Принцесса Иляна

Об авторе

Современная российская писательница Светлана Лыжина в своём творчестве специализируется на средневековой истории Юго-восточной Европы, а особое внимание уделяет Румынии и Молдавии. Интерес российского автора к этим двум странам не случаен, поскольку в XV веке они причислялись не к «западной цивилизации», а к периферии славянского мира и наряду с Русью получили у «просвещённых европейцев» наименование «восточных» государств.

По мнению Светланы Лыжиной, средневековая история этого региона удивительно похожа на аналогичный период в русской истории, что даёт простор для проведения скрытых параллелей и переосмысления вопроса о взаимоотношениях Востока и Запада.

Изучение истории и культуры Румынии и Молдавии писательница начала в институтской библиотеке МГИМО, будучи студенткой журналистского факультета и таким образом получив доступ к фонду, где представлены не только современные издания, но и редкие книги XIX века. Свои исследования она продолжила в московской Исторической библиотеке, а позднее совершила несколько путешествий по историческим местам, находящимся на территории современных Румынии и Венгрии.

Одновременно было изучено множество исторических документов на старославянском, латыни и раннеитальянском языках. Изучение этих источников в оригинале позволило автору непредвзято взглянуть на их содержание, и этот взгляд не во всём совпал с распространёнными трактовками и пересказами, которые встречаются в исторической литературе.

Накопленный материал настоятельно требовал воплощения в тексте, причём в художественном, поэтому Светлана Лыжина, поступила на заочное отделение Литературного института им. Горького, ведь уже имеющееся журналистское образование, полученное в МГИМО, казалось достаточным только для написания небольших произведений, но не для объёмного исторического повествования. Первым удачным литературным опытом Светланы Лыжиной стал роман «Время дракона», законченный в 2013 году и повествующий об одном из самых известных исторических и фольклорных персонажей Восточной Европы. Этим персонажем является румынский (валашский) государь Влад III Дракул, больше известный как «воевода Дракула» или Влад Цепеш.

Ему же посвящён другой роман Светланы Лыжиной — «Дракула и два ворона». Книга была опубликована в 2015 году под заглавием «Валашский дракон» и стала официальным литературным дебютом автора.

К настоящему времени завершена работа над четырьмя романами о Дракуле, освещающими разные периоды его жизни. «Время дракона» рассказывает о ранних годах главного героя и его взаимоотношениях с отцом, а также видными историческими деятелями той эпохи. Роман «Дракулов пир» повествует о борьбе Дракулы за отцовский трон, в результате которой он и заслужил свою особенную славу. «Дракула и два ворона» рассказывает о героическом противостоянии с турками, а «Принцесса Иляна» — попытка реконструировать последние годы жизни Дракулы и понять причину его гибели. Книги Светланы Лыжиной получили высокую оценку ряда читателей, но в то же время подвергаются критике за непривычный, очеловеченный образ Дракулы, поскольку этот персонаж гораздо чаще предстаёт на страницах романов как вампир, а не как реальное историческое лицо.

Избранная библиография Светланы Лыжиной:

Время дракона, 2013

Дракулов пир, 2015

Дракула и два ворона («Валашский дракон» 2016)

Принцесса Иляна, 2017

Пролог

Много времени провёл в заточении Влад, но каждую весну вид из зарешёченного окна башни оставался тот же. По берегам Дуная высились лесистые горы в нежно-зелёной дымке молодой листвы, неспешно текла сама река, и в водах всё так же отражалось ярко-голубое небо с белыми облаками.

Облака двигались, неохотно повинуясь воле ветра, и исчезали из виду, а узник, запертый в старой крепости венгерского города Вышеграда, оставался сидеть на месте. Если сложить все весенние дни за все годы заключения, то получилась бы, наверное, целая тысяча. А если сложить все дни всех лет?

Влад не хотел спрашивать своих тюремщиков, сколько провёл взаперти — сколько бы ни было, все эти годы оказались потеряны безвозвратно. А если так, то зачем знать? Наверное, поэтому он не взялся в своё время царапать палочки на стене, портить штукатурку, местами ещё хранившую остатки причудливой настенной росписи.

Комната, в которой сидел узник, в прежние времена выглядела роскошно, но Влад не застал тех времён. Когда он оказался здесь, это помещение, расположенное на самом верху бастиона, именуемого Соломоновой башней, уже потеряло наибольшую часть великолепия.

Когда-то здесь находились личные покои одного из венгерских королей, которого звали Жигмонд, но это было давно. С тех пор стены потемнели от пыли, а кое-где, под высокими стрельчатыми сводами появилась паутина. Камин закоптился и больше напоминал очаг в трактире, а дорогую мебель давно вынесли и заменили более дешёвой.

Наверное, прежнюю обстановку мог застать отец Влада, потому что когда-то служил Жигмонду и даже оказался принят в рыцарский Орден Дракона, учреждённый этим королём, то есть вошёл в круг самых приближённых особ.

«Мой отец служил Жигмонду и, возможно, заходил сюда. Он ступал по половицам этой комнаты, склонив голову, а теперь я живу здесь уже много лет и никому не кланяюсь. Великая мне честь», — с усмешкой думал узник.

Казалось даже странным, что нынешний венгерский король Матьяш почтил Влада, заточив в такую тюрьму, хотя от роскоши остались лишь воспоминания.

«Так и от моих прошлых дел остались одни воспоминания, — думал Влад. — Шесть лет я княжил в Румынии, и Румыния сделалась богатой и сильной. Но где теперь моё войско, которое било турок по обе стороны Дуная? Рассеялось, как солома по ветру. Где государство, уважаемое соседями? Исчезло, а вместо него несчастная страна, которую каждый рад ограбить».

О прежних временах оставалось только вздыхать. «А вот при Дракуле-то как было!» — наверное, говорили румыны. Всё ещё говорили и, может, даже надеялись, что государь Влад Дракул вернётся и вернёт Румынии былую силу, внушавшую не только уважение, но и трепет.

Да, прозвище Влада всё ещё внушало страх. Люди сочиняли разный вздор, где толика правды обильно заливалась вымыслом, и это сомнительное блюдо становилось пищей для умов.

Россказни начались ещё тогда, когда Влад крепко сидел на троне. Помнится, было смешно слушать те небылицы. Но вот она, цена веселья! Ведь из-за этих россказней Влад и попал в заточение. Венгерский король Матьяш поверил в наговоры, или сделал вид, что поверил.

Влад до сих пор удивлялся, что был обвинён в стольких злодеяниях. Дескать, бояр казнил сотнями, простых жителей своей страны — тысячами, жителей соседних стран — десятками тысяч, и даже на жизнь самого короля Матьяша якобы покушался, то есть замыслил предательство.

Предательство Влад не совершал, а за то, в чём всё-таки оказался виноват, разве не расплатился уже сполна? Считай, заплатил жизнью, потому что до могилы оставалось не слишком далеко. Когда попал в башню, был молод, сила внутри кипела, а теперь подкрадывалась старость. Уже чувствовалось её дыхание — холодное, как дыхание зимы. Вон уж в волосах появился иней, и силы уже не кипели — старость остудила.

«Господь, — мысленно твердил Влад Дракул, сидя в башне старой венгерской крепости, — об одном Тебя прошу. Не дай мне умереть здесь. Позволь умереть на родине и умереть государем. Ни о чём больше не прошу, но эту просьбу исполни!»

Часть I

Семья Силадьи

I

Май месяц в Венгрии — чудесное время для путешествия. Солнце светит. Небо ясное. Трава зеленеет. Деревья цветут. Птицы поют, и даже путники что-то напевают себе под нос, чтобы веселее стало идти.

Примеру весёлых путников следовал и престарелый возница, который правил парой рослых рыжих коней, тащивших большую колымагу. Справа и слева, на резных дверцах экипажа, был нарисован белый геральдический щит с изображением бурой горной козы, которая норовила выпрыгнуть из золотой короны внизу щита, но осуществила это лишь наполовину — из короны высовывалась рогатая голова, передние ноги и часть туловища.

Даже не зная, кому принадлежит герб, можно было не сомневаться, что в колымаге едет кто-то важный. Об этом говорили занавески из красной парчи, два десятка конных слуг, окружавших экипаж, и искусно окованные сундуки на запятках.

Громыхая колёсами на ухабах, колымага неспешно ехала по широкой укатанной дороге среди зеленеющих полей и редких холмов, поросших кудрявым лесом. Стук колёс не мог заглушить пения возницы, поэтому две женщины, сидевшие в колымаге друг напротив друга среди узлов и дорожных корзин, невольно прислушивались.

Одна из женщин, молодая и хрупкая, принадлежала к знатному роду, о чём ясно говорило дорогое, хоть и неброское, одеяние. Тёмно-синее, почти чёрное бархатное платье смотрелось богато. Белая ткань, по тогдашнему обычаю обёрнутая вокруг головы и скрывавшая волосы, тоже была дорогой — самый лучший шёлк.

Вторая женщина в отличие от первой выглядела намного старше, имела грузную фигуру и одевалась гораздо проще. Платье на ней было из шерстяной материи коричневого цвета, то есть совсем не притязательной, а волосы скрывал тонкий белый лён.

— Госпожа Илона, как же хорошо, что мы в столицу едем, — произнесла грузная женщина, нарушая молчание. — Никак не могу дождаться, когда же мы большой город увидим. Ох, как надоела глушь наша!

— Йерне, — строго отвечала Илона, — придержи язык. То, что ты называешь глушью, это поместья моих родителей.

— А я ничего плохого не хотела сказать, — спохватилась Йерне и начала оправдываться. — В глуши тоже хорошо — покой, тишина, но ведь и шума иногда хочется. И на людей новых посмотреть. А в деревне одни только старые знакомые. Это, конечно, хорошо, но ведь от старых знакомых редко что новое узнаешь. То ли дело новые люди. Новый человек — сам по себе новость, даже если с ним не говорить. К примеру, приедем в столицу — узнаем, кто теперь что носит. Я вот гляжу на наши платья и думаю, что о нас в столице скажут. Может, там и вырезы, и рукава теперь другие.

Платье Илоны имело квадратный вырез на груди, довольно высокий, но даже та часть груди, которая могла бы остаться открытой, скрывалась под нижней рубашкой.

Йерне носила почти такой же крой платья, однако грудь не прятала, и пусть всё оставалось в пределах приличий, ведь служанке положена скромность, но одежда госпожи в этом смысле казалась ещё скромнее.

Рукава на платьях у обеих женщин были короткие — в половину плеча, дополненные длинными рукавами нижних рубашек, но Йерне уже мысленно примеряла, как же эти короткие рукава надставить, если что:

— Ох, госпожа. Думаю, все сразу поймут, что мы из деревни. Как на нас посмотрят?

— Жить в деревне не стыдно, — ответила ей Илона и добавила: — Йерне, вот сколько я тебя знаю, ты всё такая же — беспокоишься о пустяках. Не всё ли тебе равно, как на тебя посмотрят? Или ты в столице замуж собираешься?

— Я-то — нет, — ответила служанка. — А вот вам замуж не мешало бы.

— Не говори мне об этом.

— Госпожа, так не я же первая завела разговор. — Служанка хитро сощурилась.

— Зато ты его продолжаешь, — хмуро заметила Илона.

— А как же я могу не говорить о том, о чём изволит говорить госпожа? — не унималась Йерне.

Илона устало взглянула на неё:

— Не хочется мне замуж. Я тебе много раз говорила. И не только тебе. Всем говорила.

— А может, это сама судьба вам указывает? — настаивала служанка. — Где, если не в столице, можно найти хорошего жениха!

— Не хочу никого искать, — твёрдо сказала Илона.

— Господин Вацлав очень хороший был человек. Повезло вам замуж за него выйти, но ведь уже пять лет, как нет его, а вы молодая такая.

— Оставь. Не напоминай, — вздохнула молодая вдова.

— Хорошо, не буду, — согласилась Йерне. — А всё-таки развеяться вам надо, госпожа. Это ж сколько времени мы в столице не оказывались! Я уж не помню, когда последний раз. Кажется, пять лет назад, в тот год, когда из Липто приехали...

— Йерне, да ты нарочно что ли!? — воскликнула Илона, а затем вдруг закрыла лицо руками.

— Ах, госпожа, да я совсем не... — снова принялась оправдываться служанка, но не находила слов: — Простите меня. Я вовсе не хотела вам напоминать. Само выскочило. Но ведь у вас с Липто не только печаль связана, но и счастье. Ведь столько лет вы с господином Вацлавом в Липто жили! И хорошо жили. Очень хорошо. Что ж делать, если он там и умер. А в Липто вам оставаться было нельзя. Сами знаете. Да я разве виновата, что из Липто, когда ваш муж умер, вы в столицу поехали? Что ж теперь про столицу совсем не вспоминать? Ведь пять лет прошло! Ну, да, приехали вы в тот год в столицу уже как вдова, но ведь вас в столице хорошо приняли, все сочувствовали...

— Замолчи. Просто замолчи, — произнесла Илона, не отнимая рук от лица, а в её голосе явно послышались слёзы.

— Не плачьте, госпожа, — Йерне поспешно пересела на сиденье рядом с ней, тронула за локоть, а затем обняла за плечи. — Сколько можно горевать. Пора бы успокоиться. Рано себя хоронить. Рано. Надо было вам в тот год по приезде из Липто остаться в столице, а вы в глушь поехали. Вот, что хотите, со мной делайте, а я буду повторять, что имения ваших родителей — глушь. Тишина и покой — это, конечно хорошо, но зачем же там целых пять лет жить. Вот приедем в столицу — развеетесь. Не иначе как для этого вас тётушка к себе пригласила.

— Не хочу никуда ехать. Не хочу, — Илона отняла руки от лица, и стало видно, что её глаза уже покраснели от слёз. — Мне хорошо жилось в деревне с мамой. Тихо, никто не тревожит. Ну, и пускай, что глушь! А в столице суета эта вечная, и всё напоминает... — она не договорила. — Я же обязательно буду вспоминать... Там всё с ним связано... Впервые я его увидела как раз в столице, и венчались мы тоже там, и именно оттуда в Липто уехали, а затем я в столицу вернулась уже без... без... — Илона снова закрыла лицо руками и заплакала.

— Госпожа, — Йерне снова попыталась её утешить, но молодая вдова резко повела плечами, стряхивая с себя руки утешительницы:

— Оставь меня. Ничего больше не говори. Я успокоюсь сама.

Служанка покорно пересела на своё место, понимая, что дала маху, но в то же время вздыхая о том, как же легко довести госпожу до слёз. Одна или две неосторожные фразы, и вот.

* * *

Ехать в столицу Илона очень не хотела. Служанка была совершенно права, когда говорила, что там наверняка обнаружится, что крой рукавов изменился. А может, талия теперь ещё выше, как на платьях у женщин Древнего Рима? А может, в моду вошёл некий новый цвет ткани, или на поясе теперь надо носить кошелёк с особенной отделкой? Ах, мало ли мелких выдумок, которые надо принимать во внимание, чтобы в столице на тебя не смотрели, как на деревенщину! И ведь придётся думать обо всём этом.

Возможно, если бы Илона принадлежала к не очень знатному роду, то и не пришлось бы. Женщины победнее следили за модой не так чутко, но для женщин и девиц из высшего сословия выглядеть согласно правилам, которые менялись по нескольку раз в год, стало почти законом.

Девицы следовали моде, поскольку верили, что это поможет им выйти замуж. Женщины следовали, желая доказать, что всё ещё молоды, или чтобы выйти замуж повторно. А Илона не разделяла стремлений к браку и потому не видела смысла прилагать усилия. Но как скажешь о таком? Ведь никто не понимал, почему она снова не хочет замуж.

Впрочем, Илона и сама себя не понимала. Можно было уйти в монастырь и тем самым избавиться от докучливых разговоров о новом супружестве, но становиться Христовой невестой не хотелось. Молодая вдова полагала, что не сможет искренне произнести обеты. Как же стать Христовой невестой, если она по-прежнему считала себя женой Вацлава, несмотря на то, что брачная клятва оставалась в силе лишь до тех пор, «пока не разлучит смерть». Вдова, конечно, ездила по святым обителям, но лишь затем, чтобы помолиться, сделать пожертвование, но затем с чувством выполненного долга вернуться к прежней жизни — жизни в ожидании.

Вашек — так Илона называла мужа — конечно же, смотрел на неё с небес и ждал, когда она присоединится к нему. Не проходило ни дня, чтобы Илона не вспоминала о муже. Она даже пыталась мысленно говорить с ним, но тот не отвечал, и тогда ей начинало казаться, что встречи на небесах не случится.

Это было очень странное чувство — приближаться к мужу и в то же время отдаляться. Илона убеждала себя, что каждый прожитый день приближает её к переходу в иной мир, но вместе с тем каждый прожитый день притуплял чувство потери и заставлял чуть поблекнуть воспоминания о прошлом.

«Вот прошло пять лет, — думала молодая вдова. — А что я стану чувствовать через десять лет, через двадцать или тридцать?» Она не хотела, чтобы чувства менялись, не хотела утешиться и забыть. Вот почему ей так не нравилось менять в своей жизни что-либо, ведь любые внешние перемены могли привести к переменам внутри. А особенно грустно было пять лет назад покидать Липто, где Илона прожила почти половину жизни, причём прожила счастливо.

Ах, Липто! Особый маленький мир на севере Венгерского королевства, в Словакии, такой уютный и красивый! Огромная долина, окружённая труднопроходимыми горами, подобными тёмно-зелёной зубчатой стене! Если забраться на высокое место, то за этой стеной получалось увидеть ещё более высокие вершины, покрытые снегами. Казалось, что там, среди снегов находится край земли.

В венгерской столице назвали бы эти земли захолустьем, но ведь не все обязаны жить в центре мира. Кому-то может нравиться окраина. Кому-то может нравиться мысль, что рядом с ними находится великий океан, который переходит в океан звёзд.

Конечно, Илона знала, что к северу от Венгрии мир не кончается, и что согласно воззрениям многих учёных земля по форме напоминает шар, а не диск, но рассказы о плоском мире, так похожие на волшебную сказку, привлекали гораздо больше. Илона так и заметила однажды Вашеку, когда они во время охоты вместе выехали на вершину холма:

— Здесь как будто край земли.

— Да, похоже, — улыбнулся муж, а затем они ещё несколько минут молча смотрели на дальние горы и на широкую полноводную реку, протекавшую вдоль долины.

Вдоль речных берегов стояли деревни, окружённые полями и пастбищами, и так же на берегу, но в самом сердце долины, стоял городок, который все называли по имени главной городской церкви — Сентмиклош, то есть «святой Николай». В этой церкви Илона часто бывала вместе с Вацлавом, со своим любимым Вашеком. В этой церкви теперь находилась его могила с красивым надгробием из красного мрамора, изображавшим геральдический щит.

Если б Илона могла, то осталась бы жить в Липто, но она не могла. В качестве кого она бы там осталась? Ей следовало бы остаться лишь в одном случае — если б она стала матерью сына, который со временем унаследует имения в Липто. Но сына не было.

Ах, если бы у неё с мужем родились дети — пусть даже один ребёнок, пусть даже девочка! Но, увы, за двенадцать лет брака Илоне ни разу не случилось даже забеременеть. Она очень печалилась по этому поводу, и так же печалились родители мужа, а молодая вдова, находясь возле, каждую минуту одним своим видом напоминала, что внуков у них нет.

Наверное, поэтому Илона даже не спросила, можно ли ей остаться, а уехала сначала в венгерскую столицу, а затем — в другую глушь, в имения своих родителей, ведь пребывание в столице тяготило, а новая глушь могла чем-то напомнить прежнюю, то есть Липто.

Родительские имения находились в западной части Венгерского королевства. Эту область под названием Эрдели[1]по большей части покрывали горы, но, увы, именно там, где располагались имения, не было гор, а только лесистые холмы. Полноводная река там тоже не протекала, а лишь мелкие речушки, но на берегах так же виднелись деревеньки с такими же домами, сложенными из толстого бруса, и, если не привередничать, этих деревенек вполне хватало, чтобы представить себя в Липто.

Имения простирались так широко, что назывались словом «страна» — Страна Силадьи — и в этой стране Илона, после смерти мужа снова ставшая частью семьи Силадьи, провела более пяти лет, помогая матери заниматься хозяйством.

Впрочем, помогать не очень получалось. Мать, урождённая Агота Сери-Поша — женщина не очень знатная, но зато предприимчивая и оборотистая — полагала, что в хозяйственных делах от дочери мало толку. Уж очень Илона была уступчивая, то есть соглашалась почти со всем, что ей говорили. Искоренить такую уступчивость казалось невозможно, поэтому матушка только ворчала:

— Слуги вертят тобой и крутят, как хотят.

Дочь только опускала глаза, не осмеливаясь напоминать, что семнадцать лет назад мать говорила иначе. Семнадцать лет назад уступчивость казалась добродетелью, ведь именно тогда родители окончательно выбрали Илоне жениха, Вацлава, и дочь покорно приняла их выбор, а ведь были подозрения, что она заупрямится, потому что юной невесте нравился другой.

В итоге подозрения так и остались подозрениями. Илона сделалась для Вацлава очень хорошей женой. Её ни в чём нельзя было упрекнуть — разве что в отсутствии детей — но бездетность не стала бы препятствием для нового выгодного брака, если б Илона позволила родителям устроить его.

Так уж повелось, что повторное замужество не являлось обязательным. Невеста могла сама решить, соглашаться или нет, ведь если первый брак считался исполнением долга перед родителями и остальными родственниками, то при повторном браке невеста имела право подумать о себе, то есть обретала некоторую свободу.

— Эх, Илона, — часто повторяла мать, когда они сидели вдвоём за вышиванием в одной из верхних комнат семейного замка. — Когда не нужно, ты уступчивая, а когда нужно уступить — упрямая. Сколько раз я тебе говорила, что ты должна снова выйти замуж, а ты всё «нет» и «нет».

— Я не хочу снова замуж, — тихо отвечала дочь.

И вот в один из таких дней в замок доставили письмо от отца, который жил не в имениях, а в столице. В письме сообщалось, что отцова сестра, Эржебет, тоже проживавшая в столице, приглашает Илону приехать погостить.

Честно говоря, молодая затворница, узнав эти новости, весьма удивилась. Ей всегда казалось, что отцова сестра, Эржебет Силадьи, недолюбливает своего брата и остальную родню, а по-настоящему привязана только к сыну — Матьяшу. И вдруг приглашение! Зачем? И всё же его следовало принять — так полагали родители Илоны:

— Твой отец пишет, что для нас это радостное известие, — сказала мать, положив только что прочтённое письмо в шкатулку с вышивальными принадлежностями, стоявшую рядом на столике. — Пора положить конец непонятному разладу с твоей тётей. Пора нашей семье объединиться. Эржебет не первый год оказывает твоему отцу внешнее уважение, но как будто считает тайным врагом. Это длится слишком долго. А ведь твой отец никогда не давал повода для вражды. Наоборот — он исполнял всё, чего требует долг перед семьёй, да и мы тоже исполняли. Наверное, твоя тётя всё же вспомнила об этом. Вспомнила и поэтому решила сделать что-нибудь хорошее для тебя.

— Матушка, мне надо ехать? — спросила дочь.

— Разумеется, надо, — последовал ответ. — Ты просто обязана поехать. Если твоя тётя сделала первый шаг к примирению, мы не можем не сделать ответного шага. И чем скорее мы его сделаем, тем лучше.

На скорейшем приезде настаивала и Эржебет. Она просила, чтобы племянница постаралась прибыть в столицу к празднованию Пятидесятницы, поэтому Илона сразу после Вознесения Господня отправилась в путь.

* * *

Знатная путешественница запоздало вспомнила, что давно не видела не только тётю, но и свою старшую сестру — Маргит. Вот уж, кто по праву назывался столичной жительницей! Маргит в отличие от своей младшей сестры полагала, что нет ничего хуже, чем тихая деревенская жизнь, и весьма радовалась, что живёт с мужем в столице, а не в глухомани.

«Если что, Маргит поможет мне с нарядами, — подумала Илона. — И пока мы будем ходить по лавкам, у нас, по крайней мере, появится предмет для разговора».

О чём ещё говорить со старшей сестрой, младшая просто не знала. Придворные сплетни не вызывали интереса, а лишь утомляли. Слушать о том, как Маргит живёт со своим мужем, казалось слишком грустно, потому что Илона начала бы вспоминать о своём муже, умершем пять лет назад. А если в разговоре не касаться ни чужой жизни, ни своей, то о чём ещё говорить?

Вот если б у Маргит появились дети, Илона с удовольствием слушала бы все новости про них! Будь у Илоны хоть один племянник или племянница, тогда сразу появился бы повод приезжать в столицу, и не потребовалось бы никакого тёткиного приглашения, чтобы выманить затворницу из глуши, но, увы, старшая сестра оказалась так же бездетна, как младшая.

«На всё воля Божья, — мысленно повторяла себе Илона и очень старалась не роптать, а лишь спрашивала. — Господь, чем я согрешила? За что мне от Тебя наказание?»

Как же грустно было смотреть на женщин, окружённых детьми! Все эти дети, даже самые непослушные и капризные, казались Илоне сокровищем. «Почему у меня нет таких?» — спрашивала она себя и даже в церкви, глядя на искусно раскрашенную деревянную статую, изображавшую Деву Марию с маленьким Иисусом на руках, не могла не задумываться о том, что чувствует женщина, держа на руках собственного ребёнка.

Деревянный младенец в полумраке храма казался похожим на настоящего. Такой розовый и румяный, с задумчивым выражением на щекастом личике! Как же чудесно выглядели эти маленькие пальчики на руках и ногах! Как мило смотрелся круглый животик!

Конечно, это был не настоящий ребёнок, но маленьких детей неспроста называли куколками. «И я хочу себе куколку, — думала Илона, глядя на младенца Девы Марии. — Матерь Божья, ты, как никто, понимаешь меня. Почему же ты не упросила Господа, чтобы Он послал мне дар?»

Даже после того, как Вацлав умер, эти мысли не ушли. Молодая вдова не переставала мечтать о детях. Новый муж ей был не нужен, но дети... как грустно казалось жить без них! «Пусть даже будут приёмные, — думала она, — но лучше — свои. Почему у меня их нет?»

Разумеется, Илона понимала, что дети не появятся сами по себе, то есть новое замужество и появление детей взаимосвязаны, но замуж не хотелось. Да, детей хотелось, но замуж — нет, а поскольку внебрачная связь была для Илоны просто немыслима, упорное избегание повторного брака казалось глупостью.

«Хочешь детей — выходи замуж», — говорил разум, однако Илона не могла себя заставить, помня о Вацлаве. Ей хотелось всего, но в то же время ничего не хотелось, и это странное состояние, когда ни на что не хочешь решиться, сохранялось уже пять лет.

II

Илона никогда не испытывала чувство родства по отношению к своей тёте. Умом племянница понимала, что родство есть, но лишь умом. Возможно, чувство не приходило оттого, что Эржебет Силадьи казалась слишком могущественной и недосягаемой. Неудивительно! Ведь её сын Матьяш носил венгерскую корону, то есть Эржебет называлась матерью правящего монарха, причём неженатого, поэтому безраздельно повелевала всей женской половиной королевского двора.

Гордая и властная тётя Эржебет. Наверное, она и родилась такой, но Илона не могла об этом судить, потому что впервые встретилась с ней, когда тётя была уже пожилой женщиной.

Племяннице тогда минуло лишь двенадцать с половиной лет. Илону впервые привезли в столицу, а тётя уже властвовала там, считаясь первой дамой королевства. Не королева, но почти.

Даже издалека было заметно, что тётя держится очень прямо. Её фигура, облачённая в тёмные одежды, расшитые золотом, выглядела подобно мужской: ни покатых плеч, ни особенно выраженной талии.

В лице не ощущалось никакой мягкости, которая полагалась бы женщине: острый взгляд, плотно сжатые губы. На щеках виднелись неглубокие морщины, но тётя не стремилась ничего припудрить. Наверное, поэтому её лицо тоже походило на мужское, ведь именно мужчины обычно не стыдятся своих лет и не пытаются обмануть время.

Эржебет не скрывала своего возраста, ведь годы позволяли ей считаться мудрой и опытной, давали право говорить, то есть давали власть, а тётя стремилась к власти. Вот почему белая ткань, по обычаю обёрнутая вокруг головы и скрывавшая волосы, уложенные в причёску, прилегала не очень плотно и невзначай показывала, что в золотисто-каштановых, как у всех Силадьи, прядях появились серебряные нити.

Помнится, двенадцатилетняя Илона, глядя на это серебро, задумалась, сколько пройдёт времени прежде, чем её собственные каштановые волосы поседеют так же, но эта мысль даже не успела толком оформиться, потому что суховатые тётины пальцы ухватили малолетнюю племянницу за подбородок. Так Эржебет Силадьи заставила её приподнять голову, опущенную в поклоне.

— Девочка моя, не бойся. Дай мне на тебя посмотреть. Ты очень хорошенькая, — раздался тётин голос, в котором за нарочитой ласковостью чувствовались холод и жёсткость. Наверное, тётя в эти мгновения думала о том, как её племянница поможет возвыситься Матьяшу — думала о борьбе за трон для него, а в борьбе нет места мягкости и теплоте.

Матьяша, тётиного сына, в те дни ещё не избрали королём, но всё уже решилось. Дядя Илоны, Михай Силадьи, устроил это — вступил в союз с несколькими богатейшими и влиятельнейшими семьями королевства. Они договорились, кому из претендентов на корону отдаст голоса Государственное собрание, а с одной из семей ради укрепления союза Михай обещал породниться, для чего и понадобилась племянница.

У Михая не было детей, но у его младшего брата Ошвата родилось две дочери. Старшая, Маргит, к тому времени уже вышла замуж, но оставалась младшая, Илона, которая и сделалась залогом прочности политического союза — союза с семьёй Вацлава.

Для семьи Силадьи это оказалось чрезвычайно выгодно. Родители Илоны возвысились благодаря удачному браку своей дочери. Дядя Илоны получил возможность создать политическую лигу и обрёл немалую власть, возведя своего племянника Матьяша на королевский трон. Тётя Эржебет тоже обрела власть, ведь, несмотря на то, что все политические дела находились в руках мужчин, положение матери короля всё равно очень значительно.

Лишь Илона не получила выгод. Она сделала то, что должна, и не ради себя. Ей не хотелось выгодного брака, и казалось всё равно, станет ли она благодаря разным политическим интригам родственницей короля.

Даже спустя много лет, Илона, уже овдовевшая, не ощущала себя особенно знатной и до конца не могла поверить, что нынешний венгерский король — её двоюродный брат. Эта близость к трону не радовала, а лишь тяготила, потому что накладывала обязательства.

Если ты родственница короля, значит, надо соответствовать положению. «Если в столице теперь носят другие вырезы и рукава, значит, придётся что-то сделать, то есть пройтись по лавкам, купить новые ткани, нанять портниху», — в очередной раз сказала себе Илона, но ей так не хотелось со всем этим возиться, пусть даже вместе со старшей сестрой!

Ещё не приехав к тёте, племянница уже мечтала, как поедет обратно: «Сколько нужно прожить в гостях? Наверное, трёх недель хватит?» Предстоящие недели казались пыткой, а столица представлялась чужой, враждебной. Пусть это чувство никак не подходило знатной аристократке, но самой Илоне казалось вполне простительным, ведь она пребывала на вершинах не всегда. Знатность появилась внезапно и довольно поздно — когда взросление почти завершилось.

* * *

Всё детство и отрочество Илона жила очень скромно, потому что её кузена, Матьяша Гуньяди, в то время ещё не избрали королём, а её отец, Ошват Силадьи, ещё не стал старшим в роду и не начал заседать в королевском совете.

Пока оставался жив дядя Илоны, Михай, именно он владел Страной Силадьи, а отцу достался крохотный кусочек этих земель: десяток сёл, один городок и один небольшой замок — довольно-таки тесный.

Пусть отец Илоны принадлежал к знатной семье, но ведь он родился младшим сыном, а младшим достаётся очень мало из семейного богатства, так что отцовский замок не походил на иные громадины, занимающие собой всю возвышенность, на которой стоят. Он занимал лишь самую верхушку холма и благодаря своим серым стенам мог издалека представляться даже не рукотворным строением, а куском скалы, ведь многие холмы имеют каменную вершину.

Внутри это строение напоминало пещеру, потому что штукатурки там не было почти нигде, и окон имелось не так много, а в башнях, если пробираться вверх по узкой винтовой лестнице, казалось, что выбираешься из некоего подземелья.

Лишь главный зал мог считаться по-настоящему удобным. Совсем не тесный, он легко вмещал полсотни человек. К тому же благодаря большому камину там никогда не становилось холодно, а высокие окна с витражами — совсем не как в остальном замке — пропускали много света.

Неудивительно, что в зале частенько собиралась вся семья. Мать любила сидеть и вышивать в резном кресле возле камина. В одном из углов, на широкой пристенной скамье обычно играла маленькая Илона вместе со старшей сестрой. А посредине зала, на обеденном столе отец мог разложить охотничью снасть, чтобы вместе с помощниками осмотреть и, если надо, починить.

Жизнь в замке отличалась простотой. Прислуги не хватало, на кухне готовилась почти деревенская пища, а повседневные платья Илоны, её матери и старшей сестры выглядели как одежда горожанок среднего достатка.

Бархат и шёлк надевались только по воскресеньям, когда следовало идти в церковь в городок у подножья замкового холма, а по возвращении Илона стремилась поскорее переодеться, не желая слушать материнские напоминания:

— Не испачкай подол.

Дорогие материи, как нарочно, пачкались очень легко. На них становилось видно каждое пятнышко и пылинку, а семья испытывала затруднения в средствах и не могла покупать новое всякий раз, когда старое испачкается.

Следовало бережно относиться к тому, что имеешь, но в детстве это так трудно! Пройдёшься по мокрой траве, и весь нижний край белоснежной исподней рубашки сразу становится серым. Захочешь нарвать цветов — весь лиф зелёного атласного платья оказывается обсыпан жёлтой цветочной пыльцой. А уж пятна от ягод: синие, красные... да они сами по себе появлялись, но мать чуть ли не пересчитывала их, чтобы за каждое попенять отдельно.

Даже зимой, когда нет ни мокрой травы, ни цветов, ни ягод, а кругом один лишь чистый снег, Илона умудрялась испачкаться копотью от камина и воском от свечей. Поэтому казалось лучше избавиться от дорогого наряда, надеть простое коричневое платье из шерстяной ткани, а лисью шубку сменить на овчинный тулупчик. Тогда можно было, не опасаясь материнских упрёков, бежать играть с подругами.

Подруги Илоны и её старшей сестры Маргит не отличались знатностью и жили в городке рядом с замком, но сёстры Силадьи не кичились перед ними своим положением. Когда девочки все вместе катались с горки или водили хоровод, казалось невозможно отличить барышень от простушек. Лишь когда приходило время для менее шумных игр, различие в положении проявлялось.

Илона и Маргит несмотря на семейные затруднения всё же могли похвастаться кое-чем — дорогими деревянными куклами, которых отец купил в столице. Раскрашенные цветными красками и покрытые лаком, эти куклы вызывали зависть у всех окрестных девчонок, мастеривших себе кукол из глины или даже из старых тряпок. Однако куклы сестёр Силадьи выделялись не только лицами — ещё и наряды были особенные.

Когда мать всё же решалась пошить себе новое платье, а служанки принимались кроить его, Маргит и Илона вертелись подле, желая раздобыть два достаточно больших куска красивой ткани и несколько обрезков тесьмы, чтобы сшить платья своим куклам тоже. В этих обновках сёстры выносили кукол показать подругам, послушать ахи и охи.

Судя по всему, Маргит видела в своей кукле воплощение себя, потому что сама получала несказанное удовольствие от возможности появиться в обновке. А вот Илона шила не для себя. Пусть она поначалу не сознавала этого, но её кукла больше напоминала ей деревянную фигурку в церкви — фигурку младенца Иисуса, которого держала на руках Дева Мария.

* * *

Беззаботные игры продолжались, пока Илоне не исполнилось десять лет. Старшей сестре в то время уже минуло двенадцать, и тогда мать сказала, что для Маргит нужно новое платье, причём взрослое — с юбкой до пят. Для него купили отрез шёлка нежно-розового цвета, чтобы выгодно подчеркнуть золотисто-каштановый цвет волос, которые можно было пока не прятать под белой тканью, и светло-карие глаза.

Радостная Илона, ещё не понимая, что всё меняется, набрала лоскутков, сшила платье своей кукле, но радовалась недолго. Оказалось, что старшая сестра больше не хочет играть в куклы. Маргит говорила лишь о своём собственном платье и о том, что скоро у неё будут и другие взрослые обновки:

— Мама обещала, — мечтательно улыбаясь, повторяла сестра.

Она при всяком случае поглядывала на себя в зеркало, стоявшее на туалетном столике, и ждала чего-то, а в середине зимы — вскоре после того, как Маргит получила платье — отец устроил в замке праздник, позвал всех соседей и будто невзначай представил им свою старшую дочь:

— Маргит, выйди, покажись.

Та остановилась посреди главного зала, наполненного незнакомыми мужчинами и женщинами, присела в поклоне, а затем начала чуть поворачиваться из стороны в сторону и скромно опускать глаза, как научила мать, ведь на самом-то деле Маргит по характеру была бойкая, но гостям этого знать не следовало.

На хозяйскую дочь также смотрели несколько мальчиков чуть постарше, чем Маргит, но было видно, что главное здесь — мнение взрослых мужчин и женщин, а вовсе не мальчишек. Вот почему, когда взрослые гости сказали, что «девочка очень мила и хорошо воспитана», на лицах её родителей появились довольные улыбки, а вслед улыбнулась и сама Маргит.

Не улыбалась лишь десятилетняя Илона, которая с куклой в руках, одетая в зелёное детское платьице, выглядывала из полуоткрытых дверей. Младшая сестра уже понимала, что же происходит — что всё меняется, и что детские годы Маргит вот-вот подойдут к концу.

Как и следовало ожидать, у Маргит вскоре появился жених, и теперь все разговоры она вела только о нём, хоть и видела его лишь раз — на празднике. Так прошёл год. Затем старшая сестра вышла замуж и уехала, оставив младшей свою куклу и детские платья, которые Илона донашивала, а ещё через год мать сказала, что пора и для младшей дочери шить взрослый наряд — из тёмно-синего шёлка, чтобы стало не так заметно, если дочь по обыкновению испачкается.

В начале апреля, когда подсохла дорожная грязь, в замок ненадолго приехал отец, привёз из столицы материал на дочкино платье и сказал, что вернётся летом, когда всё будет готово.

Илоне уже исполнилось двенадцать, и она понимала, что скоро повторит путь старшей сестры. Правда, никакого праздника родители устраивать не стали, а вместо этого, выбрав время в середине лета, посадили младшую дочь в колымагу и повезли по дороге через зелёные поля «к соседям».

Оказалось, что на давнем зимнем празднике решилась судьба не только Маргит, но и самой Илоны, ведь родители тогда заверили гостей, что младшая дочь со временем сделается очень похожа на старшую.

Как и надеялись отец с матерью, их словами очень воодушевилась одна из семей, живших неподалёку, где подрастал сын. Маргит стала бы для мальчика слишком взрослой, а вот Илона — в самый раз.

Семья, с которой предстояло породниться, жила в таком же маленьком замке, как и сами родители Илоны, а жених оказался таким же мальчишкой, как те, которых привезли на давний праздник. Вернее, те мальчишки уже выросли, а этот только собирался. Он был ровесником своей невесты, поэтому свадьба могла состояться лишь через год-два, но родители будущих супругов решили, что «детям» следует увидеться и познакомиться.

Когда «дети» церемонно поклонились друг другу и замерли, не зная, что же делать дальше, мать жениха мягко улыбнулась и сказала:

— Я думаю, вы можете пойти поиграть вместе.

Мать Илоны с беспокойством взглянула на неё:

— А ничего не случится?

Мать жениха снова улыбнулась всё той же мягкой улыбкой:

— Ну, что вы, Агота. Волноваться не о чем. Он ещё не дорос.

Лишь позднее Илона поняла, что мать опасалась, как бы «дети не сыграли свадьбу раньше времени», но волнения оказались напрасны. Наверное, мать сразу успокоилась бы, если б могла заглянуть в мысли дочери и увидеть то же, что видела Илона, ведь дочь в своём полудетском возрасте ясно чувствовала, что её жених тоже ещё не взрослый. Судя по выражению его лица, никаких взрослых мыслей он в голове не держал и оказался весьма недоволен, что надо играть с девчонкой. Наверное, этот жених просто не знал, что придумать, если мать велела развлекать невесту, а Илона смотрела на него с любопытством, гадая, как же он выкрутится.

В итоге жених, обречённо вздохнув, повёл навязанную ему девчонку сначала во двор замка, а затем вышел за ворота и начал спускаться к реке по крутой тропинке. Илона старалась не отстать. Длинная юбка взрослого платья только мешала в этом, но жаловаться вряд ли следовало, а жених как нарочно шёл быстро, даже не оглядываясь на свою спутницу.

Возле реки показалась огромная ветвистая ива. Именно там — на берегу возле дерева — путь окончился, и Илона вдруг заметила среди ветвей что-то похожее на шалаш. Жилище состояло из палок, связанных верёвками, а от земли к нему тянулась самодельная лестница, собранная таким же способом, то есть без гвоздей.

— Вот, — сказал жених, указывая на иву, — это мой собственный замок.

Илона ничего не ответила, но, подойдя ближе к стволу и задрав голову, начала с любопытством рассматривать шалаш меж ветвей. Тем временем жених что-то заметил в траве или на валунах, лежавших неподалёку:

— Закрой глаза и не подглядывай, — строго сказал он.

Илона повиновалась, хотя ей хотелось бы продолжить осмотр «замка» и даже побывать внутри. И всё же она промолчала, подумав, что ей могут и не разрешить. По всему было видно, что замок на дереве принадлежит местным мальчишкам, а девчонкам туда нет хода. Окажись здесь хоть одна девочка, она, конечно, не допустила бы, чтобы под деревом, в истоптанной траве валялись гнилые яблочные огрызки, грязный кусок верёвки, сломанная палка и ещё какой-то мусор. Даже с закрытыми глазами Илона видела всё это, и ей хотелось навести порядок.

— Сделай руки лодочкой, — услышала она и снова повиновалась. А затем почувствовала, как ей в руки что-то вложили и заставили изменить положение ладоней так, что «лодочка» стала «орешком».

Илона открыла глаза. Внутри сложенных ладоней что-то зашевелилось, цепкими лапками царапая по коже, а затем в узеньком просвете между пальцами показался чешуйчатый хвост.

— Ой, ящерка, — весело улыбнулась Илона жениху, который, стоял рядом и смотрел выжидающе.

И тут его лицо изменилось. Он тоже улыбнулся, весело и открыто:

— Ты смелая. Я думал, ты сейчас сделаешь так... — мальчишка пронзительно взвизгнул, а затем принялся прыгать на месте, тряся руками.

— Я никогда так не делаю, — серьёзно ответила Илона.

Весь остаток дня они играли в мальчишеские игры: секли палками камыш, представляя, что рубят врагов острыми мечами; скакали на «конях», которые были обычными палками; кидали камушки в реку, соревнуясь, кто дальше докинет, а чтобы состязание было честным, жених кидал неудобной ему левой рукой. Даже в шалаше на дереве Илона побывала, но недолго, потому что внутри не оказалось ничего интересного — просто пустое жилище.

Под вечер, когда небо на западе уже начало розоветь, жених повёл свою невесту обратно, но теперь не шёл так быстро и время от времени оглядывался — не отстаёт ли та.

— Хочешь, я тебе кое-что подарю? — спросил он, в очередной раз обернувшись.

— А что это будет? — спросила Илона.

— Увидишь. Ну, что? Хочешь, подарю?

— Хочу.

— Тогда подарю, когда придём.

Исполнению обещания помешал ужин. Хозяева и гости сидели за одним столом, обсуждая общее будущее, и мало обращали внимания на «детей», тоже сидевших за трапезой. Наверное, оставить их без внимания было бы лучше, но тут отец жениха улыбнулся с хитрецой и шутливо спросил:

— Ну, что, сынок, нравится тебе Илона?

Двенадцатилетний жених набычился и ничего не ответил. Тогда его спросили снова, и тот снова промолчал, а на третий раз просто выскочил из-за стола, сердито громыхнув тарелкой, и убежал.

Взрослые лишь посмеялись, глядя ему вслед, а затем отец жениха спросил невесту:

— Ну, а тебе, Илона, нравится мой сын?

— Да, — коротко ответила она, опустив глаза.

Уже после ужина, совсем поздно, когда весь замок готовился ко сну, жених постучал в её дверь. Открыла служанка — Йерне, в те годы ещё очень молодая, но уже грузная. Она хотела было сказать: «Господин, ты чего? Завтра приходи», — но Илона, махнув на неё рукой, подошла к двери.

— Вот, — произнёс жених, не переступая порог, и протянул на ладони бабочку-белянку. — Вот это я хотел тебе подарить.

Бабочка лежала в руке неподвижно, распластав крылья, потому что уснула, уснула навсегда, но выглядела, как живая. Усики не были обломаны, и крылья не потёрлись.

— Она была в моей комнате на окне, — пояснил жених. — Девчонкам такие нравятся, да?

— Да, — сказала Илона, подставляя свою ладонь и действительно любуясь бабочкой.

Даритель аккуратно отдал белянку, повернулся и ушёл, даже не попрощавшись, но это не казалось обидным, а получательница подарка вернулась в комнату, дошла до туалетного столика и левой, свободной, рукой открыла шкатулочку, где хранила украшения, детские, а потому недорогие — драгоценностями их никто бы не назвал. Илона всё так же левой рукой вытряхнула украшения на столик и положила свою первую настоящую драгоценность в опустевшую шкатулку. Бабочка, будто живая, уцепилась за красный бархат обивки и уже никуда бы не сползла.

Украшения Илона завязала в платок и снова начала готовиться ко сну, но за то время, пока в комнате ещё не погасили свет, несколько раз подходила к туалетному столику, приоткрывала шкатулку и смотрела, как там бабочка. Смотреть почему-то казалось очень приятно, и в то же время так грустно было сознавать, что пребывание в гостях завтра закончится. Следующим утром предстояло отправиться домой.

«У меня есть жених. У меня есть жених», — мысленно повторяла Илона, сидя в колымаге вместе с родителями. Шкатулочку с бабочкой юная невеста держала на коленях, а по окончании путешествия поставила в своей комнате на самое видное место.

Свадьбу решили сыграть через полтора года, и казалось, что исполнению этого намерения ничто не могло помешать, но именно в это время Венгерское королевство пережило целый ряд сильных потрясений. Илона, живя в захолустье, поначалу не испытывала на себе влияние тех событий, которые будоражили государство, но в конце концов оказалась втянута во взрослые дела.

Это случилось через пять месяцев после знакомства с женихом, подарившим бабочку, то есть в начале декабря — в холодный и хмурый день. Вернее, хмурым он стал казаться лишь тогда, когда родители сказали, что надо думать прежде всего о семейном благополучии, а не о себе.

Мать позвала Илону в свою спальню, сама встретила пришедшую дочь на пороге, пропустила в комнату, а там оказалось, что в кресле у окна сидит отец, и, значит, беседа предстоит важная:

— Доченька, у нас для тебя очень хорошие вести, — сказал он.

Илона насторожилась, потому что почувствовала — родители действительно радовались, но были не уверены, что обрадуется дочь, поэтому отец говорил нарочито весело и нарочито ласково.

Мать, встав возле него, сказала:

— Мы нашли тебе нового жениха. Из очень знатного и богатого рода. Достойный сын достойных родителей.

— А как же...? — Илона хотела спросить про прежнего жениха, но не договорила, осеклась, потому что вдруг поняла, что родители уже всё решили и сказали о своём решении той, другой семье, и там не стали возражать. Прежний жених был уже не жених!

— Не беспокойся о том, что случилось раньше, — ответила мать. — Та, старая помолвка — ещё не свадьба. Обещание, которое даётся во время помолвки, можно взять назад, и в этом нет бесчестья ни для одной из сторон.

Илона молчала.

— Ты хочешь ещё что-нибудь спросить у нас? — участливо осведомился отец.

Дочь помотала головой. Она знала, что если скажет хоть слово, в голосе послышатся слёзы.

— Ты не хочешь узнать даже имя будущего мужа? — шутливо удивилась мать, улыбнулась и продолжала: — Его зовут Вацлав Понграц. Он из той семьи Понграцев, которые живут в Липто. Это далеко отсюда, в Словакии. А семья очень богатая. Они одалживали деньги даже королям. Теперь мы породнимся с этой семьёй. Очень большая честь, в том числе для тебя. На этот раз решение окончательное. Ты выйдешь замуж этой весной. Рождество и Пасху мы встретим в столице. К тому времени тебе исполнится тринадцать, а после состоится свадьба.

Илона молчала.

— Ты рада, дочка? — спросил отец.

Илона не ответила и побежала прочь, в свою комнату, где на видном месте по-прежнему стояла шкатулка с белой бабочкой внутри. Сколько раз Илона представляла, как отвезёт эту шкатулку своему прежнему жениху, откроет и скажет: «Смотри, я сохранила твой подарок». И вот теперь оказалось, что никуда эта бабочка не поедет. Тот мальчик уже не ждёт её, потому что ему тоже сказали, что свадьба отменена. А может, ему уже нашли новую невесту?

Если раньше шкатулка, стоявшая на видном месте, напоминала о будущем счастье, то теперь колола глаза и заставляла плакать. Илона схватила её и снова побежала, но теперь вниз, в большой зал, где горел камин. Хотелось поскорее избавиться от напоминания. Казалось, что если сделать это, то станет легче. Илона подбежала к камину, открыла шкатулку и поспешно, чтобы вдруг не передумать, вытряхнула в огонь ту единственную драгоценность, которая хранилась внутри.

Бабочка сгорела в одно мгновение — вспыхнула огненной звёздочкой, которая тут же пропала, а дно шкатулки, обитой красным бархатом, опустело. Напоминание исчезло, но легче почему-то не стало. Илона села на пол, заплакала, и именно в таком виде, плачущей, её застала мать.

— Ну, что ты! Не нужно, — сказала мать, усаживаясь на пол рядом с дочерью. — Доченька, всё хорошо. Значит, ты успела привязаться к тому мальчику? Ничего. Ты забудешь его. И я обещаю тебе, что твоя новая свадьба не отменится.

— Зачем нужна новая свадьба? Зачем? — спросила Илона сквозь слёзы.

— А ты совсем не хочешь, чтобы она была? — мать, кажется, была озадачена.

— Нет, не хочу.

— Доченька, ты не должна так говорить. Это очень выгодный брак. Мы не могли и мечтать о таком. Разве ты не хочешь, чтобы наша семья возвысилась?

Конечно, Илона должна была думать о семье и всё же осмелилась возразить:

— А разве мой прежний жених совсем не знатный?

— Дело не только в знатности, — мать покачала головой. — Если мы породнимся с липтовскими Понграцами, от этого станет хорошо не только нашей семье, но и твоему кузену Матьяшу, который нуждается в твоей помощи.

Это сейчас все знали, кто такой Матьяш — блистательный венгерский король, а в те времена почти никто ничего о Матьяше не слышал. Даже Илона, которой тогда исполнилось лишь двенадцать. Она знала лишь то, что у неё есть кузены — два сына тёти Эржебет. Младшего звали Матьяшем, и он действительно мог нуждаться в помощи, потому что в семье тёти случилось горе. Тётин муж, господин Янош Гуньяди, умер, когда воевал с турками, и с тех пор всю семью Гуньяди стали преследовать несчастья.

— Матьяшу всего четырнадцать лет, поэтому он не может сам себе помочь, — продолжала объяснять мать.

— А что с ним случилось?

— Он в плену у богемцев[2]. Матьяш оказался там не по своей вине и очень хочет вернуться домой. Нужны деньги, чтобы выкупить его. Нужно заплатить шестьдесят тысяч золотых, но у твоей тёти нет столько денег. И у всей нашей семьи нет. А Понграцы обещали дать столько, сколько нам не хватает, если...

— Если я выйду замуж за Вацлава Понграца?

— Да.

Мать говорила с такой убеждённостью, как если б сама обещала свою дочь Понграцам, а ведь на самом деле это решение принял Михай Силадьи, старший отцов брат.

У Михая не было детей, но он знал, что его младшая племянница ещё не замужем, поэтому пообещал её Понграцам, чтобы получить от них деньги и заодно создать политическую лигу, а младшему брату он сообщил об этом почти так же, как родители сообщили Илоне:

— Послушай-ка, Ошват, я нашёл для твоей младшей дочери отличную партию.

III

Родительский замок, в котором Илона прожила всё детство и отрочество, находился в таком глухом уголке Эрдели, что ни одна большая беда туда не заглядывала. Великие беды любят приходить в такое место, где людей побольше, а в захолустьях слышны лишь отголоски горестных событий.

Спокойного течения жизни в маленьком замке особенно не изменило даже турецкое нашествие летом тысяча четыреста пятьдесят шестого года, когда султан со своим войском осадил крепость Нандорфехервар[3]на Дунае. Конечно, отец Илоны вместе со своим старшим братом Михаем, которому во всём подчинялся, ушёл на войну и забрал с собой нескольких слуг и работников, выдав им оружие, однако забирать было почти некого, так что уклад жизни остался почти прежним.

Конечно, все в замке очень беспокоились за тех, кто отправился воевать. Теперь каждое утро мать Илоны приказывала служанкам и оставшимся в замке слугам собираться в капелле. Преклонив колени перед потемневшим от времени деревянным распятием, которое висело на стене над мраморным алтарём, вся челядь во главе с хозяйкой молила Господа, чтобы был милостив, даровал победу христианам.

Такая же молитва возносилась каждое воскресенье в храме городка, куда мать Илоны продолжала ходить вместе с дочерью на воскресную мессу, а дочь, склонившись справа от матери, искренне молилась и в капелле, и в храме, но по выходе оттуда уже не могла продолжать грустить и тревожиться. Летнее солнце было таким ярким, а летнее небо — таким голубым. В подобные дни очень трудно всё время думать о грустном, особенно когда тебе не исполнилось даже двенадцати лет. Пусть старшей сестры, которая вышла замуж и уехала, уже не было рядом, но остались подруги, с которыми Илона играла в весёлые игры и забывала обо всём.

Война с турками окончилась внезапно. Илона узнала об этом, когда в замок пришло письмо, где отец сообщал, что жив, совершенно здоров и скоро вернётся домой, потому что турки отступили. Так же благополучно эта война закончилась для старшего отцова брата — Михая, а вот для мужа тёти Эржебет, которого звали Янош Гуньяди, всё закончилось плохо, хотя поначалу казалось, что опасность позади.

Отец и дядя Илоны, участвовавшие в обороне Нандорфехервара, после отступления турецкой армии поехали домой, поскольку посчитали свой долг выполненным, и это спасло их, ведь после их отъезда в Нандорфехерваре появилась чума.

Муж тёти Эржебет, который возглавлял оборону Нандорфехервара и потому не мог покинуть крепость даже после ухода турок, умер от чумы, а ведь многие в королевстве говорили, что ему всё нипочём и всегда везёт.

Это был очень могущественный человек. Одно время он даже управлял Венгерским государством от имени короля, но когда Яноша забрала смерть, положение семьи Гуньяди сильно пошатнулось, из-за чего в свою очередь пошатнулось положение семьи Силадьи, ведь две семьи оставались связаны очень тесно — не только через родство, но и через общие политические дела.

Михай, дядя Илоны, всегда поддерживал Яноша. И, разумеется, поддерживал свою сестру Эржебет, Яношеву вдову, а ей пришлось несладко, потому что её старший сын, Ласло, сделавшийся новым главой семьи Гуньяди, сильно поссорился с тогдашним венгерским монархом.

Не прошло и года после смерти Яноша, как старший сын тёти Эржебет оказался казнён по высочайшему повелению, а младший сын, Матьяш, стал королевским пленником. Положение семьи Гуньяди, а также положение семьи Силадьи пошатнулось ещё больше.

Ласло Гуньяди был казнён в тот год, когда Илона получила в подарок бабочку. Илоне про Ласло не рассказали. Лишь спустя восемь месяцев после его смерти она узнала, что отец, привезя из столицы кусок дорогого синего шёлка на первое взрослое платье дочери, привёз ещё и дурные вести, и что родители, поздним вечером запершись вдвоём, говорили о своём незавидном положении.

Лишь спустя восемь месяцев Илона узнала о содержании разговора, но и то без подробностей — мать рассказала не всё, поэтому дочери оставалось лишь додумывать, как вели себя родители.

Илона представляла себе тихую доверительную беседу, и, наверное, именно так всё и происходило. Если б мать громко причитала, а отец рассердился на её слёзы, это стало бы слышно далеко за пределами родительских покоев.

— Агота, за обедом я не сообщил тебе нечто очень важное, — должно быть, произнёс отец, придя в женину спальню и запирая за собой дверь.

— О чём ты говоришь, мой супруг? — вероятно, спросила мать Илоны.

Время было позднее, поэтому мать, конечно, уже готовилась ко сну, но, услышав слова про «нечто важное», обула домашние шлёпанцы на деревянной подошве, накинула халат и приготовилась слушать.

— Я не знаю, что случится, — продолжал отец, присаживаясь на кровать. — Наши дела и так плохи, но как бы не стало ещё хуже.

— Твой племянник Ласло казнён. Куда же хуже? — настороженно спросила мать, присаживаясь рядом.

— Михай и Эржебет поклялись не оставить это так. Они решили отомстить за его смерть.

— Что? — мать ушам не поверила. — Мстить королю? Они безумцы.

— Что же делать, если они — мой брат и моя сестра, — ответил отец. — Я связан с ними. Я не могу остаться в стороне от этого дела, даже если хочу.

— Но ты же понимаешь, что месть королю — это заговор против власти? Ты хочешь быть заговорщиком? Ах, Боже Всемогущий, но это же так опасно, — вероятно, зашептала мать и могла бы расплакаться.

— Знаю, что опасно, — ответил отец. — Если б всё зависело от меня, я бы ничего не начинал.

— Но ты можешь попробовать переждать бурю, — осторожно предложила мать. — Михай отпустил тебя из столицы ко мне и к Илоне? Не возвращайся. Останься с нами.

— Я приехал не к вам, — глухо произнёс отец. — По поручению Михая мне следует объехать все земли Силадьи, чтобы повелеть всем вассалам моего брата собрать воинов и немедленно явиться в столицу. Никто ещё не знает об этом. При дворе думают, что я поехал готовить помолвку дочери. Но когда я начну собирать людей, скрывать станет невозможно. Что, если новость дойдёт до королевского двора слишком быстро? Что, если Михаю отрубят голову, потому что он затеял бунт против короля? Ласло обезглавлен. Михая могут обезглавить. А кто следующий? Я?

— Ах, Ошват, — мать не знала, что ещё сказать, поэтому прижалась лбом к его плечу.

К счастью, отцу Илоны удалось сделать всё правильно. При дворе очень долго не знали о том, что из Эрдели к столице движется не одно, а целых два войска вооружённых дворян. Первая армия, собранная отцом Илоны, двигалась из земель Силадьи, а другая, собранная тётей Эржебет, шла из земель Гуньяди.

Позднее кто-то рассказывал, будто Эржебет ради того, чтобы собрать и вести войско, облачилась в мужской костюм, но в действительности она оставалась в женском платье. Её тёмный траурный наряд воздействовал на воинов куда лучше, ведь они прекрасно знали, по ком этот траур. Эржебет носила траур по мужу, Яношу Гуньяди, который в своё время отразил нападение турок на Венгрию, и по сыну, Ласло Гуньяди, который хоть и не успел прославиться как полководец, но всё равно считался достойным наследником своего отца.

Этот поход стал частью семейного предания, но Илона, слушая рассказы о походе, так и не смогла для себя уяснить, что стали бы делать оба войска, подойдя к столице. Отец и тётя собрали около пятнадцати тысяч, но этого никак не хватило бы, чтобы осаждать такую огромную крепость как королевская резиденция. Возможно, дядя Илоны, Михай Силадьи, надеялся подкупить стражу, ведь резиденция имела несколько въездов, и если бы хоть один оказался случайно открыт, то пятнадцать тысяч вооружённых людей быстро завладели бы крепостью.

Наверное, король тоже подумал, что стража любит деньги, и потому испугался. А может, ему стали известны слова, сказанные Михаем перед строем объединённого войска:

— Пусть нас лишь пятнадцать тысяч, но мы всё те же, что и раньше. Мы всё те же, что год назад, когда одержали победу над самим султаном! Неужели мы отступим перед негодяями, которые год назад прятались от султана за нашими спинами!?

Михай говорил о том, что во время обороны Нандорфехервара лишь войска Гуньяди и Силадьи вместе с народным ополчением выступили против турок. Выступили и победили, в то время как войска других знатных семей Венгрии оставались в бездействии, а король, очень напуганный, бежал из страны задолго до прихода нехристей. Наверное, поэтому монарх, узнав, что войска Гуньяди и Силадьи выступили уже против него, снова бежал и снова сделал это заранее.

В тот день, когда армии, собранные отцом и тётей Илоны, объединились и приблизились к столице, короля там уже не оказалось. Он вместе с придворными и с Матьяшем, по-прежнему остававшимся королевским пленником, спешно уехал в Богемию — в Прагу.

Тётя Эржебет очень горевала и говорила всем:

— Я уже потеряла одного сына. Неужели потеряю и второго?

Дядя Михай утешал её, уверяя, что горевать рано:

— Мы вызволим его, вызволим, — но сам пока не знал, что делать.

Лишь отец Илоны радовался, хоть и втайне. Он радовался, что кровопролития не случилось, и решил поскорее устроить помолвку, пока не случилось ещё чего-нибудь, а младшей дочери ничего не рассказывал о семейных печалях и опасных делах.

Это молчание казалось правильным. Зачем «девочке» знать, что её старший кузен Ласло, которого она никогда не видела, казнён? Зачем ей знать, что её отец вместе с её дядей и тётей участвовали в бунте против короля? Совершенно незачем.

Илона узнала об этом только тогда, когда беглый король внезапно умер в Праге, а Матьяш остался там, потому что богемцы не захотели его отпускать просто так и потребовали выкуп в шестьдесят тысяч золотых. Михай и Эржебет Силадьи, посовещавшись, решили, что лучше заплатить, чем торговаться, хоть и не располагали нужной суммой, но тут подвернулись Понграцы из Липто. Дело сладилось, и вот тогда Илона узнала всё.

Ей сообщили не только про Матьяша, но и про Ласло, однако сделали это вовсе не потому, что желали посвятить во все подробности семейных дел. Просто настало время двенадцатилетней Илоне ехать в столицу, чтобы вступить в брак, а в столице она неизбежно встретилась бы со своей тётей Эржебет и, значит, должна была выразить соболезнования по поводу смерти Ласло. Только поэтому «девочке» всё и рассказали.

* * *

Буда — столица Венгерского королевства, огромная, шумная. Ещё до того, как вдали покажутся очертания крепости на холме, делалось ясно, что город близко, ведь тракт становился всё шире, а путников и повозок на нём виднелось всё больше.

Овдовевшая Илона, ехавшая в колымаге вместе со своей служанкой Йерне, из-за неприятного разговора невольно вспомнила, когда последний раз посещала Буду. Да, это было более пяти лет назад, по возвращении из Липто, то есть в тот раз Илона ехала по другому тракту — с севера, из Словакии.

А вот по этой дороге, по которой колымага громыхала сейчас, Илона последний раз ехала в Буду невообразимо давно — семнадцать лет назад. Тогда, когда пришлось впервые посетить столицу, чтобы вступить в брак, устроенный дядей, путь пролегал с запада, из Эрдели.

Несмотря на прошедшие годы, путешественница всё помнила, поэтому сейчас, в тёплый день мая, ей вспоминался декабрь. Ведь семнадцать лет назад она совершала поездку именно в декабре.

Сейчас, погожим майским днём, в просвете между красными парчовыми занавесками, прикрывавшими окно колымаги, виднелись пыльная дорога, копыта лошадей, колёса телег и кожаные башмаки путников. Но Илона мысленным взором видела не пыльные колеи, а колеи в рыхлом снегу.

Тогда, в далёком декабре она тоже сидела в колымаге, а окошки у той колымаги были совсем маленькие, но зато застеклённые, потому что зима выдалась холодная и снежная. Сквозь окошко виднелся лишь изъезженный тракт, но двенадцатилетняя Илона всё равно смотрела туда, потому что не хотела встречаться взглядом с матерью, сидевшей напротив.

Несмотря на хмурую погоду, мать пребывала в радостном настроении, а дочь не хотела лишний раз показывать, что не разделяет этой радости. Вот и оставалось смотреть либо в окошко, либо на свои руки, лежавшие поверх овчины, накинутой на колени для тепла.

Помнится, под ногами Илоны, обутыми в тёплые сапожки, тоже лежали овчинные шкуры. И ещё одну овчину, тулуп, то и дело набрасывала ей на плечи вездесущая Йерне, а Илона при всякой возможности стряхивала его, потому что в лисьей шубке и так казалось душно.

Все очень боялись, что Илона простудится в пути, ведь в те дни она, несомненно, была главной семейной драгоценностью. Её следовало беречь для свадьбы. Так и ехала эта драгоценность, всеми оберегаемая, и смотрела в окошко.

Помнится, она задумалась и не заметила, как изъезженная дорога сменилась брусчаткой Верхней Буды — крепости, расположенной на холме возле Дуная. Колымага некоторое время тащилась по мощёной улице, затем остановилась и, наконец, вкатилась в ворота большого дома, принадлежавшего дяде Михаю.

Теперь этот дом принадлежал отцу Илоны, потому что Михай умер, не оставив наследников, а семнадцать лет назад отец был там лишь гостем. Илона даже удивилась, когда отец, а не дядя, распахнул дверцу колымаги, улыбнулся, спросил путешественниц, хорошо ли те доехали, а затем повёл их через дворик в комнаты.

Всё в доме показывало, что здесь живёт очень богатый человек, потому что стены во многих комнатах были не только оштукатурены, но и покрыты затейливой росписью. Дубовые столы, стулья и скамьи, украшенные искусной резьбой, выглядели очень дорого. На полах лежали ковры — невиданная роскошь, ведь так они очень быстро вытерлись бы — и всё же юную гостью это хоть и удивило, но не ошеломило.

Илона подумала, что дом выглядит очень не большим — не больше, чем тот замок, в котором она росла. Комната, которую ей дали, оказалась совсем маленькой, а единственное окошко смотрело в крохотный садик, где сквозь снег торчали засохшие цветы. От вида этих цветов стало ещё грустнее, чем раньше, но Илона, конечно, ничего об этом не сказала хозяйке дома, жене дяди Михая, а лишь благодарила её за гостеприимство.

После долгого путешествия Илоне не сиделось на месте, поэтому она в сопровождении служанки вышла со двора и поднялась на крепостную стену рядом с дядиным домом. Неподалёку, справа виднелись островерхие башенки королевского дворца, устремлённые в серое пасмурное небо. Прямо под стеной начинались полускрытые под снегом красные черепичные крыши Нижнего города. Чуть вдалеке вилась широкая белая лента замёрзшего Дуная, а на той стороне реки смутно различался некий городок, окружённый белыми полями.

Впоследствии Илона поднималась на стену ещё не раз и видела, как красные черепичные крыши всё больше заметало, а иногда снег порошил так сильно, что Дунай и противоположный берег почти исчезали. Исчезали и окрестные горы на этой стороне реки, так что казалось, что в мире не существует ничего, кроме города, такого суетливого и шумного, но совсем не весёлого.

Конечно, грустить Илоне не следовало, ведь давно наступил Адвент, то есть период радостного ожидания Рождества. Она даже стыдилась, что не может стать весёлой и довольной подобно своим родителям. А те выглядели особенно довольными, когда отвели её в дом неподалёку, где жила тётя Эржебет. Тогда-то и состоялась первая встреча с этой родственницей.

