактор: «Мы собираемся печатать ваше произведение», – равнодушно сказала она. Я даже не спросил тогда, на каких условиях. Закричал: о, прекрасно, я согласен! Потом оказалось, что кондиции самые спартанские: за отчуждение прав на пять лет и публикацию романа суммарным тиражом шестьсот тысяч экземпляров мне причитался гонорар в сто пятьдесят долларов.

Здраво рассудив, что с подобной суммы не разбогатеешь, я решил вознаграждение, немедленно по получении, прокутить. В те благословенные времена еще можно было прилично посидеть вчетвером в ресторане на сто долларов, поэтому жену и друзей я пригласил туда, а оставшийся полтинник решил грохнуть в казино. О, казино! Я отправился тогда в игорное заведение при гостинице «Космос» и проигрывать намеченные пятьдесят баксов решил в примитивную рулетку. Стратегия, что я тогда избрал, оказалась до зевоты тривиальной. Я ставил свой доллар только в цифру. А именно: отдал предпочтение числу двадцать семь, и с упорством, достойным лучшего применения, стал раз за разом, одну за одной, класть на квадратик с этим числом фишки. Почему мне полюбилась именно «двадцать семь»? Не знаю. Может, потому, что нечетные числа мне более по сердцу, чем четные. Или потому, что двадцать семь лет – возможно, самый прекрасный человеческий возраст. Но было и другое объяснение, более утилитарное: возле крупье (крупьера, как называл его Достоевский, и так мне, если честно, гораздо больше нравится) – так вот, возле крупьера на табло светился столбик чисел, которые выпадали за этой рулеткой в последние тридцать, что ли, бросков. И, представьте, ни одной «двадцати семи» среди них не было. Что же, раз его не было раньше, значит, тем больше вероятность, что оно выпадет для меня, с воодушевлением подумал я. Несмотря на то что я когда-то изучал в вузе теорию вероятности и твердо знал, что прошедшие события ничего для игры не значат, и для каждого нового броска (если только рулетка не заряжена) абсолютно равновозможно падение шарика в любую из тридцати семи лунок, от нуля до тридцати шести. Но тем не менее временная нелюбовь данного колеса фортуны к двадцати семи дарила определенную надежду.

И что же в итоге? Сто лет назад в столичном казино «Космос» я последовательно расстался со всеми своими полста долларами. Тупо и упрямо я ставил и ставил по одной фишке только и исключительно на «двадцать семь». И что бы вы думали? За все это время рулеточное колесо на искомой, заветной цифре так ни разу и не остановилось. Вероятно, случилась какая-то флуктуация, случай, не виданный, не описанный, редкостный: тридцать бросков без меня, потом еще пятьдесят с моим участием – и ни разу шарик не замер в ячейке «двадцать семь».

И в дальнейших моих странствиях – в упомянутом ли «Пуппе» или Баден-Бадене, в казино при минской гостинице «Орбита» или в невадских Рино или Лас-Вегасе, я применял разные, порой, довольно затейливые стратегии игры – но при этом никогда не забывал родное, неудачливое «двадцать семь». Всегда раз-другой-третий на него ставил. И что бы вы думали? Ни единожды на нем не выигрывал. Ни разу. Так что тут был какой-то рекорд, или, скорее, антирекорд, или даже, может быть, заговор высших космических сил против одного бедненького, маленького числа.

Иной бы давно отказался иметь с этой цифрой дело. Однако мало кто на свете может сравниться со мной по глупому упорству. Везде, когда бы меня судьба ни прибивала к рулетке, я ставил и на двадцать семь тоже. Я верил в него – как автор иногда верит в своего героя, маленького, зачморенного всеми человечка и который все-таки в конце концов просыпается, поднимается и начинает как следует давать судьбе сдачи.

Вот и теперь, в Монте-Карло, в самом, пожалуй, известном казино на свете, я бросил одну-единственную пятиевровую фишку в квадрат двадцать семь.

Нет, не сказать, что я всю жизнь в азартные игры проигрывал. Бывали и удачи – отчего-то они обычно настигали меня в атмосфере веселья и богемности. Долларов двести я выиграл как-то на открытии московского казино и клуба «Феллини» (давно почившего в бозе). Сорвал банк перед съемками «Комеди клаба», некогда происходившими в столичном игорном доме «Византия». Но большинство моих визитов в очаги разврата, то ли благодаря заклятию двадцати семи, то ли по какой другой причине, заканчивались обычно скромным, хорошо дозированным поражением. Иными словами, рысаков я не выигрывал. Но и имений не проигрывал тоже.

И вот закрутился волчок… Понесся шарик… Упал в корытце, стал подскакивать, позвякивать на стыках… И вдруг – БАЦ! Остановился в ячейке – я не мог поверить своим глазам! – но крупьер тут же подтвердил увиденное: «Двадцать семь, красное». Двадцать семь!

Слегка поорудовав лопаточкой, крупьер соорудил из фишек основательную горку и придвинул ее мне! (Надо сказать, что за столом я был один-единственный играющий, равно как и во всем зале казино.) «Поздравляю», – довольно злобно молвил игроцких дел мастер, а я, несмотря на ошеломление, не забыл о правилах хорошего тона и бросил ему фишку на чай. Потом подумал и добавил еще одну. Он сквозь зубы сказал «спасибо» и опустил их в прорезь в столе. Пит-босс, непременно присутствующий рядом, во все глаза смотрел то на меня, то на крупьера.

И тут какой-то бес словно овладел мной. Я собрал все свои выигранные фишки и поместил их снова в ту самую клетку. «Вы хотите поставить все в число двадцать семь, мсье?» – ледяным тоном осведомился крупьер. «Да, на двадцать семь», – подтвердил я. Он запустил колесо. В полном соответствии с законом, что удача обладает определенной притягательной силой, к моей рулетке стали подтягиваться – я видел их краем глаза – наблюдатели. Шарик просвистел по колесу, прогрохотал по ячейкам, впрыгнул в одну, не задержался, упал в другую и, наконец, остановился. «Двадцать семь, красное!» – невозмутимо проговорил крупьер, и его слова прозвучали для меня подобно удару грома. Или, если угодно, раскату молнии. Или и тому и другому, вместе взятым.

Крупьер, соорудив из сотенных фишек несколько горок, лопаточкой придвинул их ко мне. По моему беглому подсчету, я выиграл больше трех тысяч евро! В публике, окружившей стол – кажется, то были американские туристы, – раздались приветственные и радостные возгласы. Кто-то фамильярно похлопал меня по плечу.

Пит-босс немедленно отослал проштрафившегося крупьера. Тот исчез, стараясь по ходу своего движения занимать как можно меньше места в окружающем пространстве. Взамен на сцену вышел другой – дюжий, ражий мужчина, похожий, скорее, на американца, чем на француза, в криво сидящей бабочке. Кто-то из зрителей, привлеченный моим успехом, попросил у крупьера фишки и уселся на противоположной стороне.

А меня вдруг охватило упоительное чувство собственного всемогущества – которое обычно бывает только за письменным столом, и то лишь в те благословенные минуты, когда является вдохновение и кажется, что не сам пишешь, а кто-то свыше диктует тебе предложения и абзацы. И тут, в упоении игры, умом понимая, что совершаю глупую, безнадежную ошибку – однако сердце внушало мне, что следует поступить именно так, а никак иначе, – я сгреб все мои фишки обеими руками – и вновь, опять, взгромоздил на число «двадцать семь»!

«Нет-нет, мсье, – запротестовал крупьер, – ограничение по величине ставок, – и указал на табличку, где значилось „МАХ. 1000 €“. – Если хотите, – продолжил он, – вы можете перейти за другой стол». Однако я, не будь дураком, не стал менять место, покуда идет игра – и оставил на искомом квадратике ровно разрешенные тысячу евро: десять фишек по сотне – два аккуратных столбика по пять весомых кругляшков. Кое-кто из вновь прибывших, что было мне приятно, решил последовать моему примеру и бросил пару своих пятерок в тот же квадрат – вдруг, в мановение ока, ставший счастливым.

Крупьер раскрутил колесо, бросил шарик, важно проговорил: «Ставок больше нет» – и сделал над столом отстраняющий пасс рукою.

Шарик заскакал, над столом весело загоготали американцы. А мгновением спустя они наперебой закричали мне: «Конгретьюлейшенз!», зааплодировали, стали пожимать руки и хлопать по плечу – потому что шарик снова, в третий раз подряд, приземлился в секции «двадцать семь»!

На крупьера было жалко смотреть. Лицо его из бурого сделалось серым. На физиономии пит-босса была написана высшая степень недовольства. Крупьер отсчитал мне тридцать пять тысячеевровых фишек – великолепных, тяжелых, слоновой кости, с золотыми прожилками.

– Кажется, мне хватит, – весело сказал я и рассовал многочисленные фишки по карманам. Крупьеру я подвинул на бедность два стоевровых жетона. Американцы, сгрудившиеся за столом, проводили меня одобрительными возгласами.

В кассе я обменял фишки на банкноты. «Для вашего удобства, мы можем перевести выигрыш на ваш счет, мсье», – предложил кассир. «Русские предпочитают наличные», – усмехнулся я. «О, наличные предпочитают все, – улыбнулся финансовый работник и добавил: – Поздравляю вас, мсье. Хорошего дня».

Я вышел из искусственного света казино в полдневное солнце. Настроение стало превосходным. Сам черт мне был не брат. Прямо возле казино раскинулось кафе «Париж». Люди сидели под открытым небом, пили пиво, кофе и коктейли. Жмурились на солнце или напяливали солнечные очки. Ни единого свободного столика на террасе не наблюдалось, только под крышей – но какой дурак в такую погоду согласится сидеть под крышей! Тем более только что выигравший в казино. Я придержал за полу пробегавшего мимо официанта и сунул ему в руку пятидесятиевровую купюру. «Слышь, братишка, – сказал я по-русски, – организуй мне столик». Как ни странно, он меня понял – во всяком случае, спустя три минуты пригласил меня присесть на козырное место, с видом на фасад казино и очередную современную скульптуру, украшающую небольшую площадь перед ним. «Чего изволите?» – спросил меня половой. По-хорошему, конечно, следовало отметить выигрыш шампанским – но что может быть более пошлым, чем пить шампанское в одиночестве, и я заказал полбутылки шабли и мороженое.

Еще со школьных времен повелось – отмечать свои достижения мороженым. У всех моих побед – крепкий вкус пломбира. Официант быстро притащил вино в ведерке со льдом, а вскоре явилось и трехэтажное восхитительное мороженое в стеклянном бокале. Я пригубил вино и оглядел присутствующих. Не скрою, смотрел я на всех гоголем. Или – Гоголем, только что издавшим «Вечера на хуторе близ Диканьки». Совершенно очевидно, что и от меня исходили флюиды удачливости, потому что не одна и даже не две дамы, собравшиеся в этот послеобеденный час на веранде кафе «Париж», посматривали на меня со значением.

Меня же среди всех привлекла одна особа, которая сидела за дальним столиком в компании двух немолодых мужчин. И она, и оба ее спутника были одеты со скромной простотой, которая достигается только большими деньгами: льняные, хлопковые вещи, шляпы «борсалино», сумочки «вьюитон». Они сидели достаточно далеко от меня, поэтому я не слышал, на каком языке они говорили. Почему-то мне показалось, что они американцы – возможно, одни из тех, что видели, как я впечатляюще ободрал монте-карловское казино.