— Девочка моя, не бойся. Дай мне на тебя посмотреть, — нарочито ласково произнесла тётя, а затем, взяв племянницу за подбородок и вглядевшись в её лицо, добавила: — Ты очень хорошенькая.

Тётя Эржебет почему-то проявила к племяннице расположение: велела приходить чаще, о многом с ней говорила и даже делала небольшие подарки, когда Илона, сопровождаемая служанкой, в очередной раз являлась в гости.

Первым таким подарком стала пара синих бархатных перчаток с золотой вышивкой. Они пришлись очень кстати, ведь в ту зиму были сильные холода. Дунай покрывался льдом не каждый год, и если уж это случалось, то все говорили, что зима необычайно сурова.

— Возьми, моя девочка, — сказала тётя, отдавая перчатки. — Когда-то я сама их носила, а теперь руки у меня уже не такие маленькие, как были, когда я только-только вышла замуж. Думала, подарю перчатки своей дочери, но у меня нет дочерей, поэтому отдаю тебе.

— Благодарю, тётушка, — скромно ответила Илона, а Эржебет всё продолжала говорить:

— То ли ещё будет. Подожди немного, моя девочка. Вот вернётся к нам мой Матьяш и станет королём. И тогда у нас появится много денег. Это ничего, что сейчас мы стеснены в средствах и еле-еле наскребли, чтобы заплатить выкуп за Матьяша. Шестьдесят тысяч — немаленькая сумма, но её стоило отдать, а когда мой Матьяш станет королём, у нас будет больше, гораздо больше, и мы сошьём тебе много красивых платьев. Ты ведь хочешь, чтобы у тебя были наряды?

— Тётушка, мне хорошо и так, — ответила Илона, но тётя Эржебет возразила:

— Ты просто не знаешь, что такое иметь много платьев, моя милая. Ты уж прости меня, но я знаю, как ты жила. Твой отец не имеет больших доходов, и он не достаточно ловок, чтобы восполнить это за счёт военной добычи. Не смотри на меня так. Твой отец — мой младший брат, и потому я имею право говорить о нём то, что думаю. Он не достаточно ловкий человек, но это обернулось ему на пользу, ведь он не успел выдать тебя замуж. Поэтому ты сможешь помочь моему Матьяшу и получишь то, чего достойна — богатую свадьбу с очень знатным женихом. У тебя будет много платьев, и ты увидишь, как это хорошо.

Илона хотела ответить, что предпочла бы вернуться домой и выйти замуж за прежнего жениха, а не за нового, но она знала — так говорить нельзя. Липтовские Понграцы уже дали свою часть денег для выкупа за Матьяша, сделка состоялась, и теперь семье Силадьи следовало исполнить свою часть обязательств.

Каждое слово тёти лишь подтверждало неизбежность предстоящего брака. Например, в одно из воскресений, когда Илона вместе с матерью и тётей, как обычно, пошла на мессу в собор Божьей Матери на главной площади Верхнего города, тётя улыбнулась и спросила:

— А ты знаешь, моя милая, что в этой церкви состоится твоё бракосочетание?

Ах, совсем не так представляла себе Илона ту церковь, в которую войдёт невестой, а выйдет — замужней. Думалось, что это будет небольшая церковь в городке в Эрдели, а не огромный собор, чьи крестовые стрельчатые своды поднимались невообразимо высоко и почти скрывались в полумраке, который царил наверху.

Лишь во время ночной рождественской службы вся церковь осветилась множеством свечей, и Илона, стоя вместе со всеми в толпе молящихся, немного повеселела.

После Рождества племянница уже почти смирилась со своей судьбой, так внезапно изменившейся, и теперь охотнее прислушивалась к словам тёти, рассуждавшей о политических делах.

В конце января Илона вместе с ней и с матерью стояла на городской стене, наблюдая, как внизу, на льду замёрзшего Дуная собирается толпа людей. И вдруг вся эта толпа хором закричала:

— Матьяша на трон! Матьяша! Да здравствует король Матьяш!

Это были те самые пятнадцать тысяч воинов, минувшей весной собранные в землях Силадьи и Гуньяди. Когда стало ясно, что воевать не с кем, Михай Силадьи отпустил этих людей по домам, но когда из Праги пришла весть, что венгерский трон нежданно освободился, эти люди получили приказ снова явиться к стенам Буды, и теперь стало ясно, зачем.

— Матьяша в короли! — кричало войско, стоя на льду Дуная, а на крепостной стене уже собралось множество жителей Буды.

Некоторые из зрителей начали вторить войску:

— Правильно! Матьяша на трон! Матьяша! — а войско будто отвечало им:

— Матьяша!

Толпа на стене ещё больше взбудоражилась, зашумела, послышался весёлый одобрительный смех.

— Матьяша! — кричала люди на городской стене.

— Матьяша! — отвечали воины на льду реки.

Раскатистые крики вояк, стоявших посреди замёрзшего Дуная, легко долетали до Верхнего города и в том числе до окон королевского дворца, где как раз заседало Государственное собрание, состоявшее из баронов и более крупных землевладельцев. Они должны были выбрать себе нового короля, а толпа под окнами дворца прямо подсказывала, кого надо выбрать.

— Теперь уже скоро, — сказала тётя Эржебет, задумчиво улыбаясь. — Теперь скоро, — повторила она и направилась в свой дом ждать новостей об исходе заседания, а родственниц пригласила следовать за ней.

Ждать известий пришлось до самого вечера, и чем дольше длилось ожидание, тем больше волновалась тётя, а ведь сама не раз говорила, что всё уже и так решено. Её беспокойство почти не проявлялось. Просто она, сидя в резном кресле возле изразцовой печи, час от часу становилась всё более молчаливой, а когда за окнами уже начало темнеть, и челядь принесла в комнату зажжённые свечи, Эржебет проворчала:

— Да что ж они так тянут! Дело же ясное!

Наконец, в нижнем этаже дома послышался какой-то шум и оживлённые голоса. Это явился дядя Михай со своими слугами, которого сопровождал отец Илоны.

Эржебет поднялась с кресла навстречу братьям, которые так спешили сообщить об итоге заседания, что даже не стряхнули снег с сапог.

— Итак, — выжидательно произнесла тётя, хотя по лицам вошедших уже видела, что всё закончилось хорошо.

Дядя Михай улыбнулся в усы и церемонно поклонился:

— Почтительно склоняюсь перед матерью Его Величества Матьяша Первого, нашего нового короля.

Примеру Михая последовал и отец Илоны, после чего Эржебет оглянулась на своих родственниц; Илона с матерью тоже присели в поклоне.

— А теперь поприветствуй и ты меня, сестра, — продолжал Михай. — Я — регент при нашем новом короле. Как же всё удачно сложилось, а!

— Да, всё сложилось на редкость удачно, — ответила Эржебет. Она церемонно поклонилась в ответ, но вдруг посмотрела на брата как-то странно, будто увидела в нём нечто опасное.

Это казалось тем более странно, поскольку Михай с самого начала хотел добиваться для себя регентства. Почему же тётя переменилась именно теперь? Правда, в тот вечер никто не придал этому взгляду никакого значения, потому что Эржебет оглянулась на племянницу и спрятала свою настороженность за непринуждённой улыбкой:

— Ты понимаешь, моя милая, что всё это означает для нас? Завтра мы переселяемся во дворец! Мы все станем жить там и готовиться к приезду нового короля, моего Матьяша.

* * *

Майское солнце светило всё так же ослепительно, когда колымага, в которой сидели молодая вдова и служанка, проехала по грязным, ничем не мощёным улицам Нижней Буды и остановилась перед воротами, которые защищали въезд во дворец, а точнее — в королевский замок.

Разумеется, в замке экипаж уже ждали, ведь Илона отправила вперёд себя слугу, чтобы предупредил, поэтому створки ворот открылись почти сразу, и колымага оказалась в некоем подобии огромного каменного желоба — справа и слева теперь возвышались каменные стены, а дорога стала мощёной.

По этому желобу начался подъём. Вот остались позади следующие, вторые ворота, а затем — грозная сторожевая башня с третьими воротами. Экипаж, скрипя и покачиваясь, круто свернул направо и опять пополз вверх по новому отрезку каменного желоба, миновал четвёртые ворота, пятые, когда, наконец, в щели меж красных парчовых занавесок, закрывавших окна, показались плиты, выстилавшие внутренний двор королевского жилища.

Выйдя из экипажа, Илона оказалась на нижних ступенях каменного крыльца, покрытых пёстрым ковром, а наверху крыльца уже ждала тётя Эржебет, окружённая множеством придворных дам.

Гостья почувствовала на себе десятки внимательных взглядов, оценивающих, как она одета, и ей вспомнились слова служанки, оставшейся в колымаге: «Ох, госпожа. Думаю, все сразу поймут, что мы из деревни. Как на нас посмотрят?»

Илона мысленно отмахнулась от этих слов и с подобающим достоинством стала медленно подниматься по ступеням навстречу тёте. «Жить в деревне не стыдно. И скромно одеваться не стыдно», — повторяла про себя двоюродная сестра Его Величества.

Дойдя до самого верха и остановившись перед матерью Его Величества, она почтительно склонилась и замерла, а через мгновение почувствовала, как сухая рука тёти взяла её за подбородок.

— Подними голову, дай на тебя посмотреть, моя девочка, — ласково произнесла Эржебет, и в её голосе чувствовалась улыбка: — За те пять лет, что мы не виделись, ты совсем не изменилась.

Взглянув на тётю, Илона отметила про себя, что та тоже не изменилась. Матушка Его Величества достигла преклонного возраста, когда люди уже не меняются — они состарились, а стареть дальше им просто некуда.

Семнадцать лет назад, когда Илона встретилась с тётей впервые, госпоже Эржебет было около сорока пяти. Пять лет назад, когда овдовевшая Илона, прожив много лет в Липто, вернулась в столицу, тётин возраст уже приближался к шестидесяти, а сейчас эта пожилая дама разменивала седьмой десяток. Куда уж тут меняться?

— Вы тоже не изменились, тётушка, — произнесла племянница, а Эржебет церемонно расцеловала её в обе щеки и повела в свои покои:

— Мой сын сейчас на севере, в Моравии, но мы ожидаем его приезда в ближайшее время. Матьяш будет очень рад увидеть тебя, моя девочка, поэтому я никуда не отпущу тебя до тех пор, пока вы не увидитесь.

— Если вы так желаете, тётушка, — слабо улыбнулась Илона.

— Да, таково моё желание, — твёрдо произнесла Эржебет без всякой улыбки.

IV

Королевский замок в Буде — самый большой замок во всём королевстве. Он занимал треть всего пространства на холме, где располагался Верхний город. Да и сам этот замок казался городом в городе с собственными жителями.

Двенадцатилетняя Илона, впервые попав туда, очень удивилась, когда обнаружила, что королевское жилище — это не только залы, комнаты, коридоры, лестницы и дворики. В королевском жилище всегда жили люди — жили даже тогда, когда там не было короля. Этими людьми являлись дворцовые слуги, которые служили здесь целыми семьями, а иногда относились уже ко второму или третьему поколению тех, кто занимался во дворце определёнными делами вроде готовки или уборки. Даже если этим людям задерживали жалование за очень долгое время, почти все они оставались во дворце и продолжали работать, потому что просто не знали, куда податься.

Илона помнила тот январский день, когда вся семья Силадьи впервые вступила во дворец на правах хозяев. Их встретила целая толпа слуг, и самые главные в этой толпе сразу обратились к дяде Михаю с жалобой, что жалование вот уже почти год как задерживается.

На то же жаловались дворцовые служанки тёте Эржебет, когда она вместе с матерью Илоны и самой Илоной осматривала комнаты на женской половине.

— Я позабочусь о вас, — милостиво отвечала Эржебет, а старшая служанка, которая говорила от имени всех остальных, чуть ли не со слезами поцеловала руку своей новой благодетельницы.

Впрочем, позаботиться о дворцовых слугах было несложно, ведь после того, как прежний король убежал из Венгрии, дела в королевстве не остановились. К примеру, налоги по осени были собраны, так что в казне скопилась довольно внушительная сумма — около двухсот пятидесяти тысяч золотых.

Конечно, сбежавший король и его приближённые помнили об этих деньгах и даже прислали в венгерскую столицу распоряжение привезти некоторую сумму в Прагу, но ничего не получили. Те венгерские вельможи, которые не последовали за своим королём, а остались в Буде, только усмехнулись: «Отправить столько денег в Богемию? Ещё чего! Держите карман шире!»

Не случайно заседание Государственного собрания, на котором избирался новый король, длилось так долго! Решалась не столько судьба королевства, сколько судьба денег. Баронам и другой знати казалось не так уж важно, кто сядет на трон, если король несовершеннолетний. Матьяш, которому было всего четырнадцать, всё равно не мог заниматься государственными делами. Другое дело — регент. Вот почему из-за этой должности разгорелся нешуточный спор.

Дяде Илоны оказалось гораздо труднее стать регентом, чем Матьяшу — стать королём, но к счастью для семьи Силадьи это удалось. И пусть Михай, получив возможность запускать руку в королевскую казну, не имел права просто переложить эти деньги к себе в кошелёк, стало возможно сделать много полезного. Надо ли говорить, что слуги в королевских резиденциях и гарнизоны в королевских крепостях весьма обрадовались, что им начали выплачивать жалование. Теперь королевская казна осталась должна им не за год, а за полгода, но люди всё равно были счастливы и благодарили.

Также Государственное собрание одобрило расходы на торжественную встречу нового короля и на свадьбу королевской родственницы. Двоюродная сестра Его Величества — не принцесса, но почти, поэтому должна выходить замуж со всей подобающей пышностью, поскольку эта пышность нужна для поддержания чести венгерской короны. Пусть никто не говорит, что Венгерское королевство нищее!

Сама Илона считала это вовсе не обязательным, но Эржебет не уставала повторять ей:

— Мы отпразднуем твою свадьбу здесь, во дворце. Девочка моя, у тебя будет такая свадьба, которой не было ещё ни у кого в нашем роду. Самая богатая свадьба в королевстве. Все увидят, что двоюродная сестра короля выходит замуж так, как подобает при её высоком положении. Все станут тебе завидовать.

Свадьба и впрямь запомнилась, а Илона, через много лет снова оказавшись при дворе, смогла в этом убедиться, когда тётя, встретив племянницу на крыльце и кратко расспросив о здоровье, передала её пожилой даме из своей свиты.

Придворная дама должна была проводить гостью в заранее приготовленные покои и ещё раз проверить, есть ли там всё необходимое. Обе женщины шли почти молча, и поэтому Илона, следуя за своей провожатой через залы и коридоры, вдруг заметила, что та как-то странно поглядывает.

— Что-нибудь случилось? — удивилась Илона.

— Простите меня, — смутилась провожатая, — но я никак не могу поверить, что вы — та маленькая госпожа, чья свадьба праздновалась здесь семнадцать лет назад. Как же летит время! Я помню вас ещё совсем девочкой.

— Да, я та самая девочка, — спокойно ответила Илона. — А вы помните, как я приезжала сюда пять лет назад? Я тоже навещала тётю, но останавливалась не во дворце, а в городе, в доме моих родителей.

Придворная дама смутилась ещё больше:

— Увы, я этого не помню. Возможно, меня не было во дворце в те дни. Но вот вашу свадьбу я помню очень хорошо.

Провожатая, конечно, знала о том, что Илона — вдова. Придворная дама потому и смущалась, что своими разговорами о прошлом могла расстроить гостью, а гостья меж тем насторожилась, вдруг подумав, что может оказаться поселенной в той же комнате, которая была её спальней семнадцать лет назад. Возвращаться в ту часть прошлого Илоне не хотелось, ведь прежняя спальня напоминала бы не только о Вацлаве, но и о том, что не всегда можно выйти замуж за того, за кого хочешь, и что долг перед семьёй превыше личных склонностей. Что значит мальчик, подаривший тебе бабочку, по сравнению с благополучием твоей семьи и судьбой всего королевства!

Семнадцать лет назад эти мысли лежали на плечах Илоны тяжким грузом, поэтому теперь она обрадовалась, когда увидела, что тётя отвела ей другие покои. Увы, они тоже смотрели окнами в главный внутренний двор, поэтому гостье, выглянувшей в окно, на мгновение показалось, что яркие солнечные зайчики от яркого майского солнца на плитах очень похожи на островки снега, который она видела когда-то.

* * *

Йерне, разумеется, не сопровождала свою госпожу во время встречи с матерью Его Величества. Служанку вместе с вещами сразу же отправили в покои, приготовленные для высокородной гостьи, а теперь Йерне деловито разбирала сундуки и распаковывала узлы.

Увидев Илону в сопровождении придворной дамы, служанка поклонилась и терпеливо подождала, пока дама удалится, а когда в комнате уже не осталось никого лишнего, Йерне снова стала самой собой, то есть заговорила с молодой хозяйкой почти на равных:

— Госпожа, ну как? Я думала, вы ещё не скоро придёте.

— Тётя отпустила меня почти сразу, чтобы я могла отдохнуть и переодеться после долгой дороги, — ответила Илона, присаживаясь в резное кресло возле окна.

Она и впрямь чувствовала себя утомлённой и даже сонной, однако служанка своим возгласом невольно заставила её стать бодрой:

— Переодеться!? — Йерне всплеснула руками. — Госпожа, я так и знала! Так и знала, что вы одеты не так, как следовало бы. Вот и тётушка ваша об этом сказала.

— Она говорила совсем не о том, — возразила Илона, но служанка уже начала рыться в одном из сундуков в поисках подходящего наряда и между делом пояснила:

— Я уже посмотрела мельком, как тут и что. Повезло нам с вами, ведь всё на круги своя возвращается. Вот в прошлом и позапрошлом году, наверное, всё другое было, а теперь они к старому вернулись. Что пять лет назад носили — почти то же и сейчас носят. Я вам, госпожа, сейчас найду платье побогаче, и тогда ваша тётушка будет довольна. Помню, вот было у нас голубое. Оно очень вам идёт.

Неугомонная служанка уже добралась почти до самого дна сундука, как вдруг на её лице появилось озадаченное выражение:

— Ой, а это что? — она вынула из сундука два небольших продолговатых свёртка белого полотна.

— Это я спрятала. Пусть там и лежит. Главное, чтобы не потерялось, — ответила Илона.

Служанка, задумчиво положила на угол сундука один из свёртков, а другой аккуратно развернула с одного конца. Под холстиной показались растрёпанные вьющиеся волосы тёмного цвета, а затем — покатый лоб, покрытый потрескавшейся розовой краской, нарисованные чёрные брови и вздёрнутый носик с облупившимся кончиком.

— Госпожа, да это же ваша детская кукла! — удивлённо воскликнула Йерне. — Зачем она здесь?

— Я не смогла её оставить дома, — смущённо ответила Илона. — Знаю, что это глупость, но я не смогла.

— А в другом свёртке? — продолжала удивляться служанка. — Там другая кукла? Кукла госпожи Маргит?

— Да, — ответила Илона. — Просто положи их туда, где взяла, и всё. Ты же знаешь, что я не собираюсь играть в них, но они дороги мне. Я не хочу, чтобы они случайно пропали, поэтому мне показалось надёжнее взять их с собой.

Увидев, что служанка по-прежнему застыла в недоумении, госпожа поднялась с кресла и взяла у неё полураскрытый свёрток. Поправив кукле волосы, Илона снова аккуратно завернула края холстины и повторила:

— На, положи обратно.

Если бы она так не дорожила куклами, те давно бы потерялись, ведь ещё семнадцать лет назад, когда состоялась первая поездка в Буду, мать сказала:

— Оставь их. Они тебе уже не понадобятся. Теперь ты взрослая, скоро выйдешь замуж, у тебя появятся дети, и тебе станет не до кукол.

Двенадцатилетняя Илона понимала, что мать права, но бросать кукол не хотелось. Они казались почти живыми, когда неотрывно смотрели на свою хозяйку и будто ждали её решения.

— Подари их кому-нибудь, — посоветовала мать. — Среди твоих подруг наверняка найдутся девочки, которые с радостью возьмут это. Будет даже лучше подарить, потому что брать кукол с собой незачем и оставлять в замке тоже незачем. Сюда ты уже не вернёшься. После свадьбы ты поедешь на север, в Липто.

Подарить казалось правильным и в то же время неправильным — всё равно, что подарить кому-то своих собственных детей! Пусть двенадцатилетняя Илона не знала, как ощущается материнство, но куклы для неё уже давно стали не просто игрушками. Одна из кукол была как любимая дочка, а другая кукла, оставленная старшей сестрой, стала будто падчерицей, которую двенадцатилетняя «мачеха» жалела и тоже любила. Вот почему маленькая Илона так никому их и не подарила, а завернула в холстину и втайне ото всех запрятала на дно сундука со своими вещами.

Конечно, по приезде в Буду обеих тайных путешественниц нашла Йерне, но Илона упросила её ничего не говорить матери.

Позднее, уже в Словакии обе куклы нашли своё постоянное пристанище в большой корзинке с рукоделием. Хозяйка время от времени извлекала их со дна корзины, поправляла им платья, а затем со вздохом заворачивала обратно в полотно и убирала.

Когда хозяйка овдовела, эти куклы поехали с ней из Словакии в Буду, из Буды — в Эрдели, а теперь всё, казалось, пошло на новый круг — они снова, как и семнадцать лет назад, совершили тайное путешествие в венгерскую столицу. Именно поэтому Йерне удивилась, а Илона смутилась, как когда-то в двенадцать лет, когда служанка впервые обнаружила спрятанных кукол в вещах своей госпожи.

* * *

Наверное, нет ничего стыдного в том, чтобы хранить свои детские игрушки, но Илоне было стыдно. Иногда у неё возникало подозрение, что нежелание расставаться с ними — простая жадность. Странно казалось одно — почему эта жадность проявляется только в отношении того, что напоминает о детях?

К примеру, казалось невозможно пройти мимо, если видишь, как на городской или деревенской ярмарке продают детские башмачки. Хотелось все их посмотреть, потрогать и непременно что-то купить, то есть купить ненужную вещь, которая и в будущем почти наверняка не пригодится.

А ещё из памяти не выходил один случай, произошедший уже после того, как Илона овдовела. Тогда тоже проявилась жадность, но уже не в отношении вещей, а в отношении настоящего ребёнка. Странная, почти всепоглощающая жадность!

Это случилось, когда Илоне пришлось покинуть Липто и некоторое время пожить в Буде, и вот в один из воскресных весенних дней она возвращалась из собора Божьей Матери, где присутствовала на мессе. На площади перед церковью было, как всегда, много народа. Прохожие сновали туда-сюда, поэтому среди этой суеты сразу обращал на себя внимание маленький мальчик лет четырёх — бедновато одетый, но совсем не цыганёнок — который стоял один и озирался по сторонам.

Илона подошла, присела напротив него на корточки и спросила:

— Где твоя мама?

Мальчик не ответил, а лишь смотрел на неё очень внимательно.

— Как тебя зовут? — спросила Илона, но мальчик опять не ответил. Наверное, боялся.

Чтобы расшевелить его, она улыбнулась и предложила:

— Хочешь, я куплю тебе сладкий пирожок? Если хочешь, то просто кивни, — но мальчик вдруг захныкал, подошёл к ней и обнял за шею.

Илона тоже обняла его, взяла на руки, и в те мгновения, когда она стояла возле собора Божьей Матери и держала ребёнка, казалось, что исполнилась её молитва о том, чтобы Бог «послал дар». «Неужели, этот ребёнок мой? Неужели мой?» — спрашивала себя Илона, чувствуя, как маленькие пальчики неосознанно теребят воротник её накидки, подбитой мехом. Она сильнее прижала к себе ребёнка и ощутила, как бьётся маленькое сердце.

Казалось, что все печали и утраты остались в прошлом. «Ты потеряла Вацлава, но нашла этого мальчика», — подумала Илона, но тут послышался голос какой-то женщины:

— Благодарю, госпожа. Благодарю, что нашли его.

Илона обернулась и увидела молодую горожанку, весьма опрятную, которая держала за руку маленькую девочку — очевидно, свою дочь.

— Он убежал, — продолжала женщина взволнованным голосом. — Я звала его, а он не откликался, и я не могла найти его в толпе. Благодарю. Вы очень хорошо сделали, что подняли его на руки. Я сразу его увидела.

Женщина подошла ближе, чтобы взять ребёнка, а ребёнок потянулся к ней и произнёс:

— Мама!

Илона испытала неизвестное ей доселе чувство. Получалось, что она сделала доброе дело, но это принесло не радость, а разочарование и досаду. Ребёнка не хотелось отдавать. Хотелось оставить себе, несмотря на то, что он явно стремился вернуться к матери, чуть ли не вырывался из рук, а ведь ещё несколько мгновений назад так крепко обнимал незнакомую ему женщину.

«Так же несправедливо! Я нашла его. Он мой», — Илона еле сдержалась, чтобы не произнести этого вслух и еле заставила себя разжать руки. Она вдруг почувствовала себя очень жадной, готовой забрать то, что ей не принадлежит. Это было так на неё не похоже, и потому показалось очень стыдно!

«Хочешь детей — выходи замуж», — подсказывал разум, и в те дни Илона не раз задумывалась, почему бы ни выйти за вдовца, у которого уже есть дети, и воспитывать их... Но ведь следовало помнить о Вацлаве!

Ребёнок, найденный на улице, не помешал бы Илоне продолжать хранить верность покойному мужу, а если бы она снова вышла замуж и воспитывала чужих детей, то могла бы незаметно для себя привязаться к их отцу, если б он оказался хорошим, добрым человеком.

Любой священник сказал бы, что в этом нет ничего предосудительного, и что это даже правильно, но Илона держалась иного мнения. «Если я забуду Вашека, то уже не увижусь с ним на небесах. А ведь он ждёт меня и очень огорчится, если я не проявлю достаточно стойкости и терпения», — так она говорила себе, а затем обращалась с отчаянной молитвой к Богу: «Господь, я совсем запуталась. Я уже не знаю, о чём Тебя просить, но подари мне хоть немного счастья!»

Часть II

Кузен Матьяш

I

На следующий день после приезда в столицу Илоне следовало навестить отца, но этот визит, как и вся поездка, казался тягостным, будто визит к чужому человеку.

Отец жил неподалёку от королевского дворца, в доме, когда-то принадлежавшем Михаю Силадьи, но Михай ведь погиб много лет назад, поэтому столичное жилище вместе с имениями в Эрдели и местом в королевском совете перешло к младшему из двух братьев.

Конечно, отец радовался своему возвышению, о котором не мог и мечтать, но оказалось ли оно к лучшему? Он постепенно изменился и начал так ценить своё положение, что уже не мыслил себя отдельно от него. В прежние времена Ошват мог назвать себя добропорядочным семьянином, заядлым охотником, умелым воином, рачительным хозяином в своих десяти деревеньках, а теперь всем своим поведением говорил: «Без наследства, которое оставил мне старший брат, я никто». А ещё он стал часто задумываться о том, что «закончит как Михай», то есть умрёт, не продолжив рода, потому что в таком деле важны только сыновья, а дочери не в счёт.

Возможно, перемена в характере и стала причиной того, что родители Илоны мало-помалу отдалились друг от друга, то есть теперь жили раздельно, хоть и переписывались по делам. Пока отец являлся всего лишь младшим братом всесильного Михая и обладателем весьма скромных имений, он не слишком печалился из-за того, что остался без наследника. Единственный сын, который родился в браке, Ференц, умер вскоре после рождения.

Насколько помнила Илона, её брата Ференца едва успели окрестить, но отец, глядя на маленькую надгробную плиту в часовне своего маленького замка, не очень печалился. Зачем сыну влачить полубедное существование в глухом углу Эрдели? А вот теперь, когда к родителю нежданно пришли богатство и власть, наверное, стало очень досадно, что некому всё это оставить.

Вдобавок к этому мать Илоны постарела быстрее, чем отец. Агота, урождённая Сери-Поша, уже вышла из того возраста, когда женщина способна забеременеть, а её супруг ещё не растратил всех сил. Он не потерял вкуса к жизни и даже не терял надежду оставить после себя сына — пусть незаконного, но всё-таки наследника, которому можно завещать кое-что, если похлопотать перед королём.

В итоге родители Илоны почли за лучшее разъехаться, не поднимая шума и не давая особого повода для сплетен. Точно так же поступали во многих благородных семьях. А если б родители Илоны, прожив более тридцати лет в браке, проявляли друг к другу такую же сердечную привязанность, как в первые годы, это показалось бы даже странным. Главная цель брака — рождение детей, а если это уже не возможно, то и чувства должны угаснуть, потому что они уже ни к чему.

Для Илоны всё это казалось довольно грустным, поскольку означало, что время проходит, и что она уже не та «отцова доченька», которой всегда рады. Конечно, отец выказал радость при новой встрече, но дочь, вступая под сень отцовского дома, не могла не думать о том, что стала помехой, ведь где-то в дальних комнатах сидела женщина, которую мать Илоны называла не иначе как «эта шлюха».

Илона знала, что «шлюха» лет на пятнадцать младше матери, да и не шлюха вовсе, а миловидная вдова, которая вела в отцовском доме хозяйство и исполняла ещё одну обязанность, весьма деликатного свойства.

Илона знала, что эта домоправительница не выйдет из дальних комнат, не покажется гостье, и отец ни разу не упомянёт об этой женщине, но отцова вежливость не избавляла от мысли: «Это не твой дом».

— Ну? Как тебя приняла тётя? — меж тем расспрашивал отец, ведя свою дочь в столовую, где уже был накрыт обед на двоих. — Она довольна?

— Да, отец. Тётя сказала, что очень рада меня видеть, и что Матьяш тоже будет рад.

— Король будет рад тебя видеть? — переспросил отец и улыбнулся. — Что ж. Это хорошо. А обо мне тётя упоминала?

— Нет, отец, — ответила Илона.

Ошват Силадьи призадумался, а затем произнёс:

— Что ж. Тоже неплохо. Пусть уж лучше молчит, чем рассуждает о том, что во мне не так.

Илона промолчала, а отец продолжал:

— Навещай меня почаще, дочка. Навещай и рассказывай, о чём с тобой говорит моя сестра. А ещё лучше — заведи-ка с ней сама разговор обо мне. Невзначай заведи. Посмотрим, что она скажет.

— Хорошо, отец. Я это сделаю.

Во время обеда он продолжал расспрашивать дочь, а Илона отвечала, в то время как пища на её тарелке оставалась почти не тронутой. Как это часто случалось, Илона не чувствовала вкуса еды. Просто понимала, что сейчас нужно обедать, и ела, а по окончании трапезы не чувствовала ни сытости, ни голода и думала только о том, что при встрече с сестрой есть не придётся.

* * *

Когда Илона известила старшую сестру о своём приезде, то получила ответ, которому весьма обрадовалась. Маргит передала, что придёт к младшей сестре сама, потому что это «удобнее», а значит, Илона могла не наряжаться и не думать о том, кто и как на неё посмотрит в гостях.

Вероятно, Маргит заботилась не об удобстве сестры, а просто придумала для себя повод лишний раз побывать во дворце, ведь если б старшая сестра могла, то, наверное, поменялась бы с младшей местами: старшая из сестёр Силадьи нарочно искала того внимания у тёти, которым младшая тяготилась.

Так уж вышло, что Маргит никогда не удостаивалась больших милостей от всесильной Эржебет, лишь изредка получая приглашения сопровождать её во время церемоний, увеселений или поездок. Впрочем, старшая сестра была неглупа, поэтому понимала причины — она в своё время не сумела оказаться полезной, а тётя благоволила только полезным людям — и всё же Илона иногда слышала от Маргит досадливые признания:

— Ах, сестричка, как же тебе тогда повезло! Ты помогла Матьяшу взойти на трон. А ведь на твоём месте оказалась бы я, если б отец не выдал меня замуж так рано.

Если бы! Но это «если» вряд ли могло случиться, ведь отец Илоны в то время жил небогато. В небогатых семьях отцы всегда стремятся выдать дочерей замуж как можно раньше. Лишь завидные невесты с хорошим приданым ждут до шестнадцати или даже семнадцати лет, да и то не всегда, так что Маргит была просто обречена выйти замуж рано. И всё же она завидовала.

Иногда казалось, что старшая завидует даже вдовству своей младшей сестры, ведь Маргит за девятнадцать лет брака успела порядком устать от своего мужа и, если б могла развестись, непременно бы развелась. А ещё она не раз отмечала, что Илона выглядит моложе своего возраста и тем самым заставляет многих думать, что Маргит старше её не на два года, а на целых четыре или даже пять лет.

Деревенский воздух, тихая жизнь и простая пища не способствуют старению, так что Илона в самом деле выглядела молодо, хоть и не мечтала о сохранении свежести как придворные дамы, которые жили в городе, отплясывали на балах до глубокой ночи и ели лакомства, вредные для зубов и фигуры.

Конечно, дамы знали, что сами приближают свою старость, но это всё равно казалось грустной шуткой мироздания. Получалось, что долгая молодость всегда будет доставаться тем, кому она не нужна.

Кого же в деревне удивишь свежестью лица! Всем известно, что если жить за городом, но не торчать в поле, а прятаться от жгучих лучей солнца, то кожа останется белой и мягкой, да и руки не огрубеют... Но кто будет любоваться тобой в глуши! Молодость нужна, чтобы блистать на светских праздниках. Так почему бы ни блеснуть, пока есть, чем похвастаться?

Увы, младшая из сестёр Силадьи в отличие от старшей не умела блистать и не хотела учиться. Илона упрямо отмахиваясь от совета о том, что надо радоваться жизни, но в очередной раз получила этот совет после того, как Маргит вихрем влетела в её покои и торопливо поцеловала в обе щеки.

Илона только-только уселась на скамеечку возле окна, а старшая сестра уже оценила обстановку: изящный туалетный столик с венецианским зеркалом в кованой раме, резные кресла, красный бархат кроватного полога, гобелены на стенах. Маргит обратила внимание и на оконные витражи, и даже на приоткрытую дверцу в соседнюю комнатку, где хранились вещи, и где находилась постель служанки.

Конечно, Эржебет поселила Илону в очень удобных, богатых апартаментах, и это бросалось в глаза, так что Маргит прямо сказала:

— Сестричка, я вижу, ты по-прежнему в милости у нашей всемогущей тётушки. А ещё ты всё так же молода и не замужем за дураком. Что же ты такая кислая! Да я бы на твоём месте прыгала и плясала от счастья!

— Живой дурак лучше, чем покойный, — ответила Илона, сразу погрустнев, и добавила: — Благодари Бога, что твой муж жив и здоров.

— Жив и здоров? — переспросила Маргит и закатила глаза. — Да лучше б у него язык отсох! А заодно пусть правая рука отсохнет тоже! Вчера обозвал меня бесстыжей бабой и влепил мне оплеуху, а ведь я ничего особенного не сказала. А знаешь, почему я предпочла прийти к тебе сюда, а не принимать тебя в моём доме? Потому что при муже я не могу ничего сказать по правде. Всё изворачиваюсь, чтобы опять не начал мне выговаривать. Одно хорошо — запереть меня дома он не сможет. Я всё-таки двоюродная сестра короля, хоть и не в такой милости, как ты. Я должна появляться при дворе, и на королевскую свадьбу я пойду, что бы ни случилось!

— Свадьбу нашего кузена с Беатрикс из Неаполя? — отозвалась Илона, хоть и не очень желала слушать придворные новости.

— Да, о помолвке официально объявят, когда Матьяш вернётся во дворец, — улыбнулась старшая сестра, явно довольная, что всё же посвящена в придворные тайны. — Я не рассказала тебе об этом в последнем письме, потому что сама услышала недавно: несколько дней назад, когда ты была уже в дороге.

— Значит, всё уже совсем-совсем решилось? — задумчиво спросила Илона, а затем вздохнула. Пусть она не имела ничего против этой свадьбы, но не хотела становиться гостьей на ней, а ведь от присутствия на шумном празднике не удалось бы уклониться. Опять суета эта вечная!

— Знаешь, сестрёнка, — Маргит хитро сощурилась и присела в кресло напротив, — мне кажется, что и твоя судьба решилась тоже.

— Что значит «решилась»? — не поняла младшая сестра.

— Я думаю, тебя собрались выдать замуж.

— Что? — всполошилась Илона. — Отец нашёл мне жениха? Я была у отца вчера и ничего не слышала об этом.

— Не отец, а наша тётя, — пояснила Маргит. — Я уверена, что она тебе кого-то нашла. Стала бы тётя приглашать тебя ко двору просто так.

— Тётя пригласила меня потому, что таким образом хочет выказать благоволение нашему отцу, — твёрдо произнесла Илона, повторяя слова матери.

— С чего ты взяла? — усмехнулась старшая сестра. — Уж мне ли не знать, что тётя никогда не поменяет мнения о нашем отце! Она как думала, так и продолжает думать, что он занял своё место незаслуженно. Тётя, как и многие при дворе, полагает, что отцу просто улыбнулась удача. Если бы дядя Михай не умер и если бы не был бездетным, наш отец никогда не сделался бы так богат, и не возвысился бы. А отец возомнил себя вельможей!

— Возомнил?

— Да, — уверенно продолжала старшая сестра. — А если отец хочет, чтобы тётя и Матьяш не хмурились, то пусть не настаивает на новой войне с турками. Отцу уже не раз давали понять, что он лезет не в своё дело. Нечего говорить Матьяшу о крестовом походе только потому, что об этом в своё время твердил дядя Михай. Все, конечно, чтят память нашего дяди, но новый Михай никому не нужен. Ни нашей тёте, ни нашему венценосному кузену. Это же ясно, как день, и только наш отец не хочет этого понять и удивляется косым взглядам.

— А ты говорила об этом отцу? — спросила Илона.

— Нет, и не буду, если меня не спрашивают, — нарочито спокойно произнесла Маргит, пожав плечами. — Когда-то я пыталась намекнуть об этом матери, чтобы она повлияла на него, но мать не стала меня слушать... А теперь, ты ведь знаешь, она уже не имеет на отца никакого влияния.

— А если я попробую объяснить отцу, почему тётя недовольна? — осторожно спросила Илона, но в ответ услышала:

— Ах, сестрёнка! Как же ты наивна! Это продолжается уже не первый год, а ты думаешь, что раз приехала, то за один день всё решишь?

— Значит, мне не удастся помирить отца и тётю? — огорчилась Илона. — Значит, я приехала напрасно?

— Если я права в моей догадке, то не напрасно, — старшая сестра выразительно покачала головой.

— В догадке по поводу того, что тётя нашла мне жениха? — младшая сестра только отмахнулась. — Маргит, ты неправа.

— А зачем тогда тебя пригласили в столицу? Зачем? — не унималась Маргит.

— Если ты права, то кто же мой жених? — возражала Илона. — Почему тётя до сих пор не обмолвилась об этом даже полусловом? Она ни разу не спрашивала, собираюсь ли я снова замуж.

— Здесь что-то кроется, — уверенно заявила старшая сестра. — Вот подожди, и увидишь.

— Подождать я, конечно, могу, — безразлично ответила Илона, — ведь я здесь надолго. Тётя сказала, что не отпустит меня, пока я не увижусь с нашим кузеном, а когда Матьяш приедет, точно неизвестно.

— Не отпустит, пока не увидишься? — Маргит навострила уши. — А что ещё сказала тётя по поводу твоего отъезда?

— Больше ничего.

— Так значит, это не тётина затея, а Матьяша! — продолжала рассуждать старшая сестра. — Кузен приедет и скажет тебе, кто твой жених. Судя по всему, твой жених сейчас в королевской свите, а сам Матьяш сейчас в Моравии. Поэтому тебе ничего и не говорят.

— Нет, Маргит. Этого просто не может быть. Не может быть, — упёрлась Илона, а сестра повторила:

— Подожди и увидишь.

Младшая сестра не знала, что ещё возразить, поэтому замолчала, и в комнате на несколько мгновений повисла неловкая тишина.

— А знаешь, что у нашего кузена новая любовница? — произнесла Маргит, чтобы поддержать разговор. — Не помню, сообщала ли я тебе об этом в недавнем письме. Так вот она очень молоденькая и хорошенькая. Знаешь, кто такая? Одна из тех юных особ, которых наша тётя всё время держит подле себя. Имей в виду то, что я сказала, и не смотри с осуждением, если эти юные дурочки скажут глупость, а ведь такое с ними частенько случается.

Илоне совсем не хотелось слушать рассказ о королевской любовнице, но делать было нечего: «Если не нравится, о чём хочет говорить Маргит, предложи тему сама», — повторяла себе младшая сестра, но ничего не приходило в голову.

* * *

— Когда приедет Матьяш... — эти слова всё чаще встречались в тётиных речах с тех пор, как Илона приехала к ней во дворец погостить, и точно такие же разговоры тётушка вела семнадцать лет назад, когда готовилась встречать Матьяша, который должен был вернуться из богемского плена.

Семнадцать лет назад, в те далёкие дни Илоне всё время рассказывали, что случится, когда Матьяш приедет, а сейчас хранили странное молчание. Ах, если бы всё было так же понятно, как семнадцать лет назад зимой!

Помнится, в то время тётя вечно держала младшую племянницу подле себя, поэтому Илона обошла все комнаты во дворце не один раз, а особенно часто приходилось бывать в большом зале с толстыми колоннами, выстроившимися в ряд и делившими помещение пополам, а заодно поддерживавшими высокие стрельчатые своды. Этот зал убирали особенно тщательно и, несмотря на зимнее время, мыли в нём окна-витражи.

— Вот сюда войдёт мой Матьяш, он проследует через зал и сядет на трон, — повторяла Эржебет, указывая на огромные двустворчатые двери, а затем — на тронное кресло, стоявшее на возвышении со ступеньками в другом конце зала и издалека казавшееся маленьким.

— Там Матьяш объявит, что хочет через тебя породниться с Понграцами, а затем мы за один раз отпразднуем и приезд моего сына, и твою помолвку, — добавляла тётя.

После этого она отправлялась следить, как в другом почти таком же большом зале моют пол, а затем расставляют столы, кресла и скамьи для будущего пира. Затем тётя шла в жилые покои, желая удостовериться, что все перины, шторы и ковры будут выбиты, пыль — протёрта, обрывки паутины — удалены, а в кладовых смотрела, чтобы всего было в достатке. Сколько лестниц и коридоров исходила Эржебет — не сосчитать! А вместе с ней — и Илона.

Девочке, которая всю жизнь прожила в деревне и привыкла много ходить, это не казалось тяжело, но вот тётя то и дело опускалась в близстоящее кресло или на деревянную пристенную лавку:

— Уф, как же я закрутилась с этими хлопотами. Ноги не держат, — говорила пожилая Эржебет, но по всему было видно, что хлопотам она рада.

А затем, морозным февральским днём приехал Матьяш. В то время кузен был четырнадцатилетним мальчиком, с вьющимися тёмно-русыми волосами до плеч. Он ещё не оставил детскую привычку дуть губы, если что-то не нравилось, но уже старался вести себя как важный и серьёзный человек.

В присутствии самых знатных людей королевства этот юный монарх вошёл в тронный зал, проследовал по коврам и уселся на трон, издалека казавшийся маленьким.

Далее Матьяшем была произнесена речь, в которой он благодарил «благородных мужей», помогших «восстановить справедливость», то есть помогших ему прийти к власти, а затем король объявил, что семейство липтовских Понграцев он желает «почтить особо», включив в круг королевских родственников.

Так состоялось объявление по помолвке, а затем Илону, смущённую и даже немного напуганную, повёл к трону дядя Михай. И в эту же самую минуту с противоположной стороны к трону приблизился какой-то вельможа вместе со светло-русым юношей, которому на вид было лет шестнадцать. Юношу звали Вацлав.

Все поклонились королю, а затем Матьяш спустился с трона, собственноручно вложил ладонь невесты в ладонь жениха и сказал, что свадьба состоится через два месяца, в ближайший подходящий день после Пасхи, а все присутствующие приглашены.

И вот теперь, спустя семнадцать лет Илоне, которая снова находилась во дворце, казалось, что всё повторяется. Она тревожилась, помня о словах старшей сестры на счёт жениха, ведь нынешняя жизнь в гостях у тёти действительно напоминала те давние дни, предшествовавшие помолвке.

Пусть Эржебет уже не бегала по дворцу, готовясь к приезду сына, и сама не хлопотала — теперь этим занимался особый человек — но мать Его Величества ждала своего Матьяша и явно что-то задумала.

Сидя в окружении нескольких придворных дам, которые занимались рукоделием, Эржебет смотрела на племянницу так же ласково, как когда-то, называла «моя девочка», расспрашивала о годах, проведённых в Эрдели, и удовлетворённо улыбалась, когда слышала, что «всё по-прежнему».

II

Ах, Вашек! Илона поначалу и не думала, что полюбит его, но он сразу ей понравился, ведь ещё в день знакомства стало видно — этот шестнадцатилетний юноша точно так же, как она, исполняет долг перед своей семьёй и точно так же теряется в присутствии многих знатных людей.

Именно поэтому Илона вдруг захотела помочь жениху. Несмотря на свою застенчивость, она старательно придумывала, о чём с ним можно говорить, и всегда заговаривала первая, если видела, что тот не знает, что сказать.

Неловкие минуты молчания — чуть ли не самое неприятное, что может происходить между женихом и невестой, которые мало знают друг друга, и потому Илона делала всё, чтобы говорить-говорить-говорить.

Кажется, это было замечено, но не её усилия, а то, что неловких пауз нет. Наверное, кто-то сказал Вацлаву: «А ты молодец», — поскольку Вацлав начал вести себя свободнее и повеселел. Наверное, жених Илоны решил, что случилось чудо, раз он вдруг, ничего вроде бы не сделав, стал умелым собеседником, а Илона, глядя на довольное лицо жениха, радовалась, что смогла помочь, как недавно помогла Матьяшу. Помогать людям и радоваться их счастью оказалось очень приятно.

Вацлаву уже исполнилось шестнадцать, то есть он считался взрослым, а вот Илона пока считалась ребёнком. Жених знал, что у его невесты ещё не случилось первых «регул», поэтому с ней нельзя обращаться, как со взрослой, но, кажется, он даже радовался этому.

Если б ему приходилось обращаться с невестой как со взрослой, он бы терялся ещё больше, а так — заботился о ней, будто о младшей сестре. Кажется, никогда Илона не ела столько сладостей, сколько в те недели перед бракосочетанием, потому что жених, желая проявить внимание к будущей супруге, то и дело подкармливал её.

На дворцовых праздниках после того, как застолье оканчивалось, и начинались танцы, Вацлав таскал Илоне пирожные. Когда семьи Понграц и Силадьи устроили совместный обед в доме Силадьи, жених опять накормил невесту сладким. И даже видясь с Илоной в церкви Божьей Матери во время воскресных месс, где присутствовала вся столичная знать, жених после окончания служб продолжал своё.

Когда Илона и Вацлав, провожавший невесту из церкви до дворцовых ворот, шли рядом по улице, он часто спрашивал:

— Хочешь орешков? — и вынимал из-за пазухи платок, в который была завёрнута горсть жареного миндаля в меду.

— Хочу, спасибо, — с улыбкой отвечала Илона, а затем брала себе в горсть немного.

Мать Илоны в шутку сетовала:

— Он тебя так раскормит, что ты не влезешь в свадебное платье, — но дочь лишь пожимала плечами. Пусть жених заботился о ней немного неуклюже, но зато от чистого сердца. Это казалось лучше, чем если бы он говорил ей комплименты, взятые из книжки, или на каждом празднике уговаривал танцевать, ведь танцевать придворные танцы Илона не очень умела.

Вацлав и сам не слишком хорошо танцевал, поэтому жених и невеста выглядели одинаково смущёнными, когда во время свадебного пира Матьяш в полушутливой форме приказывал им танцевать снова и снова.

Несмотря на свой новый титул, обязывавший быть степенным, кузен Илоны по-прежнему находил удовольствие в проказах, будто мальчишка. Матьяш, сидя на троне и сознавая свою власть, заставлял молодожёнов изображать взрослую пару, и забавлялся, видя, что у них не очень-то получается, а поскольку празднество проходило в королевском дворце, король приказывал молодожёнам не только на правах монарха, но и на правах хозяина дома. Ослушаться было нельзя, совсем нельзя.

Помнится, Илона чувствовала себя вдвойне неловко, потому что ещё не вполне созрела для брака. Когда состоялось бракосочетание, ей уже исполнилось тринадцать, и родня надеялась, что первые регулы к тому времени придут, однако этого не случилось. Данное обстоятельство казалось даже странным, ведь Маргит созрела ещё до того, как перешагнула границу тринадцати лет, а Илона всё никак не могла, и в итоге это отразилось на ходе свадебного торжества. Отразилось заметно!

Поцелуя в церкви не было, а гости во время брачного пира тоже оказались лишены привычного развлечения — уговаривать молодожёнов поцеловаться. Не было и брачной ночи. Илону просто отправили спать, и она, лёжа в кровати одна, слушала, как через открытое окно вместе с весенним ветерком доносится шум пира, продолжавшегося уже без неё.

К тому же, несостоявшаяся брачная ночь означала, что брак хоть и заключён, но не осуществлён, то есть не вполне закреплено соглашение, которое заключил Михай Силадьи с семьёй липтовских Понграцев минувшей зимой.

В последующие недели после бракосочетания Илона готова была провалиться от стыда, ведь ей чуть ли не под юбку заглядывали, а в глазах окружающих застыл вопрос: «Ну, когда же? Скоро?»

Всех очень беспокоило это обстоятельство. К тому же, супруги пока не жили вместе. Илона жила во дворце в окружении родни, а Вацлав — вместе со своими родителями в столичном доме Понграцев, хотя изначально предполагалось, что Вацлав, проведя с супругой брачную ночь во дворце, останется жить там, пока молодожёны не уедут в Словакию.

Мать вздыхала:

— Если регулы не начнутся до конца лета, придётся тебе отправиться в Словакию, как есть.

Только Вацлав почему-то оставался спокойным:

— Ничего, я подожду, — говорил он, целуя жене руку, и Илона была ему за это терпение так признательна!

Меж тем выполнялось другое обещание, которое дал Михай Силадьи. В полное владение липтовским Понграцам перешёл замок Овар, полученный ещё давно в качестве залога от одного венгерского короля, одолжившего у Понграцев деньги. Долг так и не был возвращён, но Понграцы не стремились вернуть золото — они предпочли бы оставить себе залог.

И вот в середине июля Государственное собрание решило, что казна не станет гасить долг. Так замок Овар окончательно перешёл в собственность заимодавцев, а отец Вацлава осуществил то, о чём давно помышлял — удлинил свой титул. Если раньше этот вельможа именовался графом Сентмиклоши, то теперь — графом Сентмиклоши и Овари.

Завершение дела о собственности стало таким важным событием, что про Илону на время забыли. Возможно, именно это ей и требовалось, ведь как только за ней перестали пристально следить, и она успокоилась, долгожданное «созревание» наступило.

Проснувшись однажды утром, Илона обнаружила, что испачкала простыню и сорочку, а мать, пришедшая на зов служанки, взглянула на дочь и облегчённо вздохнула:

— Ну, слава Господу. Теперь подождём недели две, и твой брак можно будет осуществить.

Илона тоже испытала большое облегчение, и, наверное, поэтому предстоящая брачная ночь уже не вызывала ни тревоги, ни даже волнения, а когда всё, наконец, случилось, то показалось Илоне очень обыкновенным.

Затем молодожёны отправились в Словакию, в Липто, но там опять оказались в центре всеобщего внимания. Илона вновь почувствовала себя так, будто её каждый день спрашивают: «Ну, когда же? Скоро?» — но теперь речь шла не о регулах, а о беременности.

Увы, беременность так и не наступила, однако Вацлав по-прежнему оставался терпеливым, говорил утешающие слова. Вот за это Илона и полюбила мужа. Рядом с ним она чувствовала себя спокойной... и потому счастливой. Добрый, милый Вашек! «Неужели меня станут уговаривать, чтобы я забыла его ради нового мужа?» — думала Илона и заранее отвечала на все уговоры: «Нет, нет и нет».

* * *

На торжественной встрече, которую устроили венценосному Матьяшу, вернувшемуся из Моравии, Илона ничем не выдала своих тайных опасений, касающихся повторного замужества. Стоя по правую руку от тёти на дворцовом крыльце, племянница вслушивалась в приближающийся топот копыт, чтобы вместе с придворными дамами поклониться, когда венценосный кузен окажется во дворе.

Илона целых пять лет не видела своего двоюродного брата, но полагала, что он не слишком переменился, а черты лица остались такими же мягкими и приятными.

Матьяша прозвали Вороном, ведь эта птица присутствовала в его гербе, и из-за прозвища многие думали, что Его Величество и сам должен походить на ворона. Людям, ни разу не видевшим короля, представлялся брюнет с острым носом и острым подбородком, а ведь на самом деле всё обстояло наоборот, и дело было даже не в том, что тёмно-русого человека не назовёшь брюнетом.

Нос у Матьяша был мясистый, а подбородок — округлый, и потому монарх производил впечатление человека сердечного и доброго. Так уж повелось, что округлые линии принято считать признаком доброты, а острые — зла и жестокости, а Илона считала, что это не лишено оснований. Вот почему ей нравилось, что кузен совсем не похож на ворона. «Мой двоюродный брат — добрый человек и не станет выдавать меня замуж насильно, даже если нашёл мне жениха», — думала она.

Меж тем Матьяш со своей свитой приближался. Он ехал не по каменному желобу, а через новые ворота, расположенные с другой стороны дворца и выходившие в Верхний город. Разумеется, все горожане вышли встречать короля, а тот, наверное, ехал по мощёным улицам весьма довольный.

Перед крыльцом королевского дворца Матьяш появился, будто герой-воитель, и пусть вместо шлема на нём красовался берет, да и кирасу заменял нарядный кафтан, но король был препоясан мечом, а в свите присутствовали знаменосцы и трубачи, как в войске.

Несмотря на то, что победоносная война за обладание Моравией и Силезией, которую вёл Матьяш, завершилась ещё минувшей зимой, он, посещая завоёванные земли, вёл себя так, будто пожары войны ещё не угасли, и поддерживал в себе боевой дух.

Маргит как-то обмолвилась, что венценосный кузен просто хотел подольше насладиться лаврами победителя, и, судя по всему, она оказалась права, однако придворные Матьяша да и простые подданные охотно воздавали своему монарху новые и новые почести. Победа в войне даёт повод для гордости всему государству, так что люди, чествуя короля-победителя, напоминали самим себе, что живут в великой стране, и им тоже было приятно.

Как же всё изменилось! Илона помнила те времена, когда про её кузена никто ничего не слышал, а теперь все только и повторяли его имя. Даже собор Божьей Матери на главной площади Верхнего города теперь назывался собором Матьяша, а всё потому, что кузен пристроил к этому собору колокольню и подновил всё здание, после чего собор заново освятили — в честь небесного покровителя Матьяша, апостола Матфея.

Казалось бы, в этом не было ничего плохого, но король мог бы вести себя и поскромнее. Мог бы... но, увы, он любил восторженное внимание. Это все знали, и пользовались этим. Очередной стих о Его Величестве, портрет, статуя или что-то другое — каждый служитель искусств, принятый при дворе, понимал, что эти вещи окажутся щедро оплаченными, поэтому старался по мере сил и таланта, а Илона думала: «Пусть Матьяш слегка тщеславен, но ведь его любят. Значит, не так уж всё плохо».

Она думала об этом и те минуты, пока венценосный кузен спешивался, а затем поднимался по ступеням крыльца навстречу матери. Королевская свита оставалась у нижних ступеней, и Илоне вдруг вспомнились слова старшей сестры о предполагаемом женихе и о том, что он сейчас может находиться при Матьяше.

«Кто-то из этих разодетых мужчин посватается ко мне?» — эта мысль показалась нелепой и даже неприятной. Одно дело — наблюдать за жизнью двора со стороны, и совсем другое дело — идти под руку с напыщенным вельможей или самодовольным щёголем и делать вид, что счастлива. Нет! Издалека эти люди, всецело озабоченные своим общественным положением, казались милыми и даже забавными в своей суете, но вблизи смотреть на такого человека каждый день, называть мужем и исполнять то, что он требует... «Нет, нет и нет. Я замуж не выйду», — повторяла себе двоюродная сестра короля.

* * *

Илона, склонившись над круглыми пяльцами, которые держала в левой руке, сидела на табуреточке в покоях тёти Эржебет и вспоминала вчерашний день: «Почему я решила, что Маргит права? Глупости. Не будет никакого жениха. Волноваться нечего».

Перед глазами мелькали картины вчерашнего праздника, устроенного в честь возвращения короля: торжественный обед, во время которого было объявлено о помолвке Матьяша с неаполитанской принцессой, а затем состоялось состязание поэтов, сходу сочинявших оды по случаю данного события. Смутно вспоминались лица придворных из королевской свиты — вполне молодые лица. Кузен Матьяш, которому было чуть за тридцать, старался окружать себя людьми нестарыми, и, наверное, поэтому Маргит решила, что среди них есть кто-то, кого Матьяш прочит в мужья своей двоюродной сестре.

Перед началом застолья Его Величество немного поговорил с Илоной, назвал милой кузиной и сказал, что она совсем не изменилась с тех пор, как они виделись пять лет назад. Ни о чём серьёзном речь не заходила. Король даже не спросил, подумывает ли Илона о новом замужестве, поэтому она, сидя в покоях тёти и вспоминая вчерашний день, повторяла себе: «Всё глупости. Маргит ошиблась».

Рядом на скамеечках сидели придворные дамы из свиты Эржебет и тоже вышивали, но пяльцы у этих вышивальщиц были не как у Илоны, а внушительного размера, с напольными подставками, предназначенные для большого куска материи.

Это не являлось случайностью, ведь женщины, много дней проводя в покоях матери Его Величества, имели достаточно времени, чтобы вышить нечто серьёзное. Лишь Илоне дали небольшой платочек, чтобы она успела закончить рисунок и показать тёте до того, как уедет в Эрдели.

Сама же тётя сидела в кресле и рассеянно наблюдала за чужой работой. У матери Его Величества, разменивавшей седьмой десяток, пальцы стали уже не такие ловкие, поэтому она не брала в руки иглу, а возле ног Эржебет, на подушках, разбросанных по коврам, сидели четыре совсем юные особы, освобождённые от вышивания совсем по другим причинам.

Та из юных красавиц, что сидела ближе к окнам, читала вслух житие Франциска Ассизского, на венгерском языке, и даже разрумянилась от усердия. Три остальные слушали о христианских подвигах святого и занимались кто чем: одна играла с кошкой, пытавшейся поймать кончик золотого шнура, а две другие слушательницы перешептывались.

Именно про этих четырёх особ говорила Маргит, когда рассказывала сплетню о новой любовнице Матьяша. Правда, старшая сестра так и не сказала, которая из девиц удостоилась внимания короля, но Илону это не очень занимало. К тому же, могло статься, что Его Величество окажется непостоянным и сменит одну из четвёрки на другую.

Четыре юные красавицы были совсем не родственницы друг другу, но имели схожие черты лица, будто сёстры. Очевидно, за долгие годы старая госпожа Эржебет успела вплоть до мелочей изучить, что именно нравится её сыну, и нарочно окружала себя такими особами.

Эржебет сознательно шла на ухищрения, чтобы сын приходил повидать её почаще. Она понимала, что молодой человек не станет проводить много времени в обществе старух, поэтому ввела в свой круг нескольких девушек, которым больше подобало бы находиться в свите будущей супруги Его Величества, а не его матери.

«Когда Матьяш придёт, полезное чтение прекратится, а особа, что сейчас играет с кошкой, возьмёт в руки лютню. Инструмент специально лежит так, что можно легко дотянуться», — мысленно отметила Илона, а её тётя, которая, кажется, на минуту погрузилась в сон, вдруг встрепенулась:

— Что такое? — неожиданно спросила Эржебет у шепчущихся красавиц, тем самым остановив чтение. — Что у вас за «шу-шу»? Что за секреты?

Одна из юных особ, нисколько не смутившись, ответила:

— Мы не секретничали, госпожа. Мы говорили о святом Франциске.

— И что же вы говорили?

— Мы говорили, что его житие похоже на историю рыцаря и прекрасной дамы.

— Вот как?

— Да, — шушукалка продолжала: — Святой Франциск мечтал стать рыцарем на службе короля или герцога, а стал рыцарем на службе Христа. Ведь с этим никто не поспорит! Я слово в слово повторяю книгу.

— Ну, раз ты так уверена... — Наверное, Эржебет рядом с молодыми особами и сама казалась себе моложе, поэтому никого не одёргивала, если молодёжь заводила фривольную беседу.

— Госпожа, значит, я права! Ведь дальше всё просто. Божий рыцарь Франциск познакомился с Кларой, которой очень хотелось постричься в монахини, то есть выйти замуж за Христа. И получилось, что святой Франциск сделался рыцарем на службе у мужа Клары.

— Значит, святая Клара и есть прекрасная дама? Вот почему вам нравится чтение, шалуньи! — воскликнула старуха. — Я-то думала, мы читаем житие, а для вас это рыцарский роман!

— Орсолья, милая Орсолья! — бойкая шушукалка совсем разошлась. — Почитай нам ещё раз то место, где рассказано, как Клара бежит из дома...

— Только про побег? А про то, как Франциск сам постриг её и проводил в женский монастырь? — спросила Орсолья.

— Нет, — поправила чтицу вторая из недавно шептавшихся девиц, — надо читать не про то, как Франциск кого-то постриг. Читай нам про то, как Франциск помог совершиться свадьбе своего господина-Христа и проводил даму сердца в новый дом, где ей предстояло жить в супружестве.

Юная особа, всё это время игравшая с кошкой, тоже присоединилась к разговору:

— А мне больше интересно то, про что в житии очень мало сказано.

— И что же? — спросила Эржебет.

— О чём беседовал святой Франциск со святой Кларой, когда навещал её в монастыре и давал ей духовное утешение. И как же Клара такое утешение принимала?

Эти пристойные слова были произнесены так, что прозвучали непристойно, но никто не одёрнул дерзкую красавицу. Морщины возле рта у Эржебет разгладились от улыбки, а вслед за тем вся комната наполнилась звонким смехом четверых «шалуний».

Придворные дамы, занимавшихся вышиванием, тоже прыснули со смеху, и лишь Илоне стало неприятно. За пять лет вдовства она уже отучила себя думать о том, о чём теперь шутили бойкие красавицы.

«Ну, почему надо везде видеть такую низменную любовь? — думала Илона. — Что им за радость постоянно искать намёки на это, даже если речь идёт о святом! Почему надо так весело хихикать при мысли, что Франциск мог не сдержаться, и что Клара раздвигала ноги?»

К тому же, все эти шутки про Франциска и Клару были очень стары — настолько стары, что в уставе ордена францисканцев давным-давно появился прямой запрет для монахов посещать женские монастыри. То есть последователям святого Франциска было запрещено уподобляться основателю ордена, и запрет появился из-за таких вот глупых острот! Конечно, об этом не говорили на всех углах, но сравнение с рыцарским романом то и дело приходило кому-нибудь в голову.

— А что вы смеётесь! — подавляя в себе веселье, сказала юная Орсолья, продолжавшая держать книгу в руках. — Ведь святой Франциск потому и называется святым, что соблюдал все обычаи древнего рыцарства. Раньше, между прочим, дама могла положить рыцаря ночевать рядом с собой на одной кровати. И ничего не случалось! А святая Клара потому и называется святой, что хранила верность мужу.

Остроты на тему рыцарских идеалов посыпались со всех сторон, и именно в эту минуту большая дверь в комнату широко распахнулась, а слуга, открывший её с внешней стороны, тут же склонил голову и поспешно посторонился, давая дорогу Его Величеству.

— Матушка, — с улыбкой произнёс Матьяш, переступая через порог.

— Мальчик мой, — так же приветливо отозвалась Эржебет.

Оставаясь сидеть в кресле, она распахнула объятия. Король приблизился, и только тогда мать встала, чтобы прижать сына к груди:

— Дай обнять тебя, мой дорогой сын, ведь сегодня я тебя ещё не видела, — сказала тётя Илоны.

Меж тем все придворные дамы — и пожилые, и юные — присели в глубоком реверансе. Илона сделала то же, гадая, как долго продлится визит короля.

— Оставьте нас, — сказала Эржебет придворным дамам, но к четверым красавицам эти слова явно не относились. Взгляд матери Его Величества был обращён только на пожилых вышивальщиц.

Илона надеялась, что сможет уйти вместе с ними, и тоже направилась к выходу, однако тётя окликнула её:

— Девочка моя, прошу тебя — останься.

Это не казалось случайностью!

Тем временем Матьяш, будто не замечая двоюродную сестру, оглядел материнские покои.

— Как же давно я здесь не был! Всё путешествую...

— Да, Ваше Величество не были здесь с января, — подсказала Орсолья и тут же потупилась.

Матьяш оглянулся на неё:

— С самого января?

— Да, — повторила юная особа, приподняв голову и встретившись взглядом с Его Величеством.

Матьяш чуть усмехнулся, и Илоне кое-что стало понятно: «Так вот, оказывается, про кого говорила Маргит, но вряд ли Орсолье повезёт так, как повезло её предшественнице».

Предшественницу звали Барбара Эделпёк[4]. Уже само окончание фамилии говорило о немецком происхождении, а Маргит, помнится, упоминала в одном из писем, что Матьяш пленился немецким акцентом той особы.

Король нашёл Барбару не в покоях своей матери, а где-то на северо-западе королевства. Она была не очень знатна, а единственный замок её отца назывался... да никто толком не помнил — что-то, оканчивающееся на «штейн».

Однажды Матьяш решил поохотиться в тех местах, но, гоняясь за зверем, упал с лошади и подвернул ногу. Короля перенесли на носилках в ближайшее поместье, и тот, видя, что хозяева очень гостеприимные, решил задержаться в гостях до полного выздоровления.

Затем Барбара получила приглашение от Его Величества приехать ко двору, но скоро там начали думать, что эта связь подобно прежним окончится ничем, да и Матьяша крайне уязвляло то обстоятельство, что он, несмотря на старания, не мог сделать счастливой матерью ни нынешнюю, ни предыдущих своих фавориток. В редких случаях, когда дети всё же рождались, они появлялись на свет уже мёртвыми.

По правде говоря, король перестал надеяться, но Барбара умудрилась родить крепкого и здорового мальчика. Его назвали Яношем, а когда стало понятно, что жизни ребёнка ничто не угрожает, Матьяш подарил Барбаре имение в Эрдели.

Так она превратилась в очень богатую женщину, но, увы, перестала быть желанной гостьей при дворе. Король не только подарил ей имение, но и выдал замуж, а что касается маленького Яноша, то венценосный отец не хотел признавать отпрыска официально. Матьяш посватался к дочери неаполитанского короля и, окрылённый успехом, полагал, что теперь сможет стать отцом законных детей.

«Королевская любовь быстротечна», — с некоторой грустью думала Илона, хотя всё произошедшее считалось обычным делом. Погрузившись в эти мысли, она даже не заметила, как Матьяш повернулся к ней.

— Кузина, вчера на празднике мы не успели, как следует, поговорить, но сегодня я надеюсь исправить это упущение, — сказал он. — Мы — одна семья, но так редко видимся.

— Увы, да, Ваше Величество.

— Это целиком твоя вина, — шутливо проговорил Матьяш, усаживаясь в кресло, и вытягивая ноги. — Зачем ты не живёшь где-нибудь поблизости?

— Мне нравится жить в Эрдели, — ответила Илона, снова усаживаясь на табуреточку и возвращаясь к вышиванию.

— А как тебе понравилось гостить во дворце? — спросил венценосный кузен.

— Здесь очень любят гостей.

— Уклончивый ответ, — заметил король и повернулся к юным придворным дамам своей матери: — А мы сейчас спросим... Милые девушки, расскажите мне, как жила у вас Илона прошлые дни?

Все четыре особы, успевшие рассесться по подушкам возле кресла Эржебет, затрещали наперебой:

— Она всё время вышивает! А петь не любит! И ещё она слушает-слушает, но сама мало говорит! И почти не смеётся!

— Как же так, Илона! — всё тем же шутливым тоном продолжал Матьяш, снова повернувшись к кузине, и всплеснул руками. — Неужели, ты решила воспользоваться советом римского поэта Овидия и привлечь внимание женихов, прилюдно тоскуя о покойном муже? Боюсь, этот совет уже устарел. В наши времена никто не любит печальных лиц. Даже искренняя печаль уже не кажется ни прекрасной, ни достойной восхищения. Увы! — король улыбнулся.

Илоне полагалось улыбнуться хотя бы просто из уважения к кузену, но она не смогла себя заставить — настолько грубой показалась шутка, а Его Величество, немного раздосадованный, вылез из кресла и присел напротив родственницы на каменную скамеечку, вмурованную в стену под окном:

— Признайся, кузина. Тебе ведь снова хочется замуж?

«Маргит всё-таки оказалась права», — с беспокойством подумала Илона и решила обороняться, поэтому ничего не ответила на вопрос короля — лишь пожала плечами.

III

Илона на мгновение почувствовала, будто является добычей, а вокруг — охотники. И никуда не денешься. Вот напротив неё сидит Матьяш и заглядывает ей в глаза. Так же смотрит на племянницу тётя из своего кресла, и даже четыре красавицы, сидящие у ног Эржебет, глядят, будто гончие, готовые кинуться вперёд по первому знаку хозяев.

— Пожимаешь плечами? Значит, ты не прочь выйти замуж? — продолжал шутливо допытываться кузен. — А если бы я сказал, что у меня есть на примете жених для тебя?

Илона продолжала молчать, но красавицы в комнате сразу встрепенулись:

— Жених? Надо же! А кто он? Илона, до чего же тебе повезло! А кто жених? Кто он?

— Я не могу вам сказать, если Илона сама не спросит, — хитро улыбнулся король, и, конечно же, на молчунью посыпались просьбы:

— Илона, ну спроси! Если тебе не интересно, но хоть ради нас! Спроси! Пожалуйста, спроси!

Молчунья сдалась:

— И кто же этот жених? Наверняка, человек достойный, если у него в сватах сам король?

Матьяш, очевидно, очень боялся вызвать разочарование, поэтому начал издалека:

— Кузина, ты ведь хочешь помочь мне породниться с правящей фамилией из соседних земель?

— Наверное, из Польши?

— Нет.

— Неужели, из Богемии? Но ведь там же все сплошь еретики. Гуситы, да? Кажется, так они себя называют? За еретика я не выйду.

— Нет, речь не о богемцах.

— Неужели, кто-то из немецких земель?

— Нет.

— Но откуда же происходит мой предполагаемый жених? — Илона искренне недоумевала. — Если он не поляк, не богемец и не немец, то из соседей остаются только турки.

— Нет, Илона! Побойся Бога! — король хохотнул.

Видя настроение Его Величества, все юные особы, а с ними и Эржебет, дружно засмеялись, однако Илоне было не до смеха:

— А что же это за страна, которая граничит с нашим королевством? Неужели Ваше Величество принимает в расчёт те крохотные страны, которые существуют на Адриатике? Они ведь скоро будут завоёваны турками. Если я поеду туда, то могу оказаться в плену у турок. Ваше Величество желает для меня такой участи?

— Я желаю породниться с правящей фамилией из Валахии[5], — произнёс Матьяш. — И ты для этого весьма подходящая невеста.

— Да? — удивилась «невеста». — И с кем там заключать брачные союзы? Эта страна влахов — как тёмный омут. Даже не знаю, кто там у власти. А Ваше Величество намеревается ввергнуть меня в этот омут? Я не поеду!

— Всё не так страшно, — успокоил её король. — Жених находится не за горами, а у нас, и первое время вы станете жить не в Валахии, а близ Буды, почти что в столице.

— Но рано или поздно мне придётся ехать в Валахию? — спросила Илона.

— Скорее поздно, чем рано.

— А переменять веру? Влахи ведь не католики.

— Нет, веру переменять не придётся. Я обещаю, — Матьяш снова улыбнулся, но не мог не понимать, что сватовство идёт не очень гладко. Невеста сохраняла на лице недовольство.

Матьяш замешкался, очевидно, раздумывая, как повести беседу дальше и сделать её приятнее, а Илона воспользовалась этим, чтобы твёрдо произнести:

— Нет, Ваше Величество. Можете гневаться на меня, но я отказываюсь.

— Даже не узнав имя жениха?

— Его имя всё равно мне ничего не скажет.

— Нет, ты слышала об этом человеке.

— Слышала?

— Да, — сказал король. — Это мой кузен Ладислав Дракула.

У Илоны округлились глаза, и даже рот приоткрылся:

— Тот самый Дракула?

— Да.

Она ещё несколько мгновений смотрела на Матьяша, а затем, впервые за всё время, проведённое у тётки, почувствовала, как от подступающего веселья уголки губ сами собой тянутся вверх, и расхохоталась. Аж до слёз! Вышивание упало с колен и сделалось добычей игривой кошки, но Илона этого не заметила. Вытирая руками выступавшие слёзы, она никак не могла перестать смеяться, а когда всё-таки успокоилась, то едва выговорила:

— А я ведь поверила... ой... поверила... Даже испугалась немного... Ваше Величество так ловко всё разыграли... Так похоже на настоящее сватовство...

— Что же тебя насмешило? — очень серьёзно спросил Матьяш, то есть ясно дал понять, что это не шутка.

Илона недоумевала:

— Как «что»? Ведь он... он же Дракула!

* * *

Дракула — это имя Илоне в юные годы доводилось слышать довольно часто. О Дракуле много говорил дядя Михай и, как ни странно, отзывался о нём одобрительно. Помнится, семнадцать лет назад, когда Илона в холодные декабрьские дни впервые приехала в Буду и поселилась в доме дяди, она не раз становилась невольной слушательницей дядиных речей об этом человеке.

Михай Силадьи, сидя за ужином в кругу семьи, любил порассуждать. Помнится, дядя упоминал, что Дракула — «славный малый» и «хорошенько поджарил зады этим саксонцам», то есть немцам, жившим в Эрдели. Речь шла о какой-то военной экспедиции Дракулы в те края, когда он предал огню немецкие селения. Казалось, тут нечего одобрять, но дяде Михаю это очень нравилось, потому что он не любил саксонцев.

Откуда у дяди такое неприязненное отношение к ним, Илона не знала, но как христианка считала нужным сострадать людям, потерявшим кров и, возможно, даже потерявшим жизнь. Племянница, несмотря на то, что всегда признавала авторитет старших, не могла одобрять слов дяди, а дядя всё твердил, что Дракула славный малый, весьма способный в военных делах, и что его непременно надо пригласить приехать к венгерскому двору, когда Матьяш взойдёт на престол.

Пригласили Дракулу ко двору или нет, Илона так и не узнала. Кузен Матьяш, получив власть, поначалу очень мало времени уделял отношениям с соседними государствами, а Илоне тогда было недосуг расспрашивать кузена, намерен ли он в будущем последовать совету дяди Михая относительно Дракулы. Её гораздо больше занимало собственное неопределённое положение. Это был именно тот тягостный период после бракосочетания, когда все ждали, чтобы молодая супруга созрела и начала жить с мужем, а когда совместная жизнь, наконец-то, началась, Илона уехала вместе с Вацлавом в Липто.

Если Дракулу и пригласили ко двору, это случилось уже после её отъезда, и ей не довелось на него посмотреть, о чём Илона совсем не жалела даже сейчас. По правде говоря, она никогда особенно не интересовалась историей Дракулы. Про него говорили, что он очень жесток, хоть и овеян воинской славой, а жестоких людей Илона не понимала и не стремилась понять. «Христианин должен быть добрым», — говорила она себе.

Та знаменитая история, случившаяся много лет назад, когда Дракула был обвинён в измене венгерской короне и посажен в тюрьму, конечно же, дошла до Илоны, но без особенных подробностей. В захолустьях вроде Липто слышны лишь отголоски больших событий, и история с Дракулой не стала исключением. Кажется, Илона даже подумала, что всё к лучшему, ведь если Дракула оказался в тюрьме, это означало, что он не станет больше проливать кровь.

Затем Илона снова забыла об этом человеке, а теперь Матьяш вдруг предложил ей выйти за Дракулу замуж... Глупость! Нелепица! Как так? Зачем? очевидно, кузен собрался освободить узника из тюрьмы. Но зачем ещё и играть свадьбу!

* * *

Эржебет, сидящая в кресле, и четыре красавицы, сидящие рядом с ней, внимательно смотрели на Илону. Их ничуть не насмешили слова о свадьбе с Дракулой, хотя, казалось бы, могли насмешить.

«Значит, Матьяш сговорился со своей матерью и её юной свитой заранее. Тут нет сомнений», — подумала Илона, но король вывел кузину из задумчивости. Он, всё так же сохраняя на лице серьёзность, которая граничила со строгостью, сказал:

— Понимаю, ты никак не ждала подобного. Однако уверяю тебя, что это не шутка. Дело весьма важное.

— Но ведь Дракула покушался на жизнь Вашего Величества. Задумал заманить Ваше Величество в ловушку, взять в плен и передать в руки туркам. Разве нет?

Матьяш, наконец, улыбнулся, но не весело, а успокаивающе:

— Кузина, он невиновен.

— Однако сидит в крепости.

— Совсем недавно я смог убедиться в его невиновности, — будто нехотя пояснил король. — Оказалось, что меня ввели в заблуждение. И теперь я хочу освободить его, тем более что он мой кузен.

— Но причём здесь я? — Илона пожала плечами.

— Признаюсь, что я немного виноват перед своим кузеном, — продолжал Матьяш. — Теперь мне нужно загладить вину.

— С моей помощью? Нет, Ваше Величество. Я не могу.

Король печально вздохнул и, почесав кончик носа, сказал:

— Кузина, но если ты не согласишься, он останется в тюрьме.

— Почему? — удивилась Илона, подбирая с пола упавшее вышивание и проверяя, не потерялась ли иголка. — Почему, если Дракула невиновен? Разве невиновный должен сидеть в тюрьме? Ведь Ваше Величество не зря называется справедливым королём. А разве может справедливый король допустить несправедливость?

— Кузина, это политика, — снова вздохнул Матьяш. — Да, я допустил ошибку и незаслуженно посадил моего кузена в тюрьму, но теперь он на меня злится. Поэтому исправить ошибку мне непросто. Тот, кто злится на меня — мой враг, а освободить врага я не могу. Но вот если бы у него появилась супруга вроде тебя, она примирила бы меня с ним.

— У меня это не получится, — Илона, наконец найдя иголку, покачала головой и снова принялась за вышивание. — Дракула не станет слушать моих увещеваний, даже если я соглашусь на ту роль, которую отводит мне Ваше Величество.

Услышав «если», Матьяш обрадовался, хоть и старался не показать этого:

— Кузина, но тебе не придётся ничего говорить. Твоя свадьба с моим кузеном сама по себе изменит всё в лучшую сторону. Подумай. Ведь ты поможешь не только мне и моему кузену, но и многим тысячам христиан, которые окажутся спасены от смерти. Тебе, наверное, известно, что Дракула — весьма талантлив как военачальник, поэтому, как только он получит свободу, я начну готовить поход на турок. Дракула обеспечит мне победу, я уверен.

Илона подумала немного и начала колебаться. Всё говорило о том, что она должна исполнить свой долг, помочь многим христианам, но ведь речь шла о браке! Жертва казалась слишком большой. Слишком. «Нет, я не могу. Может, я неправа, но я не могу», — твердила себе Илона, а вслух произнесла:

— Но почему именно Дракула? Разве у Вашего Величества нет других достойных военачальников, чья верность безусловна и не нуждается в подкреплении через договорной брак?

— Разумеется, есть, но ни один из них не имеет прав на валашский трон, а мне там нужен свой человек, — просто ответил король.

Илона молчала, а Матьяш решил поменять тактику:

— Кузина, прошу тебя, скажи, что тебя смущает. Уверяю тебя, что Дракула вовсе не так страшен, как о нём рассказывают. Просто у него много врагов, которые сочиняют о нём ужасные истории, а Дракула не стремится ничего опровергнуть и оправдаться, потому что страх — это тоже оружие. Дракулу боятся, и это позволяет ему легче одерживать победы, но тебя ему пугать ни к чему.

— Я верю Вашему Величеству, но это не по мне, — призналась Илона. — Если бы речь шла о другом человеке, возможно, я бы согласилась. Но Дракула...

— А ты забудь о Дракуле, — вдруг перебил король: — Пусть для тебя он станет просто моим кузеном Ладиславом. Что ты скажешь тогда? И погоди отказываться. Сперва взгляни на портрет.

Юные особы, сидевшие возле Эржебет, сразу встрепенулись:

— Портрет? Что за портрет?

— Недавно я заказал портрет своего кузена Ладислава, — ответил король. — Я подумал, что если это сватовство, то пусть оно будет по всем правилам. Невеста должна увидеть жениха прежде, чем скажет окончательное слово.

Илона ничего не сказала, но красавицы продолжали трещать:

— Портрет Дракулы? То есть... портрет кузена Вашего Величества? А где же портрет? Где?

— Пойдите в соседнюю комнату и прикажите, чтоб его внесли, — произнёс король.

Все красавицы вскочили и побежали исполнять королевскую просьбу-приказ, а через минуту вернулись, и за ними теперь следовали двое слуг. Один тащил подставку, а другой — картину, обёрнутую в сукно. Установив портрет, но в обёрнутом виде, слуги поклонились королю, затем — дамам, после чего, пятясь, вышли и плотно прикрыли за собой дверь.

Юные особы потянулись к картине, однако услышали строгий голос Матьяша:

— Нет, это для Илоны. Пусть она и откроет.

Все четыре особы окружили кузину Его Величества, и начали осыпать просьбами с четырёх сторон:

— Илона! Илона! Ну что же ты! Пожалуйста, дай нам посмотреть. От тебя не убудет.

Даже Эржебет присоединилась к просьбам:

— Девочка моя, дай же нам посмотреть.

Пришлось уступить. Илона отложила вышивание, встала, подошла к картине и развернула сукно. Поначалу стало страшно, что придётся встретиться взглядом с человеком, изображённым на холсте. Пусть это оказалось бы нарисованное лицо с нарисованными глазами, но всё равно было как-то не по себе.

К счастью, человек на портрете смотрел куда-то в сторону, будто не замечая свою возможную невесту, и от этого стало спокойнее, но одеяния из красного бархата, почти что цвета крови, напоминали, что на картине изображён не кто-нибудь, а Дракула.

Илоне также бросилось в глаза, что он заметно старше её. Не старик, конечно, но в чёрных усах и таких же чёрных длинных волосах уже виднелась седина, да и лицо немного осунулось, что тоже говорило о возрасте, ведь с годами все лица становятся либо осунувшимися, либо одутловатыми.

Возможная невеста вдруг вспомнила свои недавние рассуждения о том, что острые черты лица обычно присущи злодеям, и подумала, что Дракула своей внешностью подтверждает правило. Острый прямой нос, острый подбородок, острые скулы. Округлую форму имели разве что брови и нижняя губа, видная под линией усов, а вот сами усы вместо того, чтобы плавно закручиваться вверх, по моде, тянулись прямо и лишь на самых кончиках завивались в колечко.

«Весь прямой и со многими острыми углами. Есть ли в этом человеке хоть что-то мягкое и доброе?» — размышляла Илона, разглядывая изображение, а тётушка, поднявшись с кресла, почему-то не торопилась приблизиться к портрету, как и юные придворные дамы. Возможно, они оставляли место Матьяшу.

— Итак, кузина, — произнёс он, становясь по правую руку от Илоны, — представь, что это просто человек, с которым я хочу породниться. Просто человек, которого ты не знаешь. И вот я спрашиваю тебя: могла бы ты за него выйти? Что ты ответишь?

Наверное, кузен Матьяш ожидал услышать «могла бы», но Илона исчерпала ещё не все доводы:

— Ваше Величество, я бы ответила, что мне нужно посоветоваться с родителями. Прежде всего, с отцом.

Король всплеснул руками, как в самом начале разговора, а затем очень уверенно возразил:

— Нет, с отцом советоваться не нужно.

— Почему? — удивилась Илона.

— Потому что твой отец всецело поддержит меня, как полагается родственнику и верноподданному, — всё так же уверенно произнёс Матьяш. — Моё желание состоит в том, чтобы ты, кузина, вышла замуж, поэтому твой отец, когда узнает о моём желании, согласится со мной. Однако я не хочу злоупотреблять своим положением, и именно поэтому спрашиваю тебя, кузина. Именно тебя, а не твоего отца. Я хочу узнать, как ты отнесёшься к этому браку, и если бы я увидел твои слёзы и отчаяние, то отступился бы. Однако я вижу, что ты смеёшься и сомневаешься, поэтому продолжаю тебя уговаривать. Ну же, кузина! Ты ведь понимаешь, что мой кузен Ладислав — такой же человек, как и все. Дьявольских рогов или ещё чего-нибудь эдакого у него нет. Почему бы тебе ни выйти за него? Соглашайся!

IV

Илона так и не согласилась на странный брак, предлагаемый Матьяшем, но всё же обещала подумать, а король, конечно, воспринял это как свою победу. Ничем другим нельзя было объяснить то, что настроение Его Величества стало превосходным. Когда он пригласил свою кузину, матушку и четырёх юных особ пойти прогуляться в дворцовый сад, то весело щурился от яркого весеннего солнца и всё время пересказывал строки из Овидия, смысл которых сводился к одному — никогда нельзя отказываться от новой любви.

Возможно, только теперь Илона по-настоящему заметила, что наступила весна. Оказавшись на песчаной дорожке сада, грустная вдова вдруг почувствовала едва уловимый аромат шиповника. Тёмно-зелёные кусты с белыми или розовыми цветами виднелись тут и там, а над ними возвышались огромные лиственные деревья с широкими тенистыми кронами, как будто украшенные белыми свечами подобно рождественским елям — так, свечками, цвели каштаны. Как же внезапно наступило это цветение!

Кузен Матьяш, идя рядом и поддерживая Илону под правый локоть, попросил:

— Кузина, улыбнись.

О том же начала просить и тётя Эржебет, шедшая с другого боку от Матьяша. Затем король вспомнил подходящую строку из Овидия, а четыре юные красавицы, шедшие позади, поддержали Его Величество весёлым щебетом, восхищаясь, как хорошо и точно сказано.

Матьяша это раззадорило, и он начал вспоминать ещё:

— Ведь прав был поэт, когда сказал, что женское сердце это источник, из которого сколько ни черпай, он наполняется вновь. За потерями всегда следуют приобретения.

— Это опять Овидий? — спросила Илона.

— Да, — просто ответил монарх.

— Должно быть, Вашим Величеством уже прочитаны все его книги.

— Нет, я даже «Героиды» пока не дочитал, — чуть смутившись, признался Матьяш, и по всему было видно, что он собирается дочитать.

Поначалу Илоне нравилось, что кузен стремится её ободрить, но затем это начало досаждать. «Причём здесь любовь? Мне предложили вступить в брак по договору, — подумала она. — Какое отношение к такому браку имеют чувства?»

Почему-то вдруг вспомнились рыцарские романы, в которых рыцарь спасал прекрасную даму, запертую в башне, и в этой связи брак с Дракулой, предложенный Матьяшем, показался ещё более нелепым, чем в ту минуту, когда Илона только услышала об этом и приняла за шутку. Дракула ведь сейчас сидел в башне в далёкой крепости, и получалось, что всё в мире перевернулось с ног на голову — раньше рыцари спасали дам из башен, а теперь даме предложили спасти рыцаря.

«Вот уж романтично», — мысленно усмехнулась кузина Его Величества, слушая пересказ очередных строк из Овидия, и теперь идея, которая уже давно появилась у неё в голове, оформилась окончательно: «Брак с Дракулой — это не страшно, а просто смешно. Я — жена Дракулы? Надо мной все будут потешаться!»

Илоне вдруг сделалось так стыдно из-за возможных насмешек, что она смутилась, когда к Его Величеству приблизились несколько придворных и напросились в сопровождение: «Они поймут, о чём мы говорим, разнесут эту новость по дворцу, и весь двор будет хихикать».

Пусть король не говорил о Дракуле прямо, а только призывал кузину перестать печалиться о покойном Вацлаве Понграце, ей почему-то казалось, что для окружающих всё очевидно. От чувства неловкости и стыда никак не удавалось избавиться, поэтому Илона принялась считать минуты, приближающие её к окончанию прогулки.

* * *

Илона и Эржебет с четырьмя юными дамами вернулись из сада в ту же самую комнату, которую покинули. Матьяш уже не сопровождал их — ушёл, сославшись на дела, и обещал заглянуть через несколько дней — а как только он скрылся из виду, Эржебет строго заявила придворным, которые навязались в спутники к четырём её подопечным красавицам:

— Я вас не задерживаю, господа.

Расставанию с кавалерами не огорчилась разве что Орсолья. А вот три остальные девицы казались раздосадованы. Они, наверное, полагали, что лучше уж выйти замуж, чем жить, как монашка, под присмотром матери Его Величества и ждать «счастья», которое может и не наступить.

«Мне бы их горести», — думала Илона, видя, что портрет Дракулы никуда не делся. Он по-прежнему находился в комнате и напоминал о том, что брак пока ещё возможен, и что выход из того дурацкого положения, в котором Илоне случилось оказаться, ещё не найден.

Картина стояла на подставке, накрытая сукном и будто спрашивала: «Ну, что?» «Нет, я замуж не выйду», — мысленно ответила Илона, а её тётя, вошедшая в комнату чуть ранее, казалось, совсем не обратила внимания на лишний предмет.

Мать Его Величества снова уселась в кресло, велев одной из четверых красавиц взять лютню и спеть что-нибудь. Меж тем кузина Его Величества вернулась к вышиванию. «Ничего, как-нибудь выкручусь», — твердила она себе, но когда песня окончилась, тётя выслала своих подопечных вон, а в ответ на недоумённый взгляд племянницы пояснила:

— Нам с тобой нужно поговорить, моя девочка.

— О чём, тётушка? — спросила Илона.

Тётя встала с кресла и направилась в дальний угол комнаты, который в это время дня уже не освещался солнцем. Он казался укромным, тихим, как раз для доверительной беседы, и к тому же там стояла пристенная лавка, позволявшая собеседникам или собеседницам сидеть как можно ближе друг к другу.

Эржебет опустилась на лавку, но не облокотилась на высокую деревянную спинку, а осталась сидеть прямо и жестом пригласила племянницу сесть рядом.

— Не сердись на моего Матьяша, — с мягкой улыбкой проговорила матушка Его Величества. — Он — мужчина, а мужчины частенько говорят слишком прямо. Они не понимают, что женщине такие слова кажутся неприятными, даже если по сути всё верно.

— Тётушка, вы имеете в виду сегодняшний разговор о браке? — осторожно спросила Илона, тоже сев на лавку.

— Да, моя девочка, — ответила Эржебет. — Откуда мужчине знать, что чувствует вдова? А я знаю. Я ведь до сих пор скучаю по своему мужу, хотя со дня его смерти прошло почти девятнадцать лет. Пусть я овдовела не так рано, как ты... но разве от этого легче? Мой Янош был мне не только мужем, но и другом. Порой мне не хватает его совета, а семнадцать лет назад, когда я вместе с твоим дядей Михаем добивалась для Матьяша свободы и трона, мне казалось, что Янош незримо присутствует рядом и подсказывает, что делать.

Тётя судорожно вздохнула и быстрым движением левой руки смахнула с глаз слёзы.

— Не плачьте, тётушка, — сказала Илона, осторожно сжав её правую руку, лежавшую на коленях, но и сама уже готова была плакать.

— Даже в те дни, — меж тем продолжала Эржебет, ненадолго замолкая, если её голос начинал дрожать, — даже в те дни, когда я чувствовала присутствие Яноша рядом, я сделала бы всё, чтобы позаботиться о Матьяше и обо всей семье Силадьи. Даже вышла бы замуж во второй раз. Да, мне тогда было больше сорока лет (считай, старуха), но если бы я оказалась чуть моложе, и понадобилось бы заключить брак ради политического союза, я, не задумываясь, сделала бы это. Чтобы помочь Матьяшу, чтобы помочь твоему ныне покойному дяде Михаю и всей семье Силадьи. В чём счастье для нас, женщин? В том, чтобы помогать своим семьям, быть нужными. И если у нас получается принести пользу, мы обретаем душевный покой. Ведь так?

— Наверное, вы правы, тётушка.

— Конечно, я права, — сказала Эржебет, голос её окреп, и теперь она сама левой рукой накрыла руку племянницы, всё ещё сжимавшую тётину правую. — Вот и ты, моя девочка, уже пять лет не находишь себе места потому, что после смерти твоего Вацлава тебе не о ком заботиться. Но есть способ исправить это. Ты нужна своей семье, позаботься о своих родственниках. Сделай то, о чём тебя просит мой Матьяш. Никто не станет заставлять тебя, потому что ты уже исполнила свой долг, когда вышла замуж семнадцать лет назад. Тогда ты помогла своей семье, а теперь сделай это снова, но уже не столько ради семьи, сколько ради себя. Ты снова почувствуешь себя нужной, почувствуешь сопричастность большому делу и обретёшь душевный покой.

— Тётушка, вы всё правильно говорите, — совершенно искренне ответила Илона, вдохновившись её словами. — Покой — это то, чего у меня нет, но возможно ли обрести душевный покой в браке с таким человеком как Дракула?

— Если всё окажется совсем плохо, то жить с мужем ты не обязана, — просто ответила Эржебет. — Твоя семья тебя защитит. Если тебе не понравится жить с ним вместе, то будете жить врозь. Сможешь остаться здесь, при мне, если захочешь, или вернуться в Эрдели. Главное — это сам брак, который станет залогом крепкого политического союза.

— Тётушка, если бы это оказался кто-нибудь другой, а не Дракула... — начала Илона, но Эржебет перебила её:

— Давай-ка, я расскажу тебе о нём то, чего тебе никто другой не расскажет. Вот все твердят, что Дракула творил страшные дела, но эти люди его не знают. А я знаю и потому могу о нём судить по своему опыту, не с чьих-то слов.

— Тётушка, я не понимаю... Вы его знаете?

— Когда-то очень давно мне довелось принимать у себя Дракулу как гостя, — пояснила Эржебет. — Это было в Эрдели, в замке моего Яноша. Янош в те времена был жив и даже не стар...

— Принимать Дракулу у себя? — удивилась Илона.

— Да, — продолжала рассказывать тётя, — Дракула гостил у нас несколько недель, хотя... в те времена он ещё не стал Дракулой, никто не называл его так. В те времена это был мальчик лет тринадцати. Приехал по велению отца, потому что с отцом Дракулы мой Янош в то время был дружен. Приезд в гости стал знаком доверия.

— И как этот мальчик вам показался? — с любопытством спросила Илона.

— Довольно милый, — усмехнулась Эржебет, — но не очень воспитанный. Помнится, он, как только приехал, сходу спросил моего Яноша: «Почему ты медлишь отправляться на войну с турками?» И добавил: «Мой отец уже выступил в поход».

Илона снова удивилась:

— Тётя, вы пересказываете слова Дракулы. Неужели, вы знаете язык влахов?

— Нет, — ответила Эржебет, — но Дракула говорил на нашем языке. Уж не знаю, когда успел выучить нашу речь, но говорил неплохо... хотя лучше б помалкивал, потому что стремился не скрывать своих мыслей, из-за чего временами казался грубым. Кстати, Дракула так и не оставил эту привычку. Многие до сих пор называют его несдержанным, и я думаю, они правы.

Илона задумалась, а тётя, видя это, поспешно добавила:

— Я тебе ещё не всё рассказала, а ведь ты сейчас, наверное, подумала, что Дракула станет несдержанно и грубо обходиться с тобой? Вовсе нет. Я уверена.

— Как вы можете быть уверены, тётушка!? — воскликнула племянница.

— Могу, — улыбнулась Эржебет, — потому что я видела, как он обходился с девушками. Да, это было очень давно, но в некоторых вещах люди не меняются, и к тому же... — она задумалась, — нет, я расскажу по порядку.

Племянница молча ждала.

— Так вот, — всё с той же улыбкой продолжала тётя, — кроме Дракулы в замке гостила одна родственница Яноша. Ей было пятнадцать, и Дракуле она понравилась. Он в свои тринадцать не умел ухаживать, но старался научиться изящным манерам и действовал весьма хитро. Однажды подарил её служанкам пояс с золотыми нашивками, чтобы через служанок ближе подобраться к госпоже.

— И чем всё закончилось? — спросила Илона.

— Дракула понял, что моя родственница никогда не уступит ему так, как он хочет. Разумеется, воздыхатель огорчился, наговорил ей всяких дерзостей, а ты... ты чем-то похожа на ту мою родственницу. Даже не знаю, чем именно, но есть некое неуловимое сходство.

— Куда вы клоните, тётушка? — насторожилась Илона.

Эржебет сильнее сжала её руку:

— Я хочу сказать, что Дракула будет с тобой любезен. Главное, без особой причины не отказывайся исполнять супружеский долг. Вот и всё. Бояться тебе совершенно нечего.

Наверное, тётя зря затронула тему физической близости. Лучше б продолжала говорить о долге перед семьёй, потому что всё воодушевление у Илоны пропало.

— Тётушка, я готова поверить вам, — печально произнесла она. — И готова поверить Его Величеству, который сказал, что Дракула вовсе не так страшен, как о нём рассказывают. Но... даже Его Величество не отрицал, что у этого человека очень плохая слава, а я не хочу, чтобы эта слава перешла ещё и на меня как на его жену.

— Мой Матьяш — дальняя родня Дракуле, однако Матьяша это никак не запятнало, — возразила Эржебет.

— Жена — другое дело, — вздохнула Илона. — Я боюсь, что все станут указывать на меня пальцами: «Вон идёт жёнушка Дракулы». Они станут так говорить... и смеяться.

— Всё зависит от тебя, — ответила тётя. — Главное — как ты себя поведёшь. Если ты не забудешь, что ты — Силадьи и всего лишь исполняешь свой долг перед семьёй, то никто тебя не осудит. И смеяться не станет. Ты не уронишь свою честь.

— Вы уверены, тётушка?

— Да, — сказала Эржебет, отпустив руку племянницы, но теперь ободряюще поглаживая Илону по плечу. — Поэтому подумай над просьбой Матьяша, моя девочка. Не торопись и, как следует, подумай.

* * *

Илону очень тронули слова, сказанные тётей о своём покойном муже, Яноше Гуньяди. Эржебет не забыла его, но это не помешало бы ей исполнить долг перед семьёй. «И я сейчас могу помочь своей семье, — повторяла себе Илона, — могу помочь, и это не станет предательством по отношению к Вацлаву».

Как же хорошо сказала тётя! Но насколько искренне она говорила? Через некоторое время у Илоны появились сомнения, ведь Эржебет уверяла, что пошла бы на жертвы ради всей семьи Силадьи, однако нынешние слова расходились с давними поступками.

Илона, несмотря на давность лет, отлично помнила, как тётя посмотрела на своего брата Михая, когда тот зимним вечером пришёл и объявил, что стал регентом при «новом короле Матьяше Первом». У тёти был враждебный взгляд, ведь Михай надеялся править от имени Матьяша, а Эржебет любила сына больше, чем всех других родственников, вместе взятых, и никому не позволила бы ничего у Матьяша отобрать — в том числе власть.

Михай Силадьи слишком хотел власти. Вот почему вскоре после того, как Илона с Вацлавом и другими Понграцами уехала в Липто, Матьяш посадил Михая в крепость, в замок Вилагош, и Эржебет не стала заступаться за своего брата, хоть и могла бы. Она приняла сторону сына. К счастью, Михай оказался достаточно умным, чтобы смириться, и получил свободу, но Эржебет всё равно продолжала смотреть на него косо, а когда Михая не стало, и отец Илоны унаследовал всё его имущество и привилегии, то унаследовал и косые взгляды. Тётя продолжала защищать своего сына, защищать ото всех — даже от собственной родни.

«Теперь тётя тоже старается не ради семьи Силадьи, а ради своего сына, которому нужно выдать меня замуж, — мысленно рассуждала Илона. — Думает ли тётя о своей семье хоть немного? Думает ли обо мне? Наверное, она уже не мыслит себя как часть семьи Силадьи. Тётя стала частью семьи Гуньяди».

И всё же для самой Илоны долг перед родственниками оставался священным. «Тётя права, — думала она, — мне следует заботиться о других Силадьи. Смысл жизни для женщины, а особенно для христианки, в заботе о других, о ближних, а родственники — самые близкие люди».

Правда, принять решение в одиночку казалось страшно, поэтому Илона утром того дня, когда во дворце было назначено очередное заседание королевского совета, отправила записку отцу. Илона просила, чтобы отец, среди прочих заседавший в совете, после зашёл к ней, однако Ошват Силадьи так и не появился в покоях дочери.

«Наверное, у него после заседания появились неотложные дела, — решила Илона, — а я ведь не упомянула, о чём собираюсь говорить. Даже не упомянула, что предстоит важный разговор. Я просто просила зайти».

Это казалось не слишком большим упущением, ведь на следующий день должна была прийти Маргит. Она всегда приходила два-три раза в неделю навестить сестру. «Я посоветуюсь с Маргит и заодно попрошу её передать отцу, что мне нужно посоветоваться с ним тоже», — подумала Илона, однако старшая сестра тоже не появилась.

Кузина Его Величества наконец заподозрила неладное: «Моих родственников не пускают ко мне нарочно?»

На следующий день подозрение превратилось в уверенность, поскольку выяснилось, что Илона и сама не может покинуть дворец. Пожилые придворные дамы, которые обычно занимались вышиванием, окружили её в коридоре и просто не дали уйти, препроводив к своей госпоже, матери Его Величества.

— Куда ты хотела идти, моя девочка? — невозмутимо спросила Эржебет.

Илона ответила, что волнуется за отца и за сестру, поэтому идёт их проведать.

— С ними всё благополучно, — сказала Эржебет.

— Но почему они не приходят? — спросила племянница.

— Я не знаю, — тётя пожала плечами. — Я никаких распоряжений не отдавала. Возможно, Матьяш дал? Но даже если так, он делает это ради тебя. Он ведь сказал, что хочет услышать именно твоё решение, а не то, что тебе насоветуют отец и сестрица.

— А если я хочу навестить их не ради советов, я могу это сделать? — принялась настаивать Илона.

— Зачем навещать сейчас, моя девочка? — всё так же невозмутимо спросила тётя. — Вот примешь решение, и тогда можешь наносить визиты, а сейчас для тебя лучше уединение. Оно помогает собраться с мыслями.

— Тогда я поговорю с Его Величеством. Спрошу, почему отец и сестра ко мне не заглядывают, — сказала Илона, но тётя напомнила:

— Если ты попросишь у короля аудиенцию, тебе придётся объявить ему своё решение на счёт свадьбы. Ты готова это сделать?

Илона была не готова, а меж тем время шло, минул ещё день, но ни отец, ни сестра не давали о себе знать. «Зачем Матьяш поступает со мной так? — думала кузина Его Величества. — Неужели хочет показать, что я могу в любую минуту превратиться из гостьи в узницу?»

Слова Матьяша про «верноподданного» Ошвата Силадьи теперь показались Илоне не вполне искренними: «Матьяш сказал, что мой отец обязательно поддержит королевское решение о моём браке. А если не поддержит? А вдруг Матьяш потому и препятствует моей встрече с отцом, что не надеется на его поддержку?»

Эта мысль заставила Илону испугаться: «Если я откажусь выходить замуж, а мой отец поддержит меня и воспротивится королевской воле, то что же тогда с ним будет? Его отправят в крепость, как когда-то отправили дядю Михая. А что будет с моей матерью и моей сестрой? Наверное, им придётся жить очень тихо и в постоянном страхе за семейное имущество, которое король вправе отобрать у родни изменника». Этого ни в коем случае не следовало допускать!

«Если тётя не думает об интересах семьи Силадьи, значит, об этом должна думать я», — сказала себе Илона, но всё это было простым только на словах, а на деле выйти замуж за человека, известного своей жестокостью, казалось просто немыслимо. Мешало предубеждение, но его следовало преодолеть, и вот очередным утром Илона нерешительным шагом подошла к портрету, который теперь стоял в её покоях, и развернула сукно.

«Это твой будущий муж, — сказала она себе, глядя на нарисованное лицо с резкими, прямыми чертами и на одеяния, по цвету напоминающие кровь. — Успокойся и рассмотри этого человека, как следует».

Часть III

Тот самый Дракула

I

Маргит влетела в покои Илоны, как всегда, вихрем и, увидев младшую сестру, понуро сидевшую в резном кресле, бросилась к ней, взяла за плечи, попыталась заглянуть в глаза:

— Сестричка, это правда? Ты выходишь замуж за...

— Да, — безразлично отвечала Илона, подняв голову и встретившись взглядом с сестрой. — Тот самый Дракула — теперь мой жених.

— Но почему? Почему ты согласилась? Ты не обязана, — сказала Маргит.

— Не обязана, — отозвалась младшая сестра, — но зато Матьяш теперь доволен, и не только мной, а всей нашей семьёй. Наша семья оказывает ему услугу, и наш кузен сказал, что не забудет этого.

— А если наш отец скажет «нет»? — спросила Маргит.

Илона будто очнулась от оцепенения, вскочила:

— Сестра, я совсем забыла об этом. Прошу тебя, иди сейчас же к отцу и поговори с ним. Нужно, чтобы он повёл себя правильно. Если отец станет противиться, то всё испортит.

— Что испортит? Твою свадьбу?

— Нет, не мою свадьбу, а своё будущее, — поспешно заговорила Илона. — Я вчера вечером пришла к Матьяшу и сказала, что согласна на брак, но ещё я сказала, что это очень большая услуга и не только с моей стороны. Я сказала, что семья Силадьи вправе рассчитывать на благодарность, и Матьяш ответил «конечно». А я спросила, правда ли, что Матьяш в последнее время не очень доволен моим отцом. Кузен замялся и не признался прямо, но я, не называя тебя, повторила Матьяшу твои слова о том, что отец слишком настаивает на новом крестовом походе, и что отцовы слова вызывают недовольство. Кузен улыбнулся и воскликнул: «Как же я могу быть недовольным, если теперь, благодаря твоему браку, смогу подготовить тот самый поход! Дракула поможет мне, а что до твоего отца, то если раньше мы в чём-то были не согласны, то теперь мы — единомышленники».

— Так и сказал? — с недоверием спросила Маргит.

— Да, — ответила Илона. — Матьяш ещё несколько дней назад, когда уговаривал меня, упомянул, что Дракула нужен ему как полководец в войне с турками, но я поначалу не придала этому значения. Мне только после пришло в голову, что если Матьяш начнёт готовить поход, то получится, что Матьяш и наш отец стали заодно, и исчезнет причина для ссор.

— Матьяш решил готовить крестовый поход? Как-то не верится, — продолжала недоумевать Маргит. — Он много лет отмахивался от этой затеи, и вдруг такая перемена. С чего бы?

— Не всё ли равно! — продолжала поспешно объяснять Илона. — Главное, что у меня всё получилось. Матьяш теперь доволен, и тётя тоже довольна. Я помирила отца с ними обоими, и Матьяш обещал, что мой отец в ближайшее время получит какой-нибудь особый знак благоволения, но если отец воспротивится моей свадьбе...

— Значит, ты согласилась ради отца? — спросила Маргит.

— Ради всех нас, — кивнула младшая сестра. — Я и для тебя попросила кое-что, но не у Матьяша, а у тёти. Я сказала ей, что ты слишком редко бываешь во дворце, а ведь ты — моя сестра, и раз уж здесь готовится моя свадьба, ты должна принимать в этом заметное участие. Тётя тоже сказала «конечно». Маргит, ведь я хорошо всё устроила? Правда?

Старшая сестра покачала головой:

— Я так и знала, что всё неспроста, а когда мне позавчера сказали, что ты очень занята вместе с тётей и не можешь меня принять, у меня просто сердце упало. Я поняла, что хорошего не следует ждать. И вот оно! Дракула!

— Маргит, неужели ты тоже будешь возражать? — испугалась Илона. — Прошу тебя, не надо. Не порть ничего. Мне и так нелегко это далось. У меня не осталось сил спорить ни с тобой, ни с отцом. Прошу тебя, позволь случиться тому, что должно случиться. И убеди отца...

— В чём «убеди»? — послышался в дверях громовой голос.

На пороге комнаты стоял Ошват Силадьи, весьма встревоженный:

— Илона, мне передали записку от тебя. Ты просила прийти, и вот я пришёл. Что случилось?

Илона не выдержала — заплакала навзрыд, закрыв лицо руками:

— Ах, только не спорьте, не спорьте со мной! Прошу вас обоих. Иначе мы потеряем то, чего я для вас добилась.

— О чём ты говоришь, дочка? — нахмурился Ошват Силадьи. Он вошёл в комнату и, плечом отодвинув Маргит, сам встал напротив младшей дочери, попытаться заглянуть в глаза.

Илона на несколько мгновений отняла руки от лица и прежде, чем снова зарыдать заставила себя произнести:

— Отец, вы давно говорили, что я должна снова выйти замуж. И вот я выхожу замуж. Матьяш нашёл мне жениха и обещал быть благодарным всей нашей семье, если я соглашусь на брак.

* * *

Проводив отца и сестру, по-прежнему ошарашенных новостью, Илона вернулась к портрету Дракулы, который только что им показывала. Она хотела набросить на картину сукно, но о чём-то задумалась, поэтому так и осталась стоять перед незакрытым изображением.

Человек, назначенный Илоне в мужья, по-прежнему смотрел куда-то мимо своей невесты, а она, стоя перед его портретом, начала вглядываться в желтоватое лицо и гадала, о чём он думал в то время, когда позировал художнику. О чём может думать Дракула?

Лицо по сравнению с сочно-красным цветом бархатных одежд казалось бледноватым, как у больного, а ускользавший взгляд больших карих глаз всё никак не удавалось поймать. «Как странно», — сказала себе Илона и вдруг вздрогнула. Она опять вспомнила о Вацлаве, но теперь думала о тех днях, которые хотела бы забыть.

Это были дни, когда Вацлав тяжело болел и мучительно умирал, лёжа в своей спальне, устроенной на верхнем этаже дома Понграцев в городке Сентмиклош.

Наверное, молодой супружеской паре полагалось бы жить отдельно от старших, но родители Вацлава, стремясь беречь своего сына, не торопились выделять ему отдельное жильё, а в итоге беда нашла его и в родных стенах.

— Ах, мой сын, мой бедный сын, — повторяла мать Вацлава, сидя в гостиной, но поднималась в его комнату очень редко, потому что недоставало душевных сил смотреть, как тот меняется из-за болезни. А вот Илона даже не спрашивала себя, сможет ли. Она просто понимала, что Вацлав не должен быть один, и проводила с ним день за днём, наблюдая медленное угасание.

Никто так и не сумел объяснить ей, что это за болезнь, поскольку развивалось всё очень медленно и постепенно. «Смертельная болезнь обычно так не медлит», — уверяли её.

Муж поначалу ни на что не жаловался, но за несколько месяцев заметно исхудал, а лекари лишь разводили руками. Язв на теле, кашля или чего-нибудь ещё не было. Лишь потеря аппетита. Подозревали отравление, но промывание желудка не помогало.

Родители Вацлава всё же устроили допрос и проверку слугам, но челядь с готовностью ела пищу, приготовленную для «молодого господина», и ничего, а Вацлав всё чаще и чаще отказывался от еды. Затем начал жаловаться на боли в животе, которые иногда становились нестерпимыми.

Врачи говорили: «Это происходит из-за голодания», — однако приём пищи даже через силу не приводил к улучшению. Вацлав сильно ослабел из-за частых приступов рвоты, затем слёг, и вот его уже приходилось кормить с ложки, да и то уговаривать, как маленького.

Пищу, которую относили ему, Илона сама пробовала каждый раз, пытаясь уловить в ней горечь — первый признак яда — но ничего не чувствовала. А больному становилось всё хуже, его рвало кровью. Он всё больше превращался в скелет, обтянутый кожей, а живот всё больше надувался.

Родители Вацлава стали думать, что это колдовство, сделанное по чьему-то приказу. Мало ли завистников! Вот почему в один из дней в доме появилась знающая старуха, но и она не смогла помочь — лишь дала снадобья, которые позволяли лучше унимать боль.

Илона, проводила возле мужа всё время и как раз в те дни начала замечать его особенный взгляд — взгляд куда-то мимо, в пустоту или в прошлое. В будущее так не смотрят, потому что это взгляд без чаяний и надежд, это взгляд человека обречённого.

Она старалась сделать всё, чтобы муж оставил свою пугающую привычку. Например, приводила в комнату его любимую борзую или начинала рассказывать очередную придворную сплетню, которыми полнились письма старшей сестры. Вацлаву никогда не нравилась придворная жизнь, поэтому он с удовольствием слушал, как в столице всё глупо и нелепо, но стоило окончиться рассказу, и вот через минуту снова этот взгляд.

«Вот то же самое, — вдруг подумала Илона, глядя на портрет Дракулы. — Он не просто сидит в башне. Он умирает там, медленно умирает. Он сидит и думает, что уже никогда не покинет этих стен».

Так же и Вацлав думал, лёжа на кровати: «Вот в этой комнате я умру», — а его молодой супруге было очень тяжело сидеть рядом с умирающим и сознавать, что ничем нельзя помочь.

Илона даже не сознавала, насколько это тяжело, а осознала лишь тогда, когда всё закончилось, и она обнаружила, что у неё не осталось сил жить дальше. Получалось лишь существовать. Её уже ничто не радовало, она ничего не хотела, и даже через год после смерти мужа всё осталось по-прежнему.

Именно в то время Илона, улыбчивая молодая женщина, умудрившаяся жить счастливо даже в договорном браке, превратилась в плаксивую скучную особу, которая сама не знает, чего хочет — хочет детей и думает о новом замужестве, но в то же время стремится вернуться в прошлое.

Прошлого не вернёшь, но теперь Илона, глядя на портрет своего нового жениха, вдруг почувствовала, что живёт одновременно в прошлом и в настоящем. Оказалось, что где-то далеко есть человек, не похожий на Вацлава и в то же время похожий — Дракула.

«Он не должен умереть там, — сказала себе Илона. — Никто такого не заслуживает. Что бы ни совершил этот Дракула, он не заслуживает медленной смерти в четырёх стенах. Никто не заслуживает».

* * *

Дом у Маргит был, конечно, обставлен проще, чем королевский дворец, и даже проще, чем дом семьи Силадьи, находившийся на соседней улице.

Стёкла в окнах самые обычные — белые, не витражные. Росписи на оштукатуренных стенах самые незатейливые — витой орнамент, без фигур и цветов. Мебель не вычурная — без резьбы. Но всё же здесь казалось очень уютно.

Особенным уютом отличалась спальня Маргит, наполненная множеством милых вещиц, так что Илона, не появлявшаяся в этом доме уже пять лет, с удовольствием окинула взглядом знакомые предметы.

Вот фигурки Девы Марии и святой Маргит в нише возле кровати. Вот медный подсвечник в виде бородатого человечка, поставленный в соседней нише. Вот деревянный сундучок в углу, украшенный тонкими коваными узорами. А вот новая вещь — букетик сушёной лаванды, перевязанный синей ленточкой и повешенный на угол зеркала на туалетном столике.

— Вот, сестричка, — меж тем сказала Маргит, входя в комнату вслед за младшей сестрой и плотно прикрывая за собой дверь. — Здесь нам удобнее говорить, чем во дворце. Здесь точно нет чужих ушей.

— О чём ты хочешь говорить? Всё о том же? — спокойно спросила Илона.

— Ты не обязана соглашаться на этот брак, — громко зашептала старшая сестра. — Ничего Матьяш тебе не сделает. И нашему отцу тоже не сделает. Это только кажется, что наш кузен будет твёрд и пойдёт до конца, чтобы устроить твой брак с этим Дракулой, а на самом деле наш кузен так твёрд только потому, что ты слишком податлива. Будь ты немного упрямее...

— Теперь уже ничего не изменишь. Я выйду замуж, — всё так же спокойно отвечала Илона, садясь в деревянное кресло и устраивая руки на подлокотниках.

— Ты можешь отказаться в любой день, — продолжала шептать сестра, садясь в кресло напротив и придвигаясь поближе. — Илона, так нельзя. Ни нашему отцу, ни нашей матери, ни мне не нужно от тебя такой жертвы. Будь это любой другой жених, может, и не имело бы смысла упрямиться, но это же Дракула! Подумай. Ну, кто осудит тебя, если ты откажешься выйти замуж за Дракулу! Весь двор будет на твоей стороне. Матьяш не сможет настаивать, как бы ни хотел. И нашего отца он в крепость не посадит. Если наш отец скажет, что не хочет выдавать тебя за Дракулу, это не может считаться бунтом. Вот если бы речь шла о любом другом женихе...

— А зачем нам спорить с Матьяшем, если мне всё равно? — по-прежнему спокойно возразила Илона. — Пусть Матьяш устраивает свои политические дела, и пусть наша семья получит от этого выгоду, а я... не думай обо мне. Мне действительно всё равно — Дракула или другой.

— Тебе не должно быть всё равно, — сказала Маргит, пристально глядя сестре в глаза, а затем взяла её за руку. — Это же брак. Выходить замуж надо за человека достойного.

— Тётя Эржебет сказала, что этим браком я себя не запятнаю, — монотонно отвечала Илона, но вдруг резко встала и, высвободив руку из руки сестры, подошла к одному из окошек, выходивших во двор, где две служанки развешивали бельё и о чём-то весело переговаривались.

«Ах, почему мы с сестрой не можем говорить так же весело, как раньше, в детстве», — думала Илона, а Маргит меж тем подошла к ней, встала рядом, снова попыталась заглянуть в глаза.

— Послушай, Маргит, — сказала младшая сестра, глядя в окно и стараясь оставаться всё такой же спокойной, — мне безразлично, за кого выходить замуж, потому что у меня никогда-никогда не будет детей. Я прожила с Вацлавом больше десяти лет и ни разу не забеременела. И это не может быть случайностью. Я не стану себя больше обманывать и думать, что дети могут быть. Ведь ты себя не обманываешь! У тебя тоже нет детей, и ты не говоришь, что они ещё могут появиться.

— Сестрёнка, сказать по правде, я их никогда особенно не хотела, — призналась Маргит, — но ты...

— Я тоже не стану себя обманывать, — повторила Илона. — Хватит. Я должна смириться. А раз у меня не будет детей, мне незачем привередничать в выборе мужа. Это всего лишь мужчина, с которым мне придётся появляться на людях и время от времени делить постель. Если отцом моих детей он не станет, то можно на многое махнуть рукой. Я так и сделаю.

— Но это же Дракула! — Маргит заговорила в полный голос. — Сестрёнка, ты не понимаешь, на что идёшь. Это же Дракула! А вдруг он тебя убьёт? Вдруг рассердится за что-нибудь и убьёт?

Илона мечтательно улыбнулась:

— Значит, я встречусь с Вашеком гораздо быстрее, чем ожидала.

Маргит развернула её к себе, испуганно обняла:

— Ах, сестричка, что мне с тобой делать? Что делать? Вот приедет мать, и, надеюсь, ты одумаешься.

II

Агота, мать Илоны и Маргит, приехала из Эрдели сразу же, как получила письмо с известием о готовящемся бракосочетании. Вернее, она получила сразу два письма — от младшей дочери и от старшей. Письмо младшей было спокойным и даже холодным, а письмо старшей полыхало едва прикрытым негодованием.

«Нас втянули в очень сомнительное дело, хоть Матьяш и говорит, что волноваться не о чем», — сказала в письме старшая дочь, и потому первое, что сделала Агота по приезде в столицу, это устроила скандал мужу:

— Как ты мог, Ошват!? Как ты мог допустить такое!? Ах, Илона! Бедная моя доченька!

Затем Агота заявила своему супругу, что раз он такой дурак и раззява, то всё, о чём они прежде договорились, отменяется:

— Я остаюсь жить здесь, в этом доме, — сказала она, — и никуда не уеду до тех пор, пока не буду совершенно уверена, что моей дочери ничего не грозит. Если ты не можешь о ней позаботиться, то позабочусь я. А эта твоя шлюха, которая здесь живёт, — имелась в виду любовница, которая занимала в доме должность домоправительницы, — пусть она только попробует хоть раз посмотреть на меня наглым взглядом или что-нибудь брякнуть. В тот же день вылетит отсюда на улицу! Я не шучу. Вот не даром говорят: не спи со служанкой, чтобы она не чувствовала себя госпожой. Пусть эта шлюха только попробует забыться!

Про скандал рассказала Илоне старшая сестра, но младшая слушала её рассеянно, потому что силилась представить себе встречу с женихом, ожидавшуюся со дня на день.

Надежды Маргит на то, что Илона с приездом матери одумается, не оправдались. Дорога из Эрдели в Буду занимала довольно много времени, а Матьяш действовал необычайно быстро, поэтому мать, приехавшая защищать дочку и настроенная весьма решительно, уже ничего не могла изменить — о будущей свадьбе теперь судачил весь королевский двор. Отказаться от своего слова Илоне стало бы очень трудно, даже если б она, обретя поддержку в лице матери, решила это сделать.

Ладислава Дракулу к тому времени уже освободили из тюрьмы в Вышеграде и перевезли поближе к столице, в городок, который находился рядом с Будой на противоположенном берегу Дуная. Этот городок, называвшийся Пешт, можно было разглядеть в подробностях, стоя на одном из балконов дворца с той стороны, что окнами смотрела на реку.

Илона, чтобы успокоиться, несколько раз выходила на один из балконов и обозревала «место пребывания Дракулы», по утрам подёрнутое синеватым маревом речного тумана, не исчезавшего почти до десяти часов, несмотря на майскую жару.

Пешт подобно Буде был обнесён мощными крепостными стенами. Над черепичными крышами, сжатыми кольцом стен, вились дымы. Такие же дымы вились над крышами пригорода. И всё это отражалось в светло-сиреневой воде Дуная, ярко искрившейся на солнце, в то время как по дорогам вдоль реки двигались путешественники, а в полях паслись стада овец и коров. Умиротворяющий пейзаж!

Илона с трудом могла поверить, что в этом городке, в кольце стен находится дом, где сейчас живёт «тот самый Дракула», её жених. Да, жених... И теперь его следовало называть женихом не только потому, что об этом судачили при дворе, а потому что сам Дракула уже называл Илону невестой.

Матьяш, торопясь сладить дело, почти сразу переговорил с узником, как только состоялся переезд из Вышеграда в Пешт. Король предложил «своему кузену» примирение на условиях, о которых когда-то рассказывал Илоне — сыграть свадьбу, оставив все обиды в прошлом, — и эти условия оказались легко приняты.

Дракула, узнав о предстоящем браке, весьма обрадовался. Так, по крайней мере, говорил Его Величество, собрав всю семью Силадьи в одной из комнат своих покоев за трапезой. Илона, её родители, тётя и сестра, сидя за столом, слушали рассуждения короля о том, что Дракула собирается выказывать будущей родне всяческое почтение, поскольку осознаёт, как велика оказанная честь.

— Дайте возможность вашему будущему родственнику проявить уважение к вам, — с улыбкой произнёс король. — В этом единственная цель вашей первой встречи. Об условиях брачного договора и прочих делах поговорим в другой раз. Иначе начнётся спор, а это при первой встрече совсем не нужно.

— Что ж, посмотрим, что это за человек, — вполголоса проговорил отец Илоны, а мать не сказала ничего, лишь вздохнула.

* * *

И вот этот день настал! Тётя Эржебет пригласила в свои покои Илону, Маргит, своего брата Ошвата Силадьи и его супругу, чтобы все, рассевшись по углам комнаты, ждали, когда Матьяш приведёт к ним обещанного «жениха».

Илона почла за лучшее взять с собой вышивание: устроившись у дальнего окна и занимаясь делом, ей было гораздо проще скрыть смущение и растерянность.

Маргит вела себя бодрее. Ещё бы! Ведь не ей выходить замуж! Но и она казалась смущённой, поэтому, сидя рядом, с нарочитым увлечением играла с кошкой, пытавшейся поймать кисточку золотого шнурка. Обычно этим забавлялись четыре красавицы, жившие при тёте Эржебет, но сейчас их отправили в другую комнату, а игривую зверушку они позабыли.

Родители Илоны, устроившись на пристенной лавке, сидели молча, выпрямив спины и уставившись куда-то вдаль, так что Эржебет, по обыкновению сидевшая в кресле, ободрила их улыбкой:

— Да, выдавать дочь замуж — тяжёлое испытание, но вы не беспокойтесь.

— Как же тут не беспокоиться, — начал было Ошват, но жена легонько пихнула его в бок локтем, чтобы помалкивал. Выражать недовольство предстоящим браком Илоны стало уже поздно и ни к чему.

Наконец, большая дверь в комнату открылась, и слуга, показавшийся на пороге, доложил:

— Его Величество король Матьяш и господин Ладислав Дракула.

Илона почувствовала, что у неё не хватает духу поднять глаза и посмотреть на вход. Она просто отложила вышивание и встала, когда увидела, что старшая сестра встаёт, а затем вслед за сестрой склонилась в поклоне.

— Вот человек, о котором мы столько говорили, — услышала Илона голос Матьяша, но так и не смогла поднять взгляд, а вместо этого сосредоточенно рассматривала бордовые плитки пола у себя под ногами.

— Матушка, — говорил король, — тебе моего кузена представлять не надо, ведь ты и так его знаешь. Просто давно не видела.

Затем послышался голос тёти:

— Неужели это тот самый мальчик, который приезжал погостить в замок к моему Яношу много лет назад?

А затем раздался низкий мужской голос, которого Илона ещё ни разу не слышала:

— Да, это я, госпожа Эржебет.

Мужчина говорил небыстро, иногда растягивал слова, а один раз ошибся в букве. «Конечно, он говорит медленно, ведь наш язык ему неродной», — вспомнила Илона и продолжала вслушиваться.

— Как ты изменился, — меж тем произнесла Эржебет. — Тебя не узнать. Сколько же лет минуло с тех пор, как мы виделись в последний раз?

— Боюсь, что очень-очень много, госпожа Эржебет, — отвечал мужчина. — Больше тридцати.

— Вот как? — засмеялась тётя. — А я-то думала, когда же успела так постареть!

— Как видите, госпожа Эржебет, я тоже не молод.

Стало слышно, как Матьяш громко хмыкнул:

— Да брось, кузен! Давай-ка я представлю тебя остальным, — Затем, король, очевидно, повернулся к отцу Илоны: — Ошват, а ты ведь тоже хорошо знаком с моим кузеном.

На несколько мгновений в комнате воцарилась тишина, а затем мужчина, которого Илона теперь должна была называть женихом, сказал:

— Однажды мы вместе с Ошватом хорошенько прищемили хвост туркам. Только вот не знаю, помнит ли Ошват.

— Помню, — неохотно произнёс отец Илоны, но Матьяш будто не заметил, как это было сказано, и с нарочитым воодушевлением продолжал:

— Тогда, Ошват, я представлю своего кузена твоей супруге. Агота, это — мой кузен Ладислав Дракула и, надеюсь, ваш будущий зять. Кузен, это госпожа Агота, мать невесты.

Никто ничего не сказал. Наверное, мать Илоны и мужчина, на которого Илона до сих пор не решилась взглянуть, молча поклонились друг другу.

После этого послышались шаги, которые всё приближались, и невеста смутилась ещё сильнее, чем прежде, когда увидела совсем рядом ярко-красные остроносые башмаки своего кузена. На них были пряжки в виде ворона, державшего в клюве кольцо — птица с герба Гуньяди — так что угадать владельца не составляло труда.

— Ну, — торжественно произнёс Матьяш, — вот те самые сёстры. Так и быть, кузен, я не стану просить тебя угадать, которая из двух — Илона. Я сам скажу. Вот старшая — Маргит.

Послышался шорох одежд. Значит, с обеих сторон последовал молчаливый поклон.

«Сейчас дело дойдёт до меня», — сказала себе Илона. Ей казалось, она готова упасть в обморок, но знакомиться с женихом всё равно бы пришлось, поэтому не имело смысла растягивать эту пытку.

Меж тем Матьяш и «его кузен Ладислав» оказались напротив Илоны. Она подняла голову и удивилась. Именно удивилась, а не испугалась, как ожидала.

«Надо же, он совсем не высок. Одного со мной роста», — подумала невеста о своём женихе. А ещё она сразу обратила внимание на его глаза. Карие глаза, обрамлённые лучами мелких морщин, которых не было на портрете. Обычно морщины вокруг глаз бывают у тех, кто много улыбается. Да и сам взгляд оказался не такой, как изобразил художник. Дракула сейчас смотрел прямо на Илону, а не мимо, и во взгляде не было ни отчаяния, ни безысходности — скорее радость.

Илона совсем этого не ожидала. Она думала, что если Дракула не станет смотреть на неё с затаённой тоской, то посмотрит грозно и испытующе, но нет. Он смотрел очень приветливо и с умеренным любопытством. Казалось даже странно, что человек, у которого такие прямые и острые черты лица, может так смотреть. Прямой нос, острый подбородок и острые скулы были те же, как на портрете, но приветливое выражение глаз придало всему лицу больше мягкости, которой на картине не отразилось.

А ещё обнаружилось, что плечи у этого человека шире, чем на картине. Их делал ещё более широкими просторный кафтан из синего бархата, надетый поверх другого — зелёного. Сами одеяния выглядели новыми, и было заметно, что их обладатель ещё не успел к ним привыкнуть, поэтому его движения выглядели не вполне свободными, осторожными. Именно так — немного скованно — Дракула поклонился Илоне, и она поклонилась ему так же, поскольку не смогла до конца преодолеть смущение.

— Илона, это мой кузен Ладислав. Твой будущий супруг, — произнёс Матьяш и с улыбкой добавил. — Видишь? Он совсем не страшный.

— Да-да, моя девочка, — подхватила Эржебет. — Я ведь то же самое тебе говорила.

Любопытство в глазах жениха сменилось лёгким недоумением, а Илоне вдруг почему-то стало досадно. Она произнесла тихо, но твёрдо:

— Я и не боюсь. С чего вы взяли?

— Мы шутим, дорогая кузина, — ещё больше заулыбался Матьяш. — Мы просто шутим.

Затем король уселся в резное кресло, указал невесте и жениху на два кресла, стоявшие рядом, предложил всем остальным своим родственникам тоже присесть и начал рассказывать о кузене, всячески расхваливая его. Могло бы показаться удивительным, что так лестно говорят о Дракуле, которого называли и извергом, и кровопийцей, и тираном, но Матьяш рассыпался в похвалах.

Его Величество напомнил всем присутствующим, что «кузен Ладислав» и отец Илоны вместе воевали против турок пятнадцать лет назад, когда большая турецкая армия сожгла венгерскую крепость Северин на Дунае, а затем зашла в валашские земли и захватила в плен много мирных людей. Матьяш сказал, что армия его кузена и армия Ошвата, объединившись, догнали турецкую армию и воздали туркам по заслугам.

— Вот замечательный пример единения, которое может послужить на пользу христианству, — важно произнёс Его Величество и, сделав многозначительную паузу, добавил: — Я надеюсь, что брачный союз, который мы скоро заключим, так же послужит на благо всем христианам.

После этого Матьяш рассказывал о некоем зимнем походе, совершённом Дракулой, когда оказалось сожжено множество турецких крепостей. Поход состоялся четырнадцать лет назад, но Матьяш почему-то помнил все подробности. Возможно, прочитал некий старый отчёт, чтобы освежить память.

Венценосный рассказчик лишь иногда спрашивал:

— Верно ли я передаю ход событий, кузен?

Жених Илоны иногда говорил «верно», иногда что-то добавлял, а остальные слушали.

Затем король принялся рассказывать о войне, которая была тринадцать лет назад. Турецкую армию возглавлял лично султан, и эта армия, которая вторглась в валашские земли, была огромна, но «кузен Ладислав» не побоялся бросить ей вызов.

Матьяш говорил о том, как его кузен стремился задержать врагов во время переправы через Дунай, а затем — о кровопролитном ночном бое недалеко от валашской столицы, причём этот бой оказался для влахов очень успешным, ведь кровь лилась в основном турецкая. Рассказ получился очень красочный и убедительный, но «кузен Ладислав» почему-то погрустнел, и уже делал над собой усилие, чтобы бодро подтверждать:

— Да, верно. Всё верно.

Кажется, король так и не завершил своё повествование. О том, чем же закончилась война, он сказал весьма неопределённо. Вначале упомянул, что тоже собирался участвовать в деле, помочь влахам против турок, но затем лишь выражал сожаления о том, что война, которая «так хорошо начиналась», оказалась проиграна.

Илона помнила, что Дракула был обвинён в предательстве и арестован именно в то время, когда Матьяш собирался в поход, но ведь Матьяш сказал ей недавно, что никакого предательства не было. Что же в итоге произошло?

Всё казалось очень запутанно, однако просить разъяснений сейчас Илона не стала. «Я слишком взволнована и всё равно ничего не пойму», — подумала она. К тому же, король заставил её взволноваться ещё сильнее, вдруг предложив:

— А может, оставим жениха и невесту ненадолго наедине?

Мать Илоны сразу встрепенулась:

— Что!? Это ещё зачем!? — но Эржебет поддержала сына:

— А почему бы и нет.

— Как же так, — пробормотала мать Илоны, оглядываясь на мужа, который сидел с непроницаемым лицом, и на старшую дочь, которая тоже немного встревожилась. — Нас о таком не предупреждали.

— Агота, чего ты боишься? — улыбнулась Эржебет. — Или ты думаешь, они могут сыграть свадьбу раньше времени?

— Мой кузен со всем возможным почтением относится к семье Силадьи, поэтому волноваться совершенно не о чем, — заявил Матьяш. — Верно, кузен?

— Верно, — ответил жених Илоны, но теперь заметно повеселел.

Илона нахмурилась.

— В чём дело? — шутливо спросил у неё Матьяш. — Ты же сама сказала, что не боишься.

Не дожидаясь ответа, король встал и начал выпроваживать всех из комнаты:

— Пойдёмте-пойдёмте. Пусть поговорят немного наедине. А то в нашем присутствии они не сказали друг другу ни слова.

* * *

Никто не должен сидеть в присутствии короля. Разве что его матушка может себе это позволить, да и то не всегда, поэтому, как только Матьяш поднялся с кресла, поднялись все присутствующие — в том числе Илона и её жених.

Провожая Матьяша взглядом, Ладислав Дракула ненадолго отвернулся от своей невесты, чем она немедленно воспользовалась, чтобы опрометью кинуться в другой конец комнаты.

Сделав шесть или семь шагов, Илона вдруг опомнилась и спросила себя, куда и зачем бежит. Чтобы хоть как-то оправдать своё бессмысленное бегство, она взяла вышивание, которое не так давно оставила, села на скамеечку возле самого окна, схватила иголку, но не могла сделать ни одного стежка — всё прыгало перед глазами, или у неё просто дрожали руки.

«Дальше бежать некуда. В окно не выпрыгнешь», — сказала себе невеста, слыша приближающиеся шаги жениха, а он сел на скамеечку напротив и, помолчав немного, спросил:

— Значит, ты меня не боишься?

— Нет, не боюсь, — ответила Илона и, чтобы доказать это, оторвалась от вышивания.

Посмотреть в глаза своему собеседнику она не решилась, поэтому смотрела на его подбородок и подумала, что в портрете этого человека всё-таки довольно много сходства с оригиналом. Подбородок был покрыт едва заметной щетиной, как на картине. Конечно, жениха брили сегодня утром, но к нынешнему часу, а была уже почти середина дня, щетина успела отрасти.

— Ты смелая, — очень серьёзно произнёс собеседник. — Ты знаешь, кто я, и не боишься.