Первый мужчина походил на режиссера Спилберга. Второй был точь-в‐точь бывший госсекретарь Америки Киссинджер – но не тот старый гриб, каким он выглядит сейчас, а такой, каким он был во времена моего пионерского детства и встречался с Брежневым, – чернявый, в роговых очках и страшно самоуверенный. Третьей с ними сидела молодая леди – настоящая оторва с копной рыжих волос. Не знаю, как оба ее спутника, а она на меня внимание точно обратила.

Рыжеволосая вообще показалась мне из тех редких женщин, что всегда секут и держат под контролем всю обстановку, где бы они ни находились, мгновенно отслеживая, причем в динамике, кто из присутствующих сколько стоит, а также кто чего хочет и почему. Ее спутники пили минеральную воду, а она коктейль – хотя время коктейлей еще не наступило. Но она казалась явно не из тех, кто соблюдает правила.

Я тоже посматривал на девушку и чувствовал, что между нами, говоря по-книжному, натягивается какая-то нить. Что-то наклевывается. Должно произойти. Ведь я, надо напомнить, был, в связи с выигрышем, на подъеме, почти в эйфории.

Поэтому я почти не удивился, когда столкнулся с ней на лестнице, когда возвращался к своему столику из туалета. Я почти не сомневался, что место рандеву было рассчитано, с ее стороны, с точностью до нескольких шагов.

– Простите, – сказала она по-английски.

– Нет, это вы извините меня.

– О! Вы русский! – воскликнула она по-нашенски. – Очень приятно. – Голос ее звучал с небольшим акцентом, я не мог определить, с каким. – В ее руке появилась визитная карточка. – Я прошу вас позвонить мне, – молвила она. – И не медлите.

Карточка перекочевала ко мне, а девушка сбежала по лестнице к туалету. Вблизи она оказалась еще более хороша, чем издали. В ней сочетались англосаксонская курносость и веснушчатость с большим галльским ртом и русским задором в глазах. На визитке, что она оставила мне, не значилось ни названия учреждения, где она работала, ни даже фамилии. Только имя, латинскими буквами, Pauline, и телефон, с префиксом, как мне показалось, американским, Восточного побережья.

После нашей встречи я, вернувшись за столик, намеренно не смотрел в ее сторону. Вскорости троица – «Спилберг», «Киссинджер» и она – рассчиталась и ушла. Я допил шабли, доел мороженое, оставил королевские чаевые и тоже покинул заведение.

Не спеша я пошел в сторону княжеского дворца, возвышавшегося на скале. Город готовился к гонке «Формулы-1», и вдоль улиц выстраивали заграждения, у финиша возводили трибуны. Временами раздавался резкий звук болгарки или шуруповерта. Я думал о девушке – внутреннее чувство, особенно обострившееся сегодня, подсказывало мне, что позвонить ей обязательно надобно, – однако время пока не пришло.

Я спустился к порту и трибунам, сделал несколько фото на свой сотовый и стал потихоньку подниматься в гору, к замку. Когда я почти преодолел подъем, что-то мне подсказало: «Пора», и я набрал ее номер. Когда она ответила, я спросил по-русски:

– Полина?

– Да-да, это я, – молвила она быстро, чуть задыхаясь. – Ты где находишься? – Она назвала меня на «ты», чем участила на мгновение мое дыхание и сердцебиение. Я сказал где. Она приказала: – Будь там, я сейчас найду тебя.

Я остался на перекрестке, перейдя в тень. Спустя буквально пять минут донеслось порыкивание мотора, и рядом со мной остановился «Феррари»-кабриолет. За рулем сидела Полина. «Феррари» был не красным – это было б слишком, но черным. Впрочем, последнее идеально подходило к ее рыжей гриве.

– Садись. – Она распахнула мне пассажирскую дверцу. И если двумя минутами ранее меня охватывала легкая паранойя, что девушка со своими спутниками составила заговор с целью выцыганить мои выигранные тысячи, то при виде ее лимузина она испарилась. Мошенницы на доверии на «Феррари» не ездят.

Девушка немного неумело воткнула первую передачу и газанула. Ревя и дергаясь, «Феррари» рванул с места. Я не стал ничего расспрашивать, и она молчала тоже. Ее волосы трепал ветер, виды за окном впечатляли, прохожие на тротуарах смотрели нам вслед.

Вскоре мы выехали из города на автотрассу. Вопросы самого разного рода обуревали меня, но я не нашел ничего умнее, чем спросить: «Куда мы едем?» – «Катаемся!» – хихикнула она. Что ж, каков вопрос – таков ответ. По автостраде мы покатили в сторону Ниццы. Мы обгоняли маленькие и старенькие «Рено», «Фиаты» и «Поло». Наше появление на скоростной авто-виа не осталось не замеченным. Совсем не то, как вчера я ездил на бюджетном «Пежо». Редкий водитель не сворачивал голову в сторону «Феррари», управляемого рыжеволосой шофершей.

– Кто ты? Расскажи о себе, – сказал я и положил руку на ее кисть, орудовавшую рычагом переключения передач. Это было лучше, хотя бы потому, что она не отстранила моей руки.

– Я наполовину американка, наполовину русская. Частная школа в Швейцарии, затем Оксфорд. Все, как в лучших домах. Я единственная наследница миллиардного состояния. Родители погибли, когда мне было двенадцать лет.

– А я тебе зачем? – без обиняков спросил я.

– А мне нравятся мужчины, которым везет. – Она на добрый десяток секунд оторвала взгляд от дороги и уставилась мне прямо в глаза. – Я их коллекционирую. Как «Феррари» или сумки от Джейн Биркин.

– Следи за дорогой, – усмехнулся я. – А эти двое, что были с тобой, – они кто?

– Никто. Советники.

Мы пронеслись по автостраде над домами Ниццы. Снова стало видно море и пассажирский лайнер в небе, заходивший на посадку вдоль Английской набережной.

Проехав почти весь город, она покинула скоростную трассу.

– У тебя ведь открыта американская виза? – вдруг спросила она.

– Да. А ты откуда знаешь? – Она опять не ответила на мой вопрос.

Мы подъехали к местному аэропорту, но не к терминалу и не к зоне прилета-вылета. Девушка остановила авто у КПП с решетчатыми воротами и колючей проволокой поверху. Из будки вышел ажан в форме. Девушка протянула ему пластиковый пропуск. Обратилась ко мне: «Давай свой паспорт». Я протянул краснокожую паспортину. Жандарм тщательно изучил мой документ, отдал честь, вернул бумаги и открыл ворота. «Феррари» снова дернулся с места и спустя метров сто подкатил к стоявшему подле ангара бизнес-джету. При появлении авто «Гольфстрим» немедленно выпустил трап. Из открытого люка нас приветствовал щеголеватый стюард – по-английски:

– Добро пожаловать на борт, мисс Полина! Добро пожаловать на борт, сэр!

Мы поднялись. В салоне все дышало роскошью и покоем. На кожаных диванах были небрежно разбросаны подушки. На туалетном столике стояли цветы. «По бокалу шампанского, и мы взлетаем», – скомандовала Полина.

Стюард принес бутылку «Моета», хлопнул пробкой. С поклоном подал нам два бокала. Бизнес-джет тем временем подрулил к взлетке.

– Пристегнитесь, пожалуйста, на время взлета, – молвил стюард, – безопасность прежде всего.

Полина выбрала кресло у одного окна, я сел, через проход, в другое. Целый салон за нашими спинами, с диванами и столом, остался невостребованным.

– Куда мы летим? – спросил я. – И зачем?

– Расслабься, – сделала девушка отметающий жест кистью. – Пей, ешь, отдыхай, и ни о чем не думай, и ни за что не беспокойся. Все будет хорошо.

Когда «Гольфстрим» набрал высоту, в салоне нам сервировали роскошный обед. Судя по положению солнца и пейзажу внизу – довольно скоро под крыльями потянулось одно только море, – мы летели на запад.

После обеда с черной икрой, лангустами, тропическими фруктами меня неудержимо потянуло в сон. Стюард разложил кресло и накрыл меня пледом. Последнее, что я видел сквозь полусомкнутые веки: Полина достала планшет и что-то быстро начала на нем строчить.

Меня разбудил стюард:

– Сэр, мы приземляемся. Разрешите, я помогу вам сесть удобней. И вам надо будет пристегнуться, сэр.

Я раскрыл глаза. Часы показывали без четверти час – очевидно, ночи, – но яркий свет за иллюминаторами свидетельствовал, что мы переместились в совсем иной часовой пояс.

Самолет ощутимо снижался, однако за бортом не было видно ничего, кроме волн – белых, с барашками. Но вот показался берег: длинный, пологий, песчаный. Потом на нем возникли выстроенные в ряд небоскребы, а вокруг – десятки зданий поменьше.

– Соединенные Штаты, – сказала Полина.

– Зачем? – вопросил я.

– Ты увидишь.

На минуту пролетела безумная мысль: меня похитили. Но почему? Я не торговец оружием, не преступный депутат, не бывший кагэбэшник. И, потом, похищенного не кормят икрой и не поят «Моетом».

Бизнес-джет мягко плюхнулся на посадочную полосу, пробежал свое и остановился. Потом подрулил к зданию аэровокзала. В салоне снова возник элегантный стюард.

– Ваш багаж, сэр, – сказал он и протянул мне… мою сумку, которую я считал мирно лежавшей в номере в отеле в Ницце. Я щелкнул замком – сумка оказалась полна моими вещами: аккуратно сложенными рубашками и носками. В косметичке лежали приборы для чистки зубов и бритья.

– Мне было приятно путешествовать с вами, сэр, – почтительно произнес стюард очевиднейшее вранье.

– И вам не хворать, – буркнул в ответ я. Меня совершенно взбесило неожиданное явление моей сумки. Значит, кто-то чужой, без спроса, рылся в моем номере, лапал и складывал мои вещи?! Кто, блин, им позволил и разрешил?!

Без обиняков я высказал эту мысль, да в самых гневных выражениях, своей спутнице. Мы с ней шли пустынными коридорами аэровокзала. Полина тоже несла в руках небольшую сумку. Она переоделась, обновила косметику и выглядела свежей и бодрой.

– Какого черта?! – закончил я свой монолог на повышенных тонах. – И какого черта вообще тут происходит?!

Моя спутница выглядела слегка смущенной.

– После поговорим, – молвила она, – сейчас паспортный контроль и таможня.

Толстенный негр в форме равнодушно проверил мой паспорт и задал сакраментальный вопрос, какова цель моего визита в Соединенные Штаты. «Интересно, если скажу, что не знаю, меня задержат или просто вышлют?» – подумал я, однако не стал усложнять и нагромождать новые сущности, лишь буркнул, что каникулы.

– Добро пожаловать! – радушно воскликнул негр, как будто я, по меньшей мере, приехал в замок, где он служил дворецким, и шлепнул мне штампик в паспорте.

– Это какой, ваще, город? – спросил его я. Погранец ничуть не удивился – видать, в его практике случались и не такие клиенты, и возгласил:

– Добро пожаловать в Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, сэр!

Полина прошла контроль раньше и ждала меня. Следила за нашим разговором с пограничником напряженно и даже чуть испуганно. «Нет, не тянет она на наследницу миллиардного состояния, – вдруг промелькнуло у меня, – несмотря на бизнес-джет и „Феррари“».

– Пойдем. – Она обвила мою руку. Я решил больше ее не расспрашивать – все равно правды не скажет – и предоставить событиям течь своим чередом. По переходам мы прошли на многоэтажную парковку. На седьмом, что ли, этаже она щелкнула ключом от «Кадиллака». «Кадиллак» был большой и с кожаными креслами – но все равно далеко не «Феррари». Номерной знак гласил, что зарегистрирован он в округе Колумбия, с тамошним девизом: «Taxation without representation» («Налоги без представительства» – имелось в виду, что у них, бедненьких жителей округа, нет своих депутатов).

– В Вашингтоне живешь? – вопросил я и тем снова поставил девушку в тупик.

Она слегка смешалась, но ответила:

– Машина прокатная.

За окном смеркалось. Наступал вечер, хотя мои часы показывали третий час ночи. Воздух был теплым и влажным. Мы выехали с аэропортовской стоянки.

– Знаешь, чего я от тебя хочу? – вдруг безо всяких запросов молвила Полина. – Чтоб ты обчистил здешнее казино. – И добавила тоном экскурсовода: – Атлантик-Сити – игорная столица Восточного побережья.

– Обчистил – в смысле обокрал? – нахмурился я.

– Нет, – расхохоталась она, – в смысле обыграл.

– В Ницце мне повезло первый раз в жизни. И, возможно, последний.

– А это мы посмотрим.

Минут через двадцать мы приехали в отель. Все переговоры с рецепционистом Полина взяла на себя, и через десять минут бой вводил меня в роскошный пентхаус с видом на океан.

– Если что, я в соседнем номере, – проговорила Полина, – приведи себя в порядок, и через час жду: я попросила сервировать ужин в моих апартаментах.

Опущу подробности следующих нескольких часов и перенесусь ближе к полуночи по местному времени, когда мы рука об руку с моей спутницей входили в игровой зал нашего казино-отеля «Атлантик». С усмешечкой я подумал про себя, что гостиница называется точь-в-точь, как та, где Светлана Светличная пыталась соблазнить бедолагу Семена Семеныча Горбункова: «Помоги мне, сердце гибнет», – и прочее.

Американское казино, особенно в сравнении с ниццким, выглядело намного затрапезнее. У игровых автоматов просиживали старухи чуть ли не в пижамах, в инвалидных колясках, в одной руке сигарета, другой, как заведенная, дергает за рычаг однорукого бандита, время от времени прикладываясь к кислородному баллону, притороченному к коляске. Усталые, старые, некрасивые официантки разносили бесплатную выпивку – в основном пиво.

Ведомые Полиной, мы пришли к столику, где играли по-крупному. От сытного ужина с прекрасным калифорнийским вином, от общества яркой огненноволосой бестии (а на мою спутницу, невзирая на политкорректность, казиношные мужички посматривали) меня снова обуяло нечто вроде эйфории. Я поменял свои выигранные в Ницце евро на фишки и начинал поединок с рулеткой. Полина тоже сидела рядом и ставила – но по маленькой.

На «двадцать семь» я больше не покушался – счел, что цифра исчерпала свой потенциал. Играл на «красное – черное», «чет-нечет», ставил на дюжину или на корнер (четыре соседних) – но при этом число, принесшее мне удачу в Ницце, вовсе избегал: к примеру, на третью дюжину так ни разу свои фишки не положил. Сперва мне не очень везло, и тридцать тысяч, вывезенные из Франции, быстро съежились до двадцати, а потом и десяти. Но ближе к утру – по местному времени – игра пошла. Несколько раз сорвав куш в цифру – опять-таки не в двадцать семь, – я едва ли не удвоил мой капитал. И тогда сказал: «Баста!» – подал руку Полине, и мы отправились с ней менять мои фишки на деньги.

Когда я засыпал в своем номере, из-за океана стремительно выныривало солнце. Его лучи упали точно мне на подушку, и я подумал, что проклятые капиталисты специально столь тщательно продуманно выстроили гостиницу, дабы постояльцам не приходилось, желая любоваться восходом, даже головы с постели приподнимать. «Надо бы задернуть шторы», – подумал я – но пульт куда-то запропастился, и с этой мыслью я прекрасно уснул и при свете.

В два часа по местному времени меня разбудила Полина. Она была веселая и деловая.

– Хватит дрыхнуть, – молвила она, – нас ждут.

– Кто? – промычал я спросонок.

– Интересные люди. И довольно важные. Собирайся. Жду тебя в моем номере с вещами. Через час.

За минувшие сутки я усвоил правило: спрашивать мою спутницу, куда мы следуем и зачем, бесполезно. Когда придет время или она захочет – расскажет.

Мы выписались из отеля и погрузили вещи в ее «Кадиллак». Довольно скоро вырулили на автостраду. Указатели сообщали, что до Филадельфии ехать пятьдесят пять миль, до Балтимора – сто, до Нью-Йорка – сто тридцать и до Вашингтона сто шестьдесят.

Солнце сияло вовсю, и день был по-настоящему, по-южному жарким. Полина включила кондиционер. По трем полосам автострады вокруг нас летели машины. Никто не гонялся, не перестраивался. Все сосредоточенно жали, каждый по своей полосе, занимаясь на скорости шестьдесят миль в час самыми разнообразными делами – мужчины брились, девушки красили глазки, оба пола перекусывали бургерами, но в основном все делали бизнес: беседовали по телефонам и отправляли факсы и электронные письма.

Спустя час по объездной трассе мы минули Филадельфию и свернули не на север, к Нью-Йорку, а на юг, на Балтимор и Вашингтон.

В столицу Штатов мы въехали, когда уже смеркалось.

– Гостиницу я заказала, – молвила рыжая шоферша, – но сперва у нас будет встреча.

Мы добрались до центра. Город казался роскошным и просторным, словно Москва в шестидесятые. Мелькнули подсвеченные монумент Вашингтона и Капитолий. Сверкнул в стороне Белый дом.

Полина свернула на тихие улочки, уставленные офисными зданиями державного вида. Возле одного тормознула и, приложив к считывающему устройству карточку, въехала на подземную многоуровневую парковку. Ни единой таблички, указующей, что это за учреждение, я не заметил ни на самом билдинге, ни на паркинге. Моя спутница запарковалась (машин почти не было), сказала, что вещи лучше оставить в багажнике, и мы проследовали с ней к лифту.

Лифт она снова вызвала при помощи карты, и этаж (четырнадцатый) выбрала, вставив ее в специальную прорезь. А на этаже нас встречал охранник, довольно бравый и подтянутый молодой человек в форме, кажется, морского пехотинца. «Ого, – подумалось мне, – мы в логове американской военщины?» Мне морпех выдал пластик на веревочке с надписью «Guest» и сказал, чтоб я носил его, не снимая. Еще одна дверь, открытая картой, длинный пустынный коридор с рядами кабинетов без имен и названий – и, наконец, мы входим в один из них.

А там, за круглым столом – что за встреча! – нас поджидают старые знакомые: виденные мною в ниццком ресторане «Париж» спутники Полины: «Киссинджер» и «Спилберг». На этот раз оба одеты не в растрепайские льняные курортные костюмы с «борсалинами», а в наряды, присущие среднему звену начальников-интеллектуалов: один («Киссинджер») избрал строгий костюм с галстуком, второй («Спилберг») – пуловер и рубашку с распахнутым воротом. Полина представила нас. «Спилберг» оказался Джоном с длинной ирландской фамилией, что-то вроде Фицпатрик, а второй, смахивающий на молодого Киссинджера, Айзеком то ли Котовски, то ли Косински. Визитных карточек ни один из них мне не вручил.

Дальнейший разговор шел по-английски – впрочем, когда я переставал въезжать в сложную тематику, подключалась Полина и переводила мне на русский. Речь держал в основном «Киссинджер» (буду называть его именно так). Временами, с репликами и пояснениями, встревал «Спилберг». Вот что они мне поведали – в кратком, так сказать, изложении.

Эти двое перцев, а также Полина работают над научно-исследовательским проектом, инициированным американским правительством, под названием «Кассандра». Проект в целом посвящен столь известному каждому и столь трудно определяемому понятию, как «везение». В ходе осуществления проекта исследованиями и экспериментами на добровольцах было, в частности, установлено, что в целом все человеческие особи делятся на три неравные (по величине и качеству жизни) части. Есть завзятые счастливчики – те, кому, как правило, всегда и во всем везет: они выигрывают в лотереи, в последний момент успевают на уходящий поезд, меньше стоят в пробках (за счет того, что избирают удачный маршрут) и делают правильную карьеру (в том числе оттого, что оказываются в нужное время в нужном месте). Их примерно три-четыре процента от человеческой популяции. Имеются, напротив, неудачники – они поскальзываются на банановой кожуре, в метро перед их носами закрываются двери, и к раздаче жизненных благ они приходят, как правило, к шапочному разбору. Их тоже, в среднем, три-четыре процента. И наконец, остальную, бо́льшую часть составляет обыденная серая масса, которой то везет, то нет: девяносто два – девяносто четыре процента населения.

«Подумаешь, исследования, – подумал я, помнится, в этом месте. – Я бы вам рассказал все то же самое, безо всяких сложных щей и траты денег американских налогоплательщиков».

Однако перцы продолжали свой рассказ. Оказывается, ими было установлено, что даже среди ничем не выделяющейся массы среднестатистических в смысле везения товарищей случаются так называемые флуктуации. Что-то вроде того, как электрон, который под действием порой неизвестных причин вдруг – та-дам! – переходит на другую, более высокую орбиту (или, наоборот, слетает с нее). Обычному человеку вдруг начинает неимоверно везти. Или, напротив, все ему не удается, валится из рук. В нашем языке есть этому свои обозначения: «светлая полоса, черная полоса» – и тому подобное. («Тоже мне, Америку открыли», – подумал тут я.) Однако дальше было интересней. Их исследовательская группа (сказал «Киссинджер») занялась, во‐первых, изучением причин, которые приводят человека в состояние удачливости, а во‐вторых, способами, которые позволяют так называемую полосу везения всячески продлить. Проверялись разные гипотезы, ставились эксперименты на добровольцах (в том числе с применением фармакологических препаратов, гипноза, психоанализа и самовнушения), и выяснилось, что практически ничем вызвать человеческое везение невозможно.

– Да, мощный вывод, – скептически протянул я.

– Но, – поднял перст «Спилберг», – мы обнаружили тем не менее два важных фактора. Первый из них – привести себя в состояние удачливости легче всего может человек с высоко развитым воображением. И второй, совершенно парадоксальный: этому человеку удача обычно не больно-то нужна.

Тут с репликой (на русском) влезла до того не выступавшая Полина:

– И ты оказался прекрасным подтверждением этой теории: у тебя великолепное, в силу профессии, воображение – и тебе совершенно не нужен был по жизни этот выигрыш в казино в Ницце!

– Спасибо, что выбрали меня подопытным кроликом в своем эксперименте, – буркнул я.

– Больше того, – продолжил «Киссинджер» мысль Полины (из чего я сделал вывод, что он неплохо понимал по-русски), – вы, мистер, – он назвал мое имя, – своим примером подтвердили нашу догадку, какими способами можно продлить так называемую полосу везения.

– И какими же?

– Не случайно ведь есть поговорка: «деньги – к деньгам». Так вот, светлую сторону в жизни можно длить благодаря окружающей человека роскоши: мощным машинам, вкусной еде, красивым женщинам… – тут он спохватился и добавил политкорректно: – Женщинам и мужчинам.