— Меня уверяли, и не раз, что мне нечего бояться, — сказала Илона.

— Значит, ты просто смущена? — спросил жених.

Илона не ответила. Лишь подумала, что действительно смущается — настолько, что не может назвать жениха по имени даже мысленно. Ладислав или Ласло — так она могла бы звать его, но ни Ладиславом, ни Ласло он для неё не был. В голове вертелось либо «Ладислав Дракула», либо просто «Дракула», либо «жених», безымянный жених.

А он сидел напротив неё и продолжал допытываться:

— Почему ты смущена? Мне сказали, что ты уже успела побывать замужем. Я полагал, что только девицы смущаются, а те, которые узнали замужество, должны смотреть прямо. Разве не так? Скажи мне.

— Я не могу говорить за всех, — отвечала Илона. — Я могу говорить только за себя.

— Тогда скажи за себя, — ободрил Дракула.

— Я... я... уже пять лет не... уже пять лет одна, и за это время отвыкла от всего того, что мне теперь приходится делать.

— Неужели за пять лет к тебе никто не сватался? — удивился собеседник. — Не может быть, чтобы никто.

— Четыре года назад сватались двое, — призналась Илона. — А три года назад — ещё один, но я всем отказала. И с тех пор мне больше не приходилось говорить с мужчиной о том, о чём я сейчас говорю, — она снова уткнулась в вышивание, но теперь успокоилась, даже сумев сделать пару стежков, пусть и не очень ровных.

— Ты уже была замужем, но ведёшь себя так, как если бы замужем не была, — подытожил жених, а затем добавил с какой-то особенной интонацией в голосе: — Мне нравится, что ты такая.

Илона не знала, что на это ответить, но, к счастью, отвечать не потребовалось. Скрипнула дверь — это вернулся Матьяш и остальные.

III

В следующий раз жених явился во дворец, когда состоялось официальное объявление о помолвке и пир по случаю неё. Перед лицом собрания в тронном зале Матьяш вложил руку своей кузины в руку «своего кузена Ладислава» и объявил, что будущий союз заключается ради блага и процветания всех христиан.

Илона волновалась уже не так, как прежде. Взгляды собравшихся, устремлённые на неё, не вызывали смущения, потому что через всё это она уже проходила семнадцать лет назад, когда Матьяш объявил о её скорой свадьбе с Вацлавом. И вот теперь Илона точно так же стояла перед троном, а король вкладывал её руку в руку жениха, но теперь — другого человека, не Вашека. Жизнь пошла на новый круг.

Бракосочетание назначили на начало июля. Церемония должна была состояться всё в том же главном городском соборе, где Илона уже венчалась когда-то. Правда, в сравнении с теми временами здание выглядело иначе, получив новую колокольню и множество резных каменных украшений на фасаде. И всё же это оставался тот самый собор, пусть даже его называли не церковью Божьей Матери, а церковью Матьяша, потому что заново освятили в честь апостола Матфея. Всё менялось, и в то же время повторялось. «Как странно. Как странно», — думала Илона.

Невеста невольно сравнивала те чувства, которые испытывала семнадцать лет назад, и нынешние. Кажется, ни тогда, ни сейчас она особенно не ждала свою свадьбу. Уж точно не было радостного нетерпения, как у многих девиц и женщин, особенно если они знают, что всё окажется очень красиво и торжественно. Нет, Илона никогда не испытывала такого. Особенно сейчас. Ну, как можно с нетерпением ждать свадьбу с Дракулой! А кроме того она вдруг обнаружила, что оказалась предметом такого же пристального внимания окружающих, как семнадцать лет назад, но если тогда это было связано с тем, что все ждали её первых регул, то теперь всеобщий интерес вызывало то, что она думает о своём новом женихе.

Семнадцать лет назад многие почти не знакомые ей женщины считали себя вправе спросить Илону, не ощущает ли она «приближение кровотечения». У невесты узнавали, не тянет ли у неё внизу живота или ещё что-то подобное, и это казалось на грани приличий. Так и хотелось ответить: «Оставьте меня», — но Илона сдерживалась, а теперь ей так же приходилось сдерживаться, когда чуть ли не каждая дама из свиты тёти Эржебет, улучив минуту, приставала:

— Вы уж простите мой вопрос. Как вам показался этот Дракула?

— Человек как человек, — отвечала невеста и отворачивалась, мысленно добавляя: «А кто вы такая, чтобы расспрашивать меня?»

Больше всего настырности проявляли четыре юные особы, пользовавшиеся у тёти особым благоволением:

— Илона, а портрет твоего жениха по-прежнему у тебя в спальне? — хитро улыбнувшись, спросила одна из них.

— Да, — ответила невеста. — А что?

— Он закрыт покрывалом или открыт? — так же хитро спросила другая шалунья.

— Почему вы спрашиваете? — удивилась Илона.

— Закрыт или открыт? — повторила вопрос третья и почему-то готова была прыснуть со смеху.

— Кажется, открыт. Последние дни я не обращала внимания, — призналась невеста.

У всех четверых красавиц сделались круглые глаза, а Эржебет, сидевшая рядом, тоже начала хитро улыбаться.

— А в чём дело? — принялась допытываться Илона, в очередной раз вспоминая слова старшей сестры, о том, что все четыре юные красавицы — дурочки.

— Как можно не обращать внимания! — всё с такими же круглыми глазами произнесла Орсолья. — Ведь если портрет открыт, то смотрит на тебя всё время. Вот ты переодеваешься, а он смотрит. Разве тебе всё равно?

Остальные три юные особы захихикали, прикрывая ладошками рты, а Илона не знала, что и ответить на эти рассуждения, которые казались ужасно глупыми.

— Или вот, например, ты спишь, а он смотрит на тебя из угла. Всю ночь, — многозначительно произнесла Орсолья и тоже захихикала в кулачок. — Неужели, тебе всё равно?

Илона не смогла ничего ответить и просто пожала плечами, а юные придворные дамы продолжали веселиться.

* * *

В те дни даже Маргит, казалось, вела себя странно и глупо, а ведь она делала то же, что и всегда — собирала сплетни, чтобы пересказывать младшей сестре. Наверное, Маргит таким способом стремилась проявить заботу об Илоне, но получалась не забота, а почти издёвка.

Сплетница, сидя в покоях младшей сестры во дворце, то и дело качала головой:

— Ах, сестрёнка. И как же ты выйдешь замуж за этого Дракулу. Я про твоего жениха такое слышала! Знаешь, как он с женщинами обращается?

— Тётя Эржебет говорила, что он способен быть любезным и обходительным, а у меня была возможность в этом убедиться, — спокойно произнесла Илона, уткнувшись в вышивание, но Маргит продолжала:

— Ты всё-таки послушай. Говорят, был случай с какой-то женщиной, из простых. Дракула однажды ехал куда-то и встретил её мужа, который работал в поле. А Дракула начал расспрашивать того человека про жизнь, как у влахов принято, и увидел, что у него, то есть у мужа той женщины, рубашка криво сшита. Дракула спросил, кто шил рубашку, и услышал «жена». Дракула спросил, где она сейчас. Оказалось, что дома. И Дракула немедленно поехал в тот дом и велел своим слугам отрубить ей руки за то, что она плохо шьёт. Вот так! Только представь!

Илону передёрнуло, но она всё же смогла спокойно спросить:

— Маргит, ты, в самом деле, хочешь, чтобы я это представила? Зачем?

— Ты же должна знать, за кого выходишь замуж, — ответила старшая сестра, будто не замечая, что этот разговор нежелателен. — Вот ты решишь ему что-нибудь сшить сама, а ему не понравится. И что будет? Ты знаешь? А я не знаю.

— Маргит, перестань, — отмахнулась Илона. — Зачем мне что-то ему шить, если можно нанять швею?

— Значит, он велит, чтобы руки отрубили швее.

Младшая сестра ничего не ответила, только вздохнула, но старшая даже не думала угомониться:

— А ещё мне рассказывали, что однажды, когда Дракула воевал с кем-то в Эрдели, то приказал казнить целую толпу пленных женщин. Дракула сразился со своим врагом, а когда разбил его армию, то увидел, что за этой армией шла целая толпа женщин... ну... проституток, которые ходят за солдатами. И Дракула велел всех этих женщин посадить на колья.

Илона опять промолчала, а Маргит, многозначительно подняв палец, изрекла:

— Вот такой он суровый человек, твой жених.

Младшая сестра отмалчивалась, а старшая всё говорила и говорила:

— Мне рассказывали, он очень не любит женщин, которые ведут себя свободно. Говорят, что в этой своей Валахии он, пока был у власти, казнил прелюбодеек так же, как тех проституток — сажал на кол. А знаешь, почему для них выбирали именно такую казнь?

Илона всячески стремилась показать, что ей это не интересно, но Маргит продолжала:

— Меня уверили, что влахи называют колом не только заострённое бревно, но ещё и часть мужского тела... В общем, понятно, которую часть... Так вот поэтому Дракула и сажал проституток и прелюбодеек на кол. Это было что-то вроде шутки. Дескать, если хочешь на кол, тогда получи то, чего хочешь.

— А я-то здесь причём? — наконец, заговорила Илона. — Что у меня общего с этими женщинами?

— А если Дракула станет подозревать тебя в неверности?

— У него не будет оснований.

Маргит усмехнулась:

— Мужчинам не нужны основания, чтобы подозревать. По крайней мере, моему мужу не нужны. Он меня чуть ли не каждую неделю подозревает, если я куда-нибудь отлучусь. Хорошо хоть, запереть меня дома этот дурак не может. А так бы наверняка запер.

Илоне вдруг вспомнились слова тёти: «Если всё окажется совсем плохо, то жить с мужем ты не обязана», — и теперь, наслушавшись ужасных историй, невеста Дракулы решила: «Наверное, так и сделаю. Поживу с ним немного, а затем мы разъедемся. Мои родители ведь живут раздельно, и я со своим мужем стану жить так же. Ничего особенного сплетники в этом не усмотрят».

* * *

С каждым днём Илоне становилось всё тяжелее выслушивать неприятные истории про её будущего мужа, но, возможно, Маргит рассказывала их нарочно. Может, старшая сестра задалась целью отговорить младшую от предстоящего брака, во что бы то ни стало?

Вспоминая подробности услышанного, Илона уже всерьёз начала представлять, что явится к Матьяшу и скажет: «Я передумала, я отказываюсь». И пусть отказываться казалось поздно, но ведь помолвка — ещё не свадьба!

Конечно, король оказался бы очень недоволен и спросил бы о причине, но Илоне было, что ответить: «Я внезапно узнала столько всего ужасного о своём женихе, сколько раньше не знала. Пусть Ваше Величество говорили мне, что это всё слухи, которые Дракула не стремится опровергать, потому что страх — его оружие в войне с врагами, но я не хочу участвовать в подобной войне. Для меня это слишком!»

Подозрение, что старшая сестра действует с тайной целью, появилось у Илоны и в то утро, когда ожидалась ещё одна встреча с женихом. Он должен был прийти в покои Эржебет, поэтому Илона сидела там, а Маргит, которая теперь имела право беспрепятственно приходить туда, с таинственным видом подошла к сестре и села рядом.

Старшая сестра хотела что-то сказать, но пока молчала, очевидно, стесняясь присутствия тёти, по обыкновению сидевшей в окружении своих четырёх юных любимиц. Одна из любимиц читала вслух книгу о святом Франциске, три другие вместе с госпожой Эржебет молча слушали, и если бы Маргит стала что-то говорить Илоне, это оказалось бы сразу замечено.

Вот почему Маргит выжидала, но юные болтушки, конечно, не смогли долго сидеть в тишине, поэтому, как только те отвлекли Эржебет разговором, старшая сестра зашептала в ухо Илоне:

— А знаешь, что недавно сделал твой жених?

— Маргит, не сейчас. Он, наверное, уже скоро придёт, — зашептала ей в ответ младшая сестра, которая в ожидании гостя даже вышиванием решила не заниматься и просто сидела, сложив руки на коленях.

Дракулу по-прежнему содержали под стражей в доме рядом с венгерской столицей — на противоположном берегу Дуная. Переправа на пароме через реку отнимала не менее получаса, а иногда — почти час, поэтому точное время, когда явится жених, было не известно, но существовала вероятность, что он придёт с минуты на минуту.

— Скоро придёт? — продолжала Маргит. — Вот ты у него и спросишь, зачем он сделал то, что сделал.

— А что он сделал?

— Подрался с городской стражей, — сообщила старшая сестра.

— Ну, и пусть, — пожала плечами Илона, и тогда Маргит ехидно добавила:

— Подрался из-за какого-то разбойника.

— Из-за разбойника? — это невесте не понравилось. — Как же так вышло? — спросила она.

— Это было в Пеште, — охотно начала рассказывать старшая сестра. — Пештская стража гналась за разбойником по улице, а разбойник забежал в тот дом, где сейчас содержат твоего жениха, и спрятался во дворе. Городская стража вместе со стражей, которая была в доме, нашли этого разбойника, но тут Дракула увидел всё из окон своих комнат, схватил меч, выбежал во двор и велел: «Отдайте мне этого человека!» — а когда понял, что никто не собирается исполнять повеление, то напал на городскую стражу, и одному стражнику отрубил голову...

Маргит не успела договорить, потому что в комнату вошла одна из старших придворных дам:

— Госпожа Эржебет, госпожа Илона, госпожа Маргит, — присев в поклоне, сказала дама, — он здесь. Впустить его?

— Да, впусти, — оживилась Эржебет, пусть дама и не назвала имя посетителя. Кто явился, было понятно и так.

Теперь Илона уже не стеснялась смотреть на дверь, поэтому увидела невысокую широкоплечую фигуру гостя ещё тогда, когда он не успел переступить через порог.

«Неужели, то, что слышала Маргит, действительно было? Неужели, Дракула всегда остаётся Дракулой?» — думала Илона, глядя на вошедшего жениха, в то время как он оглядел комнату, поклонился госпоже Эржебет и четверым юным особам возле неё, а затем приблизился к своей невесте и её старшей сестре.

Перед сёстрами Силадьи гость также склонил голову в поклоне, а затем, сделав ещё два шага вперёд, и подойдя к невесте совсем близко, протянул ей правую руку ладонью вверх. Не очень понимая, что происходит, Илона вложила в руку жениха свою, а тот поднёс её руку к губам и едва ощутимо поцеловал.

Наверное, жениху так и полагалось вести себя с невестой, но казалось удивительно, что Дракула ведёт себя, как обычный человек. Как мог он, недавно отрубив голову несчастному городскому стражнику, вести себя так спокойно и непринуждённо!?

— Я вижу, в этот раз моя невеста не смущена, а озадачена, — полушутя произнёс Дракула. — Что-то случилось?

Илона молчала, но вместо неё ответила Маргит:

— Да, она весьма озадачена и не только она.

— Я не знаю, чем они озадачены, — подала голос тётя Эржебет.

Дракула оглянулся на неё:

— Тогда, с вашего позволения, это нужно выяснить.

— Илона, девочка моя, что случилось? — повторила Эржебет недавний вопрос Дракулы, а Илона промолчала, чтобы не втягиваться в неприятный разговор, в который старшая сестра пыталась её втянуть.

Тогда Маргит взволнованно произнесла:

— Госпожа Эржебет, я сегодня узнала об одном случае, который произошёл в Пеште, в доме, где сейчас размещён господин Ладислав.

— Случай в моём доме? — спросил Дракула и удивлённо приподнял брови.

— Да, — жёстко произнесла Маргит, но её собеседник нисколько не смутился от такого поворота событий и только хмыкнул:

— Очень интересно. А что за случай?

— Господин Ладислав не знает, что происходит в его же жилище? Не знает о своём собственном поступке? — язвительно спросила Маргит, но Дракула лишь пожал плечами:

— Увы, я не знаю и не могу знать всего, что обо мне доносит молва. Поэтому и прошу поведать мне, чтобы я тоже знал, что совершил.

Меж тем Эржебет предложила гостю присесть, чтобы вместе послушать, и он, опустившись в деревянное кресло неподалёку от своей невесты, спросил:

— Так что же я такого натворил? Вам известно, дамы, что я сейчас живу под присмотром стражи Его Величества. И даже в таком положении я сумел натворить что-то, что озадачило мою невесту?

Ещё мгновение назад Илона не собиралась ничего говорить, но вдруг не выдержала и произнесла:

— Я не просто озадачена. Я в смятении.

— Вот как? — Дракула теперь уже не шутил, он казался встревоженным, и это придало Илоне смелости:

— А что я должна чувствовать, — спросила она, — когда мне говорят, что от руки моего жениха недавно погиб невинный человек?

— Человек лишился головы! — добавила Маргит. — Я узнала, что господин Ладислав недавно отрубил голову городскому стражу в Пеште.

— Ого! — на лицо Дракулы вернулась улыбка, и он даже рассмеялся бы, но сдержался. — И как же это случилось?

Маргит, по-прежнему сохраняя в голосе жёсткость, повторила то, что недавно нашептала Илоне — о том, как в доме Дракулы оказался пойман разбойник, и о том, как Дракула не хотел отдавать этого человека, а в итоге убил городского стража.

— После того, как голова стража слетела с плеч, — произнесла старшая сестра Илоны, — его товарищи испугались и бросились прочь. А разбойника господин Ладислав сам отпустил и сказал, что в своём доме будет вершить суд по своему усмотрению, и никто, в том числе городская стража, не имеет права вмешаться. Хозяин дома в пределах своего дома — полновластный господин. Это закреплено законом, и потому господину Ладиславу не пришлось отвечать за свой поступок.

По окончании рассказа все ждали, что теперь скажет Дракула, поэтому в комнате воцарилась полнейшая тишина, а он почесал скулу и всё тем же полушутливым тоном спросил:

— Так значит, я схватил меч и выбежал во двор?

— Мне сказали именно так, — кивнула Маргит.

— Странно, — Дракула пожал плечами. — Я ведь нахожусь под присмотром стражи, которая меня всюду сопровождает, и носить оружие мне пока не разрешено, — он посмотрел на свой пояс, на котором сейчас не висело даже кинжала. — Откуда же у меня оказался меч?

— Мало ли, откуда, — старшая сестра Илоны тоже пожала плечами.

— Нет-нет, это важно, — Дракула вдруг сделался очень серьёзен и внимательно оглядел всех присутствующих. — Откуда у человека, который де факто остаётся узником, возьмётся меч? Узнику нельзя носить оружие. А ведь это важная деталь! Не будь у меня меча, я не смог бы отсечь голову тому несчастному, о котором так печалится моя невеста. К тому же в рассказе, который мы только что слышали, утверждается, что я выхватил свой собственный меч, а не отобранный у кого-нибудь. Так откуда у меня взялся меч?

— А если он всё же был отобран у одного из стражей? — продолжала горячиться Маргит.

— Да простит меня уважаемая сестра моей невесты, — всё так же серьёзно отвечал Дракула, — но женщине я не смогу доказать, что нельзя отобрать у человека меч, если этого человека защищают другие люди с мечами. Зато мужчину я бы отвёл в другую комнату, где ждёт королевская стража, приставленная ко мне, и предложил бы ему отобрать меч у одного из стражей. Я бы с удовольствием посмотрел, что из этого выйдет.

Илона, уже успевшая подумать, что рассказ сестры правдив хоть отчасти, теперь вдруг посмотрела на всё иначе:

— Значит, меча не было? — робко спросила она у жениха.

— Его и сейчас нет, — ободряюще произнёс тот. — Сейчас я даже кинжала не могу носить, а ведь мне, как человеку благородному, следовало бы.

— И значит, никто не умер? — продолжала спрашивать Илона.

— Страж умер разве что в чьём-то воображении, — всё так же ободряюще произнёс Дракула.

Маргит оказалась в полнейшем замешательстве, что случалось с ней довольно редко:

— Но мне рассказывали! — будто оправдываясь, произнесла она.

— Я ни в чём не виню сестру своей невесты, — любезно ответил жених. — Обо мне чего только ни рассказывают, но пусть человек, от которого вы узнали историю про разбойника, скажет, откуда у меня мог взяться меч.

— Что ж. Я спрошу, — пообещала Маргит, но по всему было видно, что она намеревается задать тому рассказчику или рассказчице совсем другой вопрос: «Не стыдно тебе выставлять меня в глупом свете?»

— А я, — продолжал Дракула, — пожалуй, расскажу эту историю страже, которая ждёт меня возле покоев госпожи Эржебет. Им скучно за мной ходить, вот я и развлеку их рассказом о том, в чём они якобы участвовали.

— Вот видите! — воскликнула Эржебет. — Мой Матьяш всегда говорил, что о Ладиславе рассказывают очень много сплетен и очень мало правды.

— А хотите послушать другую сплетню обо мне? — вдруг спросил Дракула.

— Если это что-то страшное, то не нужно, — поспешно произнесла Илона.

«Хватит с меня ужасов!» — мысленно воскликнула она, а жених, конечно, видел, что невеста устала пугаться.

— Нет, это будет не страшно, а даже немного забавно, — заверил он её. — Сплетня относится к тем временам, когда я правил в Валахии. Так вот говорят, что однажды я ехал куда-то по делам и увидел, как в поле работает человек, а у него рубашка оказалась очень короткая, неудобная, всё время выбивалась из-за пояса. Говорят, что я спросил этого земледельца, кто шил ему рубашку. Он ответил, что жена.

— Эта история мне знакома, — насторожилась Маргит, — но вряд ли её можно назвать забавной.

— Я ещё не всё рассказал, — ответил Дракула и продолжил: — Говорят, что я велел земледельцу проводить меня к его жене и объяснил, что собираюсь проучить её.

Маргит оставалась настороженной, да и Илона — тоже. Как после выяснилось, они обе подумали: «Неужели он считает историю, где женщине отсекли руки, забавной?» — а жених Илоны меж тем говорил:

— Молва утверждает, что я забрал ту женщину во дворец, проучил там хорошенько на особый лад и вернул мужу... А через положенный срок у неё родился мальчик, и глаза у него были точь-в-точь, как у меня.

Окончание истории оказалось настолько неожиданным для обеих сестёр Силадьи, что они просто потеряли дар речи — сидели с приоткрытыми ртами, однако Эржебет и её юные придворные дамы этого не заметили, потому что им стало очень весело. Сначала прыснула со смеху Эржебет, а вслед за ней и её маленькая свита.

— А как мальчика-то назвали? — продолжая смеяться, спросила матушка Его Величества.

— Не знаю. Молва молчит, — пожал плечами жених Илоны, а затем обратился к невесте: — Ты полагаешь, что и это правда?

— Конечно, нет, — Илона решила примирительно улыбнуться и вдруг неожиданно для себя добавила, опустив голову: — Наверное, мне следует попросить прощения за своё легковерие. Его Величество говорил мне, что не надо верить слухам, а я хотела следовать этому совету, но не смогла и в итоге обидела жениха. Однако теперь я не буду слепо доверять молве...

Произнося это, Илона услышала какой-то шорох, но даже не успела сообразить, что это, как вдруг обнаружила — её жених снова возле неё, сам взял за руку и снова эту руку целует.

— Я нисколько не обижен. И я тронут решимостью своей невесты, — мягко произнёс Дракула. — Не стану скрывать, что моей будущей супруге придётся нелегко из-за разных сплетен. Даже если затыкать уши, всё равно невольно услышишь что-нибудь эдакое, и единственное спасение от этого — здравый смысл. Только он поможет отличить правду от вымысла.

— Я понимаю, — ответила Илона, мягко высвобождая руку, потому что и сестра, и тётя, и юные придворные дамы смотрели так, будто между невестой и женихом происходит что-то почти неприличное.

Впрочем, подозрительные взгляды наблюдательниц Илона ощущала даже тогда, когда жених вернулся в своё кресло. Казалось, что сестра, тётя и четверо придворных дам думают одно и то же: «А Дракула ей нравится. Надо же! Кто бы мог подумать! Как она любезничает с ним».

Пусть Илона сама не думала, что любезничает, но почему-то была уверена, что другие полагают именно так. Она смутилась и едва следила за ходом разговора. Её несколько раз о чём-то спрашивали, и пришлось что-то отвечать, но когда жених начал прощаться, Илона уже не смогла бы вспомнить, о чём говорила совсем недавно. Сразу же, как визит окончился, она попросила позволения уйти в свои покои.

— Я хотела бы отдохнуть, — призналась Илона.

— Конечно, моя девочка, — улыбнулась Эржебет и тут же, повернувшись Маргит, строго добавила: — А ты останься.

Старшая сестра обречённо вздохнула, понимая, что сейчас получит выговор за то, что рассказывает младшей всякий вздор, но Илона, которая могла бы заступиться за Маргит, не сделала этого, потому что думала про другое, более важное. Илона торопилась в свои покои, а когда, наконец, оказалась там, то сразу велела своей служанке Йерне приоткрыть окно.

— Зачем? — удивилась та.

— Приоткрой. Быстро, — повторила госпожа, а когда приказ был исполнен, выглянула наружу, думая о том, как всё-таки удачно, что окна её комнаты выходят на главный двор, и что во дворе в это время немноголюдно.

Там толпилось всего два десятка человек — несколько придворных, окружённых челядью — поэтому не составило труда заметить, как через пустое пространство, вымощенное каменными плитами, идёт невысокий широкоплечий человек с чёрными волосами, легко узнаваемый даже со спины. Не за каждым ведь следуют четыре вооружённых королевских стража!

Вот человек замедлил шаг, из-за чего стражники поравнялись со своим подопечным, а затем подопечный, снова ускорившись, начал им что-то говорить. Илона надеялась услышать хоть несколько слов, ведь мощёный двор и высокие каменные здания создавали эхо, как в колодце, но поначалу речь была слишком тихой.

Первое, что удалось услышать, это громкий смех четырёх стражей. «Мой жених рассказывает о разбойнике, как обещал?» — гадала Илона, а затем до неё долетела фраза Дракулы, сказанная особенно громко:

— ...размахнулся и срубил ему голову, а вы, как видно, хлопали глазами и не пытались меня остановить.

— А он стоял, как столб, и ждал, пока ты ему голову срубишь? — спросил один из стражников, похохатывая.

— Может и так, — жених Илоны развёл руками. — Но мне всё же любопытно, где я взял меч? Не вы ли мне одолжили?

Стража снова засмеялась, а дальнейшего разговора уже не было слышно, потому что рассказчик и его четверо слушателей оказались на другом конце двора, а затем скрылись в воротах.

IV

Свадебные хлопоты обошли Илону стороной. Как и семнадцать лет назад, ей не был известен ни список приглашенных, ни список блюд, которые окажутся поданы к праздничному столу. Невеста знала только дату свадьбы — торжество наметили на начало июля, когда отмечается праздник Посещения Святой Елизаветы Пресвятой Девой Марией.

Знаменательное событие, когда Дева Мария, будущая мать Христа, посетила свою родственницу Елизавету, будущую мать Иоанна Крестителя, отмечалось Католической церковью восемь дней, то есть целых восемь дней подряд были праздничными — ни одного постного, и это казалось очень удобным для предстоящей свадьбы.

В день бракосочетания, конечно, предполагался пир во дворце. В последующий день — ещё один пир. На третий день хотели устроить большую охоту неподалёку от столицы, а утром четвёртого дня новобрачные должны были отправиться в Пешт, в тот самый дом, который сейчас служил местом пребывания жениха под стражей. После свадьбы этому жилищу предстояло стать собственностью Ладислава Дракулы и семейным гнездом.

«Сколько хлопот, суеты! А зачем?» — спрашивала себя Илона, потому что предпочла бы скромную свадьбу без толпы гостей, без большого пира и большой охоты, но кузине Его Величества следовало выходить замуж со всей подобающей пышностью. Даже платье ей полагалось не простое, а такое, которое она не сможет ни надеть, ни снять самостоятельно, и даже цвет платья нельзя было выбрать самой.

На семейном совете, который, конечно, проходил без участия невесты, решили, что одежды брачующихся должны быть в тех же цветах, что и родовые гербы, причём стороны почтят друг друга особым образом. Невеста наденет платье под цвет родового герба жениха, а жениху подберут одежды в цвет герба семьи Силадьи.

Это означало, что Илоне предстояло надеть тот цвет, который она никогда в жизни не носила — красный, да ещё с золотой вышивкой, ведь на гербе у валашских правителей был золотой орёл с крестом в клюве, обычно изображавшийся на красном фоне.

Наряд жениха при этом смотрелся бы скромнее, ведь герб Силадьи не отличался яркими красками — бурая коза, выпрыгивающая из золотой короны, изображённая на белом фоне. И всё же семейный совет решил, что так будет лучше.

* * *

Разумеется, жениха на семейный совет приглашали. Илона знала об этом, потому что в разговорах своих родителей и Матьяша иногда слышала фразы о том, что будущий муж «настаивал» или «просил».

Невеста прекрасно помнила, что речь идёт о договорном браке, то есть о сделке, но почему-то оказалось очень не приятно думать, что жених торгуется со своей будущей роднёй. Сделка есть сделка, и значит, торг уместен, но Илона всё чаще думала: «Пусть бы будущий муж торговался поменьше».

В один из дней она даже обрадовалась, когда случайно услышала разговор Матьяша с её отцом: собеседники направлялись в покои к Эржебет как раз после семейного совета, состоявшегося в покоях Его Величества:

— Ошват, ну, прояви щедрость, — вполголоса говорил король. — Десять тысяч — это мало. Дай двадцать. Приданое должно быть достойным.

— Двадцать этому проныре! — отвечал отец Илоны, а под пронырой, конечно, подразумевал своего будущего зятя. — Хватит и того, что он заполучил мою дочь.

— Не упрямься, Ошват, — твердил король. — Он согласится и на десять. Но что скажут люди? Скажут, что ты жаден. А я не хочу, чтобы так говорили. Мои родственники должны выглядеть достойно.

Матьяш хотел добавить что-то ещё, но увидел Илону, которая, как положено при появлении Его Величества, поклонилась, и замолчал. Обсуждать дела при ней король не собирался.

— Прошу прощения, — сказала невеста и поспешно вышла из комнаты якобы для того, чтобы дать отцу и кузену договорить, а на самом деле просто хотела скрыть свою внезапную радость.

«Десяти тысяч золотых ему довольно. Он не потребует больше, потому что и так рад, что женится. Он рад, что женится на мне. Рад, — повторяла Илона, направляясь в свои покои, но вдруг остановилась и спросила себя: — А как же Вашек?»

Она вдруг с ужасом осознала, что не вспоминала о нём уже несколько дней, и ей тут же представилось, как покойный муж смотрит на неё с небес и очень печалится. Илона вообразила, что он молчит и даже не вздыхает, но выражение его лица, обрамлённого светло-русыми волосами, которые на небе стали ещё светлее, говорило красноречивее любых слов. Нет, этого взгляда казалось невозможно вынести!

«Тебе нельзя так поступать с Вашеком! Нельзя! — подумала Илона и напомнила себе, что согласилась на предстоящий брак потому, что он договорной, то есть совершается без учёта чувств. А ещё она вдруг поняла, что не смогла бы согласиться, окажись на месте Дракулы другой жених. Когда Илона твердила, что её смущает прошлое жениха, то обманывала и себя, и других. Только за такого мужчину как Дракула она и могла бы выйти! Илона согласилась потому, что её женихом стал тот, кто просто не может нравиться, потому что это Дракула — жестокий да и просто отталкивающий человек. Казалось, что своим согласием она угодила всем. Даже Вашеку. А теперь получалось, что Дракула нравился ей вопреки всему. Как же так?

«Этот жених не должен тебе нравиться. Не должен», — сказала себе невеста Дракулы. Испугавшись изменить Вацлаву, она уже не радовалась, перестала улыбаться. Зато чувство вины начало исчезать. Опасности нарушить верность покойному мужу теперь не было.

* * *

На семейном совете очень много обсуждалось то обстоятельство, что Дракула — не католик. Подобно большинству влахов он исповедовал христианство восточной ветви, а ведь вероисповедание весьма важно, когда речь идёт о заключении брака.

Как и обещал Матьяш своей кузине, разговор даже не заходил о том, чтобы ей ради предстоящей свадьбы сменить веру, но и жених по условиям брачного договора не должен был переходить в католичество. Стороны решили, что брак будет «смешанный».

Илона впервые услышала о смешанном браке, когда во дворец пришёл один из священников, состоявший при архиепископе Эстергомском. Именно этому архиепископу предстояло совершить обряд бракосочетания между ней и Ладиславом Дракулой, а священник, исполняя поручение архиепископа, должен был рассказать невесте и жениху, как всё произойдёт.

Когда посланец, облачённый в чёрную сутану, прибыл в королевский дворец и оказался препровождён в покои Эржебет, там уже собралась вся семья: сама Эржебет, Ошват Силадьи и его супруга Агота с дочерьми. Только Матьяш не присутствовал, потому что ещё давно выяснил для себя подробности, касающиеся этого дела, и не считал нужным слушать их повторно, а вот родители невесты, её старшая сестра и сама Илона преисполнились любопытством, совсем не праздным.

— Вы уж расскажите нам, отец, — произнесла Агота, когда посланец в чёрной сутане уселся на пристенную скамью. — Дело для нас новое, непривычное. Я, признаться, очень беспокоюсь, как бы люди не начали судачить, что брак моей дочери ненастоящий.

— Уверяю вас, он будет самый настоящий, — спокойно произнёс священник и елейно улыбнулся. — Как можно усомниться в действительности брака, если бракосочетание пройдёт по католическому обряду.

— Католическому? — переспросила Агота и оглянулась на младшую дочь, которая сидела неподалёку.

— Да, именно так, — кивнул посланец архиепископа. — Если бы бракосочетание происходило в Валахии, то могло случиться по-другому, но поскольку оно произойдёт здесь, обряд будет католический.

— Слава Господу! — мать Илоны облегчённо вздохнула и перекрестилась.

Эржебет, сидевшая в своём любимом кресле, удовлетворённо улыбнулась:

— А как же иначе! Ведь мой сын с самого начала сказал, что нашей Илоне совершенно не о чем беспокоиться. Как можно сомневаться в словах моего сына!

— Мы и не думали сомневаться, — смутилась Агота. — Просто всё так непривычно!

— А что это за смешанные браки такие? — спросил отец Илоны, сидевший рядом с женой. — Откуда они взялись?

— Они пошли от правителей, которым требовалось заключать политические союзы, — ответил посланец архиепископа. — Этому есть примеры довольно ранние. Несколько столетий назад подобные браки уже совершались.

— Вот видите! — сказала Эржебет и многозначительно подняла указательный палец. — Ваша дочь будет выходить замуж так, будто родилась в семье правителя. Этот брак не унизит её, а возвысит. Это же ясно, но вы всё сомневаетесь!

— А между кем совершались? — продолжал спрашивать Ошват Силадьи.

— К примеру, матушка нашего великого короля Иштвана Святого всегда оставалась христианкой восточной ветви. Брак с отцом Иштвана был смешанный. Вспомните также союз между нашим королём Андрашем Первым и дочерью правителя Руси. Жена Андраша после свадьбы тоже осталась в своей вере и лишь позднее, когда овдовела, приняла нашу веру, чтобы выйти замуж во второй раз, за достойного католика, которого звали...

— Иштван Святой? Андраш? — перебил Ошват. — Это же было полтысячи лет назад! А есть что-нибудь поближе к нашим временам?

— Можно и поближе, — согласился посланец архиепископа. — В Валахии, откуда происходит жених вашей дочери, тоже есть примеры.

— Да? — удивился отец Илоны, но его собеседник остался невозмутим:

— Да. Прапрадед, прадед и дед господина Ладислава Дракулы по отцовской линии[6]были женаты на католичках, и как раз через смешанный брак, то есть супруга сохраняла своё вероисповедание.

— Надо же! — воскликнул отец Илоны. — А Дракула нам ничего не сказал.

Священник, почему-то смутившись, пояснил:

— Об этом мы говорили с господином Ладиславом, когда я посещал его вчера, и оказалось, что он сам не всё знал... Особенно в отношении своего деда... Но спорить не стал, хоть и продолжал сомневаться.

— Вот как? — насмешливо спросил отец Илоны. — Дракула даже не знал, что его бабка была католичка?

Священник смутился ещё больше, даже покраснел, что на фоне его чёрной сутаны казалось весьма заметно. Был бледный, а стал розовый:

— Нет, о вероисповедании своей бабки он знал. Разумеется, знал, но... его бабка... э... не являлась супругой деда.

— Что? — насторожилась Агота.

Посланцу архиепископа ничего не оставалось, как прямо заявить:

— Отец господина Ладислава рождён от внебрачной связи, потому что дед господина Ладислава был женат, но... жил с любовницей. Совсем не редкость среди правителей Валахии.

— Ну и дела! — воскликнул Ошват Силадьи.

— Возможно, вас успокоит то обстоятельство, что бабка господина Ладислава, хоть и не являлась супругой деда, но тоже исповедовала католичество, — поспешил добавить священник-посланец.

— Ну и дела! — снова воскликнул Ошват.

Он хотел сказать что-то ещё, но жена дёрнула мужа за рукав, а посланец архиепископа, немного сбившись с мысли из-за всех этих подробностей, повторил на новый лад то, что уже и так сообщил:

— Господину Ладиславу, конечно, известно, что его дед был женат, но то, что супруга деда подобно э... любовнице тоже являлась католичкой, вызвало у господина Ладислава удивление.

— А вы доподлинно знаете про смешанные браки с правителями Валахии? — осторожно спросила Маргит.

— Да, — отвечал посланец, наконец совладав с собой, — я знаю доподлинно, что прапрадед господина Ладислава вторым браком женился на католичке из наших земель и приказал построить рядом с дворцом католический храм нарочно для своей супруги. Когда прадед господина Ладислава женился на католичке, этот храм подновили, и этим же храмом впоследствии пользовалась женщина, на которой был женат дед господина Ладислава. Она тоже происходила из наших земель, как и... как и бабка господина Ладислава. Семья господина Ладислава связана с нашим королевством весьма тесно.

— А вы сами откуда всё знаете? — спросил отец Илоны, на что услышал:

— Во исполнение просьбы Его Величества, которая была обращена к Его Высокопреосвященству, мы провели расследование, изучали архивы, и вот итог.

— Так значит, смешанные браки — дело вполне обычное? — спросила мать Илоны.

— О, да! — священник несколько раз кивнул. — А с тех пор, как между нашей церковью и восточной христианской церковью была заключена уния[7], то есть чуть более тридцати лет назад, всё упростилось. Если две ветви христианства объединились, то верующим, которые принадлежат к этим ветвям, тем более можно объединиться. На смешанный брак уже не нужно особого разрешения из Рима. Достаточно благословения от архиепископа.

— Вот и хорошо, — улыбнулась Эржебет. — Не будет лишней волокиты с бумагами. А то я два года назад отправила письмо в Рим по одному делу, так до сих пор не дождалась ответа.

Меж тем мать Илоны продолжала волноваться о том, как будет выглядеть брак со стороны:

— Итак, отец, — сказала Агота, обращаясь к священнику, — бракосочетание пройдёт по католическому обряду, а что будет дальше? Как супруги станут жить?

— Так же, как и католическая пара, — отвечал посланец архиепископа. — Соблюдать посты, праздновать общие праздники, которые совпадают по датам. К примеру, Рождество. А в том, что не совпадает, каждый из супругов будет придерживаться правил своей церкви. Увы, вместе посещать храм у них не получится. Каждый станет ходить в свой. Ваша дочь продолжит посещать мессы, а ваш зять — литургии... если я правильно произношу, как это называется у восточных христиан.

— Что ж, понятно, — кивнула мать Илоны, но священник сказал ещё не всё:

— Если же в таком браке родятся дети, то сыновья обычно воспитываются в вере отца, а дочери — в вере матери, но это условие не обязательное. В брачном договоре может быть указано, что все дети станут воспитываться в вере отца или в вере матери. Это уж как договорятся семьи будущих супругов. Кстати, позвольте официально спросить — как вы решили в нынешнем случае? Будет ли среди католиков прибавление?

— Среди католичек оно, возможно, будет, — улыбнулась Эржебет. — Когда Ладислав только узнал, что женится на католичке, то сперва настаивал, чтобы все дети исповедовали его веру. Но когда обнаружил, что ему предстоит породниться с семьёй Силадьи, то уступил: он согласился, что дочери будут католичками подобно матери. Вот, как он ценит оказанную ему честь!

«Зачем спорить о вере детей, если детей у меня всё равно не появится?» — подумала Илона, но вслух ничего не сказала, потому что была младшей в семье, а младшим положено молчать, когда говорят старшие.

Часть IV

Свадьба

I

За минувшие семнадцать лет Илона уже успела забыть, что бракосочетание — это очень утомительно. Несмотря на то, что все возможные приготовления были совершены накануне, утром пришлось очень рано встать, чтобы, умывшись и помолившись, сесть в кресло и сидеть там около двух часов очень прямо, пока тебе делают причёску. Затем пришлось ещё около часа одеваться, а затем потратить ещё час на разные мелочи, и вот Илона, уже готовая ехать на бракосочетание, остановилась посреди комнаты, посмотрела в зеркало, стоявшее на туалетном столике, и сама себя не узнала.

Кто эта женщина в красном платье с золотой вышивкой? Откуда эта высокая замысловатая причёска, кажущаяся огромной из-за белого полупрозрачного покрывала, приколотого к волосам? Почему руки у неё такие холёные, будто она никогда не делала этими руками никакой работы?

Новые туфли немного жали ногу. Туго затянутый лиф платья не давал свободно дышать. От них хотелось избавиться, поэтому невеста подумала: «Быстрее бы всё закончилось», — но, увы, всё только начиналось.

— Ах, доченька, что же мы делаем, — вздохнула мать, уже давно одетая, чтобы ехать в церковь.

— Вы готовы? — спросил отец, входя в комнату.

— Да, — ответила Илона и, помня обычай, склонилась перед родителями: — Отец, матушка, благословите ехать в церковь.

— Да благословит тебя Всемогущий Бог, — поочерёдно ответили те и осенили дочь крестным знамением, а затем произнесли: — Амэн.

День выдался ясным и солнечным. Во многих дворцовых комнатах яркие лучи, пробиваясь сквозь стёкла витражей, оставляли на стенах и на полу цветные узоры, и такие же узоры появились на стенах церкви Матьяша — бывшего собора Девы Марии — где состоялось бракосочетание.

Илона не помнила, как доехала туда из дворца. Не помнила, как вышла из колымаги, поднялась по каменным ступеням и оказалась под высокими стрельчатыми сводами, где вот-вот должна была начаться свадебная месса. Запомнился лишь путь к алтарю. Невеста шла, ведомая отцом, а справа и слева толпились разодетые люди, и половину из них она не знала. Позади шла мать, которая раза два тихо всхлипнула, но сумела сдержаться и не расплакалась.

Возле алтаря, испещрённого цветными пятнами солнечных зайчиков, уже ждал архиепископ Эстергомский в белом богослужебном облачении и другие церковнослужители в похожих одеждах.

Вот справа, в первом ряду нарядной толпы показался жених — не Вашек, а Ладислав Дракула, поэтому Илона поначалу даже не верила в истинность происходящего, когда отец вручил её этому человеку, и она под руку вместе с Дракулой пошла к алтарю. Казалось, что это сновидение, глупое сновидение, где всё перепуталось, но вскоре пришло осознание, что «сон» уже не закончится, пробуждения не будет, и придётся жить в этом сне, несмотря на всю его нелепость.

Не так давно невеста смеялась, когда ей предложили стать женой Дракулы, и вот это уже нисколько не напоминало шутку. Кузен Матьяш, который, сидя на балконе вместе со своей матерью, ждал начала богослужения, теперь уж точно не стал бы останавливать то, что совершается, и говорить: «Пошутили, и хватит».

Вот родители Илоны встали в первом ряду гостей, слева чуть позади своей дочери-невесты. Там же оказалась и Маргит со своим мужем, пришедшие заранее. Две сестры переглянулись, и старшая указала глазами куда-то за плечо младшей. Оказалось, Маргит указывает на жениха, который неотрывно смотрел на свою невесту и улыбался, но Илона не смогла улыбнуться ему в ответ. Она лишь опустила глаза и именно так взошла по ступенькам к алтарю, ведомая женихом и остановилась перед архиепископом Эстергомским.

Вот архиепископ произнёс на латыни:

— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, — с этих слов началось приветствие, обращённое к жениху, невесте и всем собравшимся. Месса началась.

Всё это время жених продолжал держать невесту за руку, а затем по подсказке одного из церковнослужителей всё же отпустил и повернулся к алтарю вполоборота, как и Илона, чтобы собравшиеся гости видели не только затылки будущей супружеской четы. Свадебная месса, как ни крути, это не только богослужение, но и представление.

Во время службы читались отрывки из Ветхого Завета, но Илона не понимала их смысла, как и смысла проповеди, которую после этого произнёс архиепископ, поскольку всё было на латыни. Илона знала лишь то, что в проповеди раскрывается суть христианского брака.

Наверное, речь архиепископа оказалась хороша, потому что многие собравшиеся, среди которых было немало людей, знавших латынь, внимательно слушали и чуть заметно кивали. А вот жених Илоны явно не относился к числу сведущих, потому что, хоть и стоял спокойно, но совсем не слушал, а посматривал на невесту. Она не раз ловила на себе его взгляд, но старалась делать вид, что не замечает.

«Хорошо, что ходить вместе с этим человеком в церковь мне больше не придётся, — подумала Илона, — а то он и в другие дни смотрел бы на меня вместо того, чтобы следить за ходом службы. Это же неприлично!»

Рядом с женихом по-прежнему стоял церковнослужитель, подсказывая, когда нужно произносить «амэн» и креститься, но даже эти простые действия жених совершал по-своему. Он крестился не слева направо, а справа налево и вместо «амэн» произносил что-то вроде «аминь».

Илоне даже показалось, что её будущий муж нарочно чуть запаздывает с этим словом, чтобы все слышали отличие. «Что за человек такой! — думала невеста. — Почему он не старается быть, как все? Почему оказывается смутьяном даже в храме? То, что Дракула — смутьян, это известно всем. Но почему даже сейчас?»

Вот настало время для бракосочетания как такового. Матьяш и его матушка, находившиеся на балконе, встали, что придало всему происходящему особую торжественность.

Вот архиепископ Эстергомский взял правую ладонь невесты и вложил в левую ладонь жениха. Вот жених вслед за архиепископом начал повторять:

— Я, Ладислав, беру тебя, Илона, в свои законные жёны и обещаю с нынешнего дня хранить тебе верность в невзгодах и в благополучии, в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни, пока мы оба живы.

Брачная клятва в отличие от остальных слов службы произносились по-венгерски. Пусть это и выглядело не очень достойно — будто совершается свадьба каких-нибудь неучёных простолюдинов — но брачные обеты следовало произносить сознательно, а жених действительно не знал латыни. Конечно, он мог бы заучить брачную клятву наизусть, но было решено сделать ему послабление, и это оказалось к лучшему. Венгерская речь жениха звучала осмысленно и потому убедительно.

Благодаря послаблению Илона тоже говорила на понятном ей языке, и, наверное, поэтому она, повторяя вслед за архиепископом ту же клятву, вдумалась в смысл. Произнеся «обещаю с этого дня хранить тебе верность», Илона растерялась: «Как странно. Кому я обещала верность? А как же мои родственники? Как же они все? Что я стану делать, если вновь вспыхнет ссора, которую мой кузен Матьяш погасил посредством моего брака? Что, если мой муж выступит против моего кузена? Чью сторону мне придётся принять? Ведь тётя говорила, что я уроню свою честь, если забуду о долге перед семьёй, но если во время раздора я буду на стороне семьи, то нарушу клятву, которую дала сегодня».

Затем началось благословение обручальных колец, и Илона, ожидая, когда жених наденет ей кольцо на палец, снова подумала: «Что если начнётся противостояние?» Она представила себе обе стороны и вдруг осознала очевидное: «А ведь Ладислав Дракула одинок. И в этом храме — тоже».

Илона, пусть и не знакомая с половиной присутствующих на свадебной мессе, знала, что все они — родственники или друзья семьи Силадьи. Помимо родителей, старшей сестры, кузена и тётушки здесь собралось много людей, которых Илона могла назвать роднёй. К примеру, Иштван Батори[8], видный королевский военачальник, на сестре которого в своё время был женат дядя Михай. А ещё здесь присутствовали Понграцы, но не те, что из Липто, а другие, из Денгеледя, которые стали королевскими родственниками через брак одной из тёток Матьяша по отцовской линии — Клары Гуньяди. Были здесь и представители семейства Розгони, весьма ловкого, ведь оно ещё много лет назад сумело посредством браков породниться и с семьёй Силадьи, и с Понграцами из Денгеледя.

Илона на нынешней свадьбе находилась среди своих. А её жених — нет. Он оказался настолько одинок, что Матьяш выбрал нескольких придворных, чтобы на время свадьбы изображали свиту и родню «королевского кузена Ладислава», потому что жениху не положено быть на церемонии и на последующих пиршествах одному, особенно когда с невестой приходит множество народу.

Единственный, кого Ладислав Дракула мог бы взять с собой — его девятнадцатилетний сын, носивший такое же имя, как отец. Илона узнала об этом юноше недавно, ей даже не представили его, и потому сейчас она не могла быть уверена, что он присутствует на свадьбе.

Илона очень хотела бы познакомиться с ним, но Матьяш сказал, что пока ни к чему:

— Тут весьма тонкое дело, кузина, — объяснил король. — Происхождение этого отпрыска сомнительно. Мало того, что он рождён вне брака, так ещё в землях нехристей, а мать и вовсе не известна. Как мне передавали, всё началось с того, что мой кузен Ладислав привёз из Турции трёхлетнего мальчика и объявил своим сыном. Туманная история. К тому же теперь, когда мальчик стал юношей, в нём не очень-то видны черты родителя. Я бы на месте кузена сомневался в своём отцовстве, но тот почему-то не сомневается. В любом случае тебе, будущей законной супруге, не подобает сейчас знакомиться с таким родственником, который, может, вовсе и не родственник. Вот выйдешь замуж и решишь сама, хочешь ли признать его.

— Тогда я хочу, чтобы этого юношу представили мне в день моей свадьбы после церемонии, — твёрдо произнесла Илона.

— Что ж, — Матьяш развёл руками, — пусть будет так.

И вот теперь Илона, почти ставшая супругой Ладислава Дракулы, представила себе положение человека, который назовётся её мужем. Она представила его одного перед толпой богатых и влиятельных персон. Все такие сильные и уверенные, а возглавляет их кузен Матьяш. И вот Дракула стоит перед ними — одинокий человек, которому не на кого опереться, потому что девятнадцатилетний юноша, находящийся рядом, не настоящая опора.

Илона где-то слышала, что младший Ладислав, пока его отца держали в тюрьме, воспитывался при дворе епископа Надьварадского, всё равно как в монастыре, а воспитание продолжалось около двенадцати лет — почти две трети жизни, если тебе девятнадцать.

«Что этот мальчик знает о людях? Ничего, — думала Илона. — И он не сможет помочь отцу, даже если захочет. Просто не сообразит, как. А я могу помочь им обоим. И с чего я взяла, что может возобновиться вражда? Её не будет, ведь человек, который сейчас наденет мне на палец кольцо, неглуп и понимает, что окажется раздавлен, если попытается сделать что-то наперекор моему кузену Матьяшу. Может быть, со временем, когда наберёт силу и снова станет править в Валахии?.. Но что такое маленькая Валахия по сравнению с огромным Венгерским королевством? Нет, не будет вражды. Её и сейчас нет, а есть свадьба как символ примирения, и есть два потерянных человека, отец и его сын, которым я могла бы помочь».

Затем она в который раз вспомнила о своём первом муже и, мысленно обращаясь к нему, пообещала: «Вашек, я просто помогу им. Просто помогу. Ведь христианский закон велит нам оказывать помощь тем, кто в ней нуждается».

* * *

Всё на нынешней свадьбе шло не так, как семнадцать лет назад. Невеста уже не была невинной девочкой, а являлась женщиной, которая выходит замуж вторично, поэтому гости не собирались отказываться от своего любимого развлечения — смотреть, как новобрачные целуются.

Илоны знала это и потому радовалась, что свадебная месса длится долго и после обмена кольцами отнюдь не заканчивается. Пусть пришлось в общей сложности больше часа стоять в новой, не очень удобной обуви, но всё равно казалось лучше стоять в храме, чем сидеть на празднике во дворце и развлекать гостей, целуясь напоказ и отвечая на нескромные вопросы. Эти вопросы нарочно задаются, чтобы вконец смутить новобрачную и раззадорить её мужа. Редкая свадьба обходится без подобных вещей.

Вот почему новобрачной хотелось, чтобы никогда не заканчивалось причастие, во время которого она и муж, уже получив облатки, стояли на коленях перед алтарём, а к архиепископу всё подходили и подходили люди, чтобы вкусить Тела Христова.

«Вот сейчас последний гость причастится, и свадьба станет совсем другой, не торжественной, а стыдной», — думала Илона, наблюдая за происходящим, потому что вспомнила, что вскоре после этого придётся целоваться с мужем.

Она никак не могла смириться с тем, что прямо возле алтаря придётся целоваться напоказ, много думала об этом и уговаривала себя не волноваться, но у неё, конечно, не получилось уподобиться каменной статуе, которую сколько ни целуй, она не покраснеет. А ведь поцелуй был очень скромный, как и положено в доме Господнем.

Во второй раз пришлось целоваться на выходе из храма. Гости, уже вышедшие на площадь, залитую полуденным солнцем, и образовавшие полукруг у главных храмовых дверей, очень настаивали, поэтому новобрачной пришлось покориться, когда супруг мягко развернул к себе её лицо и дотянулся губами до её губ.

В то же время показалось странно и неожиданно, что второй поцелуй мужа был таким же сдержанным, как первый. Больше ощущалось прикосновение усов, довольно жёстких, чем сам поцелуй. Наверное, супруг тоже не радовался от мысли, что придётся целовать жену всем напоказ.

Илоне понравилось, как тот себя ведёт, но она сказала себе: «Не обольщайся. Во дворце за праздничным столом он после одного или двух кубков, конечно, изменит мнение». Ей тут же представились эти полупьяные поцелуи и медвежьи объятия, и подумалось: «Ах, как же хорошо было на прошлой свадьбе!» На той свадьбе новобрачная ещё не считалась по-настоящему взрослой, поэтому Вацлав во время пира не целовал жену, а первую ночь пришлось отложить на несколько месяцев.

Семнадцать лет назад Илона немного сожалела о том, что после пира отправилась спать в одиночестве, зато сейчас с огромной радостью отложила бы брачную ночь на неопределённый срок, но достойную причину найти не получалось.

«Может, зря я согласилась снова выйти замуж?» — думала Илона, а меж тем новоявленная супружеская чета и все, кто присутствовал на церемонии в церкви, торжественно, с музыкой, переехали во дворец, где уже ждало праздничное угощение, а в другом зале были выставлены подарки новобрачным.

Илона увидела резную мебель, серебряную посуду, ковры, бархатные кроватные пологи и даже постельное бельё очень тонкой работы. Всё должно было стать частью обстановки дома в Пеште, а пока гости осматривали это, Матьяш выполнил обещание и представил кузине юношу, который теперь стал её пасынком, а она ему — мачехой.

Пожалуй, Ладислав-младший и впрямь не очень походил на отца, что проявилось особенно явственно, когда отец и сын оказались друг напротив друга. Ладислав-старший стоял под руку с супругой, а Ладислава-младшего по знаку Его Величества подвёл к ним кто-то из придворных, и вот появилась возможность сравнить.

Сын оказался выше ростом и не такого крепкого телосложения. Тёмные волосы и карие глаза очень напоминали отцовские, но нос был не прямой, а с горбинкой, и само лицо выглядело не узким, а широким.

По характеру этот юноша показался Илоне скромным и даже застенчивым, чего она никак не ждала от сына Дракулы, однако не стала делать поспешных выводов, ведь ей удалось поговорить с пасынком всего минуту, а затем Матьяш, который их познакомил, сказал:

— Ну, хватит. Пора садиться за стол. Гости ждут.

Пришлось подчиниться, несмотря на то, что новоявленная мачеха предпочла бы, присев со своим пасынком где-нибудь в уголке, долго расспрашивать его о годах, проведённых при дворе епископа Надьварадского и о раннем детстве. Увы, на нынешнем празднике ей отвели совсем другую роль — следовало изображать счастливую новобрачную.

Покорно направляясь к столу, Илона вдруг подумала, что только в сказках мачеха непременно злая: «Я буду доброй. Буду. И если уж не могу родить, то, возможно, сын Дракулы станет мне сыном, ведь матери у него нет. Господь, прошу Тебя, пусть никто не отберёт у меня этого мальчика! Пусть этот мальчик не отвергнет мою заботу! Господь, сделай так, чтобы эта забота стала мне утешением в новом браке!»

* * *

Во время застолья Илоне опять пришлось целоваться и не раз, но муж оставался таким же сдержанным, как на площади перед церковью, и лишь тогда, когда гости стали кричать: «Не робей! Целуй сильнее!» — он виновато улыбнулся супруге и поцеловал её долгим поцелуем, после которого она не сразу смогла восстановить дыхание. «Вот! Другое дело!» — кричали гости, а Илона не могла не думать о том, что в этом самом зале она семнадцать лет назад сидела с Вашеком, и всё было совсем не так.

К примеру, на прошлой свадьбе она не только не целовалась, но и не страдала от назойливого внимания со стороны мужа, а вот нынешний супруг за столом постоянно пытался поймать левую руку жены, покоившуюся на скатерти.

Илона первое время пыталась этому противостоять. Только заметив «опасность», она левой рукой тянулась к ближайшему блюду или брала платок и обмахивалась, потому что в зале в разгар лета было душно, однако очень скоро такие уловки стало невозможно использовать. Туго зашнурованный лиф позволял новобрачной съесть ещё меньше, чем она съедала обычно, а от постоянного махания платком запястье, в конце концов, занемело, и пришлось сдаться. Илона уже ничего не предпринимала, когда муж накрывал её руку своей ладонью.

Танцевать новобрачных никто не заставлял, но к удивлению Илоны новый муж, услышав очередной мотив, который наигрывали музыканты, сам вытащил её из-за стола:

— Этот танец я знаю. Пойдём.

Она пробовала отказаться, произнеся шёпотом:

— Не надо, прошу тебя. Я уже позабыла движения, — но муж так же еле слышно ответил:

— Это простой танец. И я стану тебе подсказывать.

Под одобрительные крики гостей он повёл её в центр зала, а Илона проклинала сама себя за то, что перед свадьбой не догадалась вспомнить несколько танцев хотя бы с помощью старшей сестры, которая танцевала очень хорошо. «Меня никто не предупреждал, что придётся танцевать, — мысленно повторяла новобрачная, будто оправдывалась. — Никто не предупреждал», — а между тем музыка уже играла, и слышался успокаивающий голос мужа:

— Кланяемся. Два шага налево по кругу. Дай мне руку. Шаг вперёд. Теперь назад. Два шага направо. Теперь обойди меня по кругу. Видишь? Всё просто.

Это оказалось не так уж просто, ведь Илона почти сразу ошиблась, когда прекратились подсказки — шагнула не туда, а через некоторое время ещё раз не туда, так что мужу снова пришлось начать подсказывать.

— Когда ты последний раз танцевала? — спросил он, когда они вернулись за стол.

— Больше пяти лет назад, — ответила Илона.

— В самом деле? — это прозвучало с неподдельным удивлением.

— Пять лет назад умер мой прежний муж, и с тех пор я не танцевала, — грустно пояснила Илона.

Услышав это, новый супруг озадаченно притих, и Илона даже обрадовалась, что не нужно больше разговаривать с ним. Она молча смотрела, как в центре залы уже выстраиваются пары для нового танца, и сохраняла на лице печальное выражение.

Возможно, молчание продолжалось бы ещё долго, но Матьяш, сидевший совсем рядом, почти сразу заметил, что у новобрачных некое подобие размолвки. Он поднял кубок с вином и провозгласил очередной тост в честь новой супружеской четы, повелевая им снова целоваться.

Илона уже собралась подняться из-за стола и исполнить повеление, как вдруг услышала, что муж обратился к королю:

— Ваше Величество, дозвольте мне просьбу.

— Все просьбы после, — отмахнулся Матьяш. — Целуйтесь! — но муж Илоны, поднявшись на ноги, продолжал настаивать и говорил очень громко:

— Я рискну просить. Дозвольте моей супруге выбирать: поцелуй или танец.

— Не дозволяю! — сказал король. — Она станет делать и то, и другое.

Это прозвучало грубовато, и Илона даже хотела возмутиться, но сдержалась, а её супруг произнёс:

— Я всё-таки хочу, чтобы она выбирала, кузен.

Последнее слово будто заставило Матьяша опомниться, или вмешалась Эржебет, сидевшая рядом с сыном, но Его Величество вдруг изменил мнение:

— Ну, хорошо. Пусть выбирает. Посмотрим, что из этого выйдет.

Теперь все смотрели на Илону, тоже успевшую подняться на ноги. Даже те, кто в эти минуты танцевал в центре зала, как будто приостановились, а музыканты стали играть тише. Возможно, новобрачной только показалось, что она сделалась предметом внимания всех вокруг, но она недоумевала так же, как Матьяш: «Что это ещё за шутка? Зачем мне выбирать?»

— Поцелуй или танец? — вкрадчиво спросил муж, и Илона вдруг подумала, что целоваться — не так уж плохо. Гораздо лучше, чем пытаться вспоминать замысловатый порядок шагов и поворотов. К тому же танец длится довольно долго, а поцелуй — несколько мгновений. В обоих случаях стыдно. В обоих случаях ты у всех на виду, но если целоваться, то стыд не такой долгий.

— Поцелуй или танец? — громко переспросила Илона. — Выбираю поцелуй, — и прежде, чем муж успел опомниться, развернула его к себе, быстро чмокнула в губы, а затем так же быстро села на место.

Тот в растерянности ещё оставался на ногах, когда со всех сторон грянул хохот. «Гостям шутка понравилась, но этого ли от меня ждали? — спросила себя новобрачная. — Может, мой муж хотел, чтобы я всё-таки танцевала?»

Илона в очередной раз подумала, что с новым мужем всё не так, как с Вацлавом. Про Вашека она знала очень многое ещё до венчания, поэтому довольно легко могла угадывать, о чём тот думает, и что предпочтёт в том или ином случае. Другое дело — Ладислав Дракула. Появилась мысль: «А ведь я почти ничего о нём не знаю кроме каких-то глупых сплетен, которые совсем не помогают его понять».

Чтобы хоть как-то восполнить этот недостаток знаний, супруга начала приглядываться к новому мужу и вот тогда заметила, что он избегает пить вино. С того мгновения, как она начала свои наблюдения, супруг только раз осушил кубок до дна, а если пить до дна не просили, то не пил вовсе — только притворялся, смачивая губы, но при этом не делал ни глотка, ведь количество напитка в кубке не уменьшалось.

Когда рядом появлялся мальчик, разливавший вино из большого кувшина, муж делал знак, что в питье не нуждается, а однажды, когда маленький виночерпий улучил минуту и хотел подлить незаметно, у мужа сделался такой суровый взгляд, что мальчишка в страхе отпрянул.

Таким же умеренным муж был в пище. Но зачем так делать на пиру? Поначалу Илона не понимала, а затем начала подозревать, что умеренность впоследствии обернётся безудержным проявлением кое-чего другого: «Кажется, мой муж бережёт силы для брачной ночи, и потому не тратит их сейчас на веселье... Боже Всемогущий, когда же закончатся мои мучения!»

Новобрачная уже сейчас чувствовала себя утомлённой шумным праздником, а от мысли, что даже ночью не получит отдыха, стало немного дурно. К тому же она вдруг засомневалась, что даже под влиянием смертельной усталости сможет уснуть рядом с человеком, которого почти не знает. А муж меж тем продолжал вести себя так, что только подтверждал опасения жены — часто брал её за руку и иногда даже обнимал за талию. Он делал это будто бы невзначай, когда наклонялся к уху своей супруги и тихо расспрашивал её о том или ином госте, но Илона почему-то была уверена, что расспросы — лишь предлог для проявления нежностей. И ведь не скажешь «перестань», потому что это муж. К тому же тётя Эржебет советовала не отказывать без особой причины.

И всё же от обращения, за минувшие пять лет ставшего непривычным, у Илоны все мысли путались. Отвечая на вопросы своего нового супруга, она с трудом вспоминала имена людей, ей хорошо знакомых, и позволила ему уговорить её на ещё один танец, а затем на ещё один, хоть поначалу не собиралась больше танцевать.

— Я буду тебе подсказывать, — обещал муж.

Тем временем начало темнеть. Это случилось как-то незаметно, поэтому многие гости искренне удивились, когда прислуга начала вносить в зал зажжённые свечи.

К вечеру гости совсем развеселились, и началось то, чего Илоне особенно не хотелось — шутки на грани пристойности. К примеру, жениха спросили, что влахи ценят в женщинах, и что из этого есть в новобрачной. Илона почему-то смутилась так сильно, что даже не услышала, что ответил муж, а помнила только то, что каждая его фраза вызывала хохот. Затем гости начали расспрашивать уже саму новобрачную — вызнавали, что она чувствует в преддверии брачной ночи, и давали советы вроде:

— А когда закончите, ложись спать на правый бок. Тогда наверняка родится мальчик.

«Разве вы не знаете, что детей у меня не будет?» — думала Илона, но не могла сказать такого вслух. Все советы подобного рода оказывали на неё лишь одно действие — заставляли вспомнить, что ей ничего не поможет.

Эта пытка прекратилась лишь тогда, когда Матьяш громогласно объявил:

— Всё! Хватит разговоров! Новобрачным пора продолжить празднование свадьбы, но уже наедине. Сейчас моя кузина отправится в спальню, куда вскоре явится и супруг.

Смех гостей не прекращался, когда Илона встала из-за стола и направилась к выходу из зала вместе с тётей Эржебет, своей матерью и старшей сестрой. Новобрачную продолжали подбадривать шутками, и она уже знала, что с её уходом разговоры начнутся совсем уж непристойные.

Последнее, что слышала Илона, были слова Иштвана Батори, видного королевского военачальника. Под громовой хохот гостей-мужчин он обратился к её мужу, очевидно, стремившемуся последовать за женой:

— Погоди-ка, братец! Ишь, как ты торопишься ринуться в бой. А стратегия-то у тебя есть?

Новобрачная готова была закрыть уши ладонями, чтобы не слышать, что за стратегию собрались предложить пьяные гости. Может ли быть стратегия на брачном ложе? А если и может, то неужели муж станет рассказывать?

По счастью, большие двустворчатые двери пиршественной залы успели плотно закрыться за спиной у Илоны прежде, чем прозвучал ответ на счёт стратегии. Ничего из сказанного на пиру уже не было слышно.

II

Покои, которые занимала Илона, пока гостила во дворце, теперь преобразились. То, что ещё утром накануне свадьбы было комнатой одинокой женщины, теперь стало спальней для новобрачных.

Исчезли разбросанные в суматохе женские вещи, и даже портрет, успевший обосноваться в углу и накрытый сукном, куда-то исчез. Всё было убрано с необыкновенной тщательностью, повсюду стояли цветы, но Илона отметила это лишь мельком. Она устало остановилась посреди комнаты, ожидая, пока служанки во главе с Йерне расшнуруют ей лиф и расплетут волосы, уложенные в причёску.

Мать, старшая сестра и тётя Эржебет присутствовали при этом и следили, чтобы всё было в порядке.

— Да не тяните вы её так за волосы, — сказала тётя, увидев, что племянница чуть заметно скривилась. — Осторожнее. Не торопитесь. Времени ещё достаточно.

— Ночную рубашку принесли? — осведомилась Маргит у Йерне.

— Да, госпожа, вот, — ответила служанка с лёгким поклоном и указала на постель, где на одеяле аккуратно положили белую рубашку тонкого полотна, плохо различимую под тенью кроватного полога.