– Да, гора родила мышь, – сказал я по-русски.

– Не понял? – поднял брови рассказчик.

Как мог, я перетолковал ему идиому. Мой скепсис никому из них, включая Полину, не понравился. Они, по-моему, пребывали в восторге и были уверены, что совершили открытие, тянущее на Нобелевку. Я же подумал о том, какое все-таки богатое государство Америка, потому что какую только фигню не берутся изучать на ее деньги разнообразные, с позволения сказать, ученые.

– Как бы то ни было, – вмешался «Спилберг» (по различным приметам я сделал вывод, что изо всей троицы он был главным), – вы, мистер… – он назвал мою фамилию, – нынче находитесь на пике своего везения. Поэтому я прошу вас сделать для нас один небольшой эксперимент. Сейчас вам будут предъявлены три карточки с цифрами. Просто карточки, просто цифры. Они для вас ничего не будут значить. Вам надо выбрать из трех возможных карточек – одну. Всего одну. Не думая, не размышляя и не воображая.

Он достал из-под стола небольшую коробочку – подобную визитнице, раскрыл ее и разложил передо мною три картонки. На каждой из них были цифры: все двузначные, но с длинным хвостом после запятой. На первой что-то вроде:

34,15155, 73,216667

И на двух остальных примерно что-то подобное: по две пары двузначных, с длинным рядом после запятой. Целые их значения были похожи на первую карточку: что-то вроде 35 и 74 соответственно.

Помнится, я сразу же подумал: это координаты. Если моя версия была правильной, то все указанные точки находились на юге-востоке Северного полушария. Мне ли, после многих лет пользования автомобильным навигатором, не помнить координаты Москвы: 55 (и сколько-то десятых) северной широты и 37 с чем-то там восточной долготы. Поэтому (если принять версию о координатах) все эти точки явно находились вне современной территории России, где-то в Юго-Восточной Азии. Если, конечно, речь вообще шла о Северном и Восточном полушариях. С таким же успехом точки могли помещаться на Южном полушарии и Западном. Или не быть координатами вовсе.

Не задумываясь, как просили, я выбрал одну из карточек – и тогда постарался запомнить содержавшиеся на ней числа – целые значения и три-четыре цифры после запятой. Человек без труда запоминает зараз семь символов (именно поэтому в советские времена телефонные номера были семизначными), а если напрячься, то и десять. Поэтому числа, изображенные на выбранной мною карточке, точно отпечатались в моем мозгу. Впрочем, когда позже в тот вечер я вошел наконец в номер моей гостиницы, я немедленно записал их.

Дальше события развивались до чрезвычайности быстро. «Киссинджер» и «Спилберг» переглянулись и спрятали выбранную мной картонку – равно как и две прочие. Затем поблагодарили меня за сотрудничество, встали и пожали мне руки. Мне казалось, что оба они еле скрывают нетерпение, чтобы я поскорей ушел.

Обратным ходом, по пустому коридору, мимо охранника, а затем на лифте Полина провела меня до машины. Затем она отвезла меня в гостиницу – где-то в центре Вашингтона.

Мы попрощались, не выходя из авто.

– Тебе заказан здесь номер, – сказала она. – Апарт-отель, как ты любишь.

– Мы расстаемся. Навсегда? – спросил я.

– Боюсь, что да.

– Значит, насчет наследницы миллиардного состояния – это было вранье?

– Да, но все остальное правда. Я действительно американка русского происхождения, и родители мои вправду погибли, когда мне было двенадцать лет.

– Что с ними случилось?

– Они работали во Всемирном торговом центре.

– О, прости, мне правда жаль.

– Ничего.

– Кто платил за бизнес-джет? – спросил я. – И за «Феррари»? Американский налогоплательщик?

– Позволь мне не отвечать на этот вопрос.

– Ну, тогда пока.

– Пока. – Она поцеловала меня в щеку, а затем дождалась, пока я не вытащу из багажника свою сумку.

Вот так оно и закончилось, мое французско-американское приключение.

Что я могу еще сказать? На пару дней я задержался в Вашингтоне. Походил по музеям – особенно мне понравился Аэрокосмический. Потом взял билет из аэропорта Даллеса до Москвы.

Деньги, выигранные в Ницце, а потом в Атлантик-Сити, оставались при мне, поэтому я позволил себе лететь бизнес-классом, а родным и друзьям приобрел в аэропорту дорогие подарки.

Ни Полину, ни тем более «Спилберга» с «Киссинджером» я больше никогда не видел. После всех путешествий и трат у меня оставалось чуть больше сорока тысяч евро. Не так уж много. Я купил на них новую машину.

Когда я вернулся, кончался апрель, и в Москву наконец пришла весна.

А в начале мая, вроде подарка на Первомай, по всем каналам прошло сообщение, что американские морские котики взяли штурмом виллу, где скрывался террорист номер один Усама бен Л***, и застрелили последнего.

Как и все люди доброй воли, я испытал смешанные чувства: с одной стороны, все-таки террорист, погубившей, если верить тому, что говорят, тысячи людей. С другой – что может быть хорошего, когда кого-то убивают. Хоть кого.

Но однажды ночью я проснулся, как будто кто-то толкнул меня.

Выудил из кармана костюма ту самую бумажку, на которой я записал цифры после той встречи в Вашингтоне – те, что я принял за координаты. А потом залез в интернет и посмотрел, где был застрелен американскими морскими котиками Усама. Оказалось, в Пакистане, на вилле в городе Аббатобад. Там имелись координаты города – в десятеричной системе 34,15 северной широты и 73,22 восточной долготы.

Те самые цифры.

Мне вспомнилось, с каким нетерпением ждали моего ухода из кабинета «Спилберг» и «Киссинджер» – им явно не терпелось доложить кому-то о моем выборе. Возможно, самому президенту.

Я никому, разумеется, не стал рассказывать о том, что со мной происходило.

И случай этот жизнь мою мало переменил.

Разве что – историю человечества.

Но в казино я больше не играю.

Хватит с меня того, что я стал, пусть невольным и опосредованным, соучастником убийства – что писателю, особенно русскому, совсем не пристало.

2016

Любовные сцены последней четверти прошлого века

Наверное, каждый советский человек (да и постсоветский) встречал хоть единожды (а может, не единожды) Новый год так. Или почти так.

Панельная многоэтажка на окраине Москвы. Довольно косая елка (уж какую достали). Скромная компания на четыре персоны. Скромный дефицит на столе: «Советское шампанское», болгарский коньяк «Плиска», мясо по-французски, торт «Птичье молоко». Черно-белый телевизор – впрочем, сломанный. Ничем, ровно ничем особо не выделялось то Новогодье в ряду прочих. Кроме одного.

И этим одним была любовь.

Впрочем, рассказ мой не только о любви.

Он, скорее, о времени.

И немного о себе.

Итак, конец года восемьдесят второго. Советская страна готовится встретить год 1983-й.

Еще, как говорится, ничто не предвещает. И существующий порядок вещей кажется совершенно незыблемым. С партийными, профсоюзными и комсомольскими собраниями. И колбасными электричками, которые вывозят из столицы съестные припасы в близлежащие города: Тулу, Калугу, Тверь. (Последний город, впрочем, тогда назывался Калинин.) И все ко всему привыкли и не мыслят, что может быть по-другому.

Только что умер Брежнев. По этому поводу кто-то, конечно, всплакнул – в основном бабульки, его ровесницы, но большинство восприняли весть с облегчением. Не потому, что Леонид Ильич народу докучал. Наоборот, злобы к нему никто не испытывал. Иронию – да. Сарказм – да. А еще стыд и неловкость. И жалость. Потому что люди видели, насколько с трудом в последние лет пять генсеку дается буквально все – ходить, говорить, даже стоять. Поэтому все вздохнули: наконец-то отмучился. Кроме того, все-таки хотелось перемен. Хоть каких-то. Особенно молодежи. Очень уж стоячим болотом выглядел и являлся Советский Союз. И до чрезвычайности популярная, хотя полузапрещенная – ни одного эфира по радио и телевидению – рок-группа «Машина времени» предрекала: вот – новый поворот! Кто ж знал, что он, этот поворот, наступит столь скоро и будет настолько разительным и крутым!

А теперь, когда мы в двух словах обрисовали, что называется, общественно-политическую обстановку, давайте о любви. Тем более что любовь – это в книгах самое интересное. Не считая детектива. Кстати, противопоставление: «любовь-детектива» (со странным произношением «детектИва») – оно ведь тоже из тех времен, из гениальной сценки Полунина «Асисяй». Кто не видел, срочно наберите в поисковой строке.

Итак, о любви. Отмотаем пленку назад чуть дальше – в июль восемьдесят первого года.

В столице стоит роскошная летняя погода. Мы с друзьями только что окончили пятый курс Энергетического института и оттрубили военные сборы. По их результатам – если мы сдадим, конечно, госэкзамен в сентябре (сдали все) – нам присвоят звания лейтенантов запаса. А вскорости мы получим дипломы инженеров-энергетиков. Поэтому, получается, идут последние наши каникулы. Дальше будут только отпуска. Но об этом, кажется, никто не думает. Впереди простирается жизнь, и она представляется длинной и солнечной – как дни в том июле.

И вот будущий коллега, однокурсник по имени Валя приглашает меня на свою дачу. Дача тогда – не говоря о загородном доме – редчайшее явление. У нас, на двадцать пять человек в довольно дружной студенческой группе, дач нет ни у кого. А может, не все афишируют. Кроме Вали.

Валентин друзей к себе зовет. Мы встречали у него прошлый Первомай. А вот теперь он меня пригласил соло.

Дача далеко. Она в Тверской области, или по-тогдашнему Калининской. Валя сам из Твери (Калинина), и родители его трудятся и живут там. Чтобы достичь пункта назначения, я еду в электричке (с деревянными сиденьями) почти два с половиной часа до областного центра. Затем перехожу на другую платформу и следую дальше, по направлению к Ленинграду – до станции Тверца.

На том перегоне курсируют совсем старые поезда, не с автоматическими дверями, а теми, что можно открывать и закрывать самостоятельно – даже по ходу движения. Нечего говорить, что весь путь я простоял в тамбуре с открытой дверцей – мимо неслись, сквозь солнце, столбы и сосны. И ветер, так сказать, трепал мою шевелюру.

На станции Тверца меня встречал Валентин. И с ним девушка. Что за девушка? Ах, да, друг, кажется, упоминал: у него гостит троюродная, что ли, сестра из Ленинграда. Видать, это она, соображаю я, пока поезд катит, постепенно тормозя, по платформе. А она – ничего, успеваю понять я. Даже хорошенькая. Или очень хорошенькая. Вся загорелая. Черноволосая и чернобровая. И с голубыми глазами. Это я тоже замечаю в то краткое время, пока поезд останавливается.

Я машу рукой с подножки Валентину или им обоим. И она – даже странно для советского (или российского) общества, довольно угрюмого – открыто машет мне в ответ.

Я по-пижонски лихо спрыгиваю с площадки, пока поезд окончательно не остановился. Удар сильнее, чем кажется, меня аж заносит. Затем следует процедура представления, и мы отправляемся к даче. Пеший путь весьма не близкий, а в конце мы еще на лодке через быструю Тверцу переправляемся – так что у меня есть время, чтобы произвести на девочку впечатление. А она мне сразу нравится, и произвести впечатление я хочу. Поэтому болтаю без умолку. Рассказываю анекдоты и всячески надуваю щеки, представляя себя важней и перспективней, чем я есть на самом деле.