Старшая сестра Илоны, взяв свечу, стоявшую на окне, подошла к кровати чуть ближе, посмотрела и осталась довольна тем, что увидела.

— А если он всё же попробует сделать что-то, что запрещено церковью? — вдруг спросила мать Илоны, имея в виду нового мужа своей младшей дочери и его поведение во время предстоящей брачной ночи.

— Матушка, мы уже говорили об этом, — спокойно произнесла Маргит, ставя свечу на место. — Он предупреждён Его Величеством, что должен вести себя пристойно, а если забудет, то тем хуже для него. — Старшая сестра посмотрела на младшую: — Илона, не бойся. Всё будет хорошо.

— Да вы её только больше пугаете своими разговорами, — проворчала Эржебет и ласково обратилась к племяннице: — Девочка моя, ни о чём не беспокойся. Мы тебя не за зверя замуж выдали, что бы ни думала твоя матушка, — тётя наклонилась к уху Илоны и еле слышно прошептала: — Просто помни, что я тебе рассказывала про мою родственницу, за которой когда-то ухаживал твой нынешний супруг.

Новобрачная кивнула.

— Вот и умница, — улыбнулась Эржебет.

Меж тем служанки принесли ширму, чтобы Илона могла в присутствии посторонних сменить ту рубашку, которая была у неё под подвенечным платьем, на ту, что ещё минуту назад лежала на кровати.

Все молча ждали, а когда Илона, на которой уже ничего не было кроме рубашки и домашних туфель без задника, вышла из-за ширмы, тётя поправила племяннице пряди распущенных волос и сказала, обращаясь к остальным присутствующим дамам:

— Ну, что ж. Теперь мы можем идти.

Служанки помогли Илоне лечь в кровать, расправили одеяло, погасили освещение, оставив только одну свечу на туалетном столике, а затем собрали одежду новобрачной, уже не нужную, и вышли вслед за знатными дамами.

Теперь супруге Ладислава Дракулы оставалось только ждать, глядя, как огонёк единственной зажжённой свечи отражается в зеркале. «Как жаль, что нельзя просто уснуть. Как же я устала!» — думала Илона, но понимала: то, что предстоит ей совсем скоро, просто необходимо сделать хотя бы один раз, чтобы брак считался действительным.

Очевидно, новобрачная ждала довольно долго и даже задремала, потому что вдруг обнаружила, что вокруг темно, то есть свеча догорела и погасла, но в то же время было видно, что темноту всё больше разгоняет другая свеча, которую держит мужчина, входящий в комнату.

Вот мужчина, стараясь ступать тихо, закрывает за собой дверь, подходит к туалетному столику и ставит зажжённую свечу рядом с догоревшей. Затем всё так же тихо снимает с себя верхний кафтан, накинутый на плечи, и небрежно бросает на резное деревянное кресло. Затем расстёгивает ремень, надетый поверх нижнего кафтана.

Илона увидела, что на поясе нет кинжала, и вспомнила слова, сказанные не так давно: «Носить оружие мне пока не разрешается». То есть Ладислав Дракула, который сейчас явился в супружескую спальню, пока ещё оставался узником, а завтра с утра должен был выйти отсюда свободным человеком. «До чего же странный способ обрести свободу», — подумала новобрачная, а её муж тем временем успел снять нижний кафтан и, стоя возле кресла, начал стаскивать с себя сапоги — всё так же молча, сосредоточенно и почти бесшумно.

«Он думает, что я сплю», — вдруг поняла Илона и решила, что должна как-то дать знать о своём бодрствовании. Она вытащила руку из-под одеяла и откинула его край на свободной стороне кровати.

Муж, в это время стаскивая с себя второй сапог, так и замер, стоя на одной ноге, а затем поднял голову:

— Ты не спишь?

— Нет.

Второй сапог упал на ковёр рядом с первым, муж распрямился, улыбнулся:

— Ну, раз не спишь, тогда иди сюда.

— Сюда? — удивлённо переспросила Илона.

— Да, подойди ко мне, — попросил супруг и, видя, что жена медлит, добавил: — Твой муж просит тебя.

* * *

Илона вылезла из-под одеяла, совершенно ничего не понимая. Даже позабыла надеть домашние туфли, стоявшие возле кровати, и пошла по ковру, как есть, босая, а когда вспомнила об обуви, то возвращаться было уже поздно.

— Подойди, — снова попросил муж, а когда жена сделала ещё несколько шагов и, наконец, вступила в круг света, то поняла, зачем. Взгляд у Ладислава Дракулы сделался такой, как если бы у неё просвечивала ткань рубашки, и Илона даже начала подозревать, что так и есть, а ведь точно помнила, как примеряла эту рубашку несколько дней назад, и сквозь ткань ничего не было видно.

Захотелось закрыться руками, но всю себя не закроешь. Илона потупилась, распущенные волосы упали вперёд, а Дракула подошёл, откинул пряди ей за спину, провёл тыльной стороной ладони по щеке супруги, взял за подбородок, заставил поднять голову и поцеловал в губы. Этим поцелуем он будто говорил: «Вот я. А где ты?» Илона не решилась ответить.

Между тем его руки легли ей на плечи, а через несколько мгновений двинулись вниз, и она почувствовала, как ткань рубашки, только что висевшая свободно, теперь соприкасается с кожей то в одном месте, то в другом. Вполне ожидаемо.

Новобрачная уже не опасалась, как бы от неё не потребовали того, чего добродетельная христианка делать не должна. Она даже перестала бояться, что предаст память о Вацлаве, и теперь боялась только одного — как бы не расхохотаться, ведь то, что сейчас делал Ладислав Дракула, напомнило ей нечто иное. «Он женился или купил себе лошадь?» — подумала Илона.

Ей доводилось видеть в Эрдели на деревенской ярмарке, как странно порой ведут себя люди, только что совершившие удачную сделку. Помнится, один дворянин, купив лошадь, на радостях с этой же лошадью и обнимался, поцеловал в морду, любовно оглаживал лоснящуюся шею...

Действия мужа сейчас странным образом напомнили Илоне именно это. Торг окончен, и теперь покупатель, уже не скрывая восхищения своей покупкой, оглаживает ей бока, зарывается пальцами в гриву, шепчет в ухо нежные слова, но лошадь не понимает смысла и лишь встряхивает головой, потому что от дыхания человека ей щекотно.

«Смех! Просто смех!» — думала новобрачная, невольно улыбаясь, однако стало уже не смешно, когда муж принял улыбку за ободряющий знак и, смяв в руке подол рубашки своей супруги, потянул вверх.

— Нет! — в испуге воскликнула Илона, а через мгновение, опомнившись, добавила: — Здесь слишком светло.

— Ну, хорошо, — согласился супруг. — Пойдём туда, где темнее.

Он потянул её за руку к кровати, но увидел, что Илона робеет даже теперь, когда круг света остался позади.

— Если ты стыдишься, то можешь сначала лечь и накрыться одеялом, а затем снять рубашку, — предложил муж.

Илона так и поступила, причём старательно отворачивалась, чтобы не смотреть, как Ладислав Дракула, стоя рядом с кроватью, избавляется от своей одежды. Пусть в полутьме был виден только силуэт, казавшийся совсем чёрным из-за яркого света свечи, продолжавшей гореть вдалеке, для Илоны даже это показалось слишком. Она всё думала о своём прежнем муже: «Вашек, я тебя не предаю. Я согласилась на новый брак только ради своих родственников. А то, что случится сейчас, нужно сделать, чтобы брак считался действительным».

Ей вспомнилась её первая брачная ночь. Ночь семнадцатилетней давности. Такая же июльская ночь, как нынешняя. Илоне было тринадцать, а Вацлаву — всего лишь на три года больше.

Никто из них не чувствовал стеснения, лишь большую ответственность — они оба были обязаны сделать так, чтобы у них всё получилось. Вот почему, когда Вацлав пришёл в комнату, Илона, одетая в одну лишь спальную рубашку, не заставила себя упрашивать, а сама выскочила из-под одеяла и, подойдя к шестнадцатилетнему мужу, начала сосредоточенно расстёгивать пуговицы на его кафтане.

Расстегнув несколько, она подняла глаза:

— Я правильно делаю?

— Да, — ободряюще произнёс Вацлав, — я ведь как раз собирался просить тебя об этом.

Илона продолжила своё дело, а шестнадцатилетний супруг простодушно признался:

— Мой отец сказал мне, что будет хорошо, если я попрошу тебя сделать так.

Илона тоже решила признаться:

— Моя мать тоже говорила со мной об этом и сказала, что будет хорошо, если я тебе предложу.

— Значит, мы всё сделали верно, — улыбнулся Вацлав.

— Да, — улыбнулась Илона, стаскивая с него кафтан, и вежливо осведомилась: — Помочь тебе снять обувь? Моя мать не говорила мне об этом, но я могу. Мне совсем не трудно.

Юные новобрачные сделались такими довольными! Будто два ученика, хорошо выучившие урок. А затем настало время делать то, в чём Илона уже не могла помочь своему мужу. Могла только не мешать.

— Не беспокойся. Я знаю, как нужно, — произнёс Вацлав, старясь казаться небрежным, но по всему было видно, что он слегка озадачен.

Конечно, Вацлав уже пробовал это делать до свадьбы. Наверняка, ещё в Липто родители нашли среди своей челяди честную служанку, вдову, которой посулили хорошее вознаграждение, если она «поможет»: «У нашего сына скоро свадьба, а он ещё не знает, как и что делать. Ты должна объяснить ему доходчиво, научить его, а мы в долгу не останемся».

Увы, вдова — совсем не то же самое, что тринадцатилетняя девственница. Вацлаву оказалось даже труднее, чем он думал, но мать Илоны, зная, что так будет, дала дочери наставление и на этот случай:

— Ты должна проявить покорность и много терпения. Очень много. Если тебе не понравится то, что произойдёт, не говори своему мужу. А если спросит, улыбнись и ответь, что ты счастлива. Тогда твой брак будет счастливым.

Тот давний совет подходил и для нынешней брачной ночи, поэтому Илона проявляла покорность и терпение, но поступать так пришлось совсем по другим причинам.

Нынешний супруг, конечно, знал, как обращаться с женщинами. Никакими тайными недугами, отнимающими у мужчины силу, этот человек не страдал. К тому же, за минувшие дневные часы он не позволил себе сильно опьянеть и не наедался. Значит, длительность брачной ночи зависела только от его решения, а оно заключалось в том, чтобы растянуть себе удовольствие, и вот это Илоне не нравилось. Новобрачная предпочла бы, чтобы всё закончилось быстро, потому что хотела спать, но ей ничего не оставалось, кроме как проявлять покорность и терпение, терпение и покорность.

Супруг, который был в полтора раза старше Илоны, показывал почти юношеский пыл, и это заставило её поверить, что она — первая женщина, которую Ладислав Дракула узнал после тринадцати лет воздержания. Правда, это обстоятельство нисколько Илоне не льстило, ведь получалось, что даже если она попросит отложить долгие утехи до другого раза, муж вряд ли согласится. Он мог бы даже рассердиться, а сердить Ладислава Дракулу не следовало. Это было то самое, о чём предупреждала тётя Эржебет: «Не отказывай без веской причины», — а усталость после свадебного торжества, конечно, не причина.

Меж тем утехи длились и длились. Илоне казалось, что её заставляют карабкаться на невообразимо высокую гору, и только на самой вершине возможен отдых. Уже нет сил, ты задыхаешься, но тебя всё подгоняют и подгоняют. Зажжённая свеча, стоявшая на туалетном столике, давно догорела, и только поэтому Ладислав Дракула не видел, что на лице его жены временами появляется выражение крайней неприязни.

Илона с благодарностью вспоминала прежнего мужа, ведь с ним всё было иначе. Если случалось, что их желания не совпадали, то есть Илона хотела спать, а Вацлав — нет, то это решалось довольно просто. Он умел стать незаметным для своей супруги, так что она, закрыв глаза и уже начиная дремать, чувствовала лишь то, как по телу распространяется приятное тепло, а затем проваливалась в сон.

Почему же нынешний муж не мог сделать так!? Он будто нарочно старался, чтобы она не спала и принимала осознанное участие в том, что совершается. Зачем!? Неужели, Ладислав Дракула полагал, что если он за минувшие тринадцать лет соскучился по постельным утехам, то Илона за пять лет своего вдовства тоже соскучилась? Да с чего он это взял!?

Увы, сказать такое вслух новобрачная не могла. Приходилось терпеть, поэтому, когда всё, наконец-то, завершилось, она облегчённо вздохнула и непритворно обрадовалась. «И почему я боялась, что в одной постели с новым мужем буду слишком взволнована, чтобы уснуть? — думала Илона. — Я так устала, что даже если бы меня сейчас заперли в одной клетке с медведем, уснула бы и там».

* * *

Увы, мучения новобрачной не закончились даже тогда, когда муж, тяжело дыша, повалился рядом навзничь. Вот он немного перевёл дух, а затем, судя по всему, перелёг на бок лицом к ней. Илона поняла это, когда супруг нащупал в темноте её руку, но так и не отпустил, а задумчиво поглаживал пальцами.

Илона попыталась осторожно высвободиться, но ей не позволили, а затем она услышала:

— До свадьбы мы с тобой говорили так мало, и почти всё время были на людях, поэтому я не успел спросить... Почему ты вышла за меня?

Илона растерялась. Она не понимала, почему муж спрашивал её об этом. Ведь речь шла о договорном браке, где каждая из сторон действует ради выгоды — своей собственной или ради выгоды своей семьи. Однако ласковый голос мужа подсказывал, что совсем не такой ответ следует дать.

Новобрачной снова вспомнилось наставление матери, данное семнадцать лет назад совсем не для брака с Ладиславом Дракулой, но, кажется, этот совет подходил и для нынешнего случая: «Ответь, что ты счастлива». Хороший совет, но как его исполнить?

Илона никогда не умела искусно лгать и к тому же полагала, что добродетельной христианке это умение не нужно, а сейчас пришлось бы именно солгать. Жена Дракулы отнюдь не чувствовала себя счастливой. Более того — она и не хотела быть счастливой, потому что стать счастливой означало предать Вацлава. Но ведь не скажешь же об этом новому мужу!

— Я... — Илона никак не могла сосредоточиться.

Все мысли сбежали из головы, как мыши из кладовки. Вот ты подходишь к кладовой, слышишь писк и то, как эти грызуны скребутся, резко открываешь дверь, а там ни одной мышки. Именно так чувствовала себя новобрачная, надеясь поймать хоть одну сбежавшую мысль за хвостик.

— Просто... — Илона по-прежнему не могла ничего придумать, поэтому начала рассказывать предысторию помолвки, ничего не объясняя: — Матьяш сказал мне, что у него есть для меня жених на примете. Я сначала удивилась, когда услышала твоё имя, но Матьяш уверил меня, что принимать в расчёт молву не нужно, а нужно думать о тебе так, как будто ты просто дальний родственник семьи Гуньяди. Матьяш показал мне твой портрет и сказал, что я должна решить сама, без подсказки родственников. Я поразмыслила... и согласилась.

— Увидела мой портрет и согласилась? — переспросил муж. — Получается, я понравился тебе?

— Да, — быстро ответила Илона.

А что она должна была ответить? Признаться, что человек, изображённый на портрете, показался ей злым из-за прямых и острых черт лица? Конечно, нет. И уж тем более она не могла признаться, что вообще не хочет, чтобы новый супруг ей нравился, потому что хочет любить прежнего. Разве об этом скажешь!

Илона сказала «да», ведь ничего другого не оставалось, но Ладислав Дракула, услышав это короткое слово, тихо рассмеялся и, очевидно, остался доволен. Новобрачная вдруг почувствовала, что её рука, по-прежнему покоившаяся в руке мужа, сжата сильнее.

«Почему ему не всё равно, из-за чего я согласилась на брак? — спрашивала себя Илона. — Что это? Мужское тщеславие?»

Меж тем муж поднёс её ладонь к губам и поцеловал. Больше ощущалось прикосновение его жёстких усов, чем сам поцелуй.

— Знаешь, кто ты? — спросил он. — Ты — Иляна Косынзяна, принцесса из сказки.

— Кто?

— У влахов о ней много сказок, но чаще рассказывают такую, где Иляна помогает витязю, который ей понравился. Помогает просто так, а после выходит за него замуж, и это весьма удивительно, ведь она — завидная невеста: красивая, богатая. Всякий рад был бы взять её в жёны, но она выбирает витязя, который вечно в беде и вечно жалуется Иляне на судьбу. От свадьбы с таким женихом никакой выгоды, но принцесса выбирает именно его.

— Я не принцесса, — смущённо ответила Илона. — Принцессой называется дочь короля, а мой отец — не король.

— Ну, так и я не Фэт-Фрумос, — хмыкнул муж.

— Кто?

— Прекрасный витязь, который в сказках женится на Иляне Косынзяне, — он снова хмыкнул. — И всё-таки я тебе понравился.

Наконец, жена Дракулы отважилась спросить:

— Может быть, настало время для сна? Я очень устала.

По правде говоря, она не рассчитывала получить согласие, но услышала:

— Конечно, спи.

Ладислав Дракула натянул на неё одеяло чуть повыше, а вот сам он, судя по голосу, совсем не хотел спать.

III

Прошло довольно мало времени, и Илона почувствовала, что её вырывают из сна поцелуями. Когда глаза невольно приоткрылись, стало видно, что вокруг уже не очень темно. Наверное, начало светать, но она не хотела, чтобы её будили так рано, нарочно зажмурилась, даже попыталась отбиваться. В полусне все попытки отбиться были очень вялы и потому вызвали лишь смех того, кто будил.

Муж что-то сказал, но Илона не расслышала, зато почувствовала, что он сомкнул её руки в кольцо вокруг своей шеи, да и в дальнейшем сам придавал её телу нужное положение, обходился своими силами. Супруге Дракулы, как и в прошлый раз, следовало просто смириться с происходящим. Она лишь подумала: «Завтра скажу, чтобы брился с вечера, если хочет провести со мной ночь. А то эта щетина такая жёсткая. Будто трёшься щекой о кирпичную стену».

Илона не помнила, как её оставили в покое и позволили снова погрузиться в глубокий сон, а настоящее пробуждение случилось, когда солнце уже было высоко. Услышав стук, не слишком громкий, но настойчивый, она открыла глаза и вполне осмысленным взглядом оглядела комнату.

Всё те же цветы в вазах, расставленные повсюду и ещё не увядшие. Всё та же спальня, убранная с особой тщательностью. Лишь на кресле и на ковре в беспорядке лежит одежда — мужская одежда. Илона перевела взгляд на соседнюю половину кровати и поймала вопросительный взгляд мужа:

— Что им надо? — спросил Ладислав Дракула, кивком указывая на большую дверь. Ведь стучали именно в неё.

— Мы слышали! Он скоро выйдет! — громко сказала Илона, после чего стук прекратился, а она пояснила, обращаясь к своему супругу: — Тебе сейчас нужно одеться и покинуть мою спальню. С той стороны ждут слуги, которые отведут тебя в другую комнату и помогут принять надлежащий вид для празднеств, которые ожидаются сегодня. А сюда в это время придут служанки, чтобы я тоже могла подготовиться к празднествам.

— Хорошо, — ответил муж и тут же покинул кровать.

Это произошло настолько стремительно, что Илона, ещё немного сонная, не успела вовремя отвернуться, а ведь супруг был полностью обнажён. Она разом увидела всё, что так не хотела видеть вчера даже при свете свечи. Она и сегодня ничего этого видеть не хотела. Но увидела. И теперь досадовала из-за того, что приобрела знание, которое не хотела приобретать.

Конечно, Илона отвернулась и потупилась сразу, как осознала свою оплошность, но уже ничего нельзя было исправить. Полученного знания ей с лихвой хватило, чтобы даже сейчас, уставившись в одеяло и слыша лишь звук шагов по ковру, а также шорохи, мысленным взором видеть, как муж, нисколько не смущаясь своего вида, ходит возле кровати, собирает свою одежду, а затем неторопливо одевается.

Вот он положил перед супругой её скомканную рубашку, поднятую с пола.

— Благодарю, — сказала Илона, расправляя рубашку, чтобы надеть.

Наконец, муж ушёл, поцеловав жену на прощание и произнеся многозначительно:

— До встречи.

«И теперь мне придётся проводить с ним много времени? — думала Илона. — Ох, надеюсь, тётушка не откажется от своих слов о том, что я не обязана жить с мужем, и могу жить отдельно». Пусть не произошло решительно ничего плохого или страшного, но жена Дракулы сейчас испытывала почти неодолимое желание вернуть всё к тому состоянию, которое было до помолвки. «Я не хочу! Не хочу! Ничего этого не хочу!» — готова была закричать Илона, несмотря на то, что никаких причин для недовольства у неё не было. Ну, подумаешь, слегка не выспалась!

* * *

Сразу же, как муж вышел, в комнате появились служанки во главе с Йерне. Они несли небольшую деревянную бадью, нагретую воду в вёдрах, кувшин, полотенца и ещё что-то. Йерне сочувственно поглядела на госпожу, но ничего не сказала, а Илона, тоже не сказав ни слова, вылезла из кровати и пошла за ширму к бадье — мыться.

Вот на дно бадьи постелили простынь, вот Илона встала туда обеими ногами, сняла рубашку, убрала волосы под специальный чепчик и уже готова была почувствовать, как на спину льётся вода, но тут в спальню явились мать и старшая сестра. Конечно же, они нарочно пришли чуть позже, чтобы случайно не встретиться в коридоре со своим новым родственником.

— Ну, что? Как? — настороженно спросила Агота, подходя к ширме и будто пытаясь заглянуть через неё туда, где стояла младшая дочь.

Илоне стало неловко:

— Что «как»? — спросила она, будто не понимая.

Маргит пояснила:

— Как прошла ночь?

— Ничего страшного не случилось. — Илона пожала плечами и сделала знак одной из служанок лить воду, но тут мать решительным шагом обогнула ограждение и начала пристально разглядывать дочь. — Матушка, что вы делаете!? — Илона схватила рубашку, висевшую на углу ширмы, и попыталась прикрыться, а мать вдруг ахнула и указала рукой на левое бедро младшей дочки:

— Вот! Я так и знала!

Маргит тоже подошла, чтобы взглянуть, а Илона проследила за материнской рукой и улыбнулась — настолько необоснованными оказались крики.

На бедре возле ягодицы виднелись два круглых синячка, расположенные совсем рядом и уже успевшие стать светло-лиловыми. Они появились после минувшей ночи, и пусть Илона не помнила точно, что стало причиной их появления, но, наверное, муж сжал жене ляжку и не рассчитал силу — кончики среднего и безымянного пальцев вдавились в кожу.

Маргит, судя по выражению лица, тоже не видела в этом ничего особенного, поэтому Илона решилась возразить матери:

— Пустяк. Всё очень скоро пройдёт.

— Как это «пройдёт»! — негодовала Агота. — У тебя после брачной ночи синяки! Нет, это чудовище больше к тебе не притронется!

— Матушка, если вы скажете это во всеуслышание, ведь двор будет смеяться над нашей семьёй, — сказала Илона и удивилась сама себе. Только что она тяготилась ролью замужней женщины, а теперь, когда появился случай под благовидным предлогом избежать совместной жизни, использовать случай не хотелось.

Жена Дракулы думала об этом и после того, как, одевшись в новое платье, отправилась завтракать в пиршественную залу, где уже собрались все, кто присутствовал на празднике вчера, ну а когда собравшиеся подкрепились немного, состоялась церемония, которую нарочно придумал король Матьяш.

По традиции на следующий день после свадьбы новобрачным полагалось преподнести друг другу подарки, но гости, находившиеся во дворце, слишком хорошо знали, что Ладислав Дракула лишь недавно освобождён из тюрьмы, и у него нет ничего. Вот почему Матьяш вместо церемонии обмена подарками, которая стала бы просто формальностью, решил устроить нечто более значительное и произнести слова, которых многие ждали.

В ту неделю как раз пришло известие, что турки захватили ещё одно христианское государство — Мангуп. И пусть оно было небольшое, и там жили христиане восточной ветви, но новость всё равно вызвала при дворе тревогу. К тому же союзник Матьяша, молдавский князь, настоятельно просил, чтобы Его Величество скорее прислал ему войско в помощь против турецких орд, и чтобы армию возглавил именно Дракула, а послы других христианских государств, находящиеся при венгерском дворе, ожидали, что эта просьба будет удовлетворена.

В итоге Его Величество отменил церемонию обмена подарками и, собрав всех в тронном зале, сам преподнёс своему кузену подарок весьма символичный — меч. Король не в первый раз за последние недели произнёс речь о будущем крестовом походе, а закончил её следующими словами:

— Пусть этот меч послужит на благо христианства и этого королевства. В походе ты, кузен, станешь одним из моих капитанов.

Капитанами звались военачальники в королевской армии, а Матьяш, вручая оружие, не только обещал Ладиславу Дракуле должность, но и подтверждал, что кузен теперь больше не узник, ведь узнику носить оружие запрещалось. Этой речью Его Величество, казалось, угодил всем, и зал наполнился криками ликования, но Илоне не захотелось даже улыбнуться. «Как же странно всё-таки мой муж обрёл свободу», — думала она, вспоминая брачную ночь. А затем подумала, что муж, обретя свободу, сразу же попал в новый плен, поскольку теперь обязан делать всё, что повелит Матьяш. И сбежать нельзя: брачные узы держат так же крепко, как цепь.

* * *

На третий день свадебных торжеств Его Величество устроил охоту на оленей, и пусть подобное развлечение могло показаться утомительным, Илона была довольна, потому что во время охоты могла находиться в стороне от мужа.

Когда все, собравшись во внутреннем дворе, уселись верхом и шумной толпой двинулись прочь из резиденции и из города, Ладислав Дракула ехал подле жены, улыбался и даже иногда клал руку в перчатке поверх жениной руки, но как только началась охота, толпа невольно разделилась. Мужчины ринулись вслед за оленями и борзыми псами, а женщины отстали и ехали вслед за звуком охотничьих рогов: ехать в дамском седле не очень-то удобно.

Илоне всё это казалось обычной прогулкой по зелёному светлому лесу. Ехать приходилось быстро. Но не настолько быстро, чтобы забыть про корни деревьев, о которые лошадь может споткнуться, или о ветках, которые так и норовят ударить по лицу. Пусть супруга Дракулы ещё три недели назад — в гостях у сестры — говорила, что обрадуется, если умрёт вскоре после бракосочетания, но вот теперь совсем не хотела упасть с лошади и свернуть себе шею.

В итоге Илона увидела только самый финал охоты, когда олени уже лежали на земле, псари оттаскивали борзых в сторону, а охотники спешились и теперь разглядывали свою добычу.

Очевидно, Ладислав Дракула хорошо проявил себя, поскольку Матьяш похлопал его по плечу и сказал:

— Молодец, кузен, — но Илона так и не услышала, за что король похвалил её мужа, потому что над ухом тут же раздался взволнованный щебет Орсольи, обращавшейся к ней и к Маргит:

— Вы только подъехали? Значит, вы не видели, как Его Величество поразил оленя стрелой? Она попала прямо в шею. Так метко! Ах, как жаль, что вы не видели! Надо было ехать быстрее.

Илона снова посмотрела на оленей, но тут же отвернулась, поскольку наступил черёд собакам получить свою часть добычи. Кто-то из слуг как раз вспарывал одному из оленей брюхо, чтобы борзые могли полакомиться кишками и прочим, что не годится в пищу людям. Очень грязное зрелище.

Так же собирались поступить и с остальными оленями, поэтому Илона задумалась, сможет ли заставить себя съесть хоть кусочек оленины, когда туши убитых животных будут освежёваны и насажены на вертела.

Меж тем настало время отправиться на поляну неподалёку, где под присмотром госпожи Эржебет и госпожи Аготы уже были накрыты столы, установленные прямо на траве.

По счастью, здесь, в лесу все вели себя свободнее, и новобрачной уже не требовалось сидеть за столом вместе с мужем. Сославшись на то, что в последние дни она слишком много съела, Илона отправилась прогуляться пешком в соседнюю рощу. Маргит и Орсолья вызвались сопровождать кузину Его Величества на прогулке, но, по правде говоря, Илона бродила по роще совсем не долго.

Солнце так приятно припекало сквозь зелёные ветви, а лесная трава была такая мягкая, что новобрачная уселась под дубом, прильнула спиной к стволу, подставила лицо тёплым солнечным лучам, еле проникавшим сквозь листву, и почти сразу заснула.

Старшая сестра и Орсолья уселись рядом и сначала пытались будить «соню», но в итоге добродушно посмеялись и оставили в покое.

— Ах, бедняжка, — с улыбкой в голосе произнесла Орсолья. — Значит, минувшие две ночи муж совсем не давал ей спать?

— Орсолья, до чего же ты ещё глупая! — беззлобно произнесла Маргит. — Нашла бедняжку! Вот лет через пятнадцать ты узнаешь, что жалеть надо тех бедняжек, которым никто спать не мешает.

Наверное, они говорили и дальше, но Илона, конечно, не слышала, а проснулась оттого, что левой щеке стало щекотно. Открыв глаза, жена Дракулы увидела прямо пред собой лицо мужа. Как оказалось, он склонился над ней и легонько водил по её щеке сорванным лесным цветком — синим колокольчиком.

От неожиданности Илона отпрянула и в итоге стукнулась затылком о ствол дуба, на который оперлась. На лице мужа отразилось беспокойство:

— Я напугал тебя? — спросил он, а Орсолья и Маргит, которые по-прежнему сидели рядом, но не помешали Ладиславу Дракуле будить супругу, захихикали.

— Нет, не напугал, — ответила Илона. — Просто я забыла, что нахожусь под деревом.

— Ушиблась? — продолжал спрашивать муж.

— Нет. Причёска меня спасла. Узел на затылке — как подушка.

Произнося это, Илона старалась, чтобы в голосе не проскальзывало раздражение. Ей хотелось бы спросить: «Зачем ты пришёл? Что тебе сейчас от меня нужно? Здесь ведь не спальня!» — однако следовало сдержаться и промолчать, а муж, не догадываясь, что неприятен супруге, отдал ей цветок:

— Ты в сотню раз прекраснее, чем он.

Илона посмотрела на колокольчик, вдруг подумав: «Почему цветок? Почему не пирожное?» — и опять вспомнила, что прошлое осталось в прошлом. Человек, который сейчас склонился над ней, не был Вацлавом и даже не был тем мальчиком, который когда-то вложил ей в руки ящерицу, а затем сказал: «Ты смелая». Помнится, Ладислав Дракула тоже сказал ей: «Ты смелая», — но совсем по другому поводу.

«С чего ты взяла, что этот человек похож на тех, кого ты знала прежде? — спросила себя Илона. — Он другой. И ты его совсем не знаешь, а когда узнаешь, тебе это наверняка не понравится».

IV

День охоты был последним днём торжеств, а на следующее утро новобрачные смогли наконец переехать из дворца в собственный дом, расположенный в Пеште, городке рядом со столицей, на противоположном берегу Дуная.

Супругов сопровождали родители невесты, а по настоянию Илоны поехала и Маргит. Дорогу показывал какой-то усатый чиновник, одетый нарядно, но не очень богато. Оказалось, он занимался благоустройством дома и очень гордился своим поручением, полученным от Его Величества, поэтому порученца заметно огорчал скептицизм, проявляемый родителями новобрачной.

В первый раз скептицизм проявился, когда выяснилось, что Илона и остальные женщины не могут ехать в колымаге и должны воспользоваться крытыми носилками, ведь переправляться через Дунай придётся на пароме, а колымага там не поместится — лишь трое носилок и три верховые лошади.

— Что же это за глушь такая, если туда даже на колымаге не доедешь? — удивилась мать Илоны, на что королевский чиновник вежливо возразил:

— Ну, что вы! Это вовсе не глушь.

Паромами служили большие вёсельные лодки, которые по форме больше походили на корыта. Острого носа ни у одной из них не было, зато вместо носа имелась вторая корма.

Лодка, не разворачиваясь, плавала по реке, приставая к берегу попеременно то одной кормой, то другой. Как только этот паром причаливал, через корму на пристань перекидывались деревянные мостки, чтобы одни пассажиры могли выйти, а другие — загрузиться, и так с утра до темноты.

— А мы не утонем? — спросил отец Илоны. Он, спешившись вслед за зятем и королевским слугой, с подозрением глядел, как на паром заводят лошадей и заносят пустые носилки.

— Ошват, никто из нас не утонет. Я ручаюсь, — произнёс Ладислав Дракула, первым ступив на мостки парома и подавая руку супруге: — Ты ведь не боишься? Нет?

— Не боюсь, — ответила Илона, вдруг обнаружив, что за последний месяц эта фраза стала привычной.

Держась за мужнину руку, она прошла по мосткам, не таким уж шатким, а когда судно отошло от берега, то стало казаться не таким уж утлым. Илона даже решилась пройтись по парому — хотела подойти к родителям, но муж шепнул:

— Куда ты? Побудь со мной.

Супруга Дракулы осталась на месте и лишь смотрела, как яркое солнце отражается в волнах реки и рассыпает по воде сотни бликов, от которых хотелось сощуриться. Это мешало разглядеть приближающийся Пешт, который подобно Буде стоял на самом берегу Дуная, обнесённый каменными крепостными стенами.

— Никогда не была в Пеште. Только видела его издали, — сказала Илона мужу, избегая неловкого молчания, а затем спросила: — Сколько нужно времени, чтобы обойти весь город? День? Два?

— Не знаю, — ответил муж.

— Не знаешь? — удивилась Илона. — Ведь ты жил там около месяца.

— Да, — кивнул Дракула, — но у меня не было возможности узнать, насколько велик город. Мне не разрешалось бродить по улицам. Всё, что я знаю, это дорога из моего дома до храма, а ещё — дорога из моего дома до пристани, к реке, — он как-то по-особенному улыбнулся. — Я ходил на пристань не так часто, как в храм, но помню этот путь, будто прошёл его тысячу раз, ведь он вёл меня в Буду, на встречу с тобой. Хочешь, перечислю всё, что есть на этом пути? — Муж сильнее сжал супруге руку.

Илона смутилась:

— Прошу тебя, не нужно.

— Не нужно перечислять?

— Не нужно так крепко держать меня за руку.

* * *

Сам город родителям новобрачной тоже не понравился. Дощатые пристани, деревянные домики служебных построек рядом, каменные домики пригорода, возвышающаяся за ними крепостная стена с широким зевом открытых ворот, шпиль католического храма, виднеющийся из-за стены, — казалось, всё вызывает у родителей невесты неудовольствие.

— И наша дочь станет жить в таком месте? — спросила мать Илоны, стоя на пристани и почти с презрением оглядывая всё вокруг. — Какой-то захудалый городишко.

Агота неодобрительно смотрела даже на людей, проходящих мимо, а ведь это не были какие-то оборванцы — самые обычные прохожие, да и пристань была не грязнее, чем с противоположной, будайской стороны.

Маргит молчала, не принимая ничью сторону, отец хмурился, но тут Илона почувствовала, что не может молчать. Стало обидно, но не за себя или за мужа, а за ни в чём не повинный город и его ни в чём не повинных жителей. Ведь ясно же было, почему родители ругают всё вокруг — им не нравится новый супруг младшей дочери! И пусть во время приготовлений к свадьбе и самих торжеств эти чувства скрывались, дабы не вызвать неудовольствие короля, но теперь Ошват Силадьи с женой больше не могли и не хотели сдерживаться.

«Пусть им не нравится мой супруг, навязанный мне, — думала Илона. — Но зачем же так несправедливо относиться ко всему, что так или иначе связано с этим человеком!» Вот почему новобрачная вдруг воскликнула:

— Да что вы, матушка! Вспомните Эрдели, откуда вы совсем недавно прибыли. Разве центром Земли Силадьи не является такой же город как этот? А когда я жила в Эрдели с вами, мы вместе ездили туда на ярмарку и не думали, что едем в неподходящее для нас место.

— На ярмарку — это одно, но жить я бы там не стала, — ответила мать, конечно, не желая признавать, что погорячилась.

— А как же другой городок неподалёку? — продолжала Илона. — Матушка, вспомните то время, когда был жив дядя Михай. В то время вы, отец, Маргит и я жили в небольшом замке рядом с маленьким городком. Тот городок был гораздо меньше, чем Пешт, однако я ни разу не слышала, чтобы вы или отец говорили о том месте с неудовольствием. Пешт ничем не хуже.

Ладислав Дракула улыбнулся в усы, довольный. Он улыбнулся бы более явно, но сдерживался из уважения к семье своей супруги.

Меж тем родители Илоны продолжали хмуриться, Маргит по-прежнему не принимала ничью сторону и сохраняла бесстрастное лицо, а Илона, видя всё это, огорчённо вздохнула. Она-то хотела, чтобы отец с матерью стали веселее, но вместо этого получилось, что супруга Дракулы опять защищает своего мужа, как три дня назад, когда мать увидела пару крохотных синячков и сказала, что Дракула во время брачной ночи повёл себя слишком грубо.

* * *

После разговора на пристани, который так и не закончился примирением, женщины сели в носилки, а мужчины — на коней, но путь продолжили молча.

Только однажды это молчание было нарушено — когда все двигались через большую площадь, расположенную недалеко от пристани. Чиновник, всё ещё не терявший надежду на то, что семья Силадьи останется довольна, показал рукой налево, на большое каменное здание с мощными стенами и невысокой колокольней, судя по всему стоявшее здесь уже не первую сотню лет:

— А вот это главный католический храм города.

Илона узнала шпиль колокольни, который видела с пристани, и за который заступалась, как и за весь город. Именно этот храм Илоне теперь предстояло посещать каждое воскресенье, поэтому прежде, чем родители успели что-то проворчать, она громко произнесла:

— Очень хорошо.

Дом, в котором новобрачным теперь предстояло жить вместе, даже издалека светился новой побелкой и оказался достаточно большим. Как и все окрестные здания, это жилище имело два этажа, над которыми поднимался скат черепичной крыши с печными трубами.

На фасаде помещалось восемь окон в каменных рамах. На втором этаже — четыре трёхстворчатых, а на первом — тоже четыре, но двустворчатых, то есть узких. Окна нижнего этажа архитектор объединил в пары и сдвинул ближе к краям дома, потому что следовало оставить место в середине, где находились массивные деревянные ворота, обрамлённые ажурной каменной аркой.

В одной из створок виднелась маленькая калитка. Илона услышала, как эта калитка хлопнула (наверное, кто-то из слуг, всё время выглядывая на улицу, поджидал приезда хозяев и скрылся, увидев их), а затем ворота распахнулись.

— Прошу за мной, — произнёс королевский чиновник, первым въезжая в дом и даже не пригибая голову — так высока была арка.

Само здание чем-то напоминало дом дяди Михая в Буде, теперь занимаемый отцом Илоны. Так же, как дядюшкин дом, этот казался внутри больше, чем снаружи. За воротами, как и во всех подобных строениях, начинался длинный каменный коридор, а справа и слева в стенах виднелись ниши для сидения.

Коридор вёл во внутренний мощёный дворик с колодцем. Здесь, во дворе, по всей длине второго этажа шёл крытый деревянный балкон. В первом этаже виднелось большое парадное крыльцо, а также другое, поменьше, и дверь в погреб.

Перед парадным крыльцом стояли в ряд несколько мужчин и женщин в скромной опрятной одежде, которые очень почтительно поклонились.

— Сейчас я покажу вам дом, — произнёс королевский слуга, обращаясь к семейству Силадьи и Ладиславу Дракуле. — Затем мы пройдём в столовую, где к тому времени накроют трапезу, — теперь он указал на людей возле крыльца и пояснил: — Его Величество был настолько предусмотрителен, что распорядился нанять слуг для новой четы. Впрочем, если эти слуги окажутся не достаточно старательными, их можно поменять.

С этими словами чиновник взошёл по ступенькам парадного крыльца и церемонно открыл дверь, предлагая новобрачным и родне Илоны проследовать в комнаты, а там, конечно, обнаружилось всё то, что было недавно выставлено в одном из залов королевского дворца как подарки.

Изукрашенная дубовая мебель, ковры на полу, серебряная посуда на полках, венецианские зеркала на стенах — всё это, а также другие дорогие предметы, которые во дворце не выставлялись, делали дом ещё более похожим на дом дяди Михая. Наверное, это заметили и родители Илоны, потому что обстановка им понравилась. Маргит тоже выражала одобрение и, кажется, по своему обыкновению, слегка завидовала.

Новобрачная даже подумала: «Отдам что-нибудь из этого сестре. Пусть порадуется». Илона сделала бы такой дар с лёгким сердцем, да и Христос призывал проявлять щедрость. Оставалось только спросить согласие у мужа, но по глазам Ладислава Дракулы было видно, что он легко расстанется со всем, что здесь находится. Для него эта богатая обстановка стала такой же новой, как для его супруги, и вызывала такое же удивление, но если Илона теперь считала себя хозяйкой всего этого, то муж смотрел не как хозяин. Будто думал, что всё может исчезнуть в любой миг!

Наверное, тринадцать лет заточения приучили этого человека к тому, что Бог даёт богатство так же легко, как отбирает, а последние несколько дней лишь добавили уверенности в изменчивости судьбы. Илона ясно читала по лицу мужа, что ещё недавно эти комнаты (которые тот не раз обошёл, пока жил в Пеште под арестом) смотрелись иначе. Наверное, они оставались пустыми или очень скромно обставленными, а стоило отлучиться во дворец и отпраздновать там свадьбу, как здесь появилась роскошь.

«Для моего мужа все эти вещи будто с неба упали», — продолжала размышлять Илона, потихоньку наблюдая, как тот осматривает своё же жилище, однако Ладислав Дракула удивлялся новизне недолго, потому что его мысли приняли другое направление. Он всё норовил пропустить королевского слугу и родню своей жены вперёд, чтобы самому, пока никто не видит, лишний раз положить руку супруге на талию. Вот, что Ладислав Дракула, несомненно, считал своей собственностью! И не только женину талию, но и всё её тело. Вот, на что он смотрел, как хозяин!

Поначалу Илона пыталась как-то избежать его знаков внимания — начинала торопливо идти вперёд или делала неожиданный шаг в сторону якобы для того, чтобы лучше рассмотреть обстановку, — но мужнина рука с досадной настойчивостью возвращалась на прежнее место, так что Илона в конце концов поняла: «Я зря стараюсь. Как и в предыдущих случаях. Нельзя избежать неизбежного».

Наконец, все собрались в столовой, чтобы отведать специально приготовленный для них обед и заодно оценить мастерство кухарки, которой, наверное, на первое время доставили продукты прямо из дворца. На городском рынке в Пеште она вряд ли нашла бы «дичину», а между тем обед был приготовлен именно из этого.

— Вкусно, — сказала Илона, пробуя суп из перепёлок. Она вдруг сообразила, что если мать хоть раз придерётся, то сама примется искать для младшей дочери новую кухарку, а затем и дальше начнёт вмешиваться в домашние дела. «Я не впервые замужем, но впервые становлюсь хозяйкой дома, — подумала новобрачная. — Пусть я не рада новому браку, но могу же хоть чему-то порадоваться. Стану сама вести хозяйство, и это меня развлечёт. Не надо, чтобы мама вмешивалась».

— Вкусно, правда? — спросила Илона у своего мужа, на что услышала:

— Да, — и вдруг испытала огромную благодарность за то, что он просто согласился, а не начал, как часто делают мужчины, показывать, что у него на всё есть своё мнение. Если бы Дракула начал обстоятельно рассуждать о вкусе и обмолвился, что в супе чего-то не хватает, мать Илоны могла бы за это зацепиться и настоять, чтобы кухарку заменили. Но вряд ли Дракула сказал «да», поскольку разбирался в женских уловках. Просто сказал, не думая. И всё же...

Когда настало время для жаркого из кабанятины, Илона опять сказала, что вкусно, ведь это была правда, а муж опять согласился, очевидно, даже не подозревая о важности своих слов, но жена всё равно одарила его самой тёплой и искренней улыбкой.

Остальная часть стряпни тоже оказались принята хорошо, после чего родители новобрачной сказали, что согласны оставить свою дочь в этом доме.

— Что ж, я довольна, — сказала Агота.

— Теперь я вижу, что жить здесь ей будет удобно, — подытожил Ошват Силадьи и, следовательно, королевскому слуге, родителям Илоны и её старшей сестре настало время вернуться в Буду.

Новоявленная супружеская чета проводила всех до крыльца и только-только вернулась в прихожую, как Илона в очередной раз почувствовала руку на своей талии. Жена Дракулы осторожно подняла глаза на мужа, а он подмигнул ей и многозначительно произнёс:

— Что-то я не помню, показывали ли нам твою спальню.

— Да, показывали, как и прочие комнаты второго этажа, — ответила Илона, прекрасно понимая, к чему всё клонится. Она хотела бы придумать отговорку, но тех нескольких мгновений, в течение которых можно было это сделать, не хватило.

— Да-да, теперь припоминаю, — кивнул супруг, — мы туда заглянули и сразу же пошли дальше, поэтому теперь, когда нам никто не мешает, давай-ка осмотрим там всё повнимательнее.

Илона ещё раз мысленно оглядела дом, который теперь стал её домом, и не удержалась от печального вздоха, хотя, казалось бы, каждая новобрачная обрадуется, став хозяйкой такого жилища. Илона не радовалась. В эту минуту она не ощущала себя хозяйкой здесь. Дом превратился в ловушку, которая только что захлопнулась.

Часть V

Трудное супружество

I

Никогда ещё праздник Посещения Святой Елизаветы Пресвятой Девой Марией не казался Илоне таким длинным. Целых восемь праздничных дней подряд, из которых на свадьбу израсходовалось только три. Когда новобрачная переехала в дом к мужу, шёл четвёртый день, и оставалось ещё четыре. Хорошо, что восьмой день был воскресеньем, которое накладывало на супругов ограничения.

Пусть в этот день совершались бракосочетания, но возможность совершить обряд в церкви вовсе не означала, что воскресенье надо превращать в вакханалию, которую нередко напоминал свадебный пир. Подобные пиры нарушали церковную традицию. Воскресенье следовало посвящать Богу, а не утехам, и лишь после захода солнца супругам разрешалось отвлечься от благочестивых мыслей и подумать друг о друге.

Ах, как ждала Илона воскресного дня! Ведь уже в субботу вечером она могла с полным правом закрыть дверь своей спальни на ключ. А муж пусть ночует у себя. Он, наверное, успел забыть, что у него есть собственная спальня.

Ночь с субботы на воскресенье — спокойная ночь, а затем ожидался такой же спокойный день, когда можно было не опасаться, что муж ради забавы поймает супругу в одной из комнат, прижмёт к стене и предложит снова отправиться в постель.

Увы, уже вечером воскресенья это спокойствие закончилось бы. А дальше оставалось ждать постного дня, то есть среды, чтобы накануне — вечером вторника — с полным правом запереться.

В постный день — так же, как и в воскресный — муж не вправе требовать от жены, чтобы она исполняла супружеский долг, и теперь казалось даже досадным, что постных дней в неделе всего два — среда и пятница. Только в эти дни, не считая воскресенья, можно было призвать Ладислава Дракулу вести себя прилично.

«Это надо перетерпеть, — успокаивала себя Илона. — Он не так давно оказался на свободе, поэтому голоден до женщин. Пройдёт совсем мало времени, и он станет гораздо спокойнее. Это надо просто перетерпеть».

Тётя Эржебет оказалась права, когда говорила, что Ладислав Дракула — очень несдержанный человек. Он оказался несдержан и в отношении супруги. И даже слуг не стеснялся. Если вместе с Илоной в комнате был слуга или служанка, то Дракула на правах хозяина дома делал лишним людям знак удалиться, а сам начинал «ухаживания».

Только если Илона вела со слугами какой-то разговор, то муж, внезапно появившийся в комнате, отсылал челядь прочь не сразу, а садился где-нибудь в углу и терпеливо ждал. Но он не столько ждал, сколько выжидал, как хищный зверь, который выслеживает добычу. И забавляется охотой.

Илона, несмотря на все тётушкины слова о милом личике племянницы, никогда не считалась настоящей красавицей, поэтому никогда прежде не испытывала на себе столько мужского внимания. И вот оно обрушилось на новобрачную, как гроза с ливнем. «Куда бы спрятаться?» — порой думала супруга Дракулы. А особенно смущало её то, что внимание зачастую проявлялось среди бела дня! И никакие отговорки не помогали избежать его.

— Если я сниму платье, кто поможет мне его снова надеть? — спросила Илона ещё в первый день, когда муж, положив ей руку на талию, предложил «внимательнее осмотреть спальню».

— Платье можешь не снимать, — невозмутимо ответил Ладислав Дракула. — Я ослаблю тебе шнуровку, чтобы ты могла свободно дышать, а после затяну обратно.

В другой раз Илона сказала мужу, что не может постоянно уступать его просьбам, потому что должна заниматься домашними делами, но и тогда не нашла понимания:

— А слуги тебе на что? — возразил Дракула. — К примеру, вот та твоя служанка... Как же её по имени? Она привезла в дом твои вещи вскоре после того, как мы сами приехали сюда с твоей роднёй.

— Йерне?

— Да, она. Такая бойкая. Если что, она сумеет приструнить всех.

— И будет хозяйкой дома вместо меня? — в свою очередь возразила Илона. — Нет уж.

— Нет, хозяйкой она не будет, — многозначительно произнёс супруг. — У хозяйки дома есть обязанности по отношению к хозяину дома.

Ладислав Дракула всегда находил, что возразить, и, наверное, поэтому Илона очень долго оттягивала разговор о том, что в воскресенье и накануне ночью желает быть благочестивой.

В итоге эта беседа состоялась в субботу днём, когда по настоянию мужа они опять оказались в спальне Илоны, и он начал ослаблять жене шнуровку спереди на платье.

— Послушай, — сказала Илона, — я хочу напомнить тебе кое о чём.

— О чём? — спросил муж, увлечённо занимаясь одеждой супруги.

— О том, что сегодня вечером мы уже не сможем делать то, что делаем сейчас.

— Почему? — насторожился он и, наконец, поднял глаза на Илону.

— Потому что завтра воскресенье, — ответила она. — Я пойду в церковь, а если ты проведёшь эту ночь у меня, то завтра я не смогу причаститься. Я не хочу пропускать причастие. Поэтому сегодня ты ночуешь у себя в спальне.

— Хорошо, — произнёс муж и заметно погрустнел. Теперь он ослаблял шнуровку уже без увлечения, скорее задумчиво.

Илона больше ничего не говорила и мысленно радовалась, что разговор оказался таким простым, а ведь она ожидала, что будет трудно.

— А если я просто переночую у тебя? — вдруг спросил муж. — Если я не попрошу делать ничего, что помешает тебе завтра причаститься, тогда мне можно прийти?

— Но почему ты не хочешь ночевать в своей спальне? — спросила Илона.

Ладислав Дракула фыркнул и проговорил сквозь зубы:

— Как же я ненавижу ту комнату...

Илоне удивилась:

— Ненавидишь?

Он вздохнул и, будто нехотя, ответил:

— Я провёл больше десяти лет в одной комнате. И никого рядом. Не хочу снова быть в таком же положении.

То есть муж говорил о своём недавнем заточении в Вышеградской крепости, в одной из комнат Соломоновой башни. «Женщин в той комнате не было», — подумала Илона, но ей совсем не хотелось жалеть недавнего узника, вынужденного провести много лет в воздержании. Несколько дней, проведённых в постоянном ожидании «ухаживаний», убили в ней всякое сочувствие к «горю» Ладислава Дракулы.

— Но ведь твоя спальня в этом доме — совсем не та комната, в которой ты провёл много лет, — вкрадчиво произнесла Илона. — В твоей нынешней спальне ты впервые оказался всего месяца полтора назад, когда поселился в Пеште. Да? Неужели, за такой малый срок она тебе надоела?

Муж улыбнулся. Наверное, он думал, что жена пытается его понять, а ведь на самом деле она стремилась от него избавиться.

— Днём я вполне могу находиться в любой комнате и не вспоминать прошлого, — сказал Ладислав Дракула, — но ночью всё по-другому. — Он опять вздохнул и снова заговорил через силу: — Знаешь, когда я только оказался в Пеште... когда меня сюда привезли и заперли в этом доме, я... мне было очень трудно спать. По ночам, лёжа в той спальне, куда ты меня сейчас выгоняешь, я часто просыпался и не мог понять, где нахожусь. В темноте мне казалось, что я по-прежнему в Вышеграде, в верхней комнате Соломоновой башни. Мне казалось, что всё вернулось, и что никто не станет меня освобождать. Я вскакивал и начинал в темноте ощупывать стены, предметы, чтобы убедиться, что обстановка не та, а с тобой... — Ладислав Дракула вдруг улыбнулся и погладил Илону по щеке, — с тобой всё иначе. Я просыпаюсь и вижу — ты рядом. Значит, теперь всё хорошо. Я свободен. Ты — моя свобода.

Муж крепко обнял её, поцеловал в плечо, а затем в шею, говоря:

— Ты — моя свобода. Ты даже не понимаешь, как сильно мне помогла.

Теперь настал черёд Илоны вздохнуть. Разговор, который поначалу был лёгким, теперь оказался даже труднее, чем она предполагала с самого начала. Муж рассказал ей то, чему она могла сочувствовать и сочувствовала. Как выгнать такого из спальни? Как?

— Я знаю, что это ребячество, похожее на детский страх темноты, — продолжал Ладислав Дракула, поцеловав жену в мочку уха, — но... позволь мне перебороть этот страх позже... не сейчас.

Жёсткая щетина на подбородке мужа по-прежнему царапала Илоне кожу, и это ощущение, будто трёшься о кирпичную стену, напомнило супруге Дракулы о том, от чего ей хотелось бы избавиться хоть на одну ночь.

— Я понимаю, — произнесла Илона, — но я не могу позволить тебе всё время оставаться у меня. Дело не только в завтрашнем причастии. Подумай, что люди скажут.

— А что они скажут? — муж перестал её целовать и теперь просто смотрел ей в лицо, обнимая за плечи.

— Скажут, что мы не соблюдаем посты, потому что ты всё время в моей спальне.

— А как они узнают?

— Через слуг, — ответила Илона и грустно улыбнулась. — Слуги всё время болтают о господах. Наши слуги будут знать, что ты не ночуешь у себя, и случайно скажут об этом кому-нибудь из соседских слуг, а соседские слуги проболтаются своим господам, и так об этом узнают все, пойдёт молва. Я этого не хочу.

— Ты вышла замуж за Ладислава Дракулу, но тебя беспокоит, что скажет молва? — муж удивлённо поднял брови.

— А если эта молва дойдёт до священника в храме, куда я буду ходить? — строго спросила Илона. — Что если он из-за молвы не захочет допускать меня к причастию? Решит, что я — грешница.

— Одного взгляда на тебя достаточно, чтобы понять, что это не так, — хитро улыбнулся супруг.

— Если бы это оказался священник, который меня давно знает, то он бы, наверное, не поверил молве, но этот меня не знает, — всё так же строго возражала Илона и напомнила о событиях минувшего дня: — Я только вчера ходила, чтобы представиться настоятелю храма и сказать, что теперь буду посещать службы, потому что поселилась неподалёку.

— И что?

— Настоятель спросил, будет ли кто-то приходить вместе со мной, а когда я сказала, что замужем за некатоликом и назвала твоё имя, этот священник очень насторожился. Я хочу заслужить его доверие, поэтому... не могу выполнить твою просьбу и позволить прийти ко мне сегодня вечером.

— Что ж. Я понял, — ответил Ладислав Дракула. Он произнёс это очень спокойно, хоть и разочарованно.

«Не рассердился, — обрадовалась Илона. — А то, что будет сейчас, я вполне потерплю». Однако терпеть ничего не пришлось, потому что супруг оставил жену в покое и вышел из комнаты. Неужели, обиделся? Илона даже почувствовала себя виноватой, но это ощущение быстро прошло, потому что она вдруг обнаружила — обиженный муж так и оставил шнурки на её платье сильно ослабленными. Привёл всё в беспорядок и ушёл! Значит, супруге теперь следовало самой кое-как затянуть их, а затем позвать служанку, чтобы та сделала всё хорошо.

«Ах, он обиделся! — насмешливо думала Илона. — А как я выгляжу в глазах челяди, ему и дела нет. К примеру, я растрёпана и в мятом платье, а он как будто не понимает, что слуги решат, глядя на меня такую».

Впрочем, обида недавнего узника оказалась совсем не сильной. На следующий день вечером он уже вёл себя как ни в чём не бывало.

* * *

Наверное, Ладислав Дракула проявлял повышенное внимание к своей супруге не только потому, что за минувшие тринадцать лет стосковался по женщинам, но и от безделья. Илона вдруг догадалась об этом утром в среду, то есть в постный день, когда увидела, что муж сидит на крыльце и рассеянно наблюдает, как слуги по очереди выводят лошадей из конюшни и чистят. Ладислав Дракула явно не знал, чем заняться!

Илона, остановившись в дверях дома, несколько мгновений смотрела на широкую спину своего супруга, сидевшего на ступеньках, и на ту картину, которая разворачивалась перед ним. Наверное, могла бы смотреть и дольше, но он почувствовал её взгляд, обернулся. Поначалу заулыбался, но затем, очевидно, вспомнил, что сегодня среда, как-то сник и снова принялся смотреть, как чистят лошадей.

«А ведь я так мало знаю о нём», — в очередной раз напомнила себе Илона. И вот именно теперь представился случай побеседовать, поскольку она могла быть уверена, что её случайная улыбка или слова сочувствия не окажутся истолкованы как согласие немедленно идти в спальню.

Супруга Дракулы решительно двинулась вперёд и, подобрав юбки, села на ступеньках рядом с мужем. Тот вопросительно посмотрел на неё, а Илона поспешно заговорила:

— Я давно хотела тебя расспросить о том, как ты жил раньше.

— О том, что я делал в Валахии? — усмехнулся муж. — Об этом до сих пор ходит молва. Неужели, она до тебя не дошла?

— Нет, я хотела спросить о том, что было ещё раньше, — серьёзно ответила Илона. — Я слышала, что ты не всегда жил в Валахии. Твои детские годы прошли в Эрдели, как и мои.

Муж понял, куда она клонит, но всё равно оказался вынужден разочаровать её: «Нет, мало у нас общего, моя супруга»:

— Не все годы, — сказал он. — Мне не было и восьми, когда я покинул те места.

— А в Эрдели твоя семья жила в Сегешваре[9]? — продолжала спрашивать Илона. — У твоей семьи там был дом?

— Да.

— Такой же, как этот? — она мельком оглядела двор и многочисленные окна, которые сюда выходили.

— Поменьше.

— Иногда мне кажется, что наш нынешний дом слишком велик, — сказала Илона. — На втором этаже столько пустых комнат, в которых никто не живёт.

— Когда здесь поселится мой сын, станет на одну меньше, — напомнил Ладислав Дракула.

— А когда это будет? — оживилась Илона. — После свадьбы прошла уже неделя. Я думала, что он поселится у нас раньше. В его комнате всё готово. Может быть, нам следует напомнить моему кузену, что...

— Ты хочешь, чтобы мой сын поселился здесь поскорее? — удивился муж.

— Да. А что? — произнесла Илона и в свою очередь посмотрела на своего супруга с удивлением.

— Он же не твой сын, — напомнил Ладислав Дракула.

— Будет мой, — возразила Илона. — Я же его мачеха.

— Не забивай себе этим голову. Мачеха ему не нужна.

— Не нужна?

— Нет.

Илона сразу погрустнела, и это оказалось так заметно, что муж обеспокоенно спросил:

— Что случилось?

— Ничего, — вздохнула Илона, поспешно встала и скрылась в доме. Захотелось плакать, но следовало дойти до спальни и только после этого дать волю слезам.

Это удалось не вполне. Ещё только поднимаясь по лестнице, супруга Дракулы почувствовала каплю на левой щеке и поспешила смахнуть. За этой каплей уже готовились последовать другие, и потому надо было спешить, скорее дойти до двери. Скорей!

Илона так торопливо бежала по ступенькам, что за звуком собственных шагов не услышала чужие. Она уже взялась за дверную ручку, когда за спиной раздался голос:

— Я обидел тебя? Чем?

Супруга Дракулы уже вошла в спальню, хотела запереться, но муж удержал рукой дверь и тоже вошёл в комнату:

— Я обидел тебя?

Илона уже не могла сдержаться, зарыдала. Перед глазами у неё сейчас стояла соборная площадь в Буде, а на площади находился маленький четырёхлетний мальчик, казавшийся ничьим. И пусть сейчас речь шла не о мальчике, а о девятнадцатилетнем юноше, Илона живо вспомнила то чувство, которое испытала, когда мальчика пришлось вернуть матери.

Супруга Дракулы тщетно пытаясь вытереть слёзы тыльными сторонами ладоней. Даже возникла мысль использовать край бархатного кроватного полога вместо платка.

— Почему ты не хочешь, чтобы я о нём заботилась? — спросила Илона. — Почему? Разве моя забота чем-нибудь повредит? Или я займу чужое место? Ведь у твоего сына нет матери. Почему я не могу стать ему матерью, если матери у него нет? Ты же знаешь, что у меня никогда не было детей. Никогда. Но я всё время просила Господа о них. А когда я узнала про твоего сына и про то, что он воспитывался монахами при дворе епископа, то подумала: «У этого мальчика нет матери. Значит, мои молитвы услышаны. У меня появится сын». Почему ты не хочешь, чтобы он был у меня? Или у него всё-таки есть мать?

— У него была мать, — медленно произнёс Ладислав Дракула, и по всему стало видно, что внезапные женины слёзы озадачили его и даже ошарашили. — Была в Турции. Но так случилось, что мне пришлось увезти сына из турецких земель, а мать осталась там, и больше он её не видел. Ему было три года, когда я увёз его. А затем его воспитывала другая женщина, но когда ему исполнилось шесть, с ней он тоже разлучился. Не по моей вине. Решал не я. Решали люди Матьяша, а я к тому времени уже ничего не мог решать, потому что находился под арестом.

— Значит, он с шести лет лишён материнской заботы! — воскликнула Илона, на минуту успокоившись. — Бедный мальчик!

— Да в том-то и дело, что уже не мальчик, — осторожно возразил Ладислав Дракула. — Ему девятнадцать. Даже будь у него мать, в такие годы пора отвыкать от... — он не договорил, потому что супруга опять заплакала навзрыд:

— Значит, по-твоему, я испорчу его своей заботой? Испорчу? Скажут «маменькин сынок»?

Илона оглянулась по сторонам, увидела вдали на столике тазик с кувшином для умывания, и там же — полотенце. Слёзы лились таким потоком, что только полотенце могло помочь. Она бросилась туда, схватила полотенце, прижала к лицу, а между тем муж подошёл справа и положил ей руку на плечо, успокаивая:

— Ну, зачем ты плачешь? У тебя наверняка появятся свои дети.

— Нет, — рыдала Илона. — Почему ты говоришь так, будто ничего не знаешь? У меня не будет своих детей, ведь я уже выходила замуж до тебя, и детей не родилось. Я даже ни разу не забеременела. И моя старшая сестра уже много лет живёт со своим мужем, а детей у них нет. И она тоже не беременела ни разу. Неужели, тебе никто этого не рассказал?

Дракула помолчал несколько мгновений, будто его по-прежнему удивляло поведение супруги, а затем успокаивающе произнёс:

— Рассказал. Матьяш рассказывал мне про тебя. Про твою сестру, правда, умолчал. А может, говорил, но я прослушал. И всё-таки я даже теперь думаю, что всё в руках Божьих. Мы сыграли свадьбу только неделю назад. А вдруг у нас получится то, что не вышло у тебя с твоим прежним мужем? Но нам придётся стараться, — в его голосе послышалась хитрая улыбка. — Если не стараться, то и не получится ничего.

— Вот, значит, как! — супруга Дракулы, не глядя, стряхнула мужнину руку со своего плеча и продолжала: — Вот, что тебе от меня нужно! Чтобы я раздвигала ноги, будто шлюха, которую тебе кто-то оплатил! А считать меня частью своей семьи ты не хочешь. Твоя семья — это ты и твой сын. А я для тебя кто, если к своему сыну ты меня не подпускаешь? Если я для тебя, как шлюха, тогда, может, мне лучше уехать из этого дома, а ты найдёшь себе настоящую шлюху? И живи с ней!

Илона всё же отняла полотенце от лица, чтобы гневно посмотреть на собеседника, а затем она вдруг вспомнила слова тёти: «Ты уронишь свою честь, если забудешь, что ты — Силадьи и исполняешь долг перед своей семьёй».

Меж тем муж ничего не говорил и даже не гневался, хотя слова о шлюхе могли считаться оскорбительными. На его лице отражалось лишь удивление, как будто Илона говорила полнейшую чушь — такую чушь, на которую и обидеться невозможно. «Женщины всегда мелют вздор», — как будто думал он.

Супруга Дракулы потупилась и ощутила себя такой униженной! «Я действительно забыла, кто моя семья на самом деле. Я не принадлежу к влахам, но решила, что принадлежу. И вот итог, — подумала Илона, после чего вспомнила ещё и о Вацлаве: — Он тоже моя семья, хоть и находится на небесах. Он, а не этот... Дракула».

Она снова прижала полотенце к лицу и даже успела пообещать себе, что больше не забудет, что является частью семьи Силадьи. И вдруг услышала слова, которых не ожидала услышать:

— Ну, прости меня. Прости. Хочешь заботиться о нём — заботься. Ты — моя жена, и если решила принять моего сына, как родного, я не должен тебе мешать.

Супруга Дракулы почувствовала, что муж теперь стоит совсем близко к ней и мягко отнимает полотенце.

— Не плачь, — уговаривал он. — Хочешь быть матерью — будешь, даже если не родишь сама. Но ты должна верить: если Бог захочет, чтобы ты родила, так и случится. Несмотря на твой прежний брак и на брак твоей сестры. Если ты не веришь, что Бог всемогущ и милостив, это большой грех.

Ладиславу Дракуле, который мягко, но настойчиво продолжал тянуть за полотенце, всё же удалось чуть отнять его от лица Илоны. Она почувствовала на своей левой щеке поцелуй и прикосновение жёстких усов. Плакать почему-то расхотелось.

— Мне можно заботиться о Ладиславе-младшем? — Илона выглянула из-за полотенца, которое держала в руках, будто из-за укрытия. — В самом деле?

— Да, — ответил муж и примирительно улыбнулся. — Всё? Тебя больше ничего не тревожит?

Илона улыбнулась и помотала головой. Ладислав Дракула вынул полотенце из рук жены, бросил на столик, обнял её за талию и дальнейшими действиями ясно указал, что задумал.

— Не сейчас, — тихо произнесла Илона, уворачиваясь от его поцелуев. — Сейчас ведь среда, постный день. Нельзя. Вот вечером день закончится...

— А почему мы не можем хоть разок нарушить пост? — уговаривал Ладислав Дракула. — Ничего, после покаемся.

— Нет, — умоляюще произнесла Илона и подумала: «Как так можно? Только что рассуждал о вере и Божьей милости, а теперь уговаривает меня грешить. Что за человек!»

Меж тем муж не слушал её, пытался поцеловать в губы, и тогда супруге Дракулы вспомнилось то, о чём она думала недавно, стоя в дверях дома: «Муж всё время докучает мне своим вниманием, потому что не может придумать себе другое занятие». А ещё она подумала, что занятие для Дракулы есть.

— Послушай, — торопливо заговорила Илона, продолжая уворачиваться, — я понимаю, что ты был в Вышеграде один, без жены много лет, и сейчас тебе хочется наверстать упущенное. Но ведь есть много всего, что ты должен наверстать.

— О чём ты? — Ладислав Дракула, наконец, прекратил попытки поцеловать её, но продолжал обнимать.

— Вот помнишь, как неделю назад мы переправлялись через Дунай? — меж тем говорила Илона. — Я спросила тебя, насколько велик Пешт. А ты сказал, что не знаешь, потому что раньше, пока жил в Пеште, ходил только в храм и на пристань — стража больше никуда не пускала. Но ведь теперь ты свободен! Стражи больше нет. Так почему же ты никуда не ходишь? Сидишь в этом доме, как будто тебя кто-то стережёт.

— А ведь верно, — Дракула даже рассмеялся. — Ты верно заметила, моя супруга. Я сохраняю повадки узника, а от них надо избавляться.

— Вот и избавься сейчас, — подхватила она, осторожно высвобождаясь из его объятий. — Пройдись по городу. Вернёшься к обеду. И не придётся ни в чём каяться. Сам не заметишь, как день пройдёт.

* * *

Муж всё-таки признал, что прогуляться надо, и вышел из комнаты, чтобы надеть плащ, а Илона подошла к зеркалу посмотреть, высохли ли слёзы, и не растрёпана ли причёска.

Убедившись, что лицо и причёска в надлежащем порядке, супруга Дракулы всё же чуть-чуть поправила белую ткань, закрывавшую волосы, и тоже вышла из комнаты, чтобы проверить исполняется ли распоряжение, данное ещё вчера — вымыть пол в столовой.

Илона как раз спускалась со второго этажа, когда внизу лестницы показалась Йерне:

— Госпожа, у наших ворот королевская стража, — доложила служанка.

— Что? — удивилась супруга Дракулы. — Что нужно страже?

— Не знаю, — ответила Йерне. — Мне сказал наш конюх, а я передаю вам.

«Зачем явилась стража, если мой муж больше не узник?» — насторожилась Илона и, напустив на себя строгий вид, вышла во двор, а затем по широкому каменному коридору, в стенах которого виднелись ниши для сидения, направилась к воротам дома, который теперь считала своим и приготовилась его защищать.

Возле ворот стоял конюх и некоторые другие слуги, которые слышали настойчивый стук со стороны улицы, но открыть не решались, поэтому Илона сама отодвинула засов, закрывавший калитку в левой створке ворот, и выглянула на улицу:

— Что вам нужно? — спросила она так важно, как только могла.

Супруга Дракулы ещё не успела оглядеть всю стражу, поэтому с удивлением услышала знакомый молодой голос:

— Доброе утро, госпожа Илона. Вы меня помните?

Перед воротами, со всех сторон окружённый королевской стражей, стоял юноша в тёмной скромной одежде, а подмышкой держал узел с вещами. Илона сразу узнала говорившего: тёмные волосы, тёмные глаза, как у его отца, но лицо широкоскулое, и нос с горбинкой, не как у отца. Да и ростом юноша был выше, чем Ладислав Дракула. Перед ней стоял Ладислав-младший.

Илона улыбнулась:

— Конечно, я тебя помню. Ты — мой пасынок.

Башмаки у юноши покрылись пылью, как и сапоги стражи. Значит, он пришёл сюда пешком. Пешком и под конвоем? И так всю дорогу? И это видели и в Буде, и в Пеште? И кто же такое придумал!?

Супруга Дракулы вышла на улицу и уже собралась обратиться к стражникам, но тут один из них — очевидно, главный — поклонился и заговорил сам:

— Госпожа, согласно распоряжению Его Величества, этот человек, — он указал на Ладислава-младшего, — доставлен в ваш дом. В целости и сохранности.

— Матерь Божья! — воскликнула Илона, всплеснув руками, и снова напустила на себя строгий вид. — Неужели вы хотите сказать, что мой кузен Матьяш отдал вам такое нелепое распоряжение!? Вести моего пасынка по улицам под конвоем! Он разве преступник!?

— Не под конвоем, а под охраной, госпожа, — поправил стражник.

— Ах, под охраной! И вы станете объяснять это всей Буде и всему Пешту? — продолжала возмущаться Илона, причём так громко, что услышали даже прохожие. Они начали скапливаться на улице и явно любопытствовали, для чего пришла стража.

— Госпожа, я получил распоряжение не от Его Величества, а от своего начальника, — оправдывался стражник. — Как мне сказали, так я и сделал.

Меж тем Ладислав-младший начал растерянно оглядываться по сторонам. Быть в центре внимания многих людей он явно не привык, поэтому Илона умерила гнев:

— Ну, хорошо, — сказала она стражнику. — Можете сказать во дворце, что распоряжение исполнено. И идите, идите отсюда поскорей. И так уже наделали шуму. Теперь мои соседи наверняка станут говорить, что в нашем доме живут одни преступники. То мужа моего под конвоем сюда водили. Теперь вот пасынка моего... Идите.

— Как прикажете, госпожа.

Илона снова улыбнулась и распахнула перед Ладиславом-младшим калитку:

— Ласло, проходи, не смущайся. Это же и твоё жилище.

Тот, несмотря на приглашение, всё же пропустил мачеху вперёд. Илона зашла, велела одному из слуг задвинуть засов, а сама вместе с пасынком направилась во двор, но не успела пройти и половину пути, как навстречу вышел Ладислав Дракула. На его плечах виднелся плащ, но стало ясно, что сегодняшняя прогулка по городу отменяется.

— Сын... — только и выдохнул Дракула.

Отец и его отпрыск крепко обнялись. Узел, остававшийся у Ладислава-младшего подмышкой, упал на камни, которыми был вымощен двор.

— Наконец-то, — продолжал Ладислав Дракула. — Я всё думал, когда же тебя передадут мне. Матьяш обещал, что после свадьбы.

— Насколько я знаю, Его Величество хотел дать тебе время побыть вдвоём с супругой, отец, — ответил Ладислав-младший, а Илона, слушая их, насторожилась.

Сын говорил о Матьяше очень почтительно, а отец — небрежно, и это различие, которое было мало заметно во дворце, теперь проявилось в полной мере. Со временем оно могло бы стать причиной размолвки.

— Пойдёмте в дом, там удобнее говорить, — предложила Илона, и они направились к крыльцу. Но Ладислав Дракула теперь молчал, не пытался ни о чём расспросить сына.

«Наверное, уже не доволен, что сын так почитает короля», — подумала супруга Дракулы, и сама решила поддержать беседу, чтобы пасынок не чувствовал себя неловко:

— Ласло, ты сегодня ел?

— Да, благодарю, госпожа Илона, — вежливо ответил юноша.

— А может, ты снова успел проголодаться? — продолжала допытываться мачеха. — Ведь у тебя была долгая пешая прогулка. Обычно такие прогулки пробуждают аппетит.

— Нет-нет, госпожа Илона, — возразил юноша, — я прошёл пешком не так уж много. К тому же при дворе епископа Надьварадского меня приучили быть умеренным в пище.

— Всё равно позволь мне тебя угостить, — настаивала Илона. — Хотя бы кусочек рыбного пирога. И немного вина тебе не повредит.

Пасынок согласился, а чуть позднее, когда тот уже сидел за столом, мачехе показалось, что этот юноша излишне скромен. Судя по тому, как он налегал на угощение, всё, что было сказано об отсутствии аппетита и привычке к умеренности, являлось правдой едва ли наполовину.

Илона и её супруг, сидя рядом слева и справа соответственно, смотрели, как Ладислав-младший ест, и пытались задавать вопросы, а тот поначалу отвечал не очень охотно. Лишь насытившись и выпив вина, юноша разговорился. Он рассказал, что, много лет проведя при дворе епископа Надьварадского, в прошлом месяце оказался внезапно привезён в королевский дворец и встретился с отцом, а затем узнал, что отцу скоро предстоит свадьба. Всё это стало для Ладислава-младшего весьма неожиданным! Он признался, что до сих пор не вполне осознал перемены.

— Мне и самому временами трудно поверить, что я женат, — усмехнулся Ладислав-старший и обратился к Илоне: — А тебе, моя супруга? Ты уже привыкла к мысли, что у тебя есть муж?

Илона смутилась и ничего не сказала, а Ладислав Дракула продолжал:

— Вот сидим мы тут... А если вспомнить, где был каждый из нас ещё в мае? Я находился в Вышеградской крепости и даже помыслить не мог, что в середине лета буду в собственном доме сидеть за одним столом с сыном и супругой. А ты, Илона? — он снова обратился к жене. — Где ты была весной? В Эрдели?

— На пути из Эрдели в Буду, — смущённо ответила та.

— А если б тебе сказали, что к июлю у тебя будет муж и пасынок, ты бы поверила?

— Думаю, нет, — улыбнулась Илона и обратилась к пасынку: — А ты, Ласло? Если б весной ты сразу узнал обо всём, что тебя ждёт летом, то что бы сказал?

— Я сказал бы то же, что спросил у королевских посланцев, когда они явились за мной ко двору епископа, — улыбнулся юноша. — Я спросил, не перепутали ли они меня с кем-нибудь.

Когда все трое убедились, что чувствуют то же самое, разговор стал весёлым и непринуждённым, но затем они вспомнили о Матьяше, и лёгкость постепенно начала исчезать.

Ладислав-младший рассказал, что, живя во дворце, «удостоился чести» помогать хранителям королевской библиотеки, и уже от этих слов старший Ладислав нахмурился.

— Только одного я не могу понять, — меж тем говорил сын. — Там такие ценные и красивые книги, что я держал их в руках с опаской. Боялся оставить следы от пальцев. И поэтому мне очень странно было иногда находить на полях чернильные пометки и надписи, сделанные рукой Его Величества. И вправду странно. На изготовление книги было затрачено столько труда, а Его Величество так легко к этому относится. Конечно, книги принадлежат Его Величеству, и он может делать с ними всё, что пожелает, но... — Ладислав-младший замолчал, не решаясь прямо признать, что не одобряет поведение короля.

Отцу такая нерешительность тоже не понравилась, но он сказал об этом с иронией:

— Я вижу, ты умнее меня, сын. Следишь за языком. Вот я в своё время говорил прямо о том, чем недоволен в поведении Матьяша, и это обернулось против меня.

— Отец, — серьёзно ответил Ладислав-младший, — я, конечно, знаю Его Величество не так хорошо, как ты, но мне всегда казалось, что король отнюдь не глух к чужим словам, даже неодобрительным. Единственное, чего не терпит Его Величество, так это навязчивости. Когда кто-то начинает настойчиво советовать что-либо или часто напоминать об обещании, полученном от Его Величества, король склонен гневаться.

Отец и сын посмотрели на Илону, будто спрашивали, могут ли вести подобные разговоры в её присутствии, но она предпочла сделать вид, что не поняла этого немого вопроса.

— Увы, я не могу судить, кто из вас прав, — с нарочитым легкомыслием произнесла супруга Дракулы. — Пусть Матьяш — мой двоюродный брат, но я мало знаю его. Мы почти всё время жили вдали друг от друга, а когда я приезжала в Буду, и нам всё-таки доводилось побеседовать, то беседа была пустая. Такая, которые обычно ведутся при дворе. Подобные беседы совсем не позволяют судить о человеке, с которым говоришь.

Меж тем в дверях показалась Йерне, а Илона, увидев свою служанку, поспешила подойти к ней, потому что четверть часа назад дала той весьма важное поручение.

— Я сейчас вернусь, — сказала Илона мужу и пасынку, а когда вместе с Йерне перешла из столовой в другую комнату, то спросила: — Ну? Ты заглянула в его узел? Что там?

— Ох, всё очень плохо, — сказала служанка. — У молодого господина только один кафтан на смену и одни запасные башмаки. И ещё там две смены белья лежали. Обе надо стирать. Вот и всё его богатство.

— Даже меньше, чем я думала, — нахмурилась Илона. — Но ведь узел был тяжёлый. Что там лежало ещё?

— Бумага, госпожа, — ответила Йерне. — Вся сплошь исписанная. Видать, молодой господин — учёный человек. Я, конечно, в этом ничего не понимаю, но там, кажется, и стихи у него есть. Короткие строчки, когда одна под другой — это ж стихи, да?

— Возможно, он даже сам их сочинил, — улыбнулась супруга Дракулы, но тут же вспомнила про неподобающе бедный гардероб пасынка и снова нахмурилась.

II

Помнится, когда Илона по приглашению тёти ехала в столицу, то без всякой радости думала о том, что, возможно, придётся покупать ткань на новые платья. Теперь же бывшей затворнице захотелось пройтись по лавкам.

Пусть дело представлялось непривычным, ведь выбирать Илоне предстояло не для себя, не для другой женщины и даже не для ребёнка, а для юноши, но мысли о возможных затруднениях лишь придавали бодрости: «Всё когда-то в первый раз. И к тому же у меня нет выхода. Муж уж точно не станет этим заниматься, а если я возьму с собой Ласло и стану с ним советоваться, он нарочно выберет, что попроще и подешевле. Он же такой скромный!»

Мысль о предстоящих покупках заставила задуматься и о деньгах, поэтому Илона обрадовалась, когда родители пригласили её с мужем к себе, чтобы завершить передачу приданого, которое по настоянию Матьяша составило всё же двадцать тысяч золотых, а не десять.

И опять Илона поймала себя на том, что иначе стала смотреть на многие обстоятельства — она без всякого смущения посетила дом, когда-то принадлежавший дяде Михаю, а теперь ставший отцовским. Она уже не чувствовала себя здесь лишней и почти не вспоминала, что где-то в дальних комнатах сидит женщина, отцова любовница, которая раньше называлась домоправительницей. Раньше это представлялось ужасным и несправедливым по отношению к матери, а сейчас стало почти забавно, ведь отец, мать и любовница сейчас уживались под одной крышей, а расстановка сил изменилась.

Главной в доме сделалась мать. Она, как и обещала, отложила свой отъезд из Буды, по крайней мере, до сентября, а отец, который с недавних пор постоянно слышал от неё упрёки в мягкотелости, совсем присмирел. Он постоянно оглядывался на супругу перед тем, как что-нибудь сказать, и, наверное, даже комнату бывшей домоправительницы посещал тайком, чтобы не вызвать гнева жены и новых упрёков: «Мало того, что из-за тебя нашу девочку заставили выйти замуж за изверга, так ты ещё и позоришь меня в нашем собственном доме!»

Когда Илона, опираясь на руку Ладислава Дракулы, вылезла из крытых носилок, а затем взошла на крыльцо, то поняла — именно мать станет задавать тон предстоящей встрече.

Ошват Силадьи и его супруга Агота ждали свою дочь и зятя в дверях, но уподобились каменным статуям. Лишь тогда, когда Илона оказалась с родителями лицом к лицу, мать уже не могла оставаться холодной, поэтому улыбнулась и раскрыла объятия, а отец, увидев это, тоже улыбнулся. Правда, улыбка предназначалась только дочери. Зятя будто и не заметили, так что Илоне пришлось оглянуться на мужа, а затем, снова повернувшись к родителям, сказать:

— Я очень рада, что вы пригласили нас обоих. По правде говоря, я опасалась, что вы станете приглашать нас порознь, а не как супружескую чету.

Агота сдержанно улыбнулась Ладиславу Дракуле, тот почтительно поклонился ей, и только тогда отец Илоны решился выдавить из себя:

— Добро пожаловать, Ладислав. Я вижу, что наша дочь довольна. Значит, из тебя получился достойный муж для неё. Ну, что ж, хорошо. Надеюсь, ты и дальше не разочаруешь нас.

Мать Илоны бросила в сторону своего супруга недовольный взгляд, означавший что-то вроде: «Не слишком ли ты торопишься?» — после чего Ошват сразу замолчал, а его лицо опять сделалось непроницаемым.

Илона хотела бы объяснить матери, что не считает свой брак таким уж тяжким бременем, и что нет причины винить отца. Но тогда мать успокоилась бы, и родители перестали бы жить вместе, а Илоне этого почему-то не хотелось, хоть она и понимала, что они уже никогда не сойдутся и не станут такой парой, которой являлись ещё десять лет назад.

К счастью, никто пока не расспрашивал Дракулову супругу о том, как она живёт, поэтому Илона не стала говорить о своём браке. Она, снова опершись на руку мужа, прошла вслед за родителями в одну из комнат, где все расселись в резных креслах.

— Нет ли каких новостей о будущем крестовом походе? — вежливо спросил Ладислав Дракула у своего тестя. Наверное, не хотел сразу начинать разговор о деньгах. Да и вопрос о будущей войне не был праздным.

Ошват, взглядом испросив одобрение своей строгой супруги, начал неторопливо рассказывать, но Илона не услышала отцовского рассказа, потому что ей пришлось уйти вслед за матерью в другую комнату.

— Пойдём, доченька, — произнесла Агота, — я хочу тебе кое-что показать.

Однако это был лишь предлог, потому что мать, уведя дочь в уединённое место, тут же спросила с тревогой:

— Илона, ты, в самом деле, довольна? Он... не обижает тебя? Если да, то скажи сейчас.

— Всё хорошо, — улыбнулась супруга Дракулы. — Лучше, чем я ожидала. Всё именно так, как говорила тётя Эржебет. В супружеской жизни он настойчив, но требует лишь полагающееся ему по праву, а сверх того не требует.

— Ты уверена? — серьёзно продолжала мать. — Не думай, что мы с отцом не сможем вмешаться и прекратить это.

— Матушка, я уверена, — так же серьёзно ответила Илона, потому что стремилась избежать как раз того, чтобы родители вмешивались. Впервые она почувствовала себя самостоятельной. Впервые она жила не с родителями и не с родителями мужа, а отдельно, то есть сама вела хозяйство и сама беспокоилась о том, чтобы между ней и её супругом сохранялся мир. Но стоило только начать жаловаться, как всё вернулось бы к тому, от чего ушло.

Если в первые дни после свадьбы новая непривычная жизнь пугала Илону, то теперь всё больше привлекала. «Я справлюсь. Справлюсь, — повторяла себе супруга Дракулы. — Даже с таким мужем я как-нибудь уживусь, а отказаться всегда успею».

— Как бы там ни было, — меж тем говорила мать, — мы с отцом решили принять меры предосторожности в отношении твоего приданого. Отец дал распоряжение казначею, чтобы выделил из наших семейных сбережений двадцать тысяч, но получить эти деньги сможешь только ты. И не сразу всю сумму, а частями. Так мы будем уверены, что твой муж ничего не растратит.

— А мой муж как на это посмотрит? — засомневалась Илона.

— Он уже согласен, — ответила мать. — Это обсуждалось ещё до свадьбы и записано в брачном договоре. Мы не посвящали тебя в такие дела, потому что не были уверены, дойдёт ли дело до передачи приданого, но раз ты говоришь, что твой муж обращается с тобой хорошо, значит, пора.

Мать и дочь вернулись в комнату, где вели разговор мужчины, а через некоторое время все вчетвером отправились пешком на Еврейскую улицу, ведь именно там жил «казначей».

Ошват Силадьи, как и большинство венгерских вельмож, хранил свои деньги не в собственных подвалах, а в сундуках у евреев-ростовщиков, чтобы деньги приносили доход. В столице Венгерского королевства евреи жили на особой улице, которая так и называлась — Еврейская, а знатные и уважаемые представители венгерских фамилий посещали это место довольно часто, ведь знати постоянно требовалось золото.

Доверял свои деньги евреям даже Матьяш. Именно поэтому должность главного сборщика налогов в королевстве занимал еврей, а раз уж Его Величество имел дела с этим народом, то и Илоне нечего было стыдиться: «Никто не подумает обо мне плохо, даже если я стану ходить сюда одна».

Еврейская улица ничем не отличалась от других улиц в Верхней Буде. Те же двухэтажные каменные дома с крепкими воротами. Та же булыжная мостовая. Но именно здесь чаще всего попадались люди в особенных шляпах. Казалось, что на головы этих прохожих надеты воронки для разливания масла по бутылкам. Вот такой формы были еврейские шляпы, а сами обладатели этих уборов выглядели вполне обычно, то есть почти не отличались от венгров, и лишь иногда попадались такие лица, в которых явно проглядывало что-то восточное.

Впрочем, Илоне порой казалось, что и в лице Ладислава-младшего есть что-то восточное, а ведь он принадлежал совсем к другому народу. Вот почему такие черты не вызывали у неё страха.

Конечно, супруга Дракулы не раз слышала, что все евреи — мошенники, но ведь у Матьяша главным казначеем стал еврей, пусть и принявший христианство. «Кузен слишком умён, чтобы отдать государственные доходы в руки мошенника», — напомнила себе Илона и потому решила, что отцовского казначея тоже не следует сходу подозревать в обмане.

Меж тем слуги, сопровождавшие её отца, постучали в ворота одного из домов. В воротах тут же открылась широкая калитка, и двое кудрявых юношей, хоть и без шляп, но явно из израильского племени, проводили гостей в дом.

Дом оказался тесный. Двор там был маленький, как колодец, так что Илона едва смогла разглядеть кусочек неба между деревянными балконами, на одном из которых собрались четыре или пять женщин. Прячась в тени, женщины разглядывали посетителей.

Меж тем двое молодых евреев проводили Илону, её родителей и мужа в комнату, обставленную дорогими, но явно подержанными вещами. В глаза бросались потёртости на пёстром ковре и царапинки на дубовом столе, а у кресел, расставленных вокруг стола, подлокотники были прямо-таки до блеска отполированы ладонями и локтями многочисленных посетителей.

Казначей, весьма старый человек, тоже появился перед гостями без шляпы, но его крючковатый нос и кучерявая борода говорили сами за себя.

После того, как этот старик не менее трёх раз поклонился всем пришедшим, Ошват Силадьи указал на Илону:

— Это моя дочь, о которой я тебе рассказывал.

— Ещё раз позвольте поприветствовать вас, госпожа, — принялся кивать старый еврей.

Для Илоны всё происходящее было ново. Она ещё никогда не посещала дом ростовщика и не знала, как и что тут происходит. Поначалу ей даже казалось, что сейчас придётся спуститься в подвал и посмотреть на сундук, полный золота, ведь двадцать тысяч должны занимать много места. Однако никуда спускаться не пригласили.

Вместо этого Илоне предложили сесть в одно из кресел с отполированными подлокотниками, и такое же предложение получили её родители и муж, а старый еврей оставался на ногах и начал объяснять, как меняется порядок получения денег в зависимости от суммы. Чем больше денег требуется, тем дольше следовало ждать, чтобы их получить.

Супруга Дракулы поняла также то, что двадцать тысяч приданого отданы в рост, и она станет получать проценты так же, как её отец получает со своих денег. Еврей, кланяясь через каждые несколько слов, показал ей тетрадь, сейчас почти чистую, где всё будет записываться.

Илона рассеянно взглянула на чистые страницы, а затем её спросили, хочет ли «молодая госпожа» взять сколько-нибудь денег сейчас. Несмотря на то, что вопрос был ожидаемый, она смутилась и, чуть наклонившись к мужу из своего кресла, спросила полушёпотом:

— Сколько мне взять?

Полушёпот был прекрасно слышен всем в комнате, поэтому можно было говорить и в полный голос, но Илона почему-то стеснялась.

— Бери, сколько хочешь, — ответил Ладислав Дракула, то есть получалось, что ему самому ничего не нужно.

«А вот мне нужно много», — подумала Илона, ведь за минувшие дни она уже успела вникнуть в хозяйственные дела и подсчитать семейные расходы.

К примеру, выяснилось, что Матьяш, обустроив для новобрачных дом в Пеште, не только озаботился нанять слуг, но и заплатил слугам жалование на месяц вперёд, однако в дальнейшем новоявленная супружеская чета должна была нести расходы сама.

Илона уже вычислила, сколько это, сразу поняв, что выгадать тут не получится: «Платить меньше, чем назначил Матьяш, нельзя. Иначе слуги уйдут к другим хозяевам или станут менее старательны». И точно так же она подсчитала, во сколько приблизительно обходится покупка припасов для кухни, а ещё — корм для лошадей и другие мелочи. А ещё пришлось предусмотреть расходы на Ладислава-младшего.

При этом Илона подозревала, что казначей станет докладывать её родителям, сколько она берёт денег, и как часто. Становиться предметом слежки совсем не хотелось, поэтому следовало сейчас взять побольше золота, чтобы в следующий раз явиться нескоро.

— Мы возьмём триста золотых, — произнесла Илона и даже не сразу сообразила, что произнесла «мы» вместо «я», пусть казначей и получил чёткое распоряжение от её родителей: деньги должны выдаваться ей, а не её мужу.

Да, несмотря ни на что Илона считала своё приданое общим семейным имуществом, поэтому по возвращении домой, в Пешт снова предложила Ладиславу Дракуле взять сколько-нибудь, но тот отказался. Почему?

* * *

Через несколько дней Илону пригласила в гости тётя Эржебет — одну, без мужа, что вполне ясно указывало на причину приглашения. Как и ожидала Илона, тётя начала расспрашивать о Ладиславе Дракуле так же, как делала мать, но вопросы оказались немного иными. Матушку Его Величества заботило не счастье племянницы, а то, послужит ли заключённый брак интересам венгерской короны.

— Ну, расскажи мне, как ты живёшь, моя девочка, — произнесла Эржебет, отослав своих придворных дам из комнаты и жестом предлагая гостье сесть в кресло напротив.

Под взглядом тётки Илона почувствовала себя неуютно, хотя Эржебет говорила ласково.

— Вы были совершенно правы, тётушка, — ответила племянница и, несмотря на смущение, всё же не опускала взгляд: — Если я добросовестно выполняю супружеские обязанности, мой муж не сердится.

— Значит, иногда ты всё же уклоняешься, — лукаво улыбнулась Эржебет.

— Тётушка, иногда он уговаривает меня нарушить пост, — призналась Илона, — а я не могу. А даже если нет поста, то... не могу же я делать, что он просит, по три раза на дню. Это очень утомительно.

— То есть ты недовольна? — Эржебет перестала улыбаться.

— Нет, я довольна, — поспешно возразила Илона, ведь иначе получилось бы, что матери она сказала одно, а тёте — совсем другое.

— Довольна? — с сомнением переспросила матушка Его Величества.

— Да, — кивнула племянница, — мой муж обращается со мной хорошо, а мои жалобы на усталость... Как видно, такой уж у меня характер. Я всегда о чём-нибудь печалюсь и всегда о чём-нибудь сожалею. Или мне только кажется, что я сожалею. Простите меня, тётушка. Сама не знаю, что говорю. У меня всё благополучно. Мне не на что жаловаться.

С этими словами Илона улыбнулась, поэтому тётя улыбнулась тоже.

— А муж-то твой доволен? Как тебе кажется? — полушутливым тоном спросила Эржебет.

— Он доволен, когда получает, что хочет. То есть по большей части — да, — ответила племянница.

— Наверное, он и про моего сына говорит с благодарностью, — непринуждённо продолжала тётя. — Как же иначе, если именно мой сын устроил вашу свадьбу!

Илона на мгновение задумалась и вдруг вспомнила тот разговор, который произошёл между её мужем и пасынком в самый первый день, когда пасынок только явился в дом. Слова Ладислава Дракулы никак не получалось назвать проявлением благодарности, но доносить об этом Илона не хотела. Да, вышел бы именно донос!

Увы, она не умела хорошо врать, поэтому от внимания матери Его Величества, конечно, не ускользнула тень сомнения, промелькнувшая на лице племянницы. Эржебет снова перестала улыбаться, а Илона, увидев это, смутилась больше прежнего и всё-таки опустила взгляд.

— Так что же? — серьёзно спросила мать Его Величества. — Что твой муж говорит о моём сыне? Чем ты так смущена?

Илона, которая совсем было растерялась, вдруг подумала, что дело ещё можно поправить. Она смело подняла глаза на тётю и произнесла:

— Верно ли я понимаю, тётушка, что вы просите меня доносить на моего мужа, если он скажет что-то не то? Если да, то я смущена. Очень смущена. Мне представлялось, что моя свадьба должна послужить укреплению мира и дружбы. Так говорил Его Величество. Неужели, всё иначе? Неужели, я должна не укреплять мир, а следить за своим супругом?

— Разумеется, речь не о слежке, — спокойно возразила тётя, — но ты ведь помнишь о том, кем являешься? Ты принадлежишь к семье Силадьи и ты — родственница короля, поэтому если заметишь, что твоей семье что-то угрожает, твой долг — предупредить об этом. Я говорила тебе это и прежде, — строго добавила матушка Его Величества: — Если ты забудешь о том, кто ты, то уронишь свою честь. Ты ведь не забыла?

— Нет, не забыла, — пробормотала Илона.

— Вот и хорошо, — Эржебет милостиво улыбнулась, а Илона теперь подумала, что если бы Матьяш хотел следить за Ладиславом Дракулой, то делал бы это при помощи нанятых слуг. Ведь неспроста же король нанял слуг для новой супружеской четы!

«Среди слуг наверняка есть доносчик», — сообразила Илона, однако при том разговоре, когда Ладислав-старший и Ладислав-младший обсуждали короля, никто из слуг не присутствовал.

Супруга Дракулы успокоилась и с улыбкой сказала:

— Знаете, тётушка, я ещё плоховато знаю своего мужа, но полагаю, что он не дурак. Если бы мой муж испытывал недовольство по отношению к Его Величеству, то не стал бы говорить об этом мне, двоюродной сестре Его Величества. Я вижу то, что видят все. Ладислав Дракула хочет отблагодарить Его Величество верной службой, и поэтому спрашивал у моего отца про будущий крестовый поход.

Эржебет засмеялась:

— Очень хорошо. Вот такого ответа я от тебя и ждала, моя девочка. Сразу видно, на чьей ты стороне.

Супруга Дракулы снова улыбнулась, но улыбка вышла немного фальшивой. Илона и сама уже не понимала, на чьей стороне находится. Ладислав Дракула всецело дал понять, что хотел бы считать свою супругу частью своей семьи, и что брак — не формальность, а Эржебет меж тем говорила совсем другое. «Как бы там ни было, но доносить на своего мужа я не стану, — решила Илона. — Будь он в десять раз хуже, чем есть, всё равно бы не стала. Я не для этого выходила замуж».

На протяжении всего пути обратно в Пешт она, сидя в носилках, думала о том, что ввязалась в совсем не женское дело — в политику. Матьяш говорил, что нужно будет просто выйти замуж, но Илона видела, как слова кузена всё больше расходятся с делом. Теперь оказалось, что супруге Дракулы придётся думать над каждым словом прежде, чем что-то сказать, ведь почти всякое слово могло иметь серьёзные последствия для её мужа, а значит — и для неё самой.

Увы, муж вёл себя глупо, поскольку позволял себе в присутствии жены говорить о Матьяше без восторга. Илона предпочла бы, чтобы он, в самом деле, был умнее, но понимала, что эта глупость — следствие того, что сердце у Дракулы не каменное. Он был благодарен жене, согласившейся на брак, и доверял ей, поэтому невольно делал своей соучастницей. «Ах, зачем мне эти его чувства!» — думала Илона, но в глубине души была тронута и даже рада, что так вышло, ведь муж доверил ей не только собственную судьбу, но и судьбу своего сына. «Мне нельзя обмануть их доверие. Это грех, — говорила себе жена Дракулы. — Значит, я должна стремиться помирить моего мужа с моим кузеном, ведь это единственный способ угодить сразу всем. Но получится ли?»

Именно в тот день, возвращаясь в Пешт, Илона впервые задумалась, почему её муж, несмотря на все полученные милости, недоволен Матьяшем. Казалось бы, следовало радоваться и благодарить, но Дракула был благодарен лишь своей жене, а вовсе не Матьяшу, который их познакомил и поженил. Дракула как будто подозревал во всём происходящем какой-то подвох. А ведь и Маргит когда-то говорила, что неожиданная перемена Матьяша в отношении к крестовому походу выглядит весьма странной.

Его Величество уверял, что, заполучив такого военачальника как Дракула, сможет нагнать страх на турков. Но насколько искренни были эти слова? Может, король задумал некую хитрую игру, а Дракула должен был стать в этой игре если не пешкой, то офицером?

Илона оставалась погружённой в эти мысли и тогда, когда оказалась во дворе собственного дома. Выбираясь из крытых носилок, она даже не сразу поняла, что человек, который протягивает ей руку, чтобы помочь, это её муж. Тот встречал жену и искренне радовался, что она вернулась.

Вот они вошли в дом, молча поднялись наверх, причём Дракула последовал за супругой даже в её спальню, явно надеясь на что-то. «Я устала, а мне ещё и мужа ублажать?» — с некоторым неудовольствием подумала Илона, но продолжала молчать.

— Как поживает почтенная Эржебет? — меж тем спросил Дракула, и вопрос прозвучал очень простодушно.

Лучше бы муж спросил иначе, как-нибудь с подковыркой. Это означало бы, что он понимает, насколько серьёзные последствия мог бы иметь разговор тёти с племянницей, но Дракула будто не понимал.

Вот почему Илоне подумалось: «Перевалил на меня заботу о себе. Как взрослый ребёнок! Я думала, что усыновляю только Ладислава-младшего, а усыновила и Ладислава-старшего тоже. Забочусь о нём больше, чем он сам заботится о себе».

— С ней всё хорошо. Она о тебе спрашивала, — с некоторым раздражением ответила Илона.

— Спрашивала? — эхом отозвался муж.

— Да, ей хотелось знать, благодарен ли ты Матьяшу за брак со мной.

— Я благодарен. Как может быть иначе, — улыбнулся Ладислав Дракула, приобняв жену за талию и целуя в угол рта.

— А недавно ты говорил другое, — всё так же раздражённо произнесла Илона, но не в полный голос, чтобы слуги не слышали. — Ты утверждал, что мой кузен был к тебе несправедлив, не ценил правду и наказал тебя за то, что ты говорил её. Ты, наверное, думал, что даже наш брак, устроенный Матьяшем, не восполнит ущерба, тебе причинённого.

Даже такие слова Дракулу не насторожили:

— И ты сказала об этом тёте? — непринуждённо осведомился он.

— Нет, я сказала, что ты благодарен.

— Ничего иного я и не ждал, — Дракула крепче притиснул жену к себе, отодвинул ткань полупрозрачной накидки, прикрывавшей плечи, поцеловал в ключицу. — Моя милая, умная супруга...

Илона, сама не зная, почему, принялась вырываться:

— Пусти. Пожалуйста, пусти.

— Но ведь день сегодня непостный.

— Я устала, разъезжая по гостям. Прошу тебя. Пусти.

Муж исполнил просьбу и вот теперь насторожился:

— Я тебя совсем не пойму, — сказал он. — Вот ты заботишься обо мне, но не хочешь, чтобы я выразил тебе благодарность. Ты говорила, что я понравился тебе. Так почему же ты кривишься так, будто тебя выдали за меня силой?

— Я просто устала, — вздохнула Илона. — Пожалуйста, уходи.

Эта просьба тоже была исполнена.

* * *

Как только скажешь во всеуслышание, что всё хорошо, сразу всё становится плохо. Стоит только сказать всем, что муж доволен, как он сразу становится недоволен.

С того дня, как Илона побывала у тёти и решила, что не станет доносить на своего супруга, он начал хмуриться и задавал вопросы, которых прежде не было:

— Почему ты так холодна со мной? Раньше я думал, это от скромности, но ведь уже две недели прошло. Пора бы привыкнуть и перестать смущаться. Хватит.

— Я веду себя так, как положено, — отвечала Илона. — Ты взял в жёны католичку. Может, в Валахии женщины ведут себя по-другому, но здесь, в католической стране — именно так.

Дракула почему-то не верил. И стал вести себя иначе. Если раньше он, целуя жену, забывался в своих чувствах, то теперь всё больше приглядывался к супруге: поцелует и смотрит, довольна ли та. То и дело спрашивал:

— Тебе так нравится? А так?

Илона честно сказала мужу, что колючая щетина на его скулах и подбородке царапает ей кожу. Он начал бриться с вечера, но это мало чему помогло. Жена Дракулы по-прежнему хотела вывернуться из его объятий и делала над собой усилие, чтобы не выворачиваться, и даже когда допускала мужа к себе, на её лице порой мелькало выражение: «Оставь меня в покое». Конечно, он старалась улыбаться, а улыбка получалась фальшивой, откровенно фальшивой.

Жена Ладислава Дракулы прекрасно понимала, что муж от неё хочет — хочет видеть, что приятен ей именно как мужчина. Но потакать этому мужскому тщеславию Илона не могла. Да и следовало ли? «Этот человек как будто забыл, что у нас договорной брак, — рассуждала она. — Ну, да, в первую ночь я сказала, что вышла замуж потому, что жених мне понравился. Но я вынуждена была это сказать. А теперь я вынуждена изображать женщину, которой нравится быть с ним в постели? Нет, не стану. Всему есть предел. Я не обещала, что буду радоваться постельным утехам. Обещала лишь, что буду выполнять супружеский долг. А когда я говорила, что мне понравился человек, изображённый на портрете, то имела в виду совсем не постель. Я имела в виду, что без неприязни смогу жить с ним под одной крышей, говорить с ним».

Несмотря на всё своё недовольство постоянными приставаниями и неудобными вопросами, Илона отнюдь не хотела жить отдельно от мужа, то есть разъехаться. «Во-первых, не всё так плохо, чтобы невозможно было терпеть, — повторяла она себе, — а во-вторых, как же Ласло? Кто станет о нём заботиться? Ведь Ласло тогда станет жить с отцом».

Именно эта мысль чаще всего помогала Илоне исполнять супружеский долг — исполнение долга было своеобразной платой за право заботиться о пасынке, а заботиться очень хотелось. «Почти тринадцать лет он жил под присмотром одних только монахов. Без матери. Ах, бедный мальчик!» — часто говорила себе новоявленная мачеха и, наверное, поэтому очень скоро стала называть Ладислава-младшего даже не Ласло, а «мальчик мой».

Она говорила так не только мысленно, но и вслух, однако вслух произносила это обращение шутливым тоном. Увы, пасынок был уже давно не мальчик, а разница в возрасте между ним и мачехой составляла едва ли десять лет. Никто не принял бы Илону за мать Ладислава-младшего, разве что — за старшую сестру. И всё же Илона хотела называться его мачехой, а пасынок совсем не противился, и в свою очередь стал шутливо называть её «матушка». По всему было видно, что ему нравится произносить это слово. За минувшие годы он произносил его слишком редко, а теперь будто навёрстывал упущенное.

У Илоны никогда не было детей, и лишь сейчас она получила возможность дать выход материнским чувствам, а Ладислав-младший, Ласло, почти всё время рос без матери и тосковал без материнской заботы, пусть и не признавался в этом. Так два человека нашли друг друга и обрели друг в друге то, что каждый из них искал.

Пусть Ладислав-старший и утверждал, что его сын уже взрослый и в материнской опеке не нуждается, но Илона чувствовала другое — юноша нуждался в матери. Всякий человек нуждается в том, чтобы произнести слова «мама» или «матушка» достаточное количество раз. А пасынок в течение девятнадцати прожитых лет произносил эти слова вовсе не так часто, как хотел. Когда он воспитывался при дворе епископа Надьварадского, то просто не мог найти применение словам, обращённым к женщине. Там не было женщин. Никаких.

То, что Ласло воспитывался как в монастыре, проявлялось очень явственно. Юноша с робостью смотрел на всех женщин без исключения. В том числе и на служанок в доме. Говорил с ними мало и опускал глаза, как делал бы монах. Даже перед мачехой он робел, но победить робость помогало то, что все разговоры с ней велись как будто понарошку. Мачеха и пасынок говорили друг с другом так, будто всё — лишь игра. Но играли они увлечённо, с радостью.

Илона не могла вспомнить без улыбки, как Ладислав-младший, стоя на табуреточке, и вытянув руки в стороны, сказал:

— Матушка, я сейчас похож на огородное пугало.

Увы, именно так следовало стоять, чтобы портной, приглашённый в дом, мог снять мерку. Когда «мальчик» сравнивал себя с пугалом, портной как раз обмерял длину рук, поэтому Илона ответила:

— Ничего-ничего. Немного побудешь пугалом, чтобы после выглядеть, как подобает. Не то вконец обносишься и что тогда? Вот ты сам называешь себя пугалом. А не боишься, что пугалом тебя назовут другие?

Меж тем портной закончил обмер и на чёрной дощечке, которую он оставил на столе, появилась ещё одна, последняя, цифра, начерченная мелом.

— Итак, сколько нам понадобится полотна? — со всей возможной серьёзностью спросила Илона.

— Мальчик-то совсем взрослый, — задумчиво проговорил портной. — Я-то думал, ему меньше лет, когда вы первый раз сказали, что придётся на «мальчика» шить. Пятьдесят пять локтей никак не хватит.

— А сколько нужно? — всё так же спокойно спросила Илона.

— Семьдесят, — ответил портной.

— Семьдесят локтей полотна, чтобы сшить двенадцать сорочек? Вы с ума сошли! — мачехе было совсем не жалко потратиться на пасынка, но и дурой выглядеть не хотелось, пусть даже из всех присутствующих только сам портной и его помощник решили бы, что она дура.

Пасынок ничего не понимал в портняжном искусстве. Муж, который сидел в дальнем углу комнаты и лениво наблюдал за происходящим, тоже не разбирался в этих делах.

— Госпожа, я могу пошить и из меньшего количества, но сорочки будут куцые, — возразил портной.

При упоминании о куцых рубашках Илоне вдруг почему-то вспомнилась история про крестьянку с отрубленными руками и про предупреждение Маргит: «Он тебе тоже руки отрубит».

Помнится, Илона тогда ответила сестре, что бояться нечего, но теперь вдруг испугалась, и весёлое настроение исчезло. Жена Дракулы покосилась на мужа, который, кажется, даже не заметил, что происходит. И, тем не менее, свою правоту следовало отстаивать.

— Ты пражскими локтями считаешь? — строго спросила Илона у портного.

— Нет, венскими[10], госпожа.

Ну, это уже была откровенная наглость! Вдруг вспомнились слова матери: «Слуги вертят тобой и крутят, как хотят». А теперь крутил и портной! Пришёл в богатый дом и, поняв, что у хозяйки мягкий характер, начал требовать.

— Да куда же столько? — Илона от возмущения с трудом подбирала слова. — На одну сорочку нужно всего-то пять локтей! По одному на каждый рукав. По одному на переднюю и заднюю часть. И по одному на отделку.

— Мальчик-то больно взрослый, — повторил портной свои недавние слова.

— Ну, и что? — не унималась Илона. — Мой мальчик — не великан. Я видела, что ты мелом пишешь. По твоим расчётам ему на двенадцать сорочек хватит шестьдесят локтей. Ты просто хочешь себе полотна оставить ещё на две сорочки, в дополненье к той плате, что тебе обещана. Мошенник!

Ладислав Дракула, услышав о мошенничестве, встрепенулся, спросил из своего угла:

— Что? Кто-то вздумал хитрить?

— Да! — выпалила Илона. — Я ещё посмотрю, давать ли ему заказ, а то договоримся мы на шестьдесят локтей, а он себе всё равно полотна отрежет, и рубашки получатся короткие.

— А шестьдесят, в самом деле, хватит? — продолжал спрашивать муж.

— Руку даю на отсечение! — опять выпалила Илона и осеклась, осознав смысл собственных слов. Она вовсе не хотела допускать отсечение даже одной своей руки.

А вот Дракула, кажется, так ничего и не понял:

— Ну, а что ж ты робеешь? — улыбнулся он. — Воюй с этим мошенником дальше.

— А если он плохо сошьёт, ты меня ругать станешь? — Илона помялась. — Как ту женщину...

— Кого?

— Ту, которая шила мужу короткие рубашки.

Дракула, наконец, понял, но вопрос в его взгляде остался: «Ты шутишь или нет, моя супруга?»

Илона и сама не знала, шутит ли, но тут услышала, как Ласло, сойдя с табуреточки, тихо засмеялся. Вслед за Ласло засмеялся и его отец, а точнее захохотал:

— Если я и проучу тебя, моя милая, то тем же способом, как проучил ту женщину. Так, как я рассказывал тебе ещё до свадьбы. Основательно проучу, и пусть у тебя после этого родится мальчик.

Илона почувствовала, что краснеет, но сейчас не имело смысла укорять мужа, который, нисколько не смущаясь, отпускал такие непристойные шутки, да ещё при посторонних.

Дракула продолжал смеяться, а Илона, снова напустив на себя строгий вид, обратилась к портному:

— Сойдёмся на шестидесяти пяти локтях. Денег получишь, сколько обещано. Годится?

— Да, госпожа, — портной поклонился, и в этом поклоне, кажется, проявилось неподдельное уважение.

Илона осталась довольна условиями сделки, но решила ещё побыть строгой:

— Если рубашки окажутся коротки, станешь за свой счёт их перешивать. И не отвертишься.

Для убедительности она хотела напомнить: «Я — двоюродная сестра короля», — но вдруг подумала, что более действенными окажутся другие слова:

— Ты помнишь, кто мой муж? Тот самый Дракула. Ты шьёшь рубашки для его сына, и если что-то окажется не так... — жена Дракулы погрозила пальцем.

Портной, пока обмерял её пасынка, наверное, позабыл, в чей дом явился, иначе не пытался бы выторговать себе лишнее, а теперь, вспомнив, с кем пришлось иметь дело, смутился. Этого портного не в первый раз приглашали в богатые дома, так что он, конечно, отвык робеть перед высокопоставленными особами и смело завышал расходы на пошив, но жульничать с семьёй Дракулы могло выйти себе дороже:

— Я всё сделаю, как нужно, госпожа, — это прозвучало даже робко.

Когда «жулик» вышел из комнаты, муж Илоны, по-прежнему весёлый, заметил:

— Я слышал, что моим именем пугают детей. Но чтобы пугали портных? Такое впервые, — а Илона меж тем смотрела на Ласло:

— Ну, вот. Рубашки, считай, есть. А кафтаны шить мы пригласим другого портного. Так быстрее.

— Матушка, я могу подождать, — ответил пасынок.

— Нет, это ни к чему. Ты должен выглядеть, как подобает твоему положению, и чем скорее получишь новую одежду, тем лучше, — мягко возразила Илона.

Она принялась рассуждать о том, что подобает носить юноше из хорошей семьи, так и не ответив на шутку мужа, а когда, наконец, посмотрела на него, тот уже не веселился. Дракула смотрел странным взглядом, будто укорял: «Я успел подумать, что ты теперь более расположена ко мне, раз стала со мной шутить. Но нет, ты опять прежняя и уделяешь больше внимания моему сыну, чем мне».

III

Ладислав Дракула с каждым днём всё больше походил на капризного ребёнка, который хочет, чтобы всё внимание доставалось ему и никому другому. Если он слышал, что его жена и сын ведут разговор, то обязательно вмешивался, стремился вставить хоть пару слов. Если же Дракула сам заговаривал с супругой, то не терпел вмешательства. И ладно бы говорил о чём-нибудь важном! Но нет — речь почти всегда шла о пустяках.

Муж расспрашивал жену про её ранние годы в Эрдели. Ладиславу Дракуле почему-то очень важно было знать, нравилось ли Илоне посещать праздники, которые устраивались в городке рядом с замком, и ходила ли она по весне собирать первоцветы.

Когда Илона сказала, что танцы на городских праздниках в отличие от придворных танцев ей нравились, потому что движения были проще, а музыка — веселее, мужа это привело в восторг. А вот когда она сказала, что первоцветов не собирала, потому что мать не разрешала ей ходить в лес, муж огорчился.

Казалось, он пытался увидеть в своей супруге некую другую женщину, которую знал когда-то. А может, Илоне это и впрямь казалось, ведь она тоже поначалу пыталась сравнивать нового мужа с Вацлавом и огорчилась, обнаружив, что сходства совсем нет. Вацлав был очень мягким человеком. И не только по характеру. Даже усы у него отличались мягкостью. А Дракула оказался жёстким и колючим во всех смыслах: щетина колючая, а усы — как щётка.

Илона втайне от своего супруга посоветовалась с брадобреем — можно ли что-то сделать? Тот сказал, что можно попробовать изменить форму усов и зачёсывать волоски не вниз, а больше в стороны, ведь чем длиннее отрастает волос, тем мягче становится.

Тогда Илона начала уговаривать мужа, но объясняла необходимость перемен веяниями моды:

— Конечно, всё это очень глупо, но если не следить за модой, то своим человеком при дворе не станешь. На тебя будут косо смотреть. Все решат, что ты не хочешь видеть того, что происходит вокруг, и не хочешь считаться с этим. А ведь так обычно ведут себя глубокие старики, которые живут прошлым и не понимают нынешних событий. При дворе над такими людьми втайне посмеиваются.

— Я немолод, это верно, — усмехнулся Дракула. — А стареющий Дракула — это, должно быть, и впрямь забавно.

— Но ты не стар, — возразила Илона. — А Матьяш полагает, что ты принесёшь большую пользу христианам в новом крестовом походе. Мой кузен не из тех, кто надевает в новый поход ржавые доспехи. Вот и покажи Матьяшу, что он не зря выбрал тебя для похода.

— Я покажу это, если подстригу усы по-новому? — Дракула смотрел на жену с искренним недоумением.

— Как ни странно, да, — ответила она и в эту минуту вдруг подумала, что нисколько не лжёт. Всё действительно так и есть. О человеке судят по одежде и по тому, как он подстрижен и побрит. Тот, кто одет по-старому и подстрижен по-старому, кажется тенью прошлого. Как же король отдаст настоящих живых воинов под командование тени?

В итоге муж согласился с доводами, но Илоне это не принесло радости. И не только потому, что усы, даже причёсанные по-новому, в итоге остались почти такими же колючими. Просто Илоне сделалось стыдно за своё поведение, ведь она, настаивая на изменении формы усов, заботилась о себе, а не о своём супруге. По большому счёту ей было всё равно, как тот выглядит, но муж-то подумал другое — подумал, что о нём заботятся, и потому согласился последовать совету. Ладислав Дракула счёл это проявлением внимания и даже на время успокоился, перестал вести себя подобно капризному ребёнку. А Илоне было стыдно.

Чтобы хоть как-то облегчить свою совесть, жена Дракулы стала давать мужу и другие советы, заботясь уже о нём, а не о себе — например, порекомендовала посещать купальни, находившиеся близ Пешта, к востоку от города. Там из-под земли били особые ключи, образовавшие озеро, вода в котором оставалась тёплой круглый год:

— Туда ходит вся придворная знать, и там можно завести полезные знакомства, да и вода целебная.

Илона именно в те дни заметила, что по утрам, если утро сырое и прохладное, муж чуть-чуть припадает на левую ногу. «Суставы. У него колено побаливает, — сразу мелькнула мысль. — Мой супруг и впрямь немолод». Вот поэтому показался уместным совет на счёт купален. Говорили, что вода в них хорошо помогает от боли в суставах — может творить чудеса.

Муж снова послушал и снова решил, что это проявление внимания, а особенно уверился в этом, когда в купальнях повстречал Иштвана Батори, видного королевского военачальника, знавшего о будущем крестовом походе чуть больше, чем отец Илоны.

Повстречавшись, Батори и Дракула разговорились, а в итоге в пештском доме появился новый, довольно частый гость.

Впервые появившись на пороге, Батори спросил Илону:

— Как поживаешь, племянница? — потому что на сестре Иштвана когда-то был женат дядя Илоны, Михай.

Однако на этом проявление родственных чувств закончилось. Уже через минуту гость отослал хозяйку дома прочь:

— Вели-ка, чтобы принесли чего-нибудь выпить и закусить, а нам с твоим мужем надо потолковать о делах.

Илона послушно удались и потому ровным счётом ничего не узнала об этих делах, однако её муж явно остался доволен содержанием беседы и сказал после ухода гостя:

— Хорошо, что ты надоумила меня сходить в купальни, моя заботливая супруга.

А ведь Илона сделала это, сама не зная, почему. Наверное, потому что Господь велит помогать тем, кто нуждается в помощи.

* * *

В один из дней возле дома появился весьма странный прохожий, издалека чем-то напоминавший петуха. Красный берет алел на тёмной кудрявой голове, будто гребешок. Куртка из красного бархата казалась ярким оперением. Короткий коричневый плащ, колышимый ветром, напоминал о петушином хвосте. А ещё больше сходства с птицей добавляли короткие дутые штаны чёрного цвета, надетые поверх штанов-чулок — хорошо хоть, не красных, а синих.

Странного прохожего заметила Йерне и подозвала Илону глянуть из окна на втором этаже:

— Полюбуйтесь, госпожа! Ходит перед нашим домом туда-сюда уже полчаса, не меньше. Ходит, ждёт чего-то, а в ворота не стучит. Может, спросить его, чего ему тут надо?

— Он ходит именно перед нашим домом, а не перед домом на другой стороне улицы? — засомневалась Илона.

— Перед нашим, госпожа, — уверенно кивнула служанка. — Он на наши окна чаще поглядывает, чем на тот дом. Ума не приложу, что этому щёголю надо. Может, он из грабителей? Выглядывает богатое жильё, которое можно обокрасть.

— Грабитель? — Илона ещё раз присмотрелась к таинственному прохожему и тут поняла, что он — никакой не грабитель. Что за грабитель поедет аж из самой Италии, чтобы обчищать венгерские дома?

Костюм не оставлял сомнений, что его обладатель — итальянец. Если ношение штанов-чулок было среди венгерской знати обычным делом, то дутые верхние штаны никто не носил. Такое носили только приезжие из Рима, Неаполя, Флоренции, Венеции, Генуи. Илона успела насмотреться на таких приезжих при дворе Матьяша, но сама никаких знакомств с этими людьми не завела, поэтому теперь задалась вопросом подобно своей служанке: «Что этот иностранец делает возле нашего дома?»

Меж тем незнакомец в очередной раз прошёлся по улице туда-сюда, а затем, остановившись, задрал голову, но как-то слишком высоко, как будто скользил взглядом не по окнам, а по крыше.

— Да чего он всё вынюхивает? — проворчала Йерне, и тут Илону осенило:

— Он и вправду принюхивался.

— Что? — не поняла служанка, а госпожа, улыбаясь, поспешно объяснила:

— Он принюхивается к запахам с нашей кухни. Мы же скоро будем обедать. Суп почти готов. Гуляш — на подходе. Кажется, я поняла: как только этот человек решит, что обед готов, тогда и постучится к нам в ворота.

— А! Так он надеется за наш счёт набить брюхо! — возмущённо воскликнула служанка. — Пойду спрошу этого дармоеда, зачем явился, и если это какие-нибудь пустяки, скажу, чтоб не шатался тут.

Йерне так поспешно ринулась исполнять своё намерение, что Илона не успела возразить, и поэтому пришлось бежать следом:

— Подожди! Подожди! Нельзя же так сразу. А вдруг мы ошиблись...

Увы, по дороге госпожа потеряла туфлю, и пришлось ненадолго остановиться. Служанка как будто не слышала просьб подождать, а вот госпожа отлично слышала тяжёлую торопливую поступь сначала на лестнице, затем — во дворе, а дальше — в каменном коридоре, ведшем к воротам.

Зная, что Йерне невоздержанна на язык, Илона боялась, что служанка скажет итальянцу что-нибудь, за что после придётся извиняться. Оставалось надеяться, что тот говорит только на своём языке и на латыни, так что грубостей не поймёт.

Увы, оказалось, что незнакомец прекрасно говорит по-венгерски. Уже находясь в коридоре, Илона видела, как торопливая Йерне резко открыла калитку и высунулась на улицу.

— Ей, щёголь! — послышался окрик. — Ты чего ходишь под нашими окнами уже полчаса? Надо чего — так стучись, а нет — так...

— Тысяча извинений, — раздался молодой мужской голос. — Я просто сомневался, здесь ли живёт господин Ладислав Дракула.

— Здесь, — буркнула Йерне. — А что у тебя за дело к нему?

Ответ прозвучал не сразу:

— Дело? М... нет. Я пришёл просто так. Как старый знакомый господина Ладислава.

— Как твоё имя?

— Джулиано Питтори.

— Что-то он ни разу о тебе не упоминал, — Йерне упёрла руки в боки, и как раз в этот момент к калитке подошла Илона, сразу вмешавшись в разговор:

— Добрый день, — произнесла она. — Я — супруга Ладислава Дракулы.

— Госпожа, — итальянец, ловким движением сняв свой «петушиный» берет, изящно поклонился.

По возрасту этот Джулиано был чуть старше, чем Ласло, пасынок Илоны, поэтому, если бы итальянец назвал себя знакомым её пасынка, она поверила бы гораздо охотнее. Тем не менее, гость настаивал — он пришёл к Ладиславу Дракуле.

— До меня дошли слухи, что господин Ладислав женился, — произнёс итальянец, — и я пришел, в том числе, затем, чтобы его поздравить. Но раз уж так сложились обстоятельства, позвольте поздравить сначала вас, госпожа. Будьте счастливы.

«Счастлива с Дракулой?» — мысленно переспросила Илона. А ведь ей не желали счастья даже на свадьбе. Желали здоровья, долгой жизни, желали детей, а вот счастья... Как-то никому в голову не пришло, а этот юноша пожелал счастья, причём пожелал осмысленно, а не так, как иногда говорят, лишь бы что-нибудь сказать. Слова казались настолько удивительными, что невольно подумалось: «Это неуклюжая попытка льстить?» Однако Джулиано казался неглупым и ловким человеком, который неуклюже льстить не станет.

— Странно, что вас не пригласили на свадьбу, — с подозрением произнесла Илона. — На свадьбе было не так много гостей со стороны моего мужа. Если бы вы были на свадьбе, я непременно бы вас увидела.

— Госпожа совершенно права, — итальянец снова поклонился, — меня на свадьбе не было, и вы не могли меня видеть, однако вы видели работу моего учителя. Портрет.

— Портрет? — переспросила Илона, смутно начиная догадываться, какое отношение к её мужу имеет её собеседник.

— Да, — Джулиано скромно улыбнулся. — Мой учитель по заказу Его Величества рисовал портрет господина Ладислава. Когда мой учитель показывал Его Величеству готовую работу, то Его Величество обмолвился, что портрет предназначен для вас, госпожа.

— Ах, вот оно что, — пробормотала Илона, а итальянец, продолжая скромно улыбаться, добавил:

— Портрет делался в Вышеграде, где я и мой учитель стали первыми гостями господина Ладислава за долгое время. Работа над картиной заняла около месяца, и всё это время мы с учителем скрашивали одиночество господина Ладислава разговорами и игрой в шашки, мы каждый день ходили в его покои. Смею надеяться, что господин Ладислав не забыл этого и будет рад увидеть меня снова.

Илона не могла не отметить, что Джулиано выразился предельно вежливо. Он ни разу не сказал, что Ладислав Дракула ещё недавно сидел в тюрьме, но суть происходившего в Вышеграде была передана понятно. «Нет, когда мне пожелали счастья, это была не неуклюжая лесть», — подумала жена Дракулы и решила, что надо пригласить итальянца к обеду.

* * *

Муж непритворно обрадовался. Ещё мгновение назад он, сидя в гостиной в резном деревянном кресле, скучал, но как только в комнату вошёл итальянец, Ладислав Дракула улыбнулся и тут же поднялся на ноги:

— А! Мой старый приятель! — произнёс он, разведя руками. — Вот теперь ты вправду мой гость. В Вышеграде ты приходил ко мне независимо от моей воли, а теперь всё иначе. Теперь я волен выгнать тебя, но, конечно, не стану, а наоборот — предложу вина и партию в шашки. Вспомним прежние дни? Или, может, у тебя ко мне дело? Может, денег одолжить хочешь?

Муж, как всегда, говорил прямо, и это граничило с грубостью, но итальянец нисколько не обиделся и даже засмеялся:

— Нет, господин Ладислав, просить денег я не собирался. Гонорар за портрет ещё не истрачен, но от вина и партии в шашки не откажусь, — с этими словами он поклонился и немного церемонно произнёс: — Мне стало известно, что господин Ладислав обрёл свободу и тут же, если можно так выразиться, потерял её, добровольно попав в самый приятный плен из всех, существующих на свете. Как только я узнал, то поспешил сюда — поздравить и с освобождением, и с пленением.

Илона видела, что Джулиано в отличие от её мужа говорит не настолько откровенно. Итальянец был рад тёплой встрече, но явно рассчитывал на большее, пока шёл от ворот в эту комнату. По дороге он, остановясь во дворе, сбавил шаг и будто бы невзначай огляделся по сторонам, а на самом деле — принюхался. Гость хотел оказаться приглашённым на обед, но напрашиваться не решался, а муж Илоны как-то позабыл об обеде. Сытый голодного не поймёт.

Конечно, Джулиано не голодал — иначе это отразилось бы на его лице (голодающие румяными не бывают), но денег от упомянутого гонорара, наверное, осталось немного, и юноша стремился совершать как можно меньше трат.

Пришлось Илоне вмешаться в это дело:

— А может, пригласим гостя к обеду? — спросила она. — Ещё четверть часа, и всё будет готово.

Джулиано отвесил благодарный поклон даже раньше, чем Ладислав Дракула успел кивнуть, выражая согласие с супругой, поэтому Илона подумала: «Голоден», — а её муж, видя воодушевление гостя, с подозрением спросил:

— Тебе точно не нужны деньги? Я охотно одолжу. Главное, чтобы ты после этого не забыл дорогу в мой дом. Мне будет жаль, если ты больше не появишься.

Говоря о деньгах, он, наверное, забыл, что сам сейчас без денег, ведь на Еврейской улице уверял, будто не нуждается, однако Илона уже приготовилась выручить мужа и ни в чём не укорять, поэтому слегка огорчилась, когда итальянец отказался от денег и во второй раз. Своим отказом он не дал ей сделать доброе дело.

Во время обеда, сидя перед дымящейся тарелкой, гость спросил у «хозяйки дома», как ей показался портрет её супруга:

— Удалось ли моему учителю уловить сходство?

Вопрос был самый обычный. Его следовало ожидать, но Илона смутилась. Теперь, в присутствии мужа и пасынка, она стеснялась повторить то, о чём подумала, когда впервые решилась внимательно разглядеть картину. Как же скажешь мужу, что на портрете у него был взгляд обречённого! «Ладислав Дракула решит, что ты согласилась на брак из жалости. А ведь ты уже говорила в первую брачную ночь, что образ на портрете тебе понравился».

Хорошо, что Илона вовремя сообразила, что сейчас её никто прямо об этом не спрашивает — выражая своё мнение о портрете, можно сказать что-то другое. Но что? Она вдруг вспомнила, что плечи на портрете узковаты. И нет даже намёка на мелкие морщины вокруг глаз. Следовало ли говорить об этом?

— Конечно, сходство есть, — наконец, произнесла жена Дракулы. — И я думаю, что художник старался не льстить, когда рисовал лицо. Но зачем было рисовать такое богатое одеяние?

Помнится, в первый раз, глядя на картину, она обратила внимание только на кроваво-красный цвет одежд, но позднее удивилась, что шапка Дракулы украшена невиданным количеством жемчуга. Узник не мог быть так одет.

— Полагаю, что мой учитель хотел изобразить правителя, а не узника, — сказал Джулиано.

— Даже если так, то я, глядя на портрет, знала, что это узник, — уже смелее произнесла Илона. — Я знала это с самого начала. И знала, что заключение было долгим. Поэтому меня не удивила худоба лица. И взгляд... именно такой может быть у узника.

— Именно такой? — переспросил гость.

Илона поняла, что проговорилась, но останавливаться было поздно:

— Да, — сказала она. — Взгляд, обращённый куда-то в прошлое. В будущее так не смотрят. Как будто человек, изображённый на портрете, — Илона намеренно не произнесла «мой муж», — не надеялся обрести свободу.

— А так и было, — вдруг произнёс Ладислав Дракула и весело добавил. — Я хотел получить свободу, но не надеялся на исполнение этого. Я не знал, для чего нужна картина. А если бы знал, то смотрел бы по-другому.

Жена воззрилась на него с некоторым удивлением, а Дракула продолжал, уже обращаясь к ней:

— Я смотрел бы прямо на тебя, на свою будущую невесту, а не в прошлое.

Сейчас он так и смотрел: прямо и даже дерзко, потому что во взгляде была лукавая искорка, которую Илона видела уже много раз. Такой взгляд означал, что муж прямо сейчас предпочёл бы отправиться в спальню. «И тогда я не согласилась бы выйти замуж», — подумала Илона, опуская глаза.

Джулиано, поняв, что беседа грозит перейти в неловкое молчание, тут же перевёл её на прежнюю тему и вкрадчиво спросил:

— Так значит, госпожа полагает, что богатое одеяние на портрете не вполне уместно?

— Возможно, следовало изобразить на портрете ту одежду, которая была на самом деле, — ответила Илона, старательно избегая встречаться взглядом с мужем.

— Вот! — воскликнул Ладислав Дракула, и снова это прозвучало весело. — Джулиано, я тебе то же самое говорил в Вышеграде, когда ты показывал мне портрет. Зачем такое одеяние?

А гость всё выпытывал у хозяйки:

— Может быть, госпожу смущает что-то ещё?

— Нет, портрет вполне удачен, — ответила она и всё же призналась: — Но он мрачный. Поэтому я не решаюсь повесить его в доме. Он хранится у меня, завёрнутый в сукно, а вот повесить его на стену...

— А что если мой учитель нарисует ещё один портрет? — спросил Джулиано. — Новый мрачным не будет. Или можно сделать портрет господина Ладислава вместе с супругой. — Немного помолчав, итальянец улыбнулся немного виновато. — По правде говоря, придя сюда, я надеялся получить не денег в долг, а получить заказ. Просто не решался сразу переходить к делу.

Теперь он говорил откровенно, и получалось, что Ладислав Дракула и этот юноша-итальянец — впрямь приятели, которые весьма хорошо друг друга знают, и потому им не имеет смысла друг другу лгать: обман быстро раскроется.

Однако для Илоны было бы легче дать денег просто так, а не за работу:

— Нет-нет, — произнесла она прежде, чем муж что-нибудь ответит на предложение гостя, — у меня совсем нет времени позировать. Мне надо заниматься домашним хозяйством.

Тратить время на общий портрет не хотелось и по другой причине. Илона не считала себя красавицей и боялась обнаружить, что на взгляд живописца всё ещё хуже. Живописец, которого Джулиано называл «мой учитель», явно имел склонность к тому, чтобы изображать свою очередную модель без прикрас. По крайней мере, лицо.

Илона не хотела увидеть себя беспристрастными глазами этого художника. Когда смотришься в зеркало, и отражение тебе не нравится, всегда можно чуть повернуть голову, улыбнуться, поправить волосы, и лицо как будто меняется, но это всё равно ты. А на портрете так не выйдет. Глядя на «отражение», которое остаётся неподвижным, как ни крутись, ты со всей обречённостью сознаёшь: «Именно такой тебя создал Бог. Что есть, то есть, и ничего не изменишь». А когда художник рисует тебя лучше, чем ты есть, ты говоришь себе: «Это не я».

— Как жаль! — воскликнул Джулиано. — Вдвойне жаль, поскольку я вижу, что госпожа разбирается в живописи, понимает тонкости. Делать портреты тех, кто понимает и сможет оценить работу, мастеру всегда приятно.

— Нет, я позировать не смогу, — повторила Илона.

— А господин Ладислав? — спросил гость без особой надежды.

Ладислав Дракула засмеялся:

— Нет уж, прости. Мне и в прошлый раз еле хватило терпения, чтобы потакать всем причудам твоего учителя. Вот вместе с супругой я бы согласился, но снова оказаться на картине одному... не хочу.

Джулиано просительно посмотрел на Илону, будто говорил: «Сжальтесь. От вашего решения зависит мой с учителем заработок», — но хозяйка жилища лишь покачала головой.

Молодой итальянец, наверное, был достаточно опытным, чтобы понять главную причину отказа Илоны, но не пытался убедить её в том, что на портрете получится весьма миловидная особа. Говорить о достоинствах её внешности, когда муж сидит рядом, за тем же столом, конечно, не следовало.

В то же время гость хотел завоевать расположение не только хозяина дома, но и хозяйки, поэтому принялся нахваливать обед. Когда принесли гуляш, юноша сказал, что во Флоренции, откуда он родом, это готовят иначе, но за годы, прожитые в Венгрии, он успел полюбить и венгерское блюдо:

— То, что вы называете «гуляш», мы называем «спеццатино». Во Флоренции это готовят из цыплёнка, но из говядины — тоже очень вкусно. Я успел заметить, что у каждой хозяйки рецепт свой.