Еще вспоминается, как мы останавливаемся у колодца, и, в лучших фрейдистских (и тарковских) традициях, поливаем из оцинкованного ведра друг дружке ледяной водой. Пьем из горстей, а я еще и освежаю разжаренную электричкой голову.

Что происходит дальше? Я везу с собой полдюжины бутылок вина «Салют». Для тех, кто не помнит: газированный яблочный напиток продавался в советское время в бутылках из-под шампанского. Не что иное, как сидр – и ничем от нынешнего, импортного, стоящего бешеные деньги, по вкусу не отличающийся.

Мы купаемся в стремительной и прохладной Тверце. Играем в бадминтон. Фигурка у девушки в купальнике оказывается что надо. И в бадминтон она играет что надо. (Думаю я тогда короткими предложениями в стиле молодежной прозы Аксенова и Гладилина. Оба, кстати, к тому времени выдворены из страны и запрещены.) А девушка вдобавок смеется – что надо. И когда надо. И аккуратно режет сыр. И, не чинясь, пьет сидр.

Короче говоря, прямо тогда, не сходя с места, я влюбляюсь.

Однако не так все просто в этом лучшем из миров. Я тогда не свободен – как ни странно это сейчас звучит в отношении двадцатиоднолетнего парня. Девушка, кажется, тоже. И вдобавок я живу в Москве. Она – в Ленинграде.

Вот как, скажите, поддерживать отношения, когда нет никаких социальных сетей, интернета, электронной почты, личных мобильных телефонов? Да что там говорить! У нее в Ленинграде не имеется даже домашнего телефона. Только рабочий! Значит, чтобы пообщаться, мне надо оказаться днем дома, пока она на службе, – и только тогда звонить ей?

Хоть любовная пара Москва-Ленинград, благодаря фильму «Ирония судьбы» (который к тому времени пять лет как вышел на экраны), представляется в общественном сознании очень модной и романтичной, на деле далеко не все так просто. Для настоящей междугородной любви требуются решимость и безоглядность. У меня ее в тот момент нет. А может, время еще не пришло.

И мы расстаемся. Хотя я вспоминаю ту черноволосую, загорелую, голубоглазую июльскую девушку куда как часто.

Проходит год.

Год для меня, можно сказать, определяющий.

Кстати: если кто не помнит или не застал, время тогда делилось на пятилетки. А внутри пятилетки всякий год (в брежневские времена) имел свое название. И уж этими названиями нас с экрана телевизора, из радиоточек и со страниц газет задалбливали по самое не могу. Сначала шло по-простому: первый год пятилетки, затем второй, а после начинался пафос: третий год звался решающим, потом шел определяющий и в конце – завершающий. Поэтому эти эпитеты (решающий – определяющий – завершающий) всасывались, можно сказать, с молоком матери и выскакивали с языка (или с пера) при всяком удобном и неудобном случае.

Пропагандисты из ЦК родной Коммунистической партии вообще всячески старались взбодрить подведомственное население. От этого постоянно придумывали новые почины и лозунги. Но так как сами они ни во что тогда уже не верили, то и народ к их начинаниям оставался равнодушным. Более того, обычно зло и ехидно над новшествами издевался. К примеру, тиражируется в миллионах заголовков и плакатов: «Экономика должна быть экономной!» А публика смеется: ага, экономика должна быть экономной, масло должно быть масляным!

Или другой, с позволения сказать, слоган: «Чем лучше мы будем работать, тем лучше мы будем жить!» А население хихикает: «Начальство нам говорит, чем лучше мы будем работать – тем лучше они будут жить!»

С решающими и определяющими годами та же песня. Если кто в народе и именовал их так, то только в юмористическом контексте: «У меня решающий год, я диплом пишу».

Я ведь даром что в Энергетическом учился, к его окончанию стал ясно понимать: не моя это стезя. Не хочу я брать интегралы, составлять программы для вычислительной машины «Минск-22» и проектировать электрические системы. А хочу – писать, сочинять, выдумывать. На худой конец, брать интервью, строчить фельетоны и корреспонденции.

В ту пору для графоманов, подобных мне – юных и не очень, – имелось колоссальное поле для самовыражения.

Практически при каждом уважающем себя Доме культуры в Москве имелось литературное объединение. Принимали туда всех подряд (и, разумеется, бесплатно). Руководил собранием настоящий писатель, член ССП[9]. (Не знаю, кто и сколько ему платил, ДК или ССП, но труд его, разумеется, вознаграждался.) Раз в неделю проходили занятия. Все по кругу читали стихи или рассказы, затем воспитанники по очереди критиковали товарища, а последним высказывался мэтр. И вот он обычно ничьих самолюбий особо не щадил. Бывало, явные графоманы после разборов убегали в слезах – а иные, сам видел, чуть не бросались с матом и кулаками.

Вот и меня, студента, занесло, не знаю почему, в литобъединение «Весы» (при Доме культуры работников торговли). И еще – в самое, пожалуй, известное – «Магистраль» (при Доме культуры железнодорожников), где руководил Юрий Владимирович Томашевский (а посещал его когда-то, в конце пятидесятых, сам ни больше ни меньше Булат Окуджава!).

Имелись и другие литстудии, куда, в отличие от ДК, шел жесткий отбор, который я всякий раз благополучно проходил, что наполняло душу гордостью и надеждой. Например, при журнале «Юность», что печатался тогда тиражом под три миллиона экземпляров, создали для молодых «Зеленую лампу», где руководителем отдела прозы (а значит, моим) был известнейший в ту пору Владимир Амлинский. Или при журнале «Крокодил» (тоже миллионные тиражи) я подвизался в «Крокодильском лицее».

Но литературные студии, даже самые успешные, означали немногое без полновесных публикаций. Пробиться на страницы тогдашних журналов было чрезвычайно сложно. Я штурмовал их лет с девятнадцати. Рассылал рассказы по кругу, от «Молодой гвардии» до «Литературной учебы». Отовсюду отвечали – не было случая, чтобы не ответили. Все редакции имели штат литконсультантов, которые убедительно и аргументированно могли доказать любому, почему его творение не имеет права быть напечатанным.

И наконец! Ровно в тот месяц, как я защищаю диплом в своем Энергетическом, журнал «Студенческий меридиан» печатает мой первый рассказ! (Спасибо тебе, Володя Слуцкий, низкий тебе поклон!)

В ту пору тиражи были совершенно несоизмеримы нынешним. У «Студмеридиана» он превышал полмиллиона. И любая публикация становилась действительно заметной. Одно из самых прекрасных воспоминаний того времени: февраль восемьдесят второго. Номер только что вышел. Я иду по студенческому городку в Лефортове, явно адресуясь к пивной. И практически каждый встреченный знакомец жмет руку: «Молодец! Читал. Поздравляю!»

И сразу как прорвало. До конца года «СтудМер» печатает, в разных номерах, еще пять моих рассказов. Два звучат по радио, в самой популярной передаче «С добрым утром!». Пару других отбирают для сборника. Выходит мой рассказик и пара мини-фельетонов в «Крокодиле», а огромный, на разворот, фельетон, который мы делаем вместе с другими «лицеистами», получает годовую премию журнала.

Не говоря о том, что в те годы юмористические разделы имеются едва ли не у всякой уважающей себя газеты и журнала. В «Лесной промышленности», например, он носит название «Веселая опушка». Есть подобные и в «Гудке», «Советской торговле», в «Советском шахтере». Там я тоже подвизаюсь.

Помимо прочего литература, оказывается, хорошо оплачивается! Однажды при мне в редакции «Студенческого меридиана» делали разметку: руководители расписывали гонорары для подведомственных авторов. И вот Володя Слуцкий, заведующий юмористическим разделом, лукаво эдак смотрит на меня и спрашивает: «Ну, сколько тебе выписать?» Рассказ мой составляет четыре с небольшим машинописные страницы, поэтому я говорю неуверенно: «Рублей двадцать?» – но даже эта сумма кажется мне гигантской. Володя усмехается и недрогнувшей рукой расписывает – шестьдесят пять.

Шестьдесят пять! Сумасшедшие по тем временам деньги! Студентом я получал повышенную стипендию сорок шесть (в месяц). После вуза пошел младшим научным сотрудником на сто двадцать. А тут – шестьдесят пять! За плод пусть вдохновенной, но всего лишь трехчасовой работы!

Поэтому к моменту следующей встречи с моей возлюбленной Ленинградкой я не просто студент. Я полноценный инженер и лейтенант запаса. А главное, хоть и начинающий, но известный автор и журналист.

Наша новая встреча происходит при следующих обстоятельствах: в Москве женится тот самый мой друг Валентин. Я, естественно, приглашен. И она тоже.

Все, как говорится, во мне снова всколыхнулось. Но в этот раз я не повторяю свою ошибку годичной давности. Я отгоняю от девушки всех ухажеров, действительных или потенциальных. Я танцую, рассыпаюсь, подпаиваю. И в одном из медленных танцев – неожиданно даже для себя – выпаливаю: «Выходи за меня замуж». Чем, возможно, удивляю ее – или даже пугаю.

Она, очень разумно, сводит это к шутке, анекдоту, ха-ха-ха.

Отшумела свадьба – а через пару недель я приезжаю в Ленинград. Живу в ведомственной гостинице. Мы с Ленинградкой первый раз встречаемся в метро «Площадь Восстания». Гуляем по городу, и где-то на Марсовом поле я, теперь в здравом уме и трезвом сознании, повторяю свое предложение. И с того момента начинаю ездить в город на Неве как жених.

Для тех, кто не помнит реалии советской жизни, естественен вопрос: а чем снискивает в то время хлеб насущный автор? Только бегает по редакциям и пристраивает свои юморески?

Конечно, автор служит. Не служить в то время было нельзя. Тем более вчерашнему выпускнику. Должен напомнить, что для студентов в социалистические времена существовало распределение, а именно: каждый обязан был отработать там, куда его направят, как минимум три года.

Я попал в институт, название которого начиналось с аббревиатуры ВНИИиПИ, – то есть: «Всесоюзный научно-исследовательский и проектно-изыскательский». Имени собственного я приводить не буду, тем более что учреждение существует и поныне – и, судя по сайту, неплохо себя чувствует. Наверное, институт и тогда, в начале восьмидесятых, делал большие и важные дела – однако я его, уж простите, воспринимал синекурой.

Служил я младшим научным сотрудником в научно-исследовательской лаборатории – в которой, как со смехом замечали люди мыслящие, не имелось ни единого прибора. Мы все сидели в этаком опен-спейсе по-советски: большой полукруглой комнате, где помещалось, если не изменяет память, четырнадцать канцелярских столов. Большинство из них занимали дамочки, которые все представлялись мне безнадежно старыми: в возрасте от «под тридцать» до «под пятьдесят».

На работу следовало приходить строго вовремя, за этим у дверей в НИИиПИ бдительно следила каждое утро начальница отдела кадров. Опоздал хоть на пять минут – пиши объяснительную и лишайся квартальной премии. Так же вовремя следовало покидать рабочее место, поэтому в ожидании звонка, который гремел по всем шести этажам института, сотрудницы заранее собирали свои сумки и надевали пальто и стояли наготове у своих столов.

Зато в течение дня контроль был не столь жесток, и почти никто и ничто не мешало работникам, включая меня, заниматься собственными делами. То вдруг прокатывался слух, что в близлежащем обувном выбросили итальянские сапоги или в продуктовом говяжью печенку, – и тетеньки бросались туда. То профком вдруг выделял для распродажи книги или театральные билеты, и требовалось распределить их, путем интриг и лотереи, в правильном направлении. К тому же почти все мои коллеги были обременены детьми – как правило, школьного возраста, – поэтому со второй половины дня начинался дистанционный воспитательный процесс. Городских телефонов в лаборатории имелось всего два, поэтому дамочки по очереди долдонили в них: «Ты пришел? Как дела в школе? А по русскому спрашивали? А ты поел? А что задали?» – и так по кругу.

Надо заметить, что безделье в научных и проектных институтах – одна из немногих разрешенных тем в тогдашней юмористике наряду с сантехниками, несунами (то есть теми, кто обкрадывает по мелочи родные заводы) и пьяницами. Я и сам вношу немалую лепту в бичевание недостатков – а источником вдохновения служит для меня все тот же институт и коллеги.

Вы меня, возможно, спросите: а чем занималась та лаборатория в головном энергетическом НИИ? И ты сам – что делал? И я отвечу как на духу: не помню. Помнится, переписывал цифры с электрической схемы в сводную таблицу. Помню, ходил на первый этаж, в вычислительный центр, с плотной, тяжеленькой колодой перфокарт – именно через них осуществлялось в те поры общение с компьютером. Значит, я что-то вычислял? Возможно. Но вот что, зачем и для чего – припомнить не могу.

Вдобавок в институте, где я служил, имелась, как и во всех учреждениях, обязаловка, от которой сотрудники бежали и уворачивались – а я был не против. Поэтому меня всюду и посылали. Я ведь почему от разнарядок не отлынивал? Во-первых, с дальним прицелом. Как говорил Максим Горький и как твердо считалось в советские времена, писатель должен познать жизнь. Потрудиться на самых низах. Вот я и познавал. Вдобавок при физическом труде голова была свободной и ясной, чтобы придумывать сюжеты и ходы. И наконец, за отработку давали отгулы: за неделю тебя награждали еще двумя-тремя днями отдыха, которые ты мог израсходовать по собственному усмотрению – например, приплюсовать к отпуску. Или мотнуться к любимой в Ленинград.

Возможно, кто-то не понял или не вспомнил – речь идет о чем? А ведь всякий труженик умственного труда (кроме совсем уж ценных засекреченных академиков) в советские времена обязан был трудиться физически. В основном помогая сельскому хозяйству: доценты с кандидатами, не говоря о студентах, собирали в полях картошку и свеклу. Перебирали выращенное и недостаточно сгнившее на овощных базах. Кроме того, существовало множество подобных занятий, от которых интеллигенты воротили нос, а меня посылали.

Я готовил пионерский лагерь института к новому сезону: расставлял кровати и тумбочки, вкапывал лавки и мастерил сцену. В памяти, кроме жары и физической работы на свежем воздухе, сохранилось следующее. Однажды в субботу решили с вожатыми расслабиться. На близлежащей станции купили пива. Пиво там имелось только разливное, а у нас из тары – лишь эмалированное десятилитровое ведро. В него и залили вожделенную жидкость. Потом ведро водрузили на стол в вожатской и в конце вечера пили из него, как кони, погружая голову.

Итого, десять майских дней я провел в пионерлагере, с сохранением заработка, плюс получил четыре отгула за работу в выходные.

Затем в подмосковном совхозе задавал корм коровам – эта работенка была ужас, конечно. Посреди длинного, как тяжелый сон, коровника ехал трактор – управлял им вечно похмельный крестьянин. В кузове трактора стоял ваш покорный слуга и разбрасывал вилами, направо и налево, сверху вниз, страшно вонючий комбикорм радостно мычащим буренкам. От запаха комбикорма приходилось отмываться по вечерам из титана, а одежка, в которой работал, так и не проветрилась потом, пришлось выкинуть.

Зато еще четыре отгула.

Наконец пришлось потрудиться подсобником на строительстве овощного магазина. Магазин (видимо, образцово-показательный) оборудовали финские рабочие: чистенькие, в ладных комбинезончиках. На подмогу к ним, что было довольно унизительно, выделили инженеров и научных сотрудников. Логика понятна: обычные работяги показали бы финнам совсем неприглядное лицо советского рабочего класса. Вдобавок и споить могли. Но все равно служить подмастерьем у финского трудяги – принеси, подержи, подай – было стыдновато. Хотя тут, помимо сохранения зарплаты в институте (и, разумеется, отгулов), нам еще и по сто пять рублей за неделю заплатили.

Словом, с учетом колхозов-пионерлагерей-строек, последующих отгулов, беготни по редакциям и разыгрывающейся междугородней любви, совсем немудрено, что почти за год работы во ВНИИиПИ я не только не принес пользы отечественной электроэнергетике, но даже не запомнил, чем занимался.

В следующий раз я увиделся со своей Ленинградкой уже на Ноябрьские. Все тот же друг мой Валентин пригласил меня и ее на нейтральную территорию – к своим родителям, в город Калинин. В ту пору годовщину революции праздновали широко, с двумя днями отдыха, военным парадом, который транслировался с Красной площади: замерзшие руководители на трибуне Мавзолея, в тяжелых пальто и каракулевых шапках. (Тогда мы в последний раз видели живого Брежнева.)

Гадать по поводу подарка родственникам или друзьям, проживающим в провинции, долго не приходилось. Родителям Валентина я привез громадное рыло вареной колбасы и килограмм сливочного масла – ни того, ни другого в Калинине давно не водилось. (Правда, Валина мама в итоге всучила мне за тот продуктовый набор деньги.)

Вечерами вчетвером – мы с Ленинградкой, Валя с молодой женой – гуляли по засыпанному свежим белым снегом, обшарпанному, темному городу. Заходили в коктейль-бары, где под угрюмыми взглядами завсегдатаев пили какие-то зеленые коктейли.

Перед расставанием дядя Дима, отец Валентина, прижал меня своим худеньким телом в угол кухни, к газовой плите, и строго сказал: «После этого визита ты должен на ней жениться – как честный человек». Я улыбнулся: «Да я не против».

Мы вернулись по домам – я в Москву, она в свой Ленинград, а тут вдруг без объяснения причин отменяется концерт в Колонном зале в честь Дня советской милиции. Концерт всегда идет в прямой трансляции, и его все ждут, там обычно выступают лучшие силы: Пугачева, Ротару, Хазанов. Иной раз даже Градский. Когда вместо концерта по всем программам запускают классическую музыку, народ смекает: ага, что-то случилось. Уж не с Самим ли? Хотя только что вроде стоял на Мавзолее и выглядел не хуже обычного. Но, с другой стороны, он такой дряхлый и больной, что…

Предчувствия народ не обманули. Недаром тогдашнюю одиннадцатую пятилетку заранее окрестили ППП: пятилетка пышных похорон. Очень уж немощными выглядели постоянные обитатели трибуны Мавзолея. Вот и главный из них убрался – верный ленинец, четырежды Герой Советского Союза Леонид Ильич. И жалко старичка, конечно, было. И легкая растерянность наступила: все-таки всю свою сознательную жизнь мы прожили при нем. Восемнадцать лет товарищ правил, побольше даже нынешнего. Ленинградка позвонила мне, взволнованная (ей наконец-то поставили домашний телефон): что теперь будет? И я, как умудренный столичный журналист, молвил: все будет по-прежнему, но что-то пойдет по-новому.

То, что следующим генсеком станет Андропов, никто не сомневался. Предыдущие пятнадцать лет новый лидер проработал главой КГБ, что сразу породило вихрь опасений и надежд: вот он закрутит гайки… а что, с нами только так и надо… мы по-хорошему не понимаем… разболтались все… Немедленно появились анекдоты. Например:

Кремль теперь переименовывается в Андрополь.

Или:

Соратник спрашивает:

– Как вы думаете, Юрий Владимирович, народ за вами пойдет?

– Пойдет.

– А если нет?

– Тогда за Брежневым пойдет.

И самый коронный – новогоднее послание генсека советскому народу: «Поздравляю вас с новым, тысяча девятьсот тридцать седьмым годом!»

Ожидания о закручивании гаек отчасти оправдываются. В ряду бессмысленных инициатив советской власти появляется свежайшее: «Рабочее время – работе!» Теперь запрещается проводить днем собрания, продляется время действия мастерских, магазинов и присутственных мест – чтобы трудящемуся человеку можно было успеть по делам, не отпрашиваясь на службе. По киношкам-кафе-магазинам в дневные часы проводят рейды – чуть ли не сотрудники КГБ: а почему это вы здесь, а не на работе?

Руководители моего семинара в журнале «Крокодил», замечательные фельетонисты-соавторы Иванов и Трифонов рассказывают анекдот-быль:

Булочная в Москве, три часа дня. Входят два суровых человека: «Просьба всем оставаться на своих местах». К ним кидается мужичонка: «Прошу вас, не погубите! Жена в больнице! Дочка на руках! Забежал хлебушка купить!» А строгие ребята: «Да вы не волнуйтесь, товарищи, сейчас сосульки с крыши собьем, все по своим делам пойдете!»

Нас с невестой политические ветры касаются мало. Мы готовимся к свадьбе. На очередную порцию отгулов я еду в Ленинград и официально прошу у будущей тещи руки ее дочери. Обговариваем организационные вопросы. Жить мы будем в Москве, зато свадьбу сыграем в городе на Неве.

В колыбели революции подаем заявление в загс. Самый красивый Дворец бракосочетания, на набережной Красного Флота, увы, на ремонте. Выстояв очередь и переклички (а куда в Советском Союзе без очередей и перекличек!), записываемся на церемонию в другом питерском Дворце, на улице Петра Лаврова.

В моей трудовой жизни, как по заказу, тоже происходит крутой вираж. В один из набегов в газету «Лесная промышленность» застаю редактора отдела информации Гоги Мухрановича Надарейшвили грустным и озабоченным.

Мы с Гоги знакомы к тому времени много лет. Помимо юморесок, я для «Леснухи» и журналистские материалы иногда пишу. В командировки от них езжу.

– Что вы печальный такой? – спрашиваю редактора. А он мне:

– Да вот, нужен сотрудник, не знаю, где взять.

И тут я брякаю:

– Возьмите меня.

И Гоги Мухранович, в самом буквальном смысле, за предложение хватается.

Я советуюсь с родителями, и, что удивительно, они оказываются только за. Никто не нудит о напрасно полученном образовании или ненадежности в целом журналистской профессии. Наоборот, всячески поддерживают.

Остается, правда, уладить с распределением. Я ведь, как молодой специалист, обязан оттрубить во ВНИИиПИ еще два с лишним года. Но и это правило оказывается возможным обойти при помощи партийной казуистики. Главный редактор «Лесной» пишет на бланке редакции письмо-запрос, которое начинается замечательной фразой: «Во исполнение постановления ЦК КПСС об укреплении журналистских коллективов кадрами, имеющими высшее инженерное образование, просим перевести такого-то на работу в газету…» То ли слова «во исполнение решений ЦК» оказывают магическое воздействие, то ли руководители института понимают, что толку с меня все равно нет и не предвидится, но никаких препятствий они не чинят. Договариваемся, что с первого февраля будущего года меня переведут в редакцию «Лесной», а до этого мне предстоит многочисленные отгулы потратить.