Сходу назвав основные ингредиенты, Джулиано сказал, что в гуляше, который ему подали сейчас, «есть что-то ещё, особая специя». Гость принялся угадывать, и Илоне вдруг почему-то сделалось очень весело, когда она мотала головой и говорила «нет», «снова нет».

На пятый или шестой раз он угадал, но тут же заметив, что Ладислав Дракула, а также Ласло, всё это время молча следивший за ходом беседы, заскучали, сменил тему. Теперь гость обратился к Ласло, которому был представлен перед началом обеда.

Узнав в ходе недолгих расспросов, что «молодой господин», когда воспитывался при дворе епископа Надьварадского, постоянно имел дело с книгами и полюбил их, итальянец заговорил о типографии Андрея Хесса:

— Она находится почти рядом с моим домом и выходит окнами на площадь Девы Марии, рядом с рыбным рынком. Неужели молодой господин там не был? Удивительно! Этот немец, Хесс, вот уже два года как наладил своё дело. Многие ходят туда посмотреть на производство печатных книг и говорят, что это просто чудо. Я понимаю, почему. Ведь на всё королевство типография единственная!

Илона снова подумала о том, что пришло ей в голову ещё в первые минуты знакомства с Джулиано — что по возрасту он больше подходит в приятели для девятнадцатилетнего Ласло, а не для Ладислава Дракулы.

Меж тем выяснилось, что Ласло охотно пошёл бы посмотреть. Он видел печатные книги в королевской библиотеке, поэтому теперь хотел узнать, как же они делаются.

Джулиано любезно вызвался проводить, ведь «всё равно по дороге», а заодно предложил показать юноше всю Буду:

— Я могу показать молодому господину всё, что ни есть интересного во всей округе!

Молодые люди сразу поняли друг друга, да и Илона сразу поняла, что книги, по мнению итальянца, — далеко не самое интересное, что есть в Буде. А самое интересное — женщины.

— Я не могу похвастаться тем, что прожил в Буде всю жизнь, — продолжал Джулиано, — но я прожил там достаточно, чтобы с полным правом утверждать: я знаю, как найти в этом городе отличные развлечения за весьма умеренную цену.

Он выразился тонко, чтобы оставить себе путь к отступлению, если хозяйка начнёт возмущаться наглостью гостя. Увы, трудно угодить всем сразу. Говоришь с хозяйкой дома о гуляше — скучают хозяин и его сын. Говоришь о весёлых красотках — хозяйка может рассердиться.

Понимая всё это, Илона не рассердилась. Может, следовало бы, но она вспомнила, что Ласло слишком скромен даже по её меркам, и это надо исправить, потому что юноше такая скромность ни к чему. Тот, кто в девятнадцать лет не совершает глупостей из-за любви, начнёт совершать их в почтенном возрасте, ведь природа рано или поздно возьмёт своё. Но глупить, когда тебе тридцать пять или пятьдесят лет — это совсем никуда не годится. Лучше уж в девятнадцать. Вот почему Илона сказала:

— Молодым людям, наверное, скучно гулять по городу, если кошелёк пуст.

Из тех трёхсот золотых, которые она взяла не так давно, когда ходила вместе с родителями и мужем на Еврейскую улицу, денег оставалось ещё предостаточно. «Ничего. Снова приду за деньгами на месяц раньше, чем рассчитывала», — решила она. К тому же теперь её перестала мучить совесть по поводу того, что Джулиано и его учитель остались без заработка.

А вот муж не понял такой щедрости:

— Не много ли им будет? — спросил он, когда увидел, как Илона, после обеда спроваживая со двора не только гостя, но и пасынка, даёт пасынку довольно большой кошелёк:

— Иди, мой мальчик, посмотри город, но не спускай все деньги за один раз, — шутливо произнесла Илона.

Муж хмурился, но Ласло не обращал на это никакого внимания... как и Джулиано:

— Госпожа, не беспокойтесь! — радостно воскликнул итальянец, тоже оценив тяжесть кошелька, и повторил свои недавние слова: — Я знаю много способов получить самое лучшее за разумную цену и с удовольствием поделюсь этим знанием с молодым господином.

Ладислав Дракула продолжал хмуриться, поэтому жена выразительно взглянула на него: «Не будь ханжой», — однако он опять понял это по-своему и притянул супругу к себе, положив руку ей на талию, а другой рукой махнул гостю и сыну:

— Идите уж.

Илона не стала противиться, пока Ласло и его новый приятель не оказались за воротами. Лишь затем она вывернулась из мужниного полуобъятия и спросила очень серьёзно:

— Ты, в самом деле, хочешь этого?

Тот смотрел на неё несколько мгновений, затем пожал плечами, глянул в сторону ворот, но теперь не хмуро, а как-то тоскливо. И опять во взгляде было что-то от обиженного ребёнка, о котором забыли, но Илона не понимала, как это можно поправить: «Я должна была отправить в Буду и его тоже? Или сама стать для него развесёлой красоткой? Ясно же, что он приосанился перед молодыми: дескать, я тоже тут скучать не буду. Но вот они ушли. Перед кем теперь приосаниваться?»

Илона вспомнила, как Джулиано желал ей счастья. Значит, он считал, что Ладислав Дракула вполне может понравиться женщине, и что кузина Его Величества вышла замуж охотно. Но откуда же мог знать этот юноша, что Илона хотела и в то же время не хотела брака! «А может, я не хотела быть изображённой на семейном портрете, вовсе не потому, что не хочу портрет? Может, я просто не хотела быть изображённой рядом с мужем?» — спрашивала она себя.

IV

Ладислав Дракула вёл себя так, что Илона всё меньше и меньше понимала его. Он по-прежнему требовал внимания. Именно требовал. Но для чего? «Мой муж собирается перед кем-то отчитываться в том, сколько раз уделил жене внимание? — думала Илона. — Но никто же не считает эти разы».

Иногда казалось, что муж измотал сам себя и уже почти не получает удовольствия, требуя от супруги исполнять её долг. Дракула почти заставлял себя точно так же, как Илона заставляла себя. Но зачем тогда всё это?

«Он всерьёз собрался с моей помощью наверстать всё, что упустил за минувшие годы? — думала супруга. — Но ведь он же не сошёл с ума и понимает, что этого не наверстать. Даже если бы мы оставались в спальне во все дни и ночи, и нарушали пост, всё равно не наверстать. Хоть измотай себя до смерти этими утехами, всё равно не наверстать».

А ещё Илона продолжала слышать от мужа вопрос, такой странный в договорном браке:

— Почему ты холодна со мной?

Она устала говорить о том, что так и должна вести себя католичка, поэтому просто отвечала на разные лады:

— Наверное, я всегда была такой.

Дракула почему-то полагал, что это можно исправить. Наверное, он думал, что холодная жена — как ненаточенный нож. Ненаточенным ножом можно разрезать всё, что хочешь, но нужно поднажать, затратить больше сил. Ладислав Дракула делал именно так. И этим утомил и себя, и супругу. И к тому же по ночам стремился беседовать с ней. А ей хотелось спать!

Жена Дракулы временами сама не понимала: спит или не спит, беседует ли с мужем или видит сон о том, что беседует. Ей не раз вспоминалась странная мысль, пришедшая в церкви незадолго перед венчанием: «Вся эта свадьба — странный нелепый сон, который никогда не закончится, пробуждения не будет». Наверное, поэтому так странно ощущалось всё то, что теперь происходило в спальне.

Илона за годы своего вдовства привыкла, что ночью в спальне всегда одна. Даже в кромешной тьме, когда многим людям чудится присутствие призраков или чего-то подобного, Илона чувствовала, что одна. Возможно, она чувствовала это потому, что очень долго ждала, что Вашек станет являться к ней бесплотной тенью, и с ним можно будет поговорить, услышать утешающие слова. Он ни разу не явился. А теперь, в новом браке часто ощущалось чужое присутствие: голос живого человека, звучавший из темноты совсем рядом; звук дыхания; шорох на простынях, когда этот человек переворачивался со спины на бок или наоборот.

— А если б мы поженились четырнадцать лет назад? Как думаешь, что было бы? — спросил он однажды ночью.

Илона вспомнила, что в те времена жила в браке с Вацлавом — тихой размеренной жизнью в «словацкой глуши». Кажется, тогда ещё не начала угасать надежда, что удастся завести детей. Илоне было лет шестнадцать, а Вацлаву — двадцать. «Вы ещё очень молоды. У вас многое впереди», — говорили все вокруг. Но при чём тут Дракула? Как могла в то время состояться свадьба с ним?

— Четырнадцать лет назад? — удивилась Илона. — Разве это было возможно?

— Думаю, да, — ответил Ладислав Дракула. — Я вспомнил недавно, что четырнадцать лет назад Матьяш хотел породниться со мной так же, как сейчас. Обещал в жёны некую свою родственницу, но имени не называл и не говорил о ней ничего. Я всё гадаю: может, это была ты? Может, он говорил о тебе?

— Нет, не обо мне, — ответила жена Дракулы, всё ещё погружённая в воспоминания. — Я уже вышла замуж к тому времени.

— Что ж... — вздохнул супруг. — Может, оно и к лучшему. Сколько тебе могло быть лет тогда? Совсем мало? Тебя бы никто не спрашивал, как теперь. И если бы тебя выдали силой за «того самого Дракулу», ты бы, конечно, не обрадовалась. А смогла бы поверить, что не нужно меня бояться?

— Я не знаю, — ответила Илона. — В самом деле, не знаю.

Она стремилась поскорее закончить разговор, но не потому, что устала. Не хотелось, чтобы вдруг начались расспросы — кого Матьяш мог пообещать «тому самому Дракуле», если не её. Илона перебрала в уме всю свою родню тех времён и не смогла найти ни одной подходящей невесты.

Даже подумалось: «Может, мой муж что-то перепутал?» — но если бы Илона призналась в том, что не видит среди своих родственниц ни одну, на ком Ладислав Дракула мог бы жениться четырнадцать лет назад, то могла разразиться буря. Дракула, возможно, воскликнул бы: «Так значит, Матьяш меня обманул!»

«А даже если и так, — продолжала размышлять Илона, — то откуда мне знать о причинах обмана? Может, Матьяш был по-своему прав, поступив так? Может он хотел вместе с Дракулой выступить против турок и дал ему обещание породниться, чтобы военный союз стал прочнее? Может, Дракула не соглашался идти в поход, не получив подобных обещаний?»

Как бы там ни было, Илона не собиралась делиться с Ладиславом Дракулой своими мыслями. Поделиться означало донести ему на своего венценосного кузена, а коль скоро Илона решила, что не будет доносить своему венценосному кузену на мужа, то и мужу не собиралась ничего докладывать. Следовало укреплять мир, а не сеять раздоры.

К счастью, Ладислав Дракула так и не спросил о том, кто же мог стать его наречённой четырнадцать лет назад. Наверное, подумал, что жене может не понравиться, что он расспрашивает её о другой женщине.

* * *

Илона продолжала вспоминать о Вацлаве. Временами, сидя в одной из больших комнат, предназначенных для приёма гостей, и занимаясь вышиванием, она вдруг отвлекалась и уносилась воспоминаниями вдаль. Представлялась огромная долина, окружённая горами, подобными тёмно-зелёной зубчатой стене. Виделась полноводная река и деревеньки по берегам. Ах, Липто! Чудесный словацкий край. И когда Илона обозревала его мысленным взором, то казалось, что Вашек где-то совсем рядом. Может, он справа в одном шаге от тебя, надо только повернуться в ту сторону.

Илона хотела повернуться, но почему-то очень редко удавалось. Чаще эта грёза прерывалась, потому что вдруг приходило ощущение: «Ты находишься под чьим-то пристальным взглядом». Оказывалось, новый муж сидел в кресле неподалёку и вглядывался в задумчивое лицо жены:

— Куда ведут дороги, по которым ты только что путешествовала? — спрашивал он.

Ладислав Дракула спрашивал скорее с любопытством, чем с подозрением, но Илона пожимала плечами, отмалчивалась или же бормотала что-то почти бессмысленное. Ей было стыдно, потому что жена Дракулы несмотря ни на что временами ощущала себя женой Вацлава. Тем неприятнее ей оказалось узнать, что все вокруг не только считают её женой «того самого Дракулы», но и мысли не допускают, что когда-то она была женой другого человека!

Неприятное открытие случилось в католическом храме Пешта, стоявшем на главной городской площади. Туда Илона ходила на воскресные мессы (ходила, разумеется, без мужа, посещавшего службы в другой церкви, в сербском квартале) и пусть жена Дракулы избегала разговоров о своей персоне и семье, все, кто ходил на мессы в тот же храм, быстро обо всём узнали.

В тот день Илона, которую сопровождала Йерне, как обычно, пришла немного раньше начала службы, так что храм оставался ещё полупуст. Оставив служанку стоять ближе к алтарю, чтобы придержала для госпожи место в медленно сгущающейся толпе[11], госпожа отошла в один из закоулков церкви, где преклонила колени перед статуей Девы Марии.

От молитв отвлёк разговор двух женщин, стоявших у стены в нескольких шагах от Илоны. Они говорили шёпотом, но одна из собеседниц так воодушевилась, что её шёпот стал слишком громким, а в каменном храме всё прекрасно слышно.

— ...подземный ход! — говорила воодушевлённая собеседница. — Она ходила к нему в башню через подземный ход. И оставалась у него до того часа, пока не начнут меняться стражи. Тогда ей приходилось возвращаться обратно к себе во дворец, потому что стражники заглядывали к Дракуле и проверяли, что он делает.

Слово «Дракула» заставило Илону начать прислушиваться: «Наверное, они судачат о том, что в Вышеграде у моего мужа была любовница».

— Быть не может! — меж тем воскликнула другая собеседница, и тоже слишком громко.

— Да может, может, — продолжала первая. — Пока он был в Вышеграде, она то и дело ездила туда под разными предлогами, жила там во дворце и всегда просила, чтобы ей давали одни и те же покои, чтобы ходить через ход. Она думала, что никто не догадается. Но Матьяш всё равно про это узнал, и тогда решил её и Дракулу поженить, чтобы она больше не позорилась.

Слушая это, Илона чуть не задохнулась от возмущения. Оказалось, что говорили о ней. И навыдумывали всякого! Откуда только взяли! Значит, сплетницы решили, будто она вышла замуж за Дракулу только потому, что сама же за ним и бегала?! А как же Вацлав. Значит, Вацлав и вовсе не существовал?

— Так она влюбилась, что ли? — меж тем продолжала удивляться вторая собеседница. — Господь всемогущий! Я слышала, этот Дракула страшный, что просто ужас.

— А может, ей это и понравилось, — хмыкнула первая. — Я слышала, сама Илона тоже красотой не блещет, но рядом с Дракулой и она покажется красавицей. А ему, когда он в башне сидел, любая сгодилась бы. Других-то всё равно не было.

«Вот, как просто всё! — Илона почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. — Значит, не было у Матьяша намерения идти в крестовый поход и сделать Дракулу союзником. Король просто пристроил, наконец, свою кузину, которая лицом была страшная, как смерть, и никто кроме страшилища-Дракулы на такую не позарился».

Собеседницы, сейчас так зло обсуждавшие королевскую кузину, наверное, знали её возраст, но не знали о предыдущем браке и полагали, что она дожила до тридцати лет, так ни разу и не побывав замужем. А почему раньше замуж не вышла? Ясное дело! Страшная!

Илоне даже смешно стало вспомнить, как Эржебет уверяла, что свадьба с Дракулой — не урон чести! Вот, как теперь сплетничают о жене Дракулы! И не только в этой церкви.

Невольно вспомнились слова самого Дракулы: «Моей будущей супруге придётся нелегко из-за разных сплетен». Получалось, что он оказался честнее, чем Эржебет, стремившаяся представить Илоне сомнительный брак в наиболее выгодном свете.

Оскорблённой племяннице захотелось сейчас же поехать к тётушке и рассказать обо всём. Но сперва хотелось спросить сплетниц: «А что же Дракула сам не сбежал от такой уродины по подземному ходу и не нашёл себе никого покрасивее?» Илона уже приоткрыла рот, чтобы произнести эти слова, но в последний момент сдержалась. А сплетницы всё продолжали:

— Говорят, она теперь к нам в храм ходит. С сынком вместе.

— Каким сынком?

— Да от Дракулы. Каким ещё!

— Так у них и сын есть?

— А то! Взрослый уже. Илона с Дракулой ещё давно спуталась. В тот год, когда король привёз его в Буду как преступника, она сразу же на это страшилище и кинулась. Нашёл сапог пару. Она сама уродина, и он страшилище. Вот тогда Илона и забрюхатела. А после, когда родила, стала таскаться в Вышеград.

«Радуйся, — мысленно подбодрила себя жена Дракулы. — Эти сплетницы назвали Ласло твоим сыном». Даже не хотелось спрашивать, как же так вышло, что король арестовал Дракулу и посадил в тюрьму тринадцать лет назад, а сыну уже двадцатый год пошёл.

Теперь показалось даже к лучшему, что про Вацлава эти сплетницы ничего не знали. «Ещё не хватало, чтобы они трепали его имя, — подумала Илона. — Пусть треплют только моё... и ещё имя Дракулы. Он привык к тому, что молва рассказывает небылицы, и что о нём судачит весь свет».

Жена Дракулы вдруг поняла, что нет смысла жаловаться тётушке. Всему королевству рты не заткнёшь, да и Эржебет всё-таки не обманывала. Утверждая, что сплетен не будет, если Илона станет держать себя достойно, тётя имела в виду только королевский двор, ведь при дворе хорошо знали всю историю свадьбы. А что могли знать горожанки из Пешта?

Пусть Илона не видела лиц ни одной из сплетниц, но видела, что одеты они не слишком богато. Значит, та, кто одета богаче их, может им приказывать. Вот почему кузина Его Величества, вспомнив, что сейчас одета в выходное дорогое платье, которое сразу говорит о высоком положении, поднялась с колен и решительно двинулась к шепчущимся собеседницам.

— И как вам не стыдно обсуждать такое в храме! — строго сказала жена Дракулы. — Вы на молитву пришли.

— Простите, госпожа, — пискнули те и притихли.

Конечно, они не знали, кто сейчас обратился к ним, ведь Илона представлялась им уродиной, а рядом с ней непременно должен был идти такой же некрасивый сын.

* * *

В череде домашних дел и мелких семейных событий, которые теперь наполняли жизнь, Илона не заметила, как прошло три недели, а между тем политические дела Матьяша тоже шли своим чередом. Король почти сразу после окончания свадебных торжеств решил, что Ладиславу Дракуле следует съездить в Эрдели, дабы помириться с жителями Надьшебена, Брашова и других саксонских городов. Тринадцать лет назад между Дракулой и саксонцами, жившими в Эрдели, была вражда, но теперь следовало забыть старые обиды.

Это следовало сделать хотя бы ради того, чтобы саксонцы предоставили своих воинов для крестового похода. Несколько десятков тысяч хорошо вооружённых людей оказались бы совсем не лишними, но муж Илоны не верил, что примирение с саксонцами чему-то поможет:

— Они всё равно не дадут ни одного воина. Хоть дружи с ними, хоть не дружи. Когда я последний раз воевал с турками, саксонцы так никого и не прислали в помощь. Неужели, за минувшие тринадцать лет все так сильно переменились?

Правда, Дракула хоть и ворчал, но готовился к поездке. Всё путешествие туда и обратно заняло бы, по меньшей мере, месяц. Это долго, а в таком долгом путешествии нужно много вещей. Значит, следовало купить ещё пару лошадей, которые несли бы поклажу, да и деньгами запастись. Пришлось Илоне, на всякий случай взяв с собой мужа, отправиться к еврею-казначею даже раньше, чем она думала после того, как отдала часть денег своему пасынку на развлечения.

Кстати, Ласло должен был тоже поехать в Эрдели, и потому отец стал выезжать с ним за город, чтобы юноша поупражнялся в верховой езде. На лошади он держался весьма неуверенно и, наверное, предпочёл бы ездить на лошаке или даже на осле, как делают монахи, но отец — как и Илона — хотел бы вытравить из него монашеские привычки.

Увы, знакомство с Джулиано не давало таких быстрых плодов, как хотелось бы. Ласло оставался скромен и застенчив, но в то же время стал куда менее покладист, чем прежде. Теперь, когда появился новый знакомый, Ласло частенько сбегал к нему в Буду, чтобы таким образом уклониться не только от уроков верховой езды, но и от занятий славянским языком. Отец сказал, что сын должен выучить славянскую грамоту, поскольку это обязательное знание для будущего правителя, а Ласло, хоть и обещал выучить её самостоятельно, но явно не был воодушевлён. Он не видел себя правителем. Он просто радовался каждому дню своей новой жизни, полюбил шум городских улиц и стал думать, что весьма интересно окунуться в эту суматоху после той тишины, которая царила в резиденции епископа Надьварадского или в дворцовой библиотеке Матьяша.

— Раньше моими собеседниками были книги, — однажды сказал Илоне пасынок, — а теперь я обнаружил, что поговорить с незнакомым человеком на улице это то же, что раскрыть книгу. И что бы я ни слышал в разговоре, почти всегда удивляюсь. Оказывается, я столько всего не знаю! Столько всего... простого. К примеру, что в городском трактире даже за кружку воды придётся заплатить, а в деревенском воду тебе нальют бесплатно. Или что спелость плодов можно определить не только на вкус, но и на ощупь, — он по обыкновению смущённо улыбнулся. — Когда мне говорили про плоды, то имели в виду спелость женщин, но затем я обнаружил, что спелость обычных плодов, которые лежат на лотке у торговца, определяется так же. То есть про женщин — это была остроумная шутка, и мне следовало смеяться, а не таращиться, приоткрыв рот. А я таращился, потому что не знал про обычные плоды.

— Над тобой из-за этого посмеялись? — немного обеспокоенно спросила Илона.

— По счастью — нет, — ответил Ласло.

Отцу он ничего подобного не рассказывал. Лишь опускал глаза, когда Ладислав Дракула строго замечал, что если сын не возьмётся за славянскую грамоту сейчас, то после будет некогда. В этом покорном поведении всё равно чувствовалось несогласие, но отец не знал, что поделать, если сын не горит желанием вести себя как наследник престола и в будущем заниматься государственными делами.

— Он не похож на меня? — как-то раз спросил Дракула у жены, когда она в один особенно солнечный день ходила по комнатам второго этажа и проверяла, хорошо ли слуги вытирают пыль.

Услышав вопрос, Илона вмиг вспомнила все разговоры при дворе о сомнительности происхождения Ласло, поэтому забыла про пыль и как можно убедительнее произнесла:

— Нет-нет, он похож. Но не так, как ты думаешь. У него во многом твой характер, упрямый, но если ты упрямишься открыто, то твой сын надевает шкуру ягнёнка. Так его научили при дворе епископа.

— А вот путешествовать, похоже, не любит, — заметил Дракула. — Помню, в его годы я всегда был рад отправиться куда-нибудь. Мне не сиделось на месте. Да и сейчас не очень сидится, а он...

— Твой сын любит путешествовать, но не так, как ты, — продолжала убеждать Илона. — Ты в минувшие годы объездил много земель, а он путешествует по страницам книг. Он только-только открыл для себя Буду, но ты хочешь сразу открыть ему весь мир. Это то же самое, что предложить разом прочесть все книги в библиотеке. Конечно, твой сын упрямится.

Ладислав Дракула подошёл и обнял её:

— Как ты хорошо сказала. Почему ты не говоришь так со мной всегда?

— Как «так»? — насторожилась Илона и сама почувствовала, что голос её леденеет, а ведь ещё несколько мгновений назад она говорила очень тепло.

Дракула как будто не заметил перемены или предпочёл не замечать, обнял крепче:

— Сердечно, заботливо. Временами ты заботишься обо мне, а временами — только делаешь вид, что заботишься. Раньше я думал, что ты, когда делаешь вид, просто обижена на меня за что-то. Думал, я должен попросить прощения, чтобы ты снова одарила меня тёплым взглядом. А сейчас... не знаю, что думать.

— Я не понимаю тебя, мой супруг, — всё больше настораживалась Илона.

— Ты на моей стороне? Или на стороне Матьяша? — продолжал спрашивать тот, не разжимая железных объятий и словно прислушиваясь к биению её сердца, которое стучало всё громче, потому что звучали неудобные вопросы. Сердце билось в смятении.

— Что значит «на стороне»? — в свою очередь спросила Илона. — Разве есть стороны? Я думала, что наш с тобой брак положил этому конец, и теперь ты и мой кузен Матьяш — верные союзники. Вы оба на одной стороне, а на другой — турки.

В глубине души она чувствовала, что всё не так, но разве могла сказать что-то иное? По-другому говорить не следовало, но Ладислав Дракула разочарованно хмыкнул и разомкнул объятия:

— Так значит, моя супруга, ты из тех, кто стремится угодить всем и каждому, со всеми быть в дружбе? И думаешь, у тебя получится?

Илона молчала, а муж, приняв её молчание за согласие со сказанным, покачал головой:

— Нет, выбрать придётся. И даже если ты не хочешь выбрать, всё равно выберешь. Нельзя вечно улыбаться и направо, и налево и каждому говорить то, что он хочет от тебя слышать. Рано или поздно, чтобы поддержать кого-то, придётся что-то сделать. А если не сделаешь, значит, тем самым покажешь, что выбрала иную сторону. Как бы ты ни старалась, рано или поздно кто-то назовёт тебя предательницей.

Илона смотрела ошарашено и не могла понять, что происходит: «Мы так хорошо говорили и вдруг... такие слова! Почему?» Она ушла из комнаты, так ничего и не сказав, а муж на этом не успокоился. Дракула как будто хотел, чтобы она выбрала сторону до его отъезда, и будто подталкивал к этому выбору: все последующие дни говорил ей резкие слова, причём становился резким почти без причины.

— Ты так довольна, — например, сказал он, видя, что в одной из комнат Илона уже разложила на сундуках и скамьях часть его вещей и вещей Ласло, которые следует взять в дорогу. — Радуешься моему скорому отъезду? Радуешься, что сможешь спровадить меня?

— Я не понимаю тебя, мой супруг, — холодно ответила ему жена. В то мгновение она действительно хотела, чтобы муж поскорей уехал.

И так же было в другой раз, когда муж произнёс:

— Помнится, ты говорила, что вышла замуж, потому что я понравился тебе. Но, как видно, я оказался не таким, как ты представляла.

Спальню жены он посещать перестал даже в те ночи, когда мог бы. Поэтому казалось странным, что в период ссор ни разу не зашла речь о том, чтобы разъехаться, то есть жить отдельно. «Ничего. В поездке он остынет, обдумает своё поведение и вернётся успокоенным», — думала Илона, которая по-прежнему не хотела жить порознь. Ей просто хотелось, чтобы прекратились странные вопросы, на которые она не знала, что отвечать. Эти вопросы могли кого угодно вывести из терпения!

И вот, наконец, настало утро, назначенное для отъезда. Ясное июльское утро, которое дышало прохладой лишь потому, что было ещё очень рано. Улицы и фасады домов оставались в густой, почти чёрной тени, и лишь небо ярко сияло.

Илона вместе с Йерне и прочей челядью стояла возле открытых ворот и смотрела, как пятеро конных скрываются за углом: муж, пасынок, двое конных слуг, тянущих за собой вьючных лошадей, и один королевский посланец. Однако это не значило, что путешественники так и отправятся в Эрдели впятером: после переправы на будайскую сторону к ним должны были присоединиться королевские чиновники, призванные сопровождать Ладислава Дракулу в поездке, и положенная охрана.

Илона, глядя вслед мужу и пасынку, прежде всего жалела об отъезде Ласло. Накануне она даже попросила его:

— Если будет возможность, пиши мне из Эрдели, как ты там с отцом, — но добавила «с отцом» больше ради приличия. Грубости Дракулы заставили её сердце совсем очерстветь. «У меня есть месяц спокойствия или чуть больше, — говорила она себе. — Высплюсь, как следует. И к тому же смогу ходить по дому, не опасаясь, что меня вдруг потащат в спальню. Ну, а когда мой муж вернётся, то, надеюсь, наконец, поймёт, как должен себя вести. Господь, сделай так, чтобы Дракула ко мне охладел и не кидался на меня, будто голодный зверь».

Часть VI

Он вернётся?

I

Наконец-то стало возможным пожить спокойно, уединённо. Илона давно этого хотела и вот получила, так что поначалу очень радовалась.

Проводив мужа и пасынка, она вернулась в дом, села за вышивание, но вдруг обнаружила, что засыпает прямо за работой, и подумала: «А ведь я могу пойти в спальню и выспаться. Там сейчас не появится никто, кто стал бы меня будить. Ах, как хорошо!»

Илона спрятала вышивание в корзинку, встала и, зевая, направилась к лестнице наверх. По дороге встретилась Йерне, и госпожа сонным голосом сказала:

— Проследи, чтобы всё, что я приказывала слугам, делалось. А то вдруг они решат, что раз госпожа спит, то можно бездельничать.

— Вы идёте спать, госпожа?

— Да, вздремну часок-другой.

Встала госпожа только к обеду. Ах, как хорошо, что не надо никому объяснять, почему ты так долго спишь!

Обед подали вовремя, всё было вкусно, и Илона в который раз отметила про себя, что кухарка знает своё дело.

Мастерство кухарки похвалила даже Маргит, на следующий день придя к Илоне в гости, но похвалила как-то странно:

— Смотрю я на тебя и удивляюсь, — сказала старшая сестра, сидя за обеденным столом напротив младшей и наблюдая, как та с аппетитом кушает кроличью ножку. — Раньше ты была так привередлива. Что бы тебе ни подали, ты сидела, ковыряла вилкой в тарелке и почти не ела. А теперь... Значит, кухарка и вправду хороша. Я ещё в прошлый раз это заметила, когда мы после твоей свадьбы пришли смотреть дом и в первый раз сели здесь за стол. Ты ела с аппетитом.

«В тот раз я просто хотела, чтобы мама не вмешивалась в мои хозяйственные дела и чтобы не искала мне новую кухарку», — мысленно ответила Илона, но вслух ничего не сказала, лишь пожала плечами. Лишь много позднее она подумала, что сестра в очередной раз оказалась весьма прозорлива.

Незаметно прошла неделя. Илона более-менее выспалась, и пусть всё равно чувствовала какую-то странную лень, но перестала потакать себе. Пора уже и домом заняться! Многое требовало внимания.

К примеру, с тех пор как Илона переехала к мужу в Пешт, многие её вещи так и остались неразобранными. Разбирать их было просто некогда. Всякий раз, когда она пыталась этим заняться, муж ловил её в спальне, а теперь муж уехал, поэтому Илона вместе с Йерне принялись за дело.

Именно тогда обнаружилась ещё одна странность, ведь среди вещей находился предмет, о котором уже пора было бы вспомнить, но Илона так и не вспомнила. Лишь тогда, когда она наткнулась на него, разбирая вещи, то подумала: «Почему он мне до сих пор не понадобился?»

Это был невысокий устойчивый стульчик с мягким сиденьем, обитым немаркой тканью, а посреди сиденья зияло весьма большое отверстие. Он предназначался для того, чтобы ставить под него ночной горшок, но Илоне этот предмет мебели и горшок под ним служили для другой цели. Во время регул он позволял спокойно заниматься вышиванием — долго сидеть и не опасаться испачкать одежду.

Находясь в таком положении, Илона могла даже принимать гостей, если приходили люди, с которыми можно не соблюдать церемоний. Юбка закрывала стульчик под ней со всех сторон, так что всё выглядело пристойно.

И вот обнаружилось, что последний раз эта вещь оказалась востребована ещё до свадьбы, то есть прошло уже месяца полтора. И впрямь странно. Однако жена Дракулы не испытала никакого особого волнения из-за своего открытия. Она, наверное, и вправду смирилась, что чуда не будет, поэтому подумала: «Последние недели прошли в постоянном волнении, и я была очень утомлена. Так уже случалось и раньше».

* * *

Незаметно минуло ещё недели две. Наступила вторая половина августа. Илона за это время успела навести идеальную чистоту в доме, несколько раз навестить родителей в Буде, а также — сестру, которая теперь и сама часто заглядывала в гости.

— Что это у тебя за новые привычки? — весело удивилась Маргит, когда увидела, что Илона, пригласив её в комнату, уселась в кресле не прямо, как струна, а весьма расслабленно. Более того — младшая сестра скинула туфли и положила ноги на сиденье соседнего кресла, пока не занятого, так что пришлось гостье сесть не туда, а на пристенную лавку.

— В этом году август жаркий. От жары у меня затекают ноги, — пожаловалась Илона. — А у тебя разве нет?

— Ну, раз ты сидишь передо мной не так, как сидела бы перед тётушкой Эржебет, то и я не стану изображать из себя светскую даму, — сказала Маргит. Она тоже скинула туфли, повернулась на лавке и легла, положив под голову вышитую подушку.

Илона позвонила в колокольчик, стоявший рядом на столике, и сказала служанке, явившейся на зов:

— Принеси фруктов.

Служанка кивнула и вышла, а Маргит спросила:

— Есть новости от твоего мужа?

Ах! Илона предпочла бы не говорить на эту тему, но раз уж пришлось, постаралась изобразить полнейшее безразличие:

— Если будут, ты узнаешь об этом раньше меня. Ты бываешь во дворце, поэтому если мой муж напишет Матьяшу, об этом станет известно. А мне никто не напишет. Теперь я в этом уверена. Даже от Ласло нет вестей, а ведь я просила его слать мне письма. Наверное, отец ему не разрешает.

Старшая сестра опять слегка удивилась, поскольку поняла, что младшая лишь притворяется равнодушной:

— Я думаю, письма тебе не приходят по другой причине, — успокаивающе произнесла Маргит. — Прошло всего три недели со времени их отъезда. Это мало, а ведь твой муж должен не только посетить Надьшебен и Брашов, но и переговорить там с важными людьми, со всеми вместе и с некоторыми из них — порознь. Он должен со всеми помириться, выпить с ними, чтобы скрепить дружбу. Пока всё это не сделано, незачем слать отчёт Матьяшу, а значит, и письмо для тебя не с кем отправить. Письмо для тебя придёт вместе с королевской почтой, ведь иначе, чтобы ты получила письмо раньше Матьяша, придётся отправлять к тебе кого-то из слуг или доверять письмо проезжему купцу. Это неудобно.

Илона рассеянно кивнула. Ей хотелось думать, что старшая сестра права, ведь положение дел с каждым днём становилось всё более странным — муж уехал и как будто пропал. Так не должно быть!

Невольно вспоминались слова Матьяша, оброненные тогда, когда он только уговаривал свою кузину выйти замуж за «того самого Дракулу»: «Если ты не согласишься, он останется в тюрьме», — а ведь и Дракула тоже понимал, что свадьба с кузиной Его Величества — одно из условий освобождения. Он однажды сказал Илоне: «Ты — моя свобода».

И вот теперь Илону не оставляла странная мысль, что Дракула вовсе не собирался мириться с Матьяшем. Что если Дракула просто хотел получить свободу и уехать при первой благоприятной возможности? Вот все думают, что он поехал в Эрдели и сейчас находится там. А где он на самом деле? Может, уже в Валахии и собирается вернуть себе трон без помощи Матьяша?

Илона не была уверена, что Дракула способен вернуть трон без венгерской помощи, но мало ли что. Может, Дракула верил в свою удачу? Может, у него осталось хотя бы несколько тысяч верных людей, каких-нибудь головорезов, которые преданно ждали его все эти годы, пока он сидел в тюрьме? И вот эта маленькая армия вновь обретёт своего вожака и неожиданно нападёт на валашскую столицу, а Дракула собственноручно убьёт нынешнего валашского правителя, кто бы он ни был, и усядется на трон. А Матьяшу пришлёт дерзкое письмо: «Прости, но я передумал». Значит, Дракула никогда не вернётся в Венгерское королевство. По крайней мере, не намерен возвращаться. А если Матьяш попытается ловить мужа своей кузины, то беглец отправится в Польшу или ещё куда-нибудь.

«Какое унижение будет для всей семьи Силадьи! Семья Силадьи оказала Дракуле честь, а он даст понять, что совсем не дорожит этим. Получится публичное унижение», — думала Илона. Она уже представляла себе не только то, как об этом станут судачить при дворе, но и новую беседу двух кумушек, которые сплетничали в храме. Они станут злословить ещё больше! Скажут, что кузина Его Величества, должно быть, совсем страшная на лицо, да и характером — ведьма, раз даже Дракула сбежал от неё, прожив с ней всего месяц под одной крышей.

— Маргит, а ты случайно не знаешь, кто сейчас правит в Валахии? — спросила Илона.

— Тебе стала интересна политика? — удивилась Маргит и почему-то улыбнулась, но младшей из сестёр было не до смеха:

— Если Матьяш будет помогать Дракуле в возвращении трона, я хочу знать об этом хоть что-то.

— Я сама мало об этом знаю, — призналась сестра. — Там правит какой-то... Ба-са-раб, — она произнесла по складам. — Его называют Басараб Старый, потому что он и в самом деле стар.

— А давно ли правит? Народ любит его? — продолжала спрашивать Илона.

Маргит весело рассмеялась:

— Ах, сестрёнка! Ты полагаешь, что в этой Валахии всё обстоит так же благополучно, как в нашем королевстве? Нет, там совсем по-другому. Там нет правителей, которые долго правят, и нет правителей, которых любят.

— Значит, и Дракулу... — Илона запнулась, — Значит, и моего мужа не любили?

— Не знаю. Он правил давно, — сказала сестра. — А я тебе говорю о том, что есть сейчас. Сейчас там власть меняется раз в несколько месяцев. Все воюют друг с другом. Эта страна похожа на зайца, которого рвут собаки.

Илона задумалась, а Маргит непринуждённо продолжала:

— Но ты не беспокойся. Тебе не придётся ехать туда. Матьяш же обещал, а если он вдруг забудет об обещании, то наш отец напомнит ему.

«Значит, вполне возможно, что Дракула решит захватить власть сам, если у него есть верные люди», — подумала Илона и помрачнела. Получалось, всё, что она себе вообразила на счёт армии головорезов, дерзкого письма Дракулы и позора семьи Силадьи, вполне могло сбыться.

Меж тем старшая сестра не могла понять, почему её успокаивающие слова произвели совсем не то действие, которое должны были. Маргит уже приоткрыла рот, чтобы спросить о причине беспокойства, но тут в комнату вошла служанка с фруктами.

— Поставь на стол, — распорядилась Илона, а сама всё думала о будущем, которое представлялось не слишком приятным. Она даже не сознавала, что делает, когда потянулась к блюду, которое служанка как раз проносила мимо. Блюдо ещё не успело оказаться на столе, а Илона уже взяла оттуда персик и задумчиво надкусила.

— Сестричка, с тобой что-то странное творится, — сказала Маргит, поднявшись с лавки и обувая туфли. — Раньше ты была малоешка, а когда о чём-то беспокоилась, то и вовсе голодала, но теперь у тебя отменный аппетит даже когда ты беспокоишься.

* * *

Все последующие дни Илона убеждала себя, что зря беспокоится. Ладислав Дракула никуда не сбежит, даже если хочет, потому что королевская охрана, которая едет с ним, не даст этого сделать. Конечно, он мог бы внезапно вонзить шпоры в бока своего коня и надеяться, что преследователи не догонят, но ведь Ласло не мог так сделать. Чтобы ездить быстро, надо хорошо держаться в седле, а Ласло за то малое время, пока готовилась поездка, не научился ездить.

«Ладислав Дракула не бросит сына, поэтому не сбежит, — говорила себе Илона, но тут же почему-то застыдилась этих мыслей: — Ты сейчас рассуждаешь, как Матьяш. Он тоже всё время думал о том, что твой муж может сбежать. Никуда его не пускал без конвоя, пока не состоялась свадьба. И Ласло с конвоем ходил. Ты всё это видела. И даже в Эрдели они отправились с конвоем. Это только говорится, что с охраной. И ты полагаешь, что так нужно? Полагаешь, что твоего мужа надо сдерживать, чтобы он не натворил глупостей? Ты совсем как Матьяш».

Илона уже не знала, что думать. Права она или не права? «Ты обидела своего мужа. Обидела своей холодностью, — говорил внутренний голос. — Лучше бы сказала ему правду. Сказала бы, что вышла замуж вовсе не потому, что тебе понравился жених. Ты солгала ему, и в этом твоя вина».

«Но ведь Ладислав Дракула хотел, чтобы ему солгали», — оправдывалась Илона перед самой собой.

«Нет, — отвечал внутренний голос, — Ладислав Дракула хотел, чтобы то, что ты сказала, было правдой. А теперь ты получила по заслугам. Ты лишилась и мужа, и пасынка. Они уже никогда не вернутся. И всему виной твоя ложь».

Илона почти поверила этому голосу, и потому несказанно удивилась, когда однажды днём увидела своего пасынка: Ласно, держа коня в поводу, вошёл во двор дома. А следом вошёл один из челядинцев, ведя свою осёдланную лошадь и вьючную. Дракулы не было, но его сын вернулся.

Это казалось настолько невероятным, что Илона, выглядывавшая из окна первого этажа, подумала, что ей кажется, и протёрла глаза. Она поверила только тогда, когда пасынок, увидев её, сказал с улыбкой:

— Добрый день, матушка.

Он выглядел ещё более смущённым, чем обычно, а причина стала ясна почти сразу — не очень хорошие вести для мачехи.

Илона вышла на крыльцо, а Ласло, оставив коня слугам, поднялся по ступенькам и поклонился:

— Матушка, вот и я.

Илона даже не успела спросить: «Где твой отец?» — а Ласло уже ответил:

— Отец остался в Эрдели. Он встретил там своих слуг, которые в прежние времена были верны ему, и с их помощью решил найти ещё людей. Эти люди нужны ему для будущего крестового похода. Они отправятся вместе с отцом на войну. Его Величество уже знает. Отец уведомил его письмом.

— А мне твой отец что-нибудь просил передать?

— Просил передать тебе поклон, — ответил Ласло, но по всему было видно, что пасынок придумал это сам. Ладислав Дракула ничего не просил передавать своей супруге.

Илона поймала себя на том, что ей ужасно досадно. С чего бы? Ведь, по сути, всё сложилось именно так, как она хотела. Докучливого мужа не было рядом, а любимый пасынок — вот он. И всё же в сердце поселилась досада.

— Ласло, мальчик мой, я очень рада тебя видеть, — сказала Илона и обняла его, но вдруг заметила в себе ещё одну странность. Обнимая пасынка, она берегла живот, старалась, чтобы он ничего не касался. Зачем?

II

Прошёл ещё месяц. Сентябрь вступил во вторую декаду, дни стали холоднее и, наверное, поэтому Илоне казалось, что она физически ощущает, как остывают чувства Ладислава Дракулы к ней. Как она могла это чувствовать? Он же находился очень далеко, в Эрдели, и можно было только догадываться о том, что творится у него в сердце.

Никаких писем по-прежнему не приходило, и Илона всё больше досадовала, в то же время удивляясь самой себе. Сколько она успела прожить с мужем до того, как он уехал? Не больше трёх недель. Поэтому очень странно было сознавать, что за такой короткий срок она успела привыкнуть к этому человеку.

Жена Дракулы больше не ловила на себе внимательный взгляд и не опасалась, что муж вдруг неожиданно появится из-за угла и обнимет. Раньше всё это ужасно досаждало, но теперь казалось, что чего-то не хватает.

Илона старательно гнала от себя это чувство. «Вашек, я не забыла тебя, не забыла», — мысленно твердила она, но если раньше ей представлялось, что прежний муж наблюдает за ней с небес, то теперь он в её воображении стал таким далёким, что ничего не видел и не слышал. Может, Вашек сам забыл свою супругу и перестал ждать?

В голове началась настоящая путаница. Временами Илона начинала думать, что не лгала своему новому мужу, когда сказала, что он ей понравился. Будь он ей противен, она никогда бы не вышла замуж, потому что всегда знала, что придётся делить ложе. Илона не стала бы делить ложе с тем, кто ей противен. Следовательно, Ладислав Дракула ей понравился.

Происходящее в спальне даже было по-своему приятно. Когда тебя обнимает сильный человек, и ты чувствуешь силу его тела, это завораживает. Тебе нравится, что он обращается с тобой как с хрупкой вещью, словно боится помять, раздавить, а затем его охватывает страсть, он уже не заботится ни о чём, и ты думаешь: «Хоть бы, в самом деле, не раздавил», — но почему-то не боишься.

Конечно, если ты по вине такого человека вдруг стукаешься затылком о спинку кровати, тебе неприятно. И колючая щетина, которая царапает тебе кожу, тоже не приносит радости. Но горячий поцелуй в шею, ласковые слова, сказанные на непонятном языке — в этом определённо было что-то волнующее.

Илона иногда представляла, что случилось бы, если б её нынешний и прежний мужья встретились. Они наверняка бы подрались. Ладислав Дракула насмешливо произнёс бы несколько слов, а Вашек несмотря на свой мирный характер, возмутился бы, схватился за меч, но оказался бы сбит с ног одним точным ударом кулака.

То, что новый муж хорошо дерётся, Илона знала, поскольку не раз видела, как Ладислав Дракула упражнялся с мечом: приказал поставить во дворе чучело и рубил его так и эдак. Вначале казалось, что Дракула за время тюрьмы отвык быть воином, однако с каждым днём положение дел менялось, он наносил удары всё быстрее и точнее, возвращал себе прежнее умение. Пожалуй, такими занятиями даже можно было любоваться, но у Илоны любоваться не получалось, ведь в те дни она неизменно представляла на месте чучела живого человека. Пусть вместо нагрудника на это чучело был надет кусок старого ковра, а шлемом служила металлическая воронка, то есть чучело никак нельзя было принять за турка или другого врага из плоти и крови, но когда меч глухо ударял по «нагруднику» или скрежетал по «шлему», Илона вздрагивала.

И всё же жена Дракулы порой ловила себя на мысли: «Тот итальянец, Джулиано, который желал мне счастья, был прав. Мой муж может понравиться. Дракула действительно может понравиться, если забыть обо всём, что он совершил в прошлом». Или нет. Пожалуй, требовалось ещё одно условие — самой не иметь прошлого. А если оно у тебя есть, и ты не хочешь его забывать...

Временами Илоне казалось, что собственное тело спорит с ней. «Мне нравится этот новый мужчина, — говорило оно. — Я не хочу больше быть в одиночестве. Я хочу, если случайно проснусь ночью, слышать рядом с собой чьё-то тихое дыхание. Хочу, чтобы меня обнимали, ловили в коридорах и комнатах. Хочу чувствовать, что меня желают. Хочу быть женщиной. Хочу жить. Не хочу ждать, когда придёт старость и смерть».

Разум говорил: «Не забывай о Вашеке», — но тело твердило: «Он давно мёртв, а я живу. Не хочу быть женой мертвеца».

Предыдущие годы тело как будто пребывало во сне, оно молчало и ничего не хотело, а теперь вдруг проснулось и обрело свой голос, требовательный, и этот голос невозможно было не слышать.

«Что со мной? — спрашивала себя Илона. — Почему я вдруг так переменилась?»

* * *

Наступил октябрь. Муж по-прежнему не возвращался, а письма слал только Матьяшу, да и то редко. Судя по письмам, Ладислав Дракула теперь располагал деньгами. Матьяш дал ему право пользоваться доходами с золотого рудника в Оффенбанье близ Надьшебена, и часть этих средств муж Илоны хотел употребить на то, чтобы построить в Надьшебене дом.

Об этом сообщила Маргит, которая продолжала часто бывать во дворце и выведывала у королевского секретаря то, что касалось переписки с Дракулой. Оставалось только догадываться, почему секретарь так любезен и всё рассказывает, но Илону сейчас занимало совсем другое. Зачем мужу дом в Эрдели, когда есть дом в Пеште? И почему Ласло ничего не сказал об этом, когда приехал?

Кстати, со времени приезда он сделался домоседом. Не стремился все дни проводить в Буде, а если уходил туда, то перед уходом смотрел так, будто просил прощения: «Матушка, вы ведь не очень огорчитесь, если я на полдня вас покину?»

Странным казалось и то, что пасынок много говорил с мачехой во время трапез, то и дело вспоминал о недавнем путешествии — наверное, желая развлечь Илону, — однако про дом в Надьшебене ничего не сказал. Эту новость она узнала лишь теперь, когда в гости пришла Маргит и сообщила.

Сейчас они все втроём — Илона, её старшая сестра и пасынок — обедали, и сразу стало видно, как Ласло помрачнел.

— Ты знал о том, что твой отец хочет строить дом? — спросила Илона.

— Да, матушка, — просто ответил юноша. — Я сам составлял письмо с прошением выделить участок, которое мой отец хотел отослать городскому совету Надьшебена.

— А мне ты ничего не сказал, — вздохнула мачеха.

— Матушка, я не знал, нужно ли, — начал оправдываться Ласло. — Я не знаю, зачем отцу дом. Мне он не объяснил. И я решил, что это ваше с ним дело, и что мне не следует вмешиваться, а если вмешаюсь, то сделаю хуже. Вот так и есть, матушка: вы расстроены. А ведь я, в самом деле, не знаю, что отец собрался делать с тем домом в Надьшебене.

— Ну, разумеется, он будет там жить, — не выдержав, язвительно заметила Маргит. — А моя сестра, судя по всему, останется жить здесь.

— А если мой отец перевезёт её в Надьшебен? — простодушно спросил Ласло. — Я действительно не знаю. Отец мне не сказал, хоть я спрашивал, — он повернулся к мачехе: — Матушка, возможно, он просто думает, что вы не захотите переехать в Надьшебен, но поскольку он уверен, что переехать в Надьшебен нужно, то всё равно перевезёт вас, а огорчать раньше времени не хочет. Такой он человек. Всегда делает по-своему и требует, чтобы другие его слушались, но и вам он хочет угодить, насколько возможно. Пройдёт не менее года прежде, чем дом появится. Близится зима, а зимой никто домов не строит.

Илона посмотрела на пасынка и подумала: «Ну, совсем как ребёнок. Маленькие дети порой стремятся мирить поссорившихся родителей».

* * *

Присутствие пасынка в доме отвлекало Илону от мыслей о себе. Вместо этого её мысли были заняты толкованием его поведения и размышлениями о том, насколько серьёзной кажется со стороны её размолвка с мужем. Почему пасынок перестал ходить в Буду, как прежде? Не хотел оставлять мачеху, которая, по его мнению, чувствовала себя покинутой и одинокой?

Однажды Илона зашла в комнату пасынка, чтобы прямо спросить об этом, и застала его читающим книгу, которую он положил на подоконник, а сам пристроился рядом на табуреточке.

Никаких книг кроме Священного Писания в доме прежде не водилось, а книга, лежавшая на подоконнике, выглядела не так, как Писание, и потому Илона спросила:

— Что это?

Ласло, догадываясь, что название книги всё равно ничего мачехе не объяснит, ответил:

— Первая книга моей будущей библиотеки. Редкое издание. Даже у Его Величества такой нет. Я не мог не купить, хоть и дорого просили. Зато теперь я примерный сын: не хожу по кабакам, а сижу дома.

— Ах, вот оно что! — воскликнула Илона. — А я всё думала, почему ты стал домоседом. Значит, деньги кончились. Но я не ожидала, что ты потратишь их на книгу.

— Мне следовало проиграть их в кости? — шутливо спросил пасынок.

Мачеха невольно подумала: «До чего же хороший мальчик. Ничто его не испортит», — а он меж тем, ткнув пальцем в страницу, добавил:

— Вот это — не менее разорительно!

— И у тебя совсем-совсем не осталось денег? — продолжала выпытывать Илона.

— А вы хотите дать мне ещё, матушка? — оживился Ласло.

— И на что ты их потратишь?

Пасынок мечтательно улыбнулся и ничего не сказал, из чего мачеха заключила:

— Значит, опять на книги. А после будешь опять сидеть дома.

Ласло вздохнул:

— Матушка, я знаю, что моё поведение может показаться странным, но таков уж я. Даже тот приятель, который у меня появился благодаря вашим деньгам, говорит, что мои интересы совсем не те, которые должны быть. Прошу вас, не гоните меня в город. Мне нравится быть одному. Позвольте насладиться тишиной этого дома.

— А когда твой отец вернётся, снова станешь пропадать в Буде? — спросила Илона.

Ласло опять вздохнул:

— А вы будете сердиться, матушка? Это не означает, что я не люблю отца, но он такой человек... Всегда настоит на своём... И мне никак не объяснить ему, что у меня есть и своё мнение. Конечно, мне следует слушаться и чтить родителя, но я ведь не ребёнок...

— Я понимаю, — Илона погладила пасынка по голове и уже собиралась выйти, но вдруг спросила: — Ласло, а когда ты был маленький и жил в Валахии, тебе ведь рассказывали сказки?

— Конечно, матушка, — последовал ответ.

— А ты их помнишь?

— Почти ничего не помню.

Этот ответ Илону не обрадовал, но она всё-таки решила попытаться что-то узнать:

— Но, может быть, ты помнишь, кто такая принцесса Иляна? Помнишь сказки о ней?

Ласло наморщил лоб:

— Кажется, помню что-то. Одну сказку. Там Иляна это такая умная девица, которая знает то, чего никто из людей не знает. Например, где находится источник с волшебной водой, которая все болезни лечит и даже оживляет мёртвых...

— А с чего началась сказка? — оживилась Илона

— Там один витязь попал в услужение к злой колдунье, которая притворялась доброй и нарочно давала ему такие задания, которые выполнить нельзя. И этот витязь каждый раз приходил к Иляне жаловаться на судьбу, а Иляна каждый раз говорила: «Не печалься, я научу тебя, как быть».

— Что же это были за задания?

— Не помню, матушка, — Ласло развёл руками. — Мне это очень давно рассказывали. — А затем он спросил: — Но почему вам интересно знать про принцессу Иляну?

— Твой отец однажды назвал меня так. Я хочу понять, в чём шутка.

— Может в том, что принцесса Иляна — сестра солнца, — вдруг сказал пасынок. — А вы, матушка, сестра блистательного монарха. Наверное, в этом вы с ней похожи.

— Возможно, — согласилась мачеха, а Ласло тут же уткнулся в свою книгу, давая понять, что предпочёл бы закончить беседу. Ему было куда интереснее скользить глазами по строкам, чем вспоминать некие сказки.

Получалось, что пасынок сидел дома вовсе не потому, что хотел составить мачехе компанию. Его нарочитое участие Илона сама себе придумала. У Ласло были свои причины. Как видно, он не считал тишину в доме чем-то неправильным и даже немного радовался долгому отсутствию отца, поскольку в это время не должен был исполнять тягостную роль наследника престола.

А вот для Илоны роль супруги перестала быть тягостной. Жена Дракулы уже не радовалась отсутствию мужа и беспокоилась из-за отсутствия писем. «А если он никогда не вернётся? — спрашивала она себя: — Почему он мне совсем не пишет?»

Возможно, отсутствие писем объяснялось на редкость просто: что если Ладислав Дракула не знал венгерскую грамоту? Говорил по-венгерски он хорошо, но мог ли перенести свою речь на бумагу? В этом Илона была совсем не уверена. Раз уж латинские послания вместо него сочинял сын, то, возможно, с венгерскими посланиями дело обстояло схожим образом? Что если Ладислав Дракула мог сам составлять письма только на славянском языке, о котором постоянно твердил?

Мысли о письмах крутились в голове так же, как до этого — мысли о Ласло. Постоянное беспокойство не давало Илоне прислушаться к себе, и потому лишь в октябре она нашла время, чтобы поговорить с сестрой о том, о чём задумалась ещё в середине августа. Разговор состоялся как раз в тот день, когда Маргит принесла весть о предполагаемом строительстве дома в Надьшебене.

Илона по окончании обеда, извинившись перед пасынком за то, что оставляет его в одиночестве, потащила сестру наверх, чтобы «кое-что сказать». Младшая сестра привела старшую в свою спальню, считая это место самым подходящим для тайной беседы, закрыла дверь на ключ и полушёпотом произнесла:

— Маргит, мне нужно с тобой посоветоваться. Я не знаю, кто кроме тебя мне поможет... выяснить так, чтобы не было лишнего шума.

— Выяснить что? — спросила старшая сестра.

Илоне очень трудно было подобрать слова, поскольку она даже мысленно не могла дать точную оценку происходящему:

— Ты могла бы поспрашивать женщин, которых хорошо знаешь? Женщин нашего круга... замужних.... Чтобы они посоветовали знающую повитуху.

— Что!? — Маргит от удивления сказала это слишком громко, так что Илона молитвенно сложила руки и всё также полушёпотом продолжала:

— Прошу тебя: тише. Я очень не хочу, чтобы об этом узнал кто-нибудь посторонний. Я бы предпочла, чтобы даже мама не знала. Мне просто нужно удостовериться, что я не беременна.

— У тебя прекратилось женское? — спросила Маргит.

Илона опустила глаза:

— Да. Ничего нет уже больше трёх месяцев. Но я же не беременна. Я знаю. У меня не может быть детей, как и у тебя. Я просто должна удостовериться, а если об этом узнают посторонние, то поднимется шум. Моя беременность — это же государственное дело. Все только и будут говорить о ней. А потом окажется, что ничего нет, никакой беременности. И на меня будут смотреть так, как будто я всех обманула. Я не хочу. Не хочу никого тревожить. Хочу просто удостовериться, что ничего нет. Ведь так, как у меня, бывает?

— Чтобы больше трёх месяцев не было женского и при этом ничего? — задумчиво произнесла Маргит. — Не знаю. Но повитуху, которая сможет тебе точно сказать, я найду.

III

Старшая сестра не стала спрашивать у младшей: «Почему ты вопреки всем признакам уверена, что беременности нет?» Однако Илона и сама понимала, что говорит странно. Регулы пропали, появился аппетит, а лёгкое отекание ног не прекратилось даже после того, как летняя жара ушла. Следовало спрашивать себя: «Беременна ли я?» — но Илона спрашивала: «Как убедиться, что мне показалось?» Она всегда хотела детей и просила о них Господа и Божью Матерь, но, наверное, никогда по-настоящему не верила, что молитвы будут услышаны. Даже Ладислав Дракула заметил эту странность и сказал в своё время: «Ты должна верить».

Конечно, верить следовало, но тогда пришлось бы совсем по-новому взглянуть на своё прошлое. Илона не хотела. Она любила Вашека, а одной из главных причин было то, что он ни разу не упрекнул жену в отсутствии детей. Добрый, понимающий Вашек!

Илона привыкла думать, что в отсутствии детей виновата именно она. А если бы она всерьёз поверила, что может родить, это означало бы, что Вашек виноват хотя бы отчасти, если не полностью, и что он не упрекал жену именно потому, что чувствовал вину за собой. Значит, отсутствие упрёков — не доказательство любви. А если это не доказательство, то была ли любовь? Всё начинало рушиться, а Илона хотела верить, что у неё было безоблачное счастье... или почти безоблачное, ведь отец Вашека в отличие от сына весьма беспокоился из-за того, что у сына нет потомства. Она знала, что происходит, потому что однажды, на пятом или шестом году брака случайно подслушала один разговор.

Это произошло всё в том же доме в городке Сентмиклош, где молодая пара жила «под крылом» у родителей Вацлава. Кажется, дело было зимой, поздним вечером, когда женщины пошли к себе в комнаты, а Вацлав с отцом остались в столовой «допивать вино». Когда Илона уходила, Вацлав, придержав её за руку, шепнул, что «придёт сегодня», и потому она некоторое время ждала у себя в спальне, но муж всё не появлялся, и тогда Илона подумала, что тот случайно уснул в кресле возле печки и что надо пойти разбудить его. Поплотнее закутавшись в халат, она спустилась по лестнице и вот тогда услышала голоса. Говорил отец Вацлава и был крайне недоволен:

— ...а она пускай брюхо накладное носит. Ей же самой от этого выгода.

— Отец, а если она откажется? — спросил Вацлав. — Она может пожаловаться родне. Это не шутки.

— Шутки? — переспросил отец. — Я тоже не шучу. Они нас обманули. Подсунули тебе бесплодную жену. Да весь их род такой! У Михая нет детей. У Матьяша — тоже нет, хотя он баб меняет чаще, чем ты — исподнее.

Разговор состоялся ещё в то время, когда Матьяш не повстречался с Барбарой Эделпёк, ухитрившейся родить маленького Яноша. Когда Илона была замужем за Вацлавом, всем и вправду казалось, что над королевской семьёй висит что-то вроде проклятия — проклятия бездетности, и тем больнее было Илоне, притаившейся у двери, слушать это из уст своего свёкра.

— У Ошвата обе дочери бесплодны, — меж тем говорил он, обращаясь к сыну. — Обе, а не только та, которую отдали нам. В супружеской спальне ты наследника не заделаешь. Но он должен быть. И мне всё равно, где ты его возьмёшь. Лишь бы это и вправду оказалась твоя кровь, а твоя жена пускай смирится.

— Отец, она пожалуется королю, — повторил Вацлав.

— Не пожалуется, если ты поговоришь с ней, — возразил отец. — Она же сама хочет детей. Эх, жаль дурочку. Сама родить надеется. А окажись твоя жена поумнее, давно бы предложила тебе сделать так, как я предлагаю. Скажи, что твой сын будет считаться её сыном, и она согласится.

— Отец, дело не только в ней, — возразил Вацлав. — Не всё так просто.

— Да чего проще-то! — вспылил отец. — Говорю тебе: если на одном поле семя не всходит, сей на другом, и ещё на третьем поле для надёжности.

— Сеял, и не раз, — небрежно бросил Вацлав, но наряду с небрежностью в его голосе вдруг послышалось ожесточение. Так говорит человек, который затратил много сил на некое дело и не добился ничего.

Отец настороженно замолчал, и это молчание длилось очень долго, а затем он спросил:

— И что?

— А ничего, — всё так же небрежно и с ожесточением бросил Вацлав. — Не всходит.

— А сколько ж раз пробовал? — не отставал отец.

— А столько, что в твоих деревнях об этом тайные разговоры. Девки меня теперь не боятся почти. Как видно, не так им страшно целости лишиться, как в подоле принести. А молодухи сами мне улыбаются, выпрашивают перстенёк или деньги...

Так Илона узнала, что муж ей не верен, но ей очень хотелось бы думать, что Вацлав солгал отцу — солгал, чтобы избавить свою любимую супругу от унижения.

Илона посчитала бы унизительным воспитывать ребёнка служанки или крестьянки как своего собственного — это совсем не то же самое, что воспитывать пасынка, ведь ради воспитания пасынка ты не носишь накладной живот и никому не лжёшь. Пусть в Священном Писании говорилось, что обе жены Иакова сводили своего мужа со своими служанками, приговаривая «через неё мой род продолжился», но Илона не смогла бы последовать их примеру. Нет, только не так!

Илона никогда не признавалась мужу, что слышала тот ночной разговор, и никогда не спрашивала: «Ты солгал отцу или не солгал?» Она просто повторяла себе, что Вашек по всегдашнему обыкновению защищал её и, наверное, надеялся, что дети ещё будут. Илона и сама в то время надеялась, но, увы, детей так и не появилось, поэтому она с каждым годом чувствовала себя всё более виноватой. И всё же чувствовать вину было намного легче, чем хоть на минуту допустить, что Вашек хоть в чём-то виноват, и что он, когда ездил на охоту (а отлучался он весьма часто), охотился ещё и за крестьянками в отцовских поместьях.

* * *

Маргит, как и обещала Илоне, нашла повитуху, но сделать всё в полной тайне не смогла — мать Илоны и Маргит, всё так же живя в Буде и продолжая беспокоиться за младшую дочку, прознала про эти поиски.

Когда Маргит наводила справки, одна из материных столичных подруг случайно услышала разговор и поспешила обрадовать «будущую бабушку»:

— Знаешь, кто вдруг понадобился твоей старшей дочери? Неужели, после стольких лет случилось чудо? Господь милостив.

Разумеется, «будущая бабушка» поехала в дом к Маргит, начала допытываться, выяснила, для кого ведутся поиски на самом деле, а в итоге разволновалась. Агота Сери-Поша даже тогда, когда выдавала свою младшую дочь замуж за «того самого Дракулу», не думала, что в браке появятся дети, пусть такая возможность и обсуждалась при заключении брачного договора.

Все привыкли, что над королевской семьёй висит проклятие бездетности, а про Матьяша говорили, что он сумел прижить внебрачного сына только потому, что перестраивал главную церковь в Буде, почти отстроил заново: Господь смилостивился и даровал Матьяшу сына. «Неужели, смилостивился и над Илоной?» — наверное, думала мать, и ей оставалось непонятным, как же следует принять происходящее: радоваться или нет? Появление ребёнка — радость, но если речь идёт о ребёнке Дракулы...

— Почему ты мне не сказала? — этот вопрос Агота Сери-Поша задала младшей дочери прямо с крыльца, входя в прихожую пештского дома.

— Я не сказала, потому что пока не о чем говорить, — пролепетала Илона, стоя в прихожей, и с укоризной посмотрела на старшую сестру. Маргит ведь не предупредила, что придёт вместе с матерью — лишь сказала, что нашла повитуху и явится вместе с ней.

«Ну, хоть в чём-то не обманула», — приободрилась Илона, когда увидела рядом с сестрой упитанную женщину средних лет в простом сером платье и белой косынке, скрывавшей волосы. В руке у женщины была корзина с плетёной крышкой.

— Вот сейчас и мы узнаем, беременна ты или нет, — меж тем произнесла мать, строго взглянула на младшую дочь, а затем повелительным жестом указала на лестницу, ведущую наверх — туда, где находилась спальня.

То, что мать распоряжается в доме, как хозяйка, было неприятно. Илона предпочла бы сначала сама поговорить с повитухой и окончательно решить, можно ли довериться этой женщине, но теперь выбора не оставалось. Следовало слушаться.

Жена Дракулы тяжело вздохнула и побрела наверх, а вот повитуху всё происходящее, кажется, забавляло. Эта женщина едва заметно улыбалась, тем самым показывая, что наблюдает семейные сцены не впервые. Илоне даже показалось, что улыбка нагловатая, и это подозрение перешло в уверенность, когда повитуха вошла в спальню и осмотрелась — тоже будто хозяйка. Увидев кувшин с водой, тазик для мытья рук и полотенце, женщина перевела взгляд на кровать, а затем — на окна, из которых лился яркий дневной свет, и будто подумала: «Годится».

Мать Илоны тем временем оставалась всё такой же строгой:

— Приступай, — повелела она повитухе, и только тут жена Дракулы, наконец-то, очнулась от оцепенения, в которое впала.

— Нет.

— Как это «нет»? — удивилась мать.

— Матушка, вы с Маргит должны выйти и подождать в одной из соседних комнат. При вас я не хочу быть осмотренной.

— Дочка, нечего привередничать, — возразила мать. — Что плохого, если я останусь?

— Нет.

— Доченька, но я же с ума сойду от беспокойства!

— Нет, — Илона сказала это, как и предыдущие «нет», очень твёрдо, поэтому её желание было исполнено, но повитуха, закрывая дверь за уходящими женщинами, всё так же нагловато улыбалась.

«Нет, сама я бы её не выбрала, — думала жена Дракулы. — Уж слишком она самоуверенная».

Илона не очень хорошо представляла себе, как должен проходить осмотр, поэтому, присев на край кровати, решила прямо спросить:

— Что от меня требуется?

— Сперва, госпожа, мне нужно вас расспросить, — ответила женщина. — Вы позволите, если я тоже присяду тут рядом с вами, с краешку?

Жена Дракулы позволила, а после этого пришлось отвечать на множество вопросов, некоторые из которых в ходе разговора задавались по нескольку раз. Особенно часто повторялся вопрос: «И как вы себя теперь чувствуете? Что-то болит? Беспокоит?»

Так из-за этих настойчивых расспросов Илона вспомнила, что со времени отъезда мужа все дела делала будто через силу. Всё время хотелось прилечь, даже если спать не хотелось. Но ведь нельзя же так себе потакать и лениться!

Вспомнила Илона и то, что, наверное, переела за последнее время. Ей никогда так раньше не хотелось есть, но, наверное, опять не следовало себе потакать, потому что утром теперь стало подташнивать. Иногда до рвоты.