Итак, к новому, восемьдесят третьему году я подхожу в предвкушении новой работы – и новой для меня, семейной жизни.

А на сам Новый год моя Ленинградка впервые должна приехать в Москву. Тут целая химия: будущая теща думает, что дочь отправляется знакомиться с родителями жениха. Но на деле мои мама и папа (с крошечной сестрой Анютой, будущим соавтором, Анной Литвиновой) уезжают в загородный дом отдыха. Квартира остается в полном моем распоряжении. Мы впервые с невестой останемся только вдвоем.

К Новогодью я тщательно готовлюсь. Шампанское тогда, как предмет дефицита, начинают закупать за пару месяцев. У меня припасена пара бутылок и коньяк «Плиска». Мама перед отъездом готовит мясо по-французски: классический советский рецепт, перемороженную магазинную говядину только и можно было есть, протушив два часа в духовке под слоем сыра и майонеза. Путем ухищрений мне удается достать половинку торта «Птичье молоко».

О торте стоит рассказать подробней. Потому что эта история очень ясно характеризует тогдашний Советский Союз. В ней как в капле воды – и так далее.

Итак, торт «Птичье молоко» – абсолютный хит тогдашних вкусняшек. И совершенно недостижимая для большинства вещь. Пекут его, по оригинальной рецептуре, в единственном в столице месте – кажется, в ресторане «Прага», и больше нигде. Ежедневно в продажу поступают сто, что ли, тортов, которые мгновенно расхватываются очередью, что образуется чуть ли не с вечера, время от времени проводя переклички. (Без очереди и перекличек, повторюсь, мало что обходится в Союзе.) Но как при каждом дефиците, существуют люди – пекари и руководители ресторана, – которые ради своих знакомых могут хвост обойти. На этих благородных товарищей есть выход у моей молодой коллеги из ВНИИиПИ. Вдобавок она учится на заочном в МЭИ, который я недавно окончил. И ей к грядущей сессии срочно требуется качественно решить контрошу по высшей математике. А я ведь (зачем-то) учился хорошо, все формулы и подходы помню.

И вот мы заключаем сделку по очень популярной в советские времена схеме: «ты – мне, я – тебе». Я решаю для нее контрольную, она достает мне торт к новогоднему столу. Правда, не целый, а половинку. Почему половину, тоже понятно: сразу два торта в одни руки достать никак невозможно, а надо ведь, чтобы и девушка полакомилась вкуснотищей.

Итак, к визиту невесты все готово. На тридцать первое декабря я беру отгул. На третье января – тоже. Если кто не помнит, никаких длинных зимних каникул в Советском Союзе не существовало. Люди выходили работать прямо третьего.

Тридцатого декабря весь НИИиПИ собирается в актовом зале на торжественное собрание. Докладывают директор, секретарь парткома, председатель профсоюзного комитета, секретарь комсомольской организации. Подводят итоги года: во исполнение решений Двадцать шестого съезда КПСС и так далее.

Затем концерт: к нам приезжают артисты с Таганки. Высоцкий к тому времени уже умер. Золотухин-Филатов-Хмельницкий слишком великие для нашего энергетического НИИ. Поэтому выступают звезды второго плана: Антипов, Славина. Веселят почтенную публику отрывками из спектаклей и песнями Высоцкого.

Потом втихаря, в пустых и полутемных кабинетах, мы пьем с друзьями водку. Я впервые рассказываю им по секрету, что женюсь и ухожу из постылого института.

Дома, в пустой квартире, взволнованный предстоящей встречей, ворочаюсь, никак не могу уснуть. Забываюсь ближе к четырем. Будильник подбрасывает меня в семь.

Мы живем неподалеку от платформы «Ждановская» (сейчас «Выхино») – тогда тихий спальный район. Я бреду к станции по темным улицам, на которых все-таки чувствуется приближение Новогодья. И народу меньше тащится к метро, чем в обычный рабочий день, и люди как-то более расслаблены.

Возле станции – никаких магазинов, лотков, лоточков, реклам. Есть афиша кино на противоположной стороне. Несколько телефонов-автоматов. Три киоска: табачный, мороженое и почему-то металлоремонт. И еще имеются железные прилавки, на которых летом тетеньки торгуют редиской и огурцами со своих огородов. Сейчас они абсолютно пусты, только торчит одинокий кавказец, продающий цветы. На прилавке расставлены подобия застекленных книжных полок, внутри которых горят, для тепла и освещенности, свечи – освещают вялые гвоздички.

– Молодой парень, гвоздика нада? – спрашивает он меня.

– Нада, – вздыхаю я.

Конечно, такому случаю гораздо больше подходят розы – или хотя бы хризантемы, любимые Ленинградкой. Но где их возьмешь в декабре в Москве! Я покупаю семь красных гвоздик и сажусь в электричку.

Через сорок минут я на вокзале. Поезд прибывает в девять двенадцать. В пустынном зале ожидания, где нет ничего, кроме бюста Ленина, я гляжу на табло прибытия. Поезд ожидается вовремя. Цифры, указующие текущее время, застыли на круглой цифре: 09.00. А рядом: 31.12.1982. Электронные табло тогда редкость – символ нового, передового. И я говорю себе: запомни этот момент и эти числа. Как бы оно ни сложилось дальше, запомни. Интересно будет потом вспоминать.

Так и случилось.

Потом мы встречаемся с невестой, переходим с Ленинградского на Казанский и едем на совсем уж пустой электричке на станцию «Ждановская».

Дома я сразу выкладываю свой самый сильный козырь в виде «Птичьего молока» – все равно тортик вскрыт, можно не ждать гостей. Варю в турке настоящий, не растворимый кофе. Мне, конечно, хочется остаться наконец с Ленинградкой наедине дома – однако у нас имеется еще одно важное дело, которое требуется выполнить именно сегодня: подать заявление в загс.

«Зачем?!» – воскликнет внимательный читатель. Ведь вы планируете бракосочетание в Северной столице? Ведь вы там уже подали заявку? Все правильно, отвечу я, НО. Тот, кто спрашивает, или не знает, или забыл реалии социалистического бытия.

Заявка в загс означала для советского человека доступ к целой россыпи разнообразных благ. Обручальные кольца по сниженной цене – раз. Продуктовый набор в день бракосочетания – два. Возможность причесаться-подстричься-уложиться в самой крутой парикмахерской города. Плюс: талоны на закупку в специальном магазине «Гименей» различных товаров, необходимых для строительства новой семейной ячейки: постельного белья и одеяла, мужских рубашек (две штуки), костюма мужского и пары модельных башмаков, а также нижнего белья, отрезов ткани и парадных туфель для невесты, и прочее, прочее. Два приглашения, по месту прописки каждого, делают доступными в два раза больше магазинов.

Может возникнуть вопрос: неужели не существовало в ту пору ухарей, которые, под видом брачующихся, подавали липовые заявления, чтобы открыть себе халявный доступ к незаконным благам? Имелись, конечно. Но Советскую власть на мякине не проведешь. Каждому, кто подавал заявку на брак, в паспорте рисовали – на странице, посвященной семейному положению – палочку. Поэтому больше одного раза вожделенное приглашение не выдавали. Единожды получил и не женился – больше не обломится.

Мы подаем заявление в ближайшем районном загсе, на улице Юных Ленинцев. Возвращаемся домой, а вскоре приходят гости – все тот же друг мой Валя с молодой женой.

Все у нас хорошо: и стол, и компания. За исключением пустяка: не работает телевизор.

Советские телевизоры вообще ломались часто. Для ремонта действовали десятки мастерских. В телефонном справочнике Москвы за 1991 год им отведено две полноразмерные страницы. И все равно мастера не дозовешься. (Кстати, дефицит и наглость чинильщиков – еще одна разрешенная тема для «сатирических» рассказов.)

Вот и теперь: единственный родительский черно-белый телик не в порядке. Есть только звук, изображение отсутствует. А ведь на Новый год центральное телевидение демонстрирует самые забойные передачи. Главным образом, «Голубой огонек».

В нынешние времена, когда ничто не в дефиците, есть лишь проблема выбора (и отстранения от ненужного), я в два клика нашел в Сети тот самый, пропущенный нами «Огонек», что показывали в ночь на Новый, 1983-й. Сейчас особенно видно, какая это была, откровенно говоря, скучнятина и преснятина. Недаром передовая молодежь вроде нас «Огонек» тот если смотрела, то только фоном, чтоб что-то в углу бормотало. Хэдлайнеры были все те же, что и нынче: Хазанов да Пугачева. (Только моложе и бодрее на тридцать пять лет.) Но вот кто, спрашивается, придумал ставить в эфир в новогоднюю ночь аккордеониста Ковтуна, адажио из «Лебединого озера», ариозо Ленского и украинский народный танец? «Заздравную» из «Травиаты», Людмилу Зыкину, Марию Биешу и цыганскую народную песню?

Спустя пару лет циничные журналисты мне объяснят: это оттого, что специального телевидения, для генеральных секретарей и членов политбюро, пока не изобрели. Они смотрят центральное, вместе со всей страной. Поэтому «Огонек» должен подлаживаться под их вкусы – главных зрителей державы.

Кстати, в том «Огоньке» прозвучало три пиитических номера: во‐первых, свои стихи читал Роберт Рождественский. С пародией на некоего современного поэта выступал Владимир Винокур. И с пародией на пародиста, Александра Иванова, – Геннадий Хазанов.

Сейчас ход мысли постановщиков действа становится, задним числом, понятен: в узких кругах новый генсек Андропов слывет любителем и знатоком поэзии и даже, ходят слухи, сам пописывает. Вот ТВ и старается ему угодить.

Следующим номером, после «Огонька», идут «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Эту программу запускают обычно дважды в год – на Пасху (чтоб молодежь от крестного хода отвлечь) и в новогоднюю ночь, часа в четыре. Показывают балет из ГДР «Фридрихштадтпалас» и певицу из братской Польши Марылю Радович. В качестве особого блюда демонстрируют один номер «Бони М» или даже (!) «АББу».

Однако молодым и влюбленным никакой телевизор не нужен. Мы слушаем через радиоточку послание советскому народу (его, от лица высшего руководства, уже лет семь зачитывает диктор Игорь Кириллов – у кремлевских старцев нелады с дикцией и дыханием).

Потом мы пьем и врубаем магнитофон.

Гуляем недолго – все-таки полубессонная ночь сказывается. Зато и просыпаемся наутро не поздно, часам к одиннадцати.

Может показаться странным, но первого января в Союзе трудятся почтальоны. И выходят газеты. Не все, но самая главная, «Правда», отпечатана.

Я спускаюсь к почтовому ящику и достаю праздничный номер. Там на последней полосе рассказ Юлиана Семенова – про Штирлица. Смысл его заключается в следующем. В полуразрушенном, но все еще нацистском Берлине сорок пятого года советский разведчик видит черную кошку, перебежавшую дорогу. И немецкого мальчика, который вот-вот перейдет ее след. И тогда доблестный чекист нажимает на газ своего «Мерседеса», первым пересекает невидимую линию, прочерченную черным котом, и тем самым «спасает» парнишку.

Рассказ, вроде написанный на полном серьезе, да в главной партийной газете опубликованный, звучит откровенно пародийно, в духе анекдотов про Штирлица. («На углу стояли проститутки. „Проститутки“, – подумал Штирлиц. „Штирлиц“, – подумали проститутки»). Мы, вчетвером, читая его под утренний кофе, с остатками «Птичьего молока», только потешаемся.

Потом друзья уходят, но через пару часов жалуют новые – мои школьные товарищи. (Пустые квартиры в те времена использовались на полную катушку.) Друзья знакомятся с невестой и выказывают мне тайком горячее одобрение.

На следующий день мы с Ленинградкой едем вместе, словно семейная пара, в гости к другим друзьям, по институту. А третьего, когда открываются магазины, отправляемся на «Щелковскую», на разведку в магазин «Гименей», куда имеем теперь полное право захаживать. Но ничего не покупаем – цены кусаются. Особо поражает бобровая шуба ровно за десять тысяч рублей – дороже, чем кооперативная квартира или автомобиль «Жигули».

Потом я провожаю свою невесту на поезд.

Новый год прошел. Незаметно, как всегда. Завтра – на постылую работу. Вставать по будильнику, чтобы, не дай Бог, ни на минуту не опоздать.

И расставаться с любимой грустно. Мы прожили вместе три дня, как бы в собственной квартирке, вели совместное хозяйство. И мне нравилось быть рядом.

И вот – разлука. Но в каждой горести маячит надежда на грядущие перемены. Скоро я брошу постылую службу. Займусь любимым, бодрым делом. И с невестой мы тоже вот-вот увидимся. Семнадцатого у меня день рождения, и она приедет в столицу со своей мамой – теперь знакомиться с моими родителями по-настоящему и обсуждать детали грядущего бракосочетания. Но что такое целых две недели для любящего сердца! Вечность! На промороженном перроне Ленинградского вокзала сердце разрывается от тоски. Поезд, холодный и дополнительный (в Новогодье с билетами, как со всем прочим, дефицит), отчаливает от платформы.

С тех пор минуло, как пишут в романах, много лет. Всякое с нами бывало. Случались тяжелые времена, и веселые, и грустные. Однако тот Новый год стал, как оказалось – если опять воспользоваться тогдашним партийно-пропагандистским лексиконом, – одновременно и определяющим, и решающим.

Потому что все Новые года, что приходили ему на смену, все тридцать три прошедших – в съемной коммуналке, в арендованной «двушке», в собственной кооперативной квартире, в компании с друзьями, в Ленинграде (а потом в Петербурге), в гостинице на берегу Красного моря, на нью-йоркской Таймс-сквер, в своем доме в Подмосковье – все, без исключения, последующие года мы с моей тогдашней невестой встречали вместе.

2017

Торговец

(быль)

Стояли те редкие для Подмосковья жаркие дни, когда дачные поселки обращаются в род курортов.

Все живое стремилось к воде. На велосипедах, автомобилях и просто пешком обитатели селений неслись к речушкам, прудам, заброшенным песчаным карьерам, торфяникам, водохранилищам – что у кого имелось поблизости.

У нас с женой в ту пору как раз гостили племянники. Они были не родня между собой, от разных ветвей фамилии. Девочка восьми лет – дочка брата жены. Десятилетний мальчик – сын моей сестры. Они впервые познакомились друг с другом, и было смешно и трогательно наблюдать, как они выстраивают между собой отношения. Девочка кокетничала напропалую, пыталась мальчику понравиться и смотрела ему в рот: ведь он старше на целых два класса, значит, гораздо умнее и, потом, он – мальчик.

А племянник, в свою очередь, мудро, степенно руководил ею, даже опекал.

По вечерам мы вчетвером, вместе с женой, играли в настольные игры или смотрели, по моему настоянию, не новые кислотные мультики, а старые, классические, голливудские фильмы: «Назад в будущее», «Е.Т. – Инопланетянин».

А по утрам садились на велосипеды и летели на пляж. Для каждого у нас в сарае нашелся свой велик. Девочке – специальный розовый детский, мальчик ездил на старом взрослом.

Хозяйственная моя жена непременно брала с собой на речку мытые и порезанные яблочки, груши, виноград, печенье. После купания дети хомячили провизию с удвоенной скоростью.

Но к обеду, часам к трем-четырем, мы все равно возвращались домой – слишком жарко становилось на пляже.

По пути назад обязательно заезжали на станцию. Всегда выяснялось, что чего-нибудь к обеду не хватает: то сметаны, то помидоров, то хлеба. Заодно покупали для племянников мороженое. А еще они повадились играть в детского «однорукого бандита» – автомат стоял в холле супермаркета и работал от десятирублевой монеты: надо было захватить неловкой железной рукой мягкую игрушку и дотащить ее до лотка. Несколько раз мальчику это удавалось, и девочка была в восторге. На полочке в прихожей полнилась коллекция набивных уродцев: динозавров, футболистов, медведей-панд – корявых, кислотного цвета, плохо сшитых.

Вот и в этот раз. Жена пошла покупать что-то серьезное, дети бросились атаковать игровой автомат, а я, пристегнув замок на велосипеды, отправился в киоск за спортивной газетой.

Внимание мое привлек необычный торговец. Его я никогда раньше здесь, на станционной площади, не видел – хотя неорганизованные продавцы тут были в обыкновении. Но обычно тут торговали бабульки, и предлагали они, как правило, рассаду или срезанные цветочки со своих участков, а иногда, довольно редко, редиску или кабачки с собственных огородов. Но тут…

В центре пристанционной площади у нас тогда стоял с советских еще времен сохранившийся шалман, который делили между собой продуктовый магазинчик и торговцы шаурмой. К ним примыкал навес, где продавали, в больших масштабах, цветочную рассаду и ширпотреб: китайские и турецкие штаны, сарафаны и майки. И вот на глухой стене этого здания, где цоколь образовывал нечто вроде приступочки, разложил свой товар очень пожилой, краснолицый, седой и грузный человек.

Он торговал старыми, зачитанными книжками из своей библиотеки. Подбор был хороший – гордость советских времен. Имелись там Стругацкие, Безуглов, Пикуль.

Вся былая советская жизнь выставлена была здесь, да не только советская, но и девяностых годов – например, имелось издания «Евангелия» и «Псалтыри».

– Зачем вы такие хорошие книги продаете? – спросил я его.

– Рак на горе свистнул, – с наигранной бодростью отвечал он.

Я подумал, что слово «рак» может иметь буквальный смысл, как болезнь, поэтому вздрогнул и тему продолжать не стал. А старик сказал в другом направлении, но с той же наигранной бодростью:

– Никому это теперь не нужно. Племянница все больше кнопки нажимает. – И он изобразил, как она управляется с телефоном.

– Сколько хотите за Стругацких? – спросил я.

Книжка была «Далекая радуга». Разумеется, я читал повесть, и не раз. И вообще считал ее одной из лучших у братьев, да и во всей советской литературе. И в библиотеке она у меня, конечно, имелась. Но именно такой книги не было: кажется, первое отдельное издание, 1964 года. Далекие прошлые времена, излет оттепели, когда издавалось многое, и у АБС еще не было никаких проблем.

Вдобавок хотелось поддержать разговор со стариком. И – поддержать его.

– Стольничек если дадите, буду рад.

Книжка выглядела так, словно ее прочитал не один десяток, а то и сотня человек. Вся разлохмаченная, измочаленная, засаленная.

– Жена Стругацких любила, читала. А сейчас зачем они мне. А ее больше нет. Пятьдесят пять лет вместе.

Тут меня позвали от магазина мои: юные племянники и пока еще выглядевшая очень молодой жена.

Я мимолетно подумал, что если Господь подаст, то лет двадцать у нас еще есть.

Племянники уже проигрались в автомат и ели мороженое.

Я быстро отдал торговцу сотню, взял книжку, сунул в рюкзак, и мы уехали.

Потом я вспоминал о нем. Мне хотелось еще раз увидеться с ним, поговорить. Может, купить еще кое-какие советские раритеты. Например, издания Вайнеров или Леонова.

Но в следующие дни, когда мы всей компанией, возвращаясь с пляжа, тормозили на станции, старика там больше не было.

А потом начались дожди, и мы перестали ездить на речку.

А потом племянников у нас забрали.

Но каждый раз, когда я проезжал или проходил нашу станционную площадь – на машине, на велике или пешком, – я вспоминал о нем.

Но его не было.

Тогда я начал спрашивать про старика у бабулек, что торговали на станции рассадой и цветами.

Они знали его шапочно. Путались, как его зовут и где он живет, и сказали, что старик очень переживает кончину жены. И добавляли, что тоже давно его не видели.

А потом вдруг на станционной площади сгорел тот самый магазин, на цоколе которого пенсионер торговал.

Говорили: поджог.

Потом еще долго разбирали развалины, а вокруг разливался гнусный запах – настоящий смрад, и бабулечек с цветами на площади тоже не стало.

И больше этого торговца я никогда, никогда, ни разу не видел.

Что с ним и как, мне неизвестно.

2018

Сноски

1

Шестая статья Конституции СССР, против которой в перестройку боролись демократические силы, провозглашала КПСС (компартию) руководящей силой общества. Отменена в марте 1990 года.

2

Здесь и далее в рассказе стихи С. Кирсанова.

3

Стихи Э. Багрицкого.

4

Все цены середины мая 1993 года, до деноминации рубля. Курс доллара тогда составлял около 900 рублей, то есть пара кроссовок обходилась примерно в 15 долларов, а продавалась по 20.

5

То есть двадцатого.

6

Цены до деноминации. В ту пору, в середине 1996 года, курс доллара составлял около 5000 рублей.

7

То есть, по тогдашнему курсу, 60 центов.

8

Курс тогда, в конце 1997-го, составлял около 6000 рублей за доллар.

9

ССП – Союз советских писателей.

Content

Сергей Литвинов
Не только детектив

Предисловие

I. Отдел сатиры и юмора

I.I. Застой

Сказка про крокодила

Тест

Скромность

Противоядие

Враль

Неудачный ребенок

Кто нашел часы? (Подсмотрено на доске объявлений в студенческом общежитии)

Буркин и море восхищения

Золотые руки

«Хотя видит иначе…»

Снежный человек

Крепкий выпускник

Хоть на край света

Счастливчик

Фрида, скажи Рите

Друг бесценный

Этот противный Бирюзов

Его университеты

Мама

I.II. Отдел сатиры. Перестройка

Письмо в Гаагу

Срочное задание

Плач по 6-й статье

Обновление нашего дома

Русская женщина

Последний бой кибальчиша

В метро

Бутылочка

Бутылочка-2

Секса у нас нет!

Издательские муки

Концовка

Праздник первого ваучера Сценарий детского утренника, рекомендованного Госкомимуществом для обязательного проведения во всех детсадах и яслях на всей территории России

Список добрых дел

Прием ведет доктор Сексодромский

II. Из стола

В траве сидел кузнечик

Моя встреча с А. С. Пушкиным (документальный рассказ)

Мальчики

Животные в городе

IV. Девяностые. Очерки

Капитанская точка

Самая, самая

Перезвоны

Лебеди и лебеда

Здесь родился Штирлиц

Послесловие к очеркам. 25 лет спустя

IV. Наши дни. Пестрая смесь, или Эклектика

Сыроеды

Путешествие из Петербурга в Москву (через Ленинград)

Дядя Владик

Поиски такси в сентябре девяносто первого года

27

Любовные сцены последней четверти прошлого века

Торговец (быль)

Сноски