Повитуха кивала, но явно не потому, что соглашалась с этими рассуждениями — она лишь показывала, что слушает, так что Илоне стало ещё более неприятно. Почему-то вдруг захотелось, чтобы пожалели, сказали что-нибудь успокаивающее. А успокаивающих слов не было. Всё та же едва заметная насмешливая улыбка.

И ещё было много очень нескромных вопросов, на которые Илона просто не знала, что ответить. Это касалось не только регул, а вообще всего. Стала ли она чаще мочиться? Не мучают ли запоры? Выделяется ли некая жидкость из сосков? Эти и другие вопросы вызывали стыд и недоумение.

— Я не замечала. Не следила, — отвечала Илона.

Затем начался собственно осмотр. Повитуха неторопливо вымыла руки в тазике, затем надела белый передник, вынутый из корзинки, и смазала руки какой-то мазью, которую опять же принесла с собой, а Илоне пришлось полностью распустить шнуровку на платье, лечь и задрать юбки очень высоко.

Она не предполагала, что её будут ощупывать не только снаружи, но и внутри, однако пришлось согласиться и с этим, а когда всё закончилось, лицо повитухи осталось всё таким же, слегка насмешливым:

— Ну что ж, госпожа. Кажется, всё хорошо.

— А когда вернутся регулы? — спросила Илона. — По правде говоря, я уже начала беспокоиться, не больна ли. Но если ты говоришь, что всё хорошо, то я рада. Но что же со мной такое, если я не беременна? Наверное, такие недомогания у бездетных женщин — обычное дело?

И вот тут на лице повитухи появилось неподдельное удивление:

— Госпожа, вы беременны. Месяца четыре. Уж точно больше трёх с половиной. Ваша сестра сказала мне, что свадьба состоялась в середине лета. Ведь так?

Кажется, Илона впервые за долгое время говорила с женщиной, не знавшей, что свадьба двоюродной сестры Его Величества и «того самого Дракулы» состоялась в начале июля. Однако сейчас обеих собеседниц занимали другие вопросы.

— Я беременна? — Илона, которая с момента окончания осмотра не меняла позу, теперь села на кровати и накрыла ноги юбками. — Но это невозможно. У меня не может быть детей. Сейчас я во втором браке, а в первом прожила более десяти лет, и не забеременела ни разу.

Теперь повитуха смотрела на неё не удивлённо, а сочувственно, будто хотела сказать: «Эх, милочка», — но вслух было произнесено другое:

— Госпожа, я не знаю, что происходило с вами раньше и судить об этом не могу, но сейчас вы беременны.

— Этого не может быть! Ты ошиблась!

— Госпожа, уже прощупывается головка плода.

Илона вытаращила глаза и, чуть заикаясь, спросила:

— Это значит, что ребёнок там несомненно есть?

— Да, госпожа, — ответила повитуха, снова присев рядом на край кровати, и в голосе опять сквозило сочувствие: «Как же так вышло, что ты до сих пор ничего про это не знаешь?»

— А почему я не чувствую ребёнка?

— Он ещё слишком маленький, ножками и ручками не сучит. Но матка заметно увеличилась — очень заметно. Если б вы пригласили меня на месяц раньше и уверяли, что не можете быть беременны, я бы ещё усомнилась, но сейчас сомнений в беременности нет. Сомнений уже не может остаться на таком сроке.

— А если ты как-то не так щупала? И, может, я просто устала, и у меня было много волнений? Может, из-за усталости и волнений регулы пропали? У меня так бывало прежде, в первом браке. Иногда регулы задерживались на месяц или около того, и я надеялась, что понесла, но всякий раз надежды оказывались напрасны, регулы приходили.

— Возможно, это были выкидыши, — сказала повитуха, — но я не могу об этом судить. И именно поэтому теперь вам следует беречь себя. Не поднимайте ничего тяжелого. Когда взбираетесь и спускаетесь по лестницам, крепче держитесь за перила. Платье туго не затягивайте. И позвольте себе полениться. Ешьте побольше фруктов, благо сейчас осень. Если соберётесь идти на улицу, даже ненадолго, то одевайтесь потеплее.

Илона молча кивнула.

— Если желаете, — продолжала повитуха, — я буду каждую неделю приходить, чтобы проверить ваше здоровье. А в положенный срок приму роды и помогу найти кормилицу. Но если вы желаете найти для этой цели другую повитуху, я могу...

— Нет-нет. Другой не нужно, — неожиданно для самой себя перебила Илона. Ещё несколько минут назад испытывая недовольство, она теперь преисполнилась доверия по отношению к этой женщине, а ведь до сих пор не спросила её имя.

Оказалось, её звали Мария. Мария... Наверное, это Дева Мария посылала знак, что теперь всё будет благополучно... Но поверить в это всё равно было так трудно, так трудно... Когда происходит что-то, на что уже не надеешься, то дыхание замирает, сердце как будто останавливается, но в то же время где-то внутри становится так тепло... Ты уже не знаешь, хорошо тебе или плохо... Наверное, поэтому Илона неожиданно для себя вдруг разрыдалась. Она рыдала так громко и неудержимо, что мать и Маргит почти сразу пришли, весьма обеспокоенные.

Повитуха, встав при их появлении, успокоила обеих:

— Ничего-ничего. В её положении это бывает.

— В каком положении? — спросила мать, но тут же осеклась, поняв, что вопрос излишний, а Илона вдруг подняла голову, весело улыбнулась сквозь слёзы:

— Мама, у меня вот тут, — она положила руку на живот, — ребёнок. Почему вы не радуетесь?

Мать сдержанно улыбнулась, а Маргит улыбнулась чуть теплее, но тоже сдержанно.

* * *

«Господь, прости мне моё неверие. Не наказывай. Не отнимай то, что дал», — молилась Илона каждое утро, когда открывала глаза. Она повторяла это ещё несколько раз, накинув халат и встав на колени возле кровати, после чего просовывала ноги в шлёпанцы и шла в соседнюю комнату к служанке — сказать, чтобы принесла воду для мытья и помогла одеться.

Несмотря на то, что имя повитухи являлось хорошим предзнаменованием, чувство беспокойства всё равно оставалось, поэтому Ладислав Дракула, если б был здесь, мог бы сказать: «Ай, нехорошо, моя супруга. Верить в то, что Бог всемогущ, ты научилась, а верить в его милосердие — нет».

Илона вспоминала, как он говорил о том, что нужно верить, а затем поцеловал в щёку. Порой казалось, что прикосновение колючих усов ощущается до сих пор, но теперь это не было неприятным. Илона проводила тыльной стороной ладони по своей щеке и думала: «Он приедет, я скажу ему, что беременна, и мы помиримся».

С отцом своего будущего ребёнка надо жить в мире. Даже Вашек должен был согласиться с этим. «Если ты меня вправду любил, — мысленно обращалась Илона к покойному мужу, — то должен порадоваться, что у меня будет ребёнок. И, пожалуйста, попроси Господа, чтобы всё было хорошо».

Наверное, Вашек просил, ведь всё шло хорошо, и Илона радовалась этому. С недавних пор она приобрела привычку садиться где-нибудь в уголке и, время от времени поглаживая живот, прислушиваться к тому, что происходит внутри её тела. Очень приятное занятие. Иногда хотелось даже закрыться в доме и не выходить совсем никуда. Даже — в церковь, потому что там становилось всё труднее молиться.

Выстоять мессу от начала до конца Илоне уже не всегда удавалось — зачастую начинали немилосердно ныть ноги, да и голова слегка кружилась. А даже если бы этого не было, очень трудно казалось выдерживать любопытные взгляды, обращённые со всех сторон, поскольку теперь все прихожане знали её в лицо и знали, что она супруга «того самого Дракулы».

Про беременность они пока не знали. Лишь священник знал, потому что на исповеди Илона покаялась в своём неверии — неверии в чудо, и этот грех ей был отпущен, но она несмотря ни на что продолжала чувствовать вину.

«Я должна просить прощения не только у Бога, но и у мужа, — думалось ей. — Муж был прав, а я — неправа и вела себя так глупо! Как можно желать появления детей, но при этом всеми силами избегать делать то, что напрямую ведёт к появлению детей! Я ничего не хотела делать, потому что не верила не только в Божью милость. Я не верила мужу. Если б я верила, что дети будут, мы бы не поссорились. Он бы не упрекал меня в холодности и в лицемерии, ведь я только для виду говорила, что согласна с его словами. А на самом деле не верила. Он пытался убедить меня, но не преуспел и тогда рассердился».

Илона поначалу думала сказать всё это в письме: и про ребёнка, и про остальное. Через старшую сестру она могла бы выяснить, в которой из частей Эрдели сейчас находится супруг, и отправить туда послание, но уверенности, что Ладислав Дракула сможет прочесть, не было. Умел ли он читать по-венгерски? А вдруг попросил бы прочесть кого-нибудь. Нет, это совсем не годилось, ведь то, что Илона собиралась сказать, следовало говорить без свидетелей.

Конечно, можно было сказать только про беременность, без просьбы о прощении, но вышло бы не то. «Мой супруг, я рада сообщить тебе, что беременна и пребываю в добром здравии. Надеюсь получить радостное известие и от тебя: сообщи, что твои дела в Эрдели окончены, и ты возвращаешься домой», — какие затёртые слова! Тогда уж следовало отправлять послание не на венгерском, а на латыни, чтобы совсем официально. Такое письмо отлично годится, чтобы без стеснения давать читать посторонним. Ласло, хорошо знавший латынь, помог бы составить такое... Но зачем?

Письмо о беременности, которое можно читать посторонним, получилось бы не только сухим, но и холодным, и если бы Ладислав Дракула прочёл это, сделалось бы только хуже. Он подумал бы, что дома его ждёт холодный приём. Вот почему Илона не отправила письмо и терпеливо ждала, надеясь, что слухи о беременности не дойдут до Эрдели раньше, чем муж оттуда вернётся, то есть с ним получится поговорить так, как хочется — и обрадовать новостью о ребёнке, и попросить прощения.

IV

Вспоминая свою жизнь с Ладиславом Дракулой, все беседы и споры с ним, Илона вдруг стала иначе смотреть на историю своего нынешнего замужества.

Раньше казалось, что король Матьяш честно предупредил своего «кузена» о бесплодии будущей супруги. Но было ли это предупреждение произнесено? Почему Ладислав Дракула постоянно твердил о Божьем милосердии и о том, что дети могут появиться? Только ли потому, что под эти разговоры Илона охотнее исполняла супружеский долг? А может, Его Величество сказал своему кузену совсем не те слова, которые следовало? Может, Матьяш дал понять, что появление детей всё же возможно, хоть и маловероятно? Помнится, для Ладислава Дракулы стало неожиданным, что старшая сестра его супруги тоже ни разу не рожала. Дракула пытался это скрыть, но выглядел удивлённым. И так же его удивила уверенность супруги в том, что появление детей невозможно.

«А может, Матьяш не выдал бы меня замуж за Дракулу, если б допускал мысль, что у меня появятся дети? — подумала Илона. — Может, кузену не хотелось появления таких отпрысков, в чьих жилах смешалась бы кровь венгерских королей и валашских правителей? Если так, то новость о моей беременности Матьяша не обрадует». Именно поэтому она не стала ничего сообщать тётушке Эржебет или Матьяшу. Хотелось потянуть время, но, увы, слухи распространились быстро, и в итоге Илона испытала сильное беспокойство, когда получила от тёти приглашение приехать во дворец. «Наверное, первым делом мне там попеняют, что узнали новость не от меня», — подумала кузина Его Величества. Она ясно представила, как поедет во дворец: вовсе не для того, чтобы порадовать родню, а для того, чтобы стать мишенью для испытующих взглядов.

«Никто во дворце не обрадуется твоему новому положению, — сама себе говорила Илона. — Тётушка и кузен будут поздравлять тебя, а про себя гадать, чью же сторону ты теперь избрала. Раньше они были уверены, что ты на их стороне, а теперь что? Посмотрят на тебя как на предательницу и врага? Неспроста ведь моя мать и старшая сестра так сдержанно улыбались, когда узнали про беременность».

Кажется, из всей родни по-настоящему обрадовался только пасынок Илоны:

— Так значит, у меня будет брат! — воскликнул Ласло. — Матушка, это же такая радостная новость! Когда подрастёт, учителей ему не нанимайте. Я сам стану учить его грамоте, счёту и остальному.

— А если это будет сестра? — полушутя спросила Илона.

Пасынок на мгновение задумался:

— Всё равно стану учить. Матушка, вы же знаете грамоту и счёт. Вам это нужно в хозяйстве.

— Только венгерскую грамоту. Латыни я не знаю. Ты же не станешь учить свою сестру латыни?

Ласло не унимался:

— Стану. Пускай будет такая же учёная, как тётушка Маргит.

Старшая сестра Илоны и вправду знала латинский язык — выучила, чтобы понимать стихи, которые сочинялись придворными поэтами. Этим она отличалась от большинства придворных дам, знавших латинские стихи только в пересказе, однако Илона не считала это отличие странностью, за много лет привыкнув, что старшая сестра во многом вела себя как мужчина: читала латинские книги, проявляла интерес к политике, неплохо умела играть в шахматы. Муж всегда говорил Маргит: «Лучше б научилась, как следует, готовить», — да и остальная родня держалась похожего мнения, но Илона полагала, что женщина, у которой нет детей, может вести себя немного не так, как все. К чему становиться образцовой хозяйкой, если у тебя нет дочери или невестки, которой ты могла бы передать свой опыт?

Маргит, конечно, была благодарна, что младшая сестра не читает нотаций, и в свою очередь смотрела спокойно на некоторые причуды Илоны... но согласилась бы понять и принять нечто большее, чем причуда? Согласилась бы понять, что младшая сестра уже не считает себя частью семьи Силадьи, а считает себя частью семьи Ладислава Дракулы? Пусть Маргит в своё время ополчилась на этого человека, но Илона всё равно была уверена, что если и найдёт понимание у кого-нибудь, то только у сестры.

* * *

«Маргит должна понять, что я не могу и не хочу ничего делать во вред отцу моего ребёнка, — говорила себе Илона. — Остальные думают только о благополучии семьи Силадьи или семьи Гуньяди и значит, считают, что беременность совсем некстати».

Илона даже не могла точно сказать, откуда у неё появились такие убеждения. Появились и всё. К тому же она видела, что мать по-прежнему не знает, радоваться или нет. Точно так же вёл себя отец, когда навестил дочку в пештском доме. И даже Маргит, радуясь за сестру, старалась не показывать этого лишний раз, а когда приехала, чтобы проводить Илону к тётушке во дворец, то сказала:

— Ты весьма сильно озадачила нашего кузена Матьяша. Когда он узнал о твоём положении, то несколько раз переспросил: «Это точно?» Я сама слышала. Поэтому, когда приедешь во дворец, не удивляйся, если наш кузен станет рассматривать тебя в профиль, чтобы увидеть, появился ли живот. Матьяш как будто не верит и всё надеется, что это ошибка.

— Повитуха сказала, что ошибки нет, — твёрдо произнесла Илона.

— И всё-таки ты не удивляйся, — вновь посоветовала старшая сестра. — Если для тебя твоё состояние — счастье, то покажи это всем. Когда Матьяш поймёт, что ничего другого не остаётся, то начнёт радоваться, а вслед за ним и другие. Все сейчас оглядываются на Матьяша, даже наш отец и матушка.

Слова сестры заставили Илону забеспокоиться ещё сильнее, чем тогда, когда она только получила приглашение во дворец. Сидя внутри крытых носилок, которые, плавно покачиваясь, двигались по шумным улицам Пешта и Буды, кузина Его Величества пыталась понять, кем же теперь стала для семей Силадьи и Гуньяди: предательницей или заблудшей овечкой, которую ещё можно вернуть в стадо?

«Я порушила Матьяшу политическую игру, — думала Илона. — Он считал меня бесплодной, то есть подходящей для его планов, а я взяла и забеременела. Нет, это его определённо не обрадует. Но что он мне скажет? А что скажет тётя?» Вот почему во дворец ехать не хотелось и, кажется, никогда прежде Илону так не тяготило пребывание в этом королевском жилище, а роскошь, царившая там, даже раздражала.

Матьяш решил отделать внутренние покои дворца мрамором, причём красным, ведь красный цвет — королевский, да и вообще красивый, но теперь Илона думала: «Лучше б потратил деньги на войну с турками, чем на мрамор в угоду моде».

В моду всё больше входила Античность, поэтому красные мраморные украшения были словно позаимствованы из древности: колонны особой формы, крылатые львы у основания одной из лестниц, барельефы с полуобнажёнными фигурами, расположенные над дверными проёмами и на каминных полках.

Неаполитанская принцесса, на которой Матьяш собирался жениться, несомненно, оценила бы такие украшения, но Илона почему-то подумала: «Матьяш выбирает обстановку под вкус будущей жены или подбирает жену, подходящую к обстановке? Король ведь уже давно проявляет интерес к Италии и потихоньку украшает дворец, а жениться собрался только сейчас».

Конечно, кузина Его Величества понимала, что в действительности всё сложнее, и что жену выбирают не только сообразно личным интересам и склонностям. К примеру, ранее Матьяш был помолвлен с дочерью императора Фридриха, которая была ещё совсем девочка. О сердечной склонности там речи не шло — только о политике, но затем Матьяш повздорил с будущим тестем из-за австрийских земель, и свадьба расстроилась.

Так же могло закончиться и в нынешний раз, ведь Матьяш не очень ладил с итальянскими государствами, в том числе с Неаполем, где жила новая невеста. Италия побуждала венгерского монарха идти в крестовый поход на нехристей, но начинала жадничать, когда речь заходила о том, чтобы помочь войску деньгами. Это грозило привести к ссоре, о чём Илоне рассказывала Маргит и, помнится, добавила: «Нельзя воевать с турками, тратя лишь свои деньги. Крестовый поход — это очень и очень дорого».

Старшая сестра также говорила, что те крохи, которые Матьяш всё же получал из Италии, он тратил на что-то другое, а не на войну, из-за чего звучали обвинения в растратах, и вот теперь Илона думала: «Уж не на мрамор ли пошли деньги? Но что же мешало держать монеты в сундуках? Может, со временем и накопилась бы нужная сумма?»

Кузина Его Величества так увлеклась этими мыслями (которые, казалось бы, не были связаны с её нынешним положением), что даже не заметила, как оказалась в покоях у Эржебет.

— А! Вот и ты, моя девочка, — произнесла тётя, вставая навстречу младшей племяннице и беря её за руки.

Эржебет отвела Илону к пристенной лавке и заботливо усадила, а затем села рядом и с лёгкой укоризной спросила:

— Почему же ты меня не уведомила?

Илона поняла, что тётя не сердится, а тётя меж тем кивнула на Маргит, которой сесть не предложила:

— Она мне тоже ничего не сказала. Только от вашей матушки я и узнала новость.

— Я очень прошу меня простить, — наконец ответила Илона, но чувствовала себя не виноватой, а счастливой. — И мою сестру тоже простите. Она, наверное, думала, что я напишу вам, а я...

— ...А ты забыла, — покачала головой тётя.

Илона не забыла, а просто не стала слать письмо, но матушке Его Величества не собиралась в этом признаваться, как и самому королю.

Меж тем Эржебет решила удостоить старшую племянницу улыбкой:

— Маргит, что ты стоишь, будто и впрямь виновата? Присядь.

Та присела на лавку с другого бока от Илоны, а тётушка, всё так же улыбаясь, произнесла:

— Давайте-ка лучше обговорим, что же нам теперь делать.

— Мне кажется, тётя, мы можем только порадоваться за Илону, — осторожно ответила Маргит. — Больше делать нечего.

— Ну, это зависит от того, кто родится, — задумчиво сказала Эржебет. — Если родится девочка, то я и в самом деле порадуюсь, ведь она будет католичка — согласно брачному договору. А вот если родится мальчик, я буду уже не так рада, ведь родится некатолик.

Илона растерялась. Получалось, что Маргит ошиблась: заставить родню радоваться было не так просто. Сколько бы жена Дракулы ни светилась счастьем, её родители, тётя и кузен могли найти предлог для того, чтобы хмуриться, даже смирившись с происходящим.

— Но что же мы можем сделать, если брачный договор составлен именно так, а не иначе? В договоре написано, что сыновей Ладислава Дракулы следует крестить в вере их отца. Что мы можем? — продолжала возражать Маргит, а у Илоны, которую Эржебет по-прежнему держала за руки, никак не получалось собраться с мыслями.

— Мы можем попробовать переписать договор, — хитро сощурилась Эржебет и посмотрела на младшую племянницу. — Ведь для мальчика будет лучше, если он станет католиком. Разве не так?

Илона совсем растерялась. Даже язык занемел, но в итоге она произнесла:

— Тётушка, я думаю, ещё слишком рано об этом говорить, ведь мы не знаем, кто родится: мальчик или девочка. Конечно, я спрашивала повитуху о приметах, но она сказала, что приметы могут и не сбыться, поэтому лучше просто набраться терпения и подождать, пока всё выяснится само собой.

Эржебет поджала губы:

— Тогда уже будет поздно. Об этом надо думать сейчас, моя милая. Ведь даже если родится девочка, это не важно. Могут быть и другие дети. А я полагаю, что все твои дети должны быть католиками. Все. А ты разве можешь сказать, что это плохо? Ты же католичка.

— Разумеется, тётушка, я не могу сказать, что это плохо, — тихо произнесла Илона.

— Тогда я скажу Матьяшу, что ты просишь пересмотреть брачный договор, — тётя снова улыбнулась и крепче сжала руки племянницы.

И тут Илона очнулась от оцепенения, вызванного растерянностью, почувствовала в себе решимость — совсем как в тот раз, когда мать хотела присутствовать рядом с повитухой при осмотре своей младшей дочери, но услышала твёрдое «нет».

— Нет, тётушка, — тихо произнесла жена Ладислава Дракулы, а затем добавила громче и уверенней: — Я не стану просить Его Величество пересмотреть брачный договор. Пусть всё остаётся, как есть.

— Почему? — спросила Эржебет.

— Потому что иначе моя просьба посеет раздор, — ответила Илона.

Она вдруг представила, как муж, возвращаясь из поездки по Эрдели, узнаёт не только о деликатном положении супруги, но и о том, что она хочет пересмотреть условия их брака, и что король её поддерживает. А ведь Дракула, обговаривая условия, очень настаивал, чтобы сыновей крестили именно в его вере. Это было важно с точки зрения престолонаследия.

Значит, в лучшем случае он воспринял бы всё происходящее как блажь глупой супруги, а в худшем — как открытое проявление враждебности. «После всего, что муж мне наговорил перед отъездом, худшее куда более вероятно, — подумала Илона. — Если сделаю, как предлагает тётя, он решит, что я выбрала не его сторону. Это поссорит меня с ним навсегда». Ей вдруг пришло в голову, что тётя именно этого и добивается — хочет, чтобы Дракула со своей супругой поссорился. Как говорится, разделяй и властвуй. И, наверное, именно поэтому в своё время было так много разговоров о том, что Илона даже в браке должна всё время помнить о своей принадлежности к семье Силадьи.

Илона ждала, что Эржебет спросит: «Ты помнишь, к которой из семей принадлежишь?» — но вопроса не прозвучало. Судя по всему, матушка Его Величества уже получила ответ — получила тогда, когда увидела: племяннице не стыдно за то, что не уведомила королевское семейство о своём счастье. Забеременев, Илона уже не могла причислять себя к семье Силадьи.

А ведь Эржебет когда-то сама пережила нечто подобное. Выйдя замуж за Яноша Гуньяди и произведя на свет своего первенца, она перестала быть частью семьи Силадьи и стала частью семьи Гуньяди. Наверное, поэтому тётушка даже не пыталась взывать к родственным чувствам беременной племянницы, а стремилась посеять раздор между ней и Ладиславом Дракулой.

— Никакого раздора не будет, — меж тем с нарочитой уверенностью произнесла Эржебет. — Твой муж согласится, потому что деваться ему некуда. Он слишком зависим от моего сына.

— Может, мой муж и согласится, а на меня затаит обиду, — возразила Илона. Она хотела добавить: «Я этого не хочу», — но предпочла произнести: — Его Величество сказал, что я должна укреплять мир. Моя просьба о пересмотре брачного договора не будет способствовать укреплению мира, а если Его Величеству хотелось, чтобы все мои дети были католиками, то следовало с самого начала настаивать. Когда Ладислав Дракула только-только покинул свою тюрьму, то был куда более сговорчив, чем сейчас.

Эржебет взглянула на племянницу почти сердито:

— И ты не хочешь даже попытаться?

— Нет, тётя, не хочу, — Илона к изумлению своей старшей сестры высвободила руки из тётиных ладоней и вскочила.

— Ох, Бог мой! — воскликнула Эржебет и потянула племянницу за край платья. — Сядь.

Илона не подчинилась, а тётушка спросила совсем тихо:

— Может, ты боишься его? Тогда я скажу Матьяшу обо всём потихоньку. Он сделает вид, что изменить условия договора — всецело его решение. Ты только не противься.

Илона повернулась к тёте и взглянула ей в глаза сверху вниз.

— Тётушка, вы напрасно меня уговариваете. Мне не хочется огорчать вас, но если у меня родится сын, то его будут крестить как христианина восточной ветви. Конечно, мне будет жаль, что ни вы, ни Его Величество в этом случае не сможете присутствовать на крестинах, но я готова примириться с этим. Ради мира в своей семье и ради мира между моим мужем и Его Величеством. А если вы, заботясь обо мне, скажете Его Величеству, что я хотела бы видеть своего сына католиком, то я стану всё отрицать.

— Даже так? — Эржебет изумлённо смотрела на племянницу и как будто не узнавала.

— Тётушка, — всё так же твёрдо продолжала Илона, — вы правы, когда говорите, что мой муж зависит от Его Величества, но и Его Величество теперь зависит от моего мужа. Если мой муж станет упорствовать, что сможет сделать король? Отправить обратно в тюрьму? Отменить крестовый поход, о котором уже столько говорилось? Но ведь тогда Его Величество, наверное, не получит из Италии денег на этот поход.

Супруга Ладислава Дракулы сказала о деньгах, потому что вдруг разом вспомнила всё, что прежде слышала об итальянских делах. Вспомнилось и то, что на торжества по случаю её свадьбы с Дракулой были приглашены послы из Милана, Венеции, Генуи, а также Неаполя. Илона помнила об этом только потому, что послы среди прочих гостей желали новобрачным счастья и поднимали кубки, но теперь она поняла, зачем Матьяш приглашал этих людей.

Также стало ясно, для кого Матьяш на второй день свадебных торжеств устроил особую церемонию, когда при большом скоплении придворных дарил «своему кузену Ладиславу Дракуле» меч и говорил, что меч должен обратиться против нехристей. Послы ведь тоже стояли в толпе и всё слышали!

«Ну, это же так просто! — думала Илона. — Когда человек хочет взять денег в долг и боится получить отказ, то приводит с собой поручителя. Так же делает и Матьяш, ведь итальянцы уже не верят, что он будет воевать с турками, поэтому не хотят давать ему денег на войну, тем более не в долг, а просто так. Поэтому Матьяш и решил использовать имя Ладислава Дракулы, чтобы убедить всех. Ведь итальянцы знают, что такой человек как Дракула от войны не откажется».

Меж тем на лице Эржебет сохранялось изумлённое выражение:

— А кто тебе сказал о деньгах?

— Неужели, это неправда, тётушка? — в свою очередь спросила племянница. — Итальянцы ничего не обещали?

Конечно, никто ничего Илоне не говорил. Женщинам никогда ничего такого не рассказывают, но ведь у женщины есть глаза и уши, поэтому если она занимает высокое положение, то вполне может увидеть и услышать достаточно, чтобы догадаться обо всём самой. Маргит постоянно так делала и почти никогда не ошибалась, а если Илона спрашивала, откуда сведения, то слышала в ответ: «Подожди и увидишь».

И вот теперь младшей из двух сестёр тоже стало видно, что к чему. Стало видно, как большие политические дела могут влиять на жизнь одной маленькой семьи.

Матьяшу было выгодно, чтобы Илона жаловалась на своего мужа, доносила на него и вступала в споры из-за вероисповедания детей, ведь это делало бы Дракулу более сговорчивым. Именно поэтому матушка Его Величества так старалась выудить из Илоны что-нибудь компрометирующее Дракулу — старалась ради сына.

К примеру, если бы Илона в своё время рассказала о том, что Дракула не очень-то благодарен Матьяшу за своё освобождение, то Матьяш получил бы на руки лишний козырь для одного из будущих споров с «кузеном Ладиславом»: «А помнишь, что ты про меня говорил? Но я готов забыть об этом, если ты сейчас сделаешь, как я желаю». Так же обстояло дело и с брачным договором. Конечно, всё в итоге осталось бы как есть, но Матьяш мог бы использовать это — например, при дележе итальянских денег сказать Дракуле: «Не будь слишком жаден, и тогда я больше не стану настаивать, чтобы твоих сыновей крестили католиками».

— Тебя не должны заботить деньги на крестовый поход, — Эржебет сделалась совсем строгой. — Это не женские дела.

«Меня заботит судьба моей семьи, — мысленно отвечала Илона. — Так уж вышло, что судьба моей семьи тесно переплелась с политикой, и значит, я должна во всём разобраться».

Вслух она не сказала ничего, чтобы не злить тётю, а Эржебет оказалась достаточно умна, чтобы понять — сейчас самое время остановиться:

— Ладно, мы, может быть, ещё поговорим об этом, но в другой раз, — произнесла она примирительно. — Успокойся, моя девочка. Тебе нельзя сейчас волноваться. Присядь.

На этот раз Илона повиновалась. Она молча села, вздохнула и, чтобы сказать хоть что-нибудь, спросила:

— А Его Величество сможет сегодня уделить мне несколько минут? Мне, в самом деле, совестно, что я не отправила во дворец письмо с радостным известием, поэтому хочу хоть немного загладить свою вину и лично сообщить Его Величеству о своём положении.

Поскольку в комнате не было никакой прислуги и даже придворных дам, матушка короля обратилась к Маргит:

— Иди, вели сказать Матьяшу, что Илона здесь. Он хотел прийти.

Супруга Ладислава Дракулы вдруг подумала: если остаться наедине с тётей, та могла снова попробовать уговорить племянницу. Вот почему Илона снова вскочила:

— Думаю, будет лучше, тётушка, если я с сестрой сама пойду в покои Его Величества. Я ведь совсем ненадолго. А если Его Величество занят, то подожду.

Как и предупреждала Маргит, кузен Матьяш выглядел весьма озадаченным, поэтому только и мог спросить:

— Кузина, ты, в самом деле, уверена?

Илона ответила, что да, после чего король осведомился, поставила ли она в известность своего мужа, и вот тут супруге Ладислава Дракулы пришлось признаться, что её муж находится в таком же неведении, как ещё недавно — Его Величество.

— Что же ты ему не напишешь? — удивился Матьяш.

Тогда Илона принялась объяснять, что хотела бы сообщить мужу обо всём лично, а не через письмо, и даже просила венценосного кузена до времени сохранить тайну, чем удивила ещё больше.

* * *

Когда сёстры вышли из королевских покоев и спустились по лестнице во двор, Маргит тихо заметила, чуть оглянувшись, будто король мог их слышать:

— Матьяш сейчас пойдёт, расскажет своей матери о беседе с тобой и, знаешь, что они подумают? Что ты поссорилась с мужем и считаешь себя виновницей ссоры. Иначе ты непременно бы отправила письмо в Эрдели.

— Неужели, всё так очевидно? — вздохнула Илона, сразу остановившись, ведь возле носилок, которые ждали во дворе, толпились слуги, так что разговор следовало вести в отдалении, избегая лишних ушей.

— Да, — улыбнулась сестра. — И так же очевидно, что ты хочешь с мужем помириться, поэтому не соглашаешься ничего делать ему наперекор.

— Матьяш и тётушка посчитают меня предательницей?

— Дурой.

Илона не обиделась и, внимательно посмотрев на Маргит, спросила:

— А ты? Ты полагаешь, я дура?

— Нет, я полагаю, ты взялась за ум, потому что стремишься быть счастливой, а раньше почему-то отказывала себе в этом, — ответила старшая сестра.

Младшая смущённо потупилась и хотела уже идти к носилкам, но её догнало ещё одно замечание:

— Ты смелая. До сих пор удивляюсь, как ты говорила с тётушкой. Я бы не решилась сказать ей: «Вы моего мужа снова в тюрьму посадить не посмеете». А ты решилась. И тётушка это проглотила, а ведь могла бы не проглотить.

Илона обернулась и прошептала:

— А разве кузен Матьяш может снова отправить моего мужа в тюрьму?

— Один раз уже отправил. Значит, и в другой раз способен так поступить, — Маргит пожала плечами. — И ведь в первый раз это было как раз из-за денег. Матьяш получил от Папы Римского деньги на крестовый поход, но потратил на что-то другое и в поход не пошёл, а козлом отпущения стал Ладислав Дракула.

Маргит говорила об этом запросто, будто не питала к Дракуле никакой неприязни.

— Погоди, — нахмурилась Илона. — Ведь именно об этом Матьяш рассказывал тогда, когда впервые привёл его во дворец знакомиться. Матьяш рассказывал, что собирался в поход против султана, но не случилось, и... Рассказ завершился как-то вдруг, так что я ничего не поняла. А до этого Матьяш сказал, что мой муж ни в чём не виноват, и поход сорвался не из-за него.

— Ну, не мог же Матьяш признаться, что сам виноват, — улыбнулась старшая сестра и, мгновенно став серьёзной, добавила: — Честно говоря, я удивляюсь, что твой муж вообще имел общие дела с Матьяшем.

— Почему?

— Потому что отец Матьяша в своё время отрубил голову отцу Ладислава Дракулы, — последовал ответ.

— За что!? — ахнула Илона.

— А ты разве этого не знала? — спросила Маргит и в очередной раз пожала плечами: — Отрубили голову за политическую измену. За то, за что обычно рубят головы. Но я весьма удивлена, что после этого Ладислав Дракула пошёл с Матьяшем в поход, как ни в чём не бывало. Получается, он доверился нашему кузену...

— Возможно, что не до конца.

— ... но, тем не менее, был обманут. — Маргит перешла на совсем тихий шёпот: — И, несмотря на всё произошедшее, снова имеет с Матьяшем общие дела вместо того, чтобы сбежать от нашего кузена подальше. Я бы на месте твоего мужа, ты уж прости, сбежала бы при первой же возможности. Хоть к полякам, хоть куда. Это лучше, чем дожидаться нового обмана.

Илона снова ахнула. Давние опасения вернулись:

— Значит, мой муж уже не вернётся из Эрдели?

Старшая сестра опять развеселилась:

— Он вернётся.

— Потому что он так же глуп как я? — пробормотала Илона.

— Потому что он так же честен, как ты. Он будет честен даже в ущерб себе. Некоторые называют это глупостью, но у меня язык не поворачивается. И я хотела сказать совсем не это. Я хотела сказать, что ты и твой муж подходите друг другу. Это очень странно, но у тебя, моя кроткая сестричка, и у Дракулы схожий образ мыслей. Вы выполняете, что обещали, вы не любите врать и, как ни странно, вы оба умеете прощать.

— Значит, ты полагаешь, что мой муж был в обиде на всех Гуньяди, но простил обиду?

— Не думай об этом, — посоветовала Маргит. — Это давние дела и незачем ворошить прошлое. Лучше молись, чтобы в этот раз Матьяш не растратил денег, которые получит от итальянцев.

Усевшись в носилки, Илона глубоко задумалась, но почти сразу решила для себя: «Если Матьяш опять посадит моего мужа в тюрьму, то я поселюсь под окнами этой тюрьмы, и тогда пештские кумушки уже не погрешат против истины, если станут говорить, что я разделяла с Дракулой тяготы заточения».

Решив так, кузина Его Величества, тем не менее, вспомнила о своём будущем ребёнке и подумала, что жертвы жертвами, но жильё под окнами предполагаемой тюрьмы должно быть хорошим, чтобы малыш, который к тому времени уже родится, ни в коем случае не заболел.

Илона представила светлый тёплый уютный дом, но затем почувствовала себя неловко, ведь мысли о муже уступили место мыслям о насущном, и это казалось неправильно... Или правильно? Ведь о ребёнке, которого после стольких молитв даровал Господь, не следовало забывать. Но как же разграничить любовь к будущему ребёнку и привязанность к его отцу! Да и надо ли разграничивать?

Так и не найдя однозначного ответа на эти вопросы, Илона решила избавиться от чувства неловкости иным способом. Подобное лечится подобным, как говорили древние, поэтому именно теперь она собралась сделать то, отчего почувствовала бы себя ещё более неловко — назвать мужа по имени: «Я веду себя как женщина, которой очень дорог её супруг, но при этом продолжаю называть его Дракулой. Так не годится».

Прислушавшись к себе, Илона поняла, что хочет назвать мужа настоящим именем, то есть не венгерским, а валашским, коль скоро вышла замуж за влаха. Вацлава, к примеру, она поначалу звала по-венгерски — Ласло, но затем начала звать по-словацки. Вашек — это была ласковая форма словацкого имени. Так неужели нынешний муж не заслужил того, чтобы быть названным на языке своего народа!

Недавно Илона узнала, что её муж по-валашски звался Влад. Она слышала, как он обращался так к своему сыну, когда говорил с ним по-валашски, а поскольку у отца и сына были одинаковые имена, то, значит, Илона могла назвать этим именем своего мужа... и решилась! Сейчас, в зашторенных носилках её никто не мог видеть, а шум городской улицы был такой, что с лёгкостью заглушил бы для носильщиков то, что их госпожа собиралась произнести.

Жена Ладислава Дракулы кашлянула, ведь в горле от волнения образовался ком, и, стараясь выговорить правильно, произнесла:

— Влад...

Часть VII

Влад

I

Муж вернулся в конце октября. Вернулся внезапно, без предупреждения, поэтому Илона, ближе к вечеру услышав за воротами, на мощёной улице, топот множества лошадей, до последнего мгновения сомневалась: «К нам ли приехали?»

Пришлось выглянуть в окно, но сумерки уже сгущались, а в воздухе висела лёгкая туманная дымка, так что вглядеться в лица издалека не получилось. Видно было лишь то, что всадников много — десятка полтора, и это означало, что если приехал муж, то он привёз с собой гостей.

Все сомнения отпали лишь тогда, когда один из всадников спешился и громко постучал в ворота:

— Эй! Открывайте! Господин вернулся.

Илона узнала голос слуги, сопровождавшего её мужа в поездку по Эрдели. «Значит, к нам», — мелькнула мысль, но радоваться было уже некогда. Следовало быстро спуститься на первый этаж, но не для того, чтобы встречать мужа, а для того, чтобы отдать распоряжения прислуге:

— Зажгите свечи в гостиной, подбросьте дров в печь и быстро собирайте на стол.

Гостей, кто бы они ни были, следовало принять достойно, а в первую очередь — накормить. Конечно, холодным осенним вечером они обрадовались бы не просто пище, а чему-нибудь горячему, но подать им горячего сразу не получилось бы. Илона не рассчитывала, что приедет много людей, поэтому заказала кухарке очень скромный ужин, но копчёного мяса, сыров, солений, вина и фруктов в кладовой хватало.

«Подадим это, а там видно будет», — думала Илона, но пока сделала все распоряжения, всадники уже успели въехать во двор и даже спешиться. Выйдя на крыльцо, она увидела, что муж, сделав знак гостям подождать, направляется к входным дверям. Вид у него был задумчивый, глаза смотрели куда-то под ноги.

Кажется, Ладислав Дракула, сразу не увидев супругу во дворе, решил, что она не выйдет навстречу, поэтому удивлённо замер на ступеньках, когда взглядом вдруг натолкнулся на подол её платья, а затем обнаружил, что та не только вышла встречать, но ещё и улыбается.

— Я очень рада видеть тебя... Влад, — произнесла Илона тепло и непринуждённо. — Я ждала твоего приезда.

Лишь позднее она подумала, что, наверное, не следовало говорить с мужем так в присутствии стольких незнакомых людей, и что обращение «мой супруг» было бы уместнее, но она столько раз представляла себе, как встречает мужа, и столько раз мысленно произносила именно эти слова: «Влад... я ждала тебя», — что теперь они вырвались почти сами собой.

Мужа, наверное, такая тёплая встреча удивила, но он предпочёл сделать вид, что ничего необычного не происходит, и потому почти сразу продолжил подниматься по ступенькам в то время как гости из вежливости оставались стоять во дворе, глядя на крыльцо.

Илона вдруг почувствовала, что волнуется, когда Ладислав Дракула, приобняв её, поцеловал в щёку и, как всегда, легонько уколол усами. Поцелуй был сдержанный — даже сдержаннее, чем несколько месяцев назад в церкви, когда пришлось целоваться после венчания, — но теперь Илоной владели другие чувства. Раньше она волновалась оттого, что ей было стыдно целоваться при всех, а теперь волновалась, потому что через поцелуй хотела угадать, перестал ли муж сердиться на неё: «Забыл ли все те резкие слова, которые говорил перед отъездом?»

Угадать не получалось, а ведь могло оказаться, что Ладислав Дракула ничего не забыл. Может, просто не хотел показывать гостям, что находится в ссоре с супругой?

— Здесь мои люди, которых я нашёл в Эрдели, пока был в разъездах по делам, — произнёс он, обращаясь к Илоне. — Они служили мне прежде, когда я был правителем, и теперь снова будут служить верно и преданно.

При этих словах все гости поклонились. Некоторые из них почтительно произнесли:

— Госпожа, — и, значит, именно тех, кто осмелился подать голос, Ладислав Дракула назвал «мои люди», то есть всего человек пять, а остальные приехавшие были лишь челядью.

Тем не менее, Илона смутилась. Кажется, впервые она почувствовала, что является женой правителя, а не просто знатного человека:

— Это твои бояре? — тихо спросила она у мужа, не совсем уверенная, что правильно произносит слово «бояре», недавно услышанное от пасынка.

— Да, — ответил муж и продолжал: — Они остановятся в нашем доме, пока я не представлю их королю, а затем уедут с поручениями.

Илона, почувствовав себя более уверенно, снова улыбнулась, теперь уже боярам:

— Прошу вас, проходите, — произнесла она, приглашающим жестом указывая на двери дома, за которыми, в прихожей уже ждали слуги, чтобы поднести гостям умывание. — Для вас накрыт стол. Вы сможете подкрепить силы с дороги, а после вам покажут ваши комнаты.

«Ах, ну почему Влад не предупредил меня заранее? — меж тем думала она. — Должно быть, все мужчины такие: никогда ничего не говорят женщинам, даже если нужно сказать. Ну, как он не понимает, что в нашем доме много комнат, но тюфяков и подушек на полтора десятка человек не найдётся! Надо отправить Йерне по соседям, чтобы попросила у них на время лишние перины. Она на нашей улице уже всех знает. А для приезжей челяди мы набьём мешки сеном. Его у нас много, поэтому должно хватить и для людей, и для корма лошадям. Лошади гостей уж точно голодными не останутся. Ах, я-то думала, главная забота — ужин... а вот как повернулось дело!»

Илона была уверена — сейчас очень многое зависит от того, как она себя покажет. Следовало сделать всё возможное, чтобы гости остались довольны, ведь тогда остался бы доволен и муж, а это определённо привело бы к примирению, даже если он мириться не собирался.

Стоя на крыльце и наблюдая, как бояре проходят в дом, она вдруг подумала, что обычай, согласно которому хозяева встречают пришедших на крыльце или на пороге, появился неспроста. Ведь так удобнее всего пересчитывать гостей, когда они являются внезапно, и ты даже не знаешь точно, сколько их!

«Нет, не пять. Всего четверо бояр. У каждого двое слуг, а у одного — трое», — мысленно подытожила она, отмечая, кто вошёл в дом, а кто остался заниматься лошадьми. Теперь следовало найти Йерне и сказать ей на счёт комнат для гостей.

Думая об этом, Илона вдруг вспомнила, что пищу для утренней трапезы домашних слуг кухарка обычно готовит с вечера, потому что с утра готовить на такую ораву было бы слишком долго: «Значит, варить кашу она уже поставила. Ну, что ж. Для приезжей челяди у нас, получается, тоже стол готов, а чтобы и завтра для всех была каша и похлёбка, придётся кухарке постоять на кухне почти до полуночи... и мне — тоже. Ведь об угощении для мужа и его гостей тоже забывать нельзя. Холодного мяса и сыров им явно недостаточно».

Эти мысли и радовали, и не радовали. Илона больше не сомневалась, что справится с приёмом гостей, хоть её и застали врасплох, но за всеми хлопотами, кажется, почти не оставалось времени, чтобы рассказать мужу о будущем ребёнке. Времени не осталось на самое главное!

* * *

Тонкая свеча, стоявшая на прикроватном столике в спальне Илоны, горела ровно и ярко, но уже наполовину оплавилась и, значит, довольно скоро должна была потухнуть. Илона меж тем успела переодеться для сна и накинуть на плечи халат, после чего села на край кровати и задумчиво уставилась на огонь. «Когда догорит, я просто лягу спать, и всё, — решила про себя супруга Ладислава Дракулы. — Если он к этому времени не придёт, значит, не придёт. Я устала. День и так выдался очень длинным».

Хлопоты с угощением она закончила, комнаты для гостей были готовы, постели постелены, но никто кроме неё, казалось, не собирался ложиться спать. В первом этаже дома по-прежнему слышались громкие голоса и топот прислуги. Кто-то ходил по коридорам, иногда взбирался или спускался по лестнице, а Илона, слыша, как поскрипывают ступеньки, надеялась, что это муж, но звук стихал где-то в отдалении от двери её спальни.

«Ну, неужели он не может оставить гостей хотя бы на четверть часа? — думала Илона. — Или уверен, что то, о чём говорят за столом его бояре, заведомо важнее, чем то, что могу сказать я? Или, может, Ласло как-то не так передал мою просьбу прийти?» Пасынок обещал, что намекнёт отцу — надо зайти к мачехе. И что же?

Внизу на лестнице снова заскрипели ступени. Свеча, оплавляясь всё больше, начала потрескивать. От неё остался совсем маленький огарок.

Илона даже не обернулась, когда скрипнула дверь. Казалось, что скрип не настоящий, а лишь в воображении: «Сейчас свеча погаснет и придётся как-то уснуть, сознавая печальную истину: мужу безразлично, что ты хочешь сказать. Он, даже не зная сути, отложил разговор с тобой на потом».

Наверное, эти мысли должны были возмущать, но вечер выдался для Илоны слишком хлопотным, и не осталось сил, чтобы возмущаться. Она уже почти смирилась и поэтому вздрогнула, когда услышала в отдалении голос:

— Сын сказал, что я обязательно должен к тебе зайти. Причины не назвал. В чём дело?

Илона наконец обернулась. Все слова, которые она приготовила, теперь, казалось, не соответствовали случаю. Их следовало произносить с чувством, радостно, но вечер выдался таким суматошным, что даже радоваться уже не хотелось.

Тем не менее, Илона заставила себя встать и медленно направилась к мужу, который тоже направился к ней, и они встретились посреди комнаты.

— Наверное, я должна была отправить тебе письмо, — виновато потупившись, произнесла жена Ладислава Дракулы. — Но я не знала, как сказать об этом в письме. Я хотела сказать: ты был прав, а я неправа. Прости меня.

— За что? — последовал удивлённый вопрос.

— За то, что я не верила. Не верила тебе, — произнесла Илона, понимая, что эти слова ничего не поясняют, а ещё больше запутывают.

Она подняла глаза и увидела, что собеседник почти отчаялся её понять. Вот он нахмурился, в глазах напряжённое внимание, но ещё мгновение, и это внимание исчезнет, а затем прозвучат слова, сказанные нарочито мягким тоном: «Всё пустяки. Не терзайся». А после муж развернётся и уйдёт, жалея, что пришёл. Может, поцелует в щёку перед уходом, но, вероятнее всего, нет.

— Ты говорил, что у нас могут появиться дети, если будет на то воля Господа. Ты был прав. Я жду ребёнка.

Очевидно, Ладислава Дракулу подвело его знание венгерского языка, потому что вопросы прозвучали странные:

— Ты ждёшь, что сможешь понести? Получается, ты раньше не верила, что сможешь, а теперь веришь? И теперь хочешь, чтобы мы ещё раз попытались сделать так, чтобы ты понесла?

— Я уже понесла, — ответила Илона. — Это я и хотела тебе сказать. Я не сообщила в письме, потому что хотела сказать сама. Влад... если будет на то воля Господа, будущей весной у нас родится ребёнок.

Муж несколько мгновений смотрел на неё ошарашено, а затем покосился куда-то вниз, очевидно, пытаясь увидеть под складками ночной рубашки намечающийся живот.

— Живота почти нет, — улыбаясь, пояснила Илона, — но повитуха сказала, что всё хорошо. Он скоро начнёт расти.

Ошарашенное выражение на лице мужа всё никак не исчезало, а затем в его глазах, наконец-то, загорелась искорка понимания:

— Так вот почему сын вёл себя так странно! — воскликнул Ладислав Дракула и засмеялся. — Он уже всё знает, да?

— Да, — кивнула Илона, продолжая улыбаться. — Мне пришлось ему сказать. Ведь он и сам бы догадался, потому что теперь к нам в дом раз в неделю приходит повитуха.

— А по приметам кто будет? — спросил муж и, положив руку на плечо жены, чтобы чуть развернуть её к свету, снова покосился куда-то вниз, на складки ночной рубашки.

— Ещё слишком рано для примет, — ответила Илона, — но кто бы ни родился, я буду очень-очень любить этого ребёнка.

Она тоже посмотрела вниз, а затем в который раз улыбнулась мужу:

— Благодарю тебя.

— За что?

— Ведь это ты подарил мне ребёнка. Прости, что я не верила, когда ты говорил, что всё возможно, если надеяться.

Илоне захотелось обнять мужа, тем более что он и сам почти обнял свою жену: его рука по-прежнему лежала на её плече, но не давила тяжестью, а напротив — Илона чувствовала какую-то невероятную лёгкость и в этом прикосновении, и во всём своём теле.

— Ах, вот за что ты просила прощения! — меж тем произнёс супруг, наконец перестав то и дело бросать взгляды вниз. — А я-то и не понял сразу, но... — он убрал руку с плеча жены, — даже не знаю, что тебе сказать. Разве ты мне совсем не верила? В постель-то шла. Значит, верила. Просто, не очень охотно шла, но... — Ладислав Дракула понял, что говорит что-то не то, потому что эти слова могли привести к ссоре, а ссориться он явно не хотел.

— И за это прости, — поспешно произнесла Илона. Она подумала, что надо всё-таки обнять мужа, но не решилась, поэтому просто подошла почти вплотную и уткнулась носом ему в плечо. — Прости. Временами я поступаю глупо. Это ведь очень глупо: желать появления детей и избегать своего супруга. Я понимаю, что была неправа. Прости меня и не говори больше того, что ты говорил перед отъездом. Влад... прости меня.

— Да я уж и не помню толком, из-за чего мы тогда повздорили, и что я говорил, — ответил Ладислав Дракула, поймав в свои руки правую женину ладонь. — Кажется, я говорил, что ты должна забыть всю родню ради меня. Это вздор, ведь мы с тобой друг друга толком не знаем. Как можно отказываться от тех, кого знаешь, ради того, кого не знаешь! Вздор. Я сам виноват. Это ты меня прости. К тому же я надолго уехал и не прислал тебе ни одного письма. Сына к тебе отправил, а даже поклон тебе через него не передал.

«А Ласло сказал, что передал», — подумала Илона, но не удивилась.

— Значит, теперь между нами мир и согласие? — спросила она, подняв голову и взглянув мужу в лицо, а он, поцеловав её руку, просто ответил:

— Да.

«Опять уколол усами», — мельком отметила Илона, а сама продолжала спрашивать:

— Ты скажешь своим боярам новость о том, что я понесла?

— Думаю, рано пока говорить, — прозвучало в ответ, но затем последовал настороженный вопрос: — А кто ещё знает об этом?

— Кроме Ласло? — замялась Илона.

— Да, — кивнул муж, отпуская её руку. — Твоя матушка знает?

— Да.

— Значит, и отец знает?

— Да.

— Значит, и сестра знает?

— Да.

— Значит, и Матьяш с почтенной Эржебет знают?

— Да, — Илона совсем смутилась.

— Значит, об этом и при дворе судачат?

— Я не уверена.

Ладислав Дракула покачал головой и хмыкнул:

— Вот оно как. Выходит, всё королевство уже знает о том, что моя жена понесла. Один я был в неведении.

— Прости, — произнесла Илона. — Наверное, мне всё-таки следовало отправить письмо.

— Если бы я сам прислал тебе хоть одно, то сейчас бы этого разговора не было. Всё пустяки. Не терзайся, — муж натужно улыбнулся, ободряюще потрепал жену по плечу и уже готов был направиться к выходу. — Но раз все знают, то я и своим людям расскажу новость. Выпьем за твоё здоровье и за будущего малыша.

Илона погрустнела, сознавая, что муж уходит, но тоже заставила себя улыбнуться, и спросила:

— А как я показалась твоим боярам? Они что-нибудь говорили обо мне?

— Да. Сказали, что ты очень проста в обращении. Так и не подумаешь, что Матьяшева сестрица.

— Значит, по их мнению, я не похожа на супругу правителя? — огорчилась Илона.

Теперь муж улыбнулся искренне:

— Нет, напротив. По их мнению, такой и должна быть моя супруга. Ей следует быть не гордячкой, а доброй и гостеприимной. В Валахии жена правителя — как добрая матушка для всех.

Этими словами он заставил свою жену приободриться, и она заснула спокойно.

* * *

Ранним утром следующего дня Илона, открыв глаза, по обыкновению мысленно произнесла молитву: «Господь, будь милостив. Не отнимай то, что дал», — но теперь это касалось не только ребёнка. Это касалось и мужа.

— Влад... — чуть слышно произнесла жена Ладислава Дракулы, но его, конечно, рядом не было. Он ночевал у себя, ведь считалось, что мужу нечего делать в спальне беременной супруги. Муж не должен касаться жены, пока она носит ребёнка, а раз так, то и ночевать в одной комнате с ней ни к чему, если есть своя спальня. Да, так надо, но Илона вдруг поймала себя на мысли, что хочет пренебречь правилами.

Помнится, Ладислав Дракула когда-то просил её разрешить ему остаться в «постную» ночь и обещал не требовать ничего, что посчиталось бы грехом, но Илона не позволила, а теперь раскаивалась в этом: «Если бы я тогда ему позволила, то и теперь он был бы здесь. А слуги... пусть сплетничают, если хотят».

Также казалось грустным, что муж со времени приезда ни разу не поцеловал её по-настоящему: даже когда узнал о ребёнке, и когда Илона попросила прощения за прежнюю холодность. «Действительно ли он вернулся ко мне? — мелькнула неприятная мысль. — А если снова уедет через несколько дней?» Правда, муж мог и остаться. «Если останется, значит, не охладел», — размышляла Илона, и ей хотелось надеяться на лучшее.

Ещё только-только рассвело, но во дворе уже слышались голоса. Оказалось, что двое боярских слуг умывались возле колодца и весело переговаривались с одной из служанок, которая спускалась в погреб за провизией, а теперь вылезала обратно с большой корзиной.

Слуги, коверкая венгерские слова, спрашивали, помочь ли дотащить до кухни, а служанка отвечала, что не нужно.

— Почему же, красавица? Разве мы старые, горбатые или кривые, что ты не хочешь иметь с нами дело? — допытывался один из слуг, на что услышал:

— Что толку от таких молодцов, если вы уедете через три-четыре дня?

— За три-четыре дня можно многое успеть, — засмеялись слуги, но служанка только отмахнулась:

— Ну вас с вашими шутками!

По голосу служанки было заметно: она жалела, что гости уезжают, хоть и почти не знала их, а Илона, в последующие дни вспоминая этот невзначай подслушанный разговор, тоже думала, что с удовольствием оставила бы гостей в своём доме подольше.

Теперь в коридорах, комнатах и во дворе постоянно слышалась валашская речь, и пусть она представлялась непонятной, но Илона с удовольствием вслушивалась в эти звуки, потому что было любопытно почувствовать себя так, будто живёшь в Валахии: «Во дворце моего мужа я буду хозяйкой так же, как сейчас — в этом доме. Вокруг меня будет много валашских слуг, но я непременно научусь их понимать».

Уверенности добавляло то обстоятельство, что Илона, хоть и не знала валашских обычаев, но по наитию умудрялась делать так, как в Валахии принято. К примеру, накрыв для мужа и его бояр стол в гостиной, сама не решалась выйти к трапезе и ела отдельно, да и с гостями почти не говорила, будучи очень занята по дому, но когда спросила своего супруга, не обижаются ли гости, то получила ободряющий ответ: «В Валахии жена государя без крайней надобности не беседует с боярами. Когда государь садится с ними за трапезу после совета, жена государя ест у себя в покоях. А когда во дворце праздник, то мужчины пируют сами по себе, а государева жена с боярскими женами — сама по себе, на своей половине дворца».

В первый вечер Илона тоже повела себя правильно, а теперь, вспоминая всё это, думала: «Переехать в Валахию будет не так уж тяжело».

Валахия когда-то представлялась тёмным омутом, и ни за что не хотелось отправляться в эту страну, а теперь страх ушёл. «Разве может Валахия быть страшной, если там живут все эти люди, которые совсем не угрюмы и смеются добродушно?» — думала супруга Ладислава Дракулы, слыша, как гости говорят между собой.

Муж в разговорах с гостями тоже казался добродушен и доволен, и пусть Илона не понимала почти ни слова из его речей, но преисполнилась уверенности, что его дела идут хорошо, а поскольку Ладислав Дракулы во многом зависел от Матьяша, следовало думать, что Его Величество выполняет все обещания. Вот почему Илона не на шутку встревожилась, когда супруг, отправившись вместе с боярами в королевский дворец на аудиенцию к Матьяшу, вернулся оттуда угрюмый.

Бояре, «дабы не терять времени», разъехались в тот же день, а муж ходил по дому, оставаясь всё таким же угрюмым, и как будто не знал, чем себя занять. Все двери, если не были раскрыты настежь, ему мешали. Он брался за дверные ручки так, словно хотел вырвать их, а если толкал створку от себя, то с силой впечатывал ладонь в доски.

Илона понимала, что лучше сейчас не начинать расспросов, но удержаться не смогла. Ей очень не хотелось привыкать бояться своего мужа, даже когда он вёл себя так, поэтому она подошла и осторожно заговорила с ним:

— Матьяш сказал тебе что-то неприятное?

Ладислав Дракула посмотрел на неё в упор, и в этом взгляде отразилось нечто очень похожее на то, что было летом, перед отъездом в Эрдели:

— А ты что же, жаловалась на меня? — резко спросил супруг.

— Я не понимаю... — пробормотала Илона.

— Жаловалась на меня Матьяшу?

— Нет. На что я должна была жаловаться?

Муж прямо не ответил и язвительно продолжал:

— Матьяш попенял мне, что я слишком долго болтался в Эрдели. Сказал, что пока я разъезжаю где-то, моя супруга одна. Твой венценосный кузен запретил мне удаляться от Пешта дальше, чем на полдня пути. Теперь ты должна быть довольна.

Илона не ожидала таких слов: «Он оставил меня одну так надолго, а я виновата? И даже жаловаться не имею права? А ведь я не жаловалась. Все видели, что происходило. Я не могла бы это скрыть, даже если б пыталась. А теперь не могу даже порадоваться, что мой муж будет со мной? Не могу быть довольна?»

— Я снова как узник, — меж тем продолжал Ладислав Дракула. — Зато у тебя нет больше повода жаловаться Матьяшу, что тебе одной скучно.

До отъезда в Эрдели он говорил такие же обидные вещи, но в те времена Илона окружила своё сердце ледяной стеной, поэтому все резкие слова отлетали от этой стены, вызывая разве что чувство усталости и раздражения. Теперь же сердце было открыто, не защищено ничем, поэтому упрёки ранили так больно!

«Муж остался со мной не потому, что хочет, а потому, что велели. А я не нужна ему ни сама по себе, ни вместе с ребёнком», — подумала Илона и, едва сдерживая слёзы, ответила:

— Ни на что я никому не жаловалась! Я даже не говорила Матьяшу, что ты не слал мне писем из Эрдели. Я всем говорила, что довольна нашим браком, а если мой кузен решил вмешаться в наши семейные дела, тут я ничего не могу поделать. У меня нет дара внушать Матьяшу ту или иную мысль. А если бы был, то я внушила бы кузену, что вмешиваться не нужно. Что же делать, если мой кузен видит нашу с тобой жизнь не так, как я хочу её представить! Я и так уже сделала, что могла, потому что тётушка Эржебет в твоё отсутствие предложила изменить наш с тобой брачный договор. А я отказалась её в этом поддержать. Она хотела, чтобы всех моих детей крестили в католичество. Всех, а не только дочерей. Но я сказала, что буду на твоей стороне! На твоей! Чего тебе ещё!? Когда кончатся эти упрёки!? Когда ты перестанешь видеть во мне врага!?

Илона закрыла лицо руками и побежала прочь, но, поднимаясь по лестнице в свою спальню, невольно прислушалась — нет ли позади шагов. Хотелось, чтобы муж догнал, начал успокаивать, попросил прощенья, как прежде бывало, но теперь никто её не догонял. Илона, никем не останавливаемая, вошла в свою спальню, села в кресло возле зеркала и вгляделась в своё заплаканное лицо, но тут же скосила глаза в тот угол зеркала, где отражалась входная дверь.

Прошло несколько минут. Никто так и не вошёл. Не вошёл и через четверть часа. Наконец, через полчаса Илона, уже успев успокоиться, сама выглянула из комнаты и спросила проходившую мимо служанку:

— Ты не видела, где сейчас мой супруг?

— Я видела, как господин, одетый в плащ, шёл через двор в сторону ворот.

«Раз ушёл пешком, значит, недалеко», — подумала Илона. На всякий случай она сама обошла весь дом, ведь могло статься, что Ладислав Дракула в последнюю минуту передумал и вернулся, но оказалось, что нет — ушёл. Оставалось надеяться, что вернётся к ужину.

II

В октябре темнеет быстро, поэтому Илона с беспокойством смотрела из окна второго этажа то в один конец улицы, то в другой, а очертания домов и мостовой с каждой минутой всё больше терялись в сиреневых сумерках. «Если Влад не придёт сейчас, то, наверное, вернётся только утром», — думала супруга Ладислава Дракулы, ведь в Пеште, как и в любом городе, имевшем стены, ходить по улицам в тёмное время суток строго воспрещалось, а за исполнением запрета следил особый патруль. За прогулки в ночное время можно было угодить в городскую тюрьму, а там претерпеть множество неудобств и лишений, пока тюремщики разберутся, что к ним попал не кто-нибудь, а знатный человек.

Если бы Ладислав Дракула, выходя из дому, взял с собой в сопровождающие хотя бы пару слуг, то мог бы и пренебречь правилами, но он ушёл один и никому не сказал, куда. «Хочет почувствовать себя свободным, — думала Илона. — Что за ребячество! Быть свободным и быть никому не нужным — совсем не одно и то же. Король говорит слугам, куда направляется, потому, что всем нужен, а не потому, что должен отчитываться. Только человек, которого никто не хватится, может никого не предупреждать, куда идёт». Однако следовало смириться и по возвращении мужа не высказывать упрёков. Лишь бы пришёл!

Ужинать Илоне в итоге пришлось только с пасынком, и она впервые за долгое время почувствовала, что у неё совсем нет аппетита, и вкуса пищи как будто не чувствуется.

— Матушка, не тревожьтесь, — успокоил её Ласло. — Я помню, отец уже поступал так, когда мы ездили в Эрдели по саксонским городам. Ему приходилось выслушивать от саксонцев много упрёков о том, что он сделал в саксонских владениях раньше, много лет назад. И надо было слушать и не возражать, потому что иначе не состоялось бы примирения, а ведь Его Величество хотел, чтобы мой отец со всеми в Эрдели помирился. И вот иногда на отца находила такая досада от всех этих упрёков, что ночью он покидал жилище, нам отведённое, и бродил один по улицам в темноте, как будто хотел, чтобы его забрала стража. Или, может, он хотел с этой стражей подраться? Не знаю. Слуги Его Величества, которые сопровождали нас, просили отца, чтобы он так не делал, а он не слушал. Но ничего не случалось. Отец каждый раз возвращался. Вернётся и теперь.

Поскольку пасынок минувшим днём тоже присутствовал на встрече в королевском дворце, после которой Ладислав Дракула ходил угрюмый, Илона спросила:

— А Его Величество, когда вы виделись сегодня, говорил что-нибудь ободряющее? Говорил, когда состоится крестовый поход?

— Да. Его Величество сказал, что война с турками будет этой зимой, — прозвучал ответ. — И больше ничего не сказал, хотя отец просил подробностей. Отец стремился узнать хотя бы о том, сколько человек он получит под командование, но Его Величество ответил, что пока не решил.

Пасынок говорил так спокойно, будто предстоящая война — то же самое, что ещё одна поездка в Эрдели. И неудивительно. Ведь он знал о войнах только из книг.

По правде говоря, Илона знала не намного больше, но она помнила, как её матушка девятнадцать лет назад провожала отца в крестовый поход. Крестоносцы собирались оборонять Нандорфехервар — большую крепость на Дунае, которую турки считали воротами в Европу, — и бои за крепость обещали быть упорными и кровопролитными, поэтому мать Илоны, ожидая новостей об окончании похода, заставляла младшую дочь и всю челядь, молить Бога о даровании победы христианам.

«Когда Влад уйдёт в поход, наверное, я тоже буду заставлять всю челядь молиться», — думала Илона, ведь ей уже сейчас хотелось пойти в свою спальню и, встав на колени перед домашним распятием, попросить Бога, чтобы муж наконец пришёл домой.

* * *

Ладислав Дракула вернулся, когда тьма на улице уже казалась непроглядной. Почти весь дом уже уснул, но Илона даже не думала ложиться, а сидела в гостиной и вышивала при свете свечей, вслушиваясь в тишину. Окна этой комнаты выходили во двор, поэтому отсюда хорошо был бы слышен стук в ворота.

Этот стук раздался очень явственно. Илона вскочила, собираясь, если что, открывать сама, но её опередил конюх. Вот он с фонарём прошёл через двор, затем спросил, кто стучит. После этого скрипнула калитка, снова скрипнула, закрываясь, и вот стало видно, что конюх идёт обратно, а рядом с ним — ещё один человек в плаще и шапке с пером, на которого фонарь отбрасывал отсвет.

Конюх направился в конюшню, а его спутник — к главному крыльцу. Входную дверь Илона нарочно велела не запирать, поэтому теперь просто стояла и вслушивалась, чтобы понять, куда направится возвратившийся муж.

Наверное, Ладислав Дракула сначала собирался идти наверх, в свою спальню, но, видя свет в гостиной, где находилась Илона, прошёл в эту комнату. Взглянув на жену, он, ни слова не говоря, бросил шапку на стол, затем, расстегнув пряжку плаща, бросил его рядом с шапкой, уселся в кресло и уставился на супругу, явно ожидая, что первой нарушит молчание она.

«Извиняться не будет, — подумала Илона. — Наверное, устал быть виноватым». Но и ей просить прощения казалось не за что, поэтому она просто подошла и прикоснулась пальцами к его руке, покоившейся на подлокотнике кресла:

— Прошу тебя: не уходи, никому ничего не сказав. Когда ты был в Эрдели, я волновалась. И зимой стану волноваться, когда ты отправишься на войну. Но хотя бы сейчас, пока ты не уехал, подари мне немного спокойствия. Прошу тебя.

— Откуда ты знаешь, что зимой будет война? — спросил муж. — Тебе сказал Матьяш?

— Нет, мне сказал Ласло, — ответила Илона и вдруг добавила: — А ты когда собирался мне рассказать? Твой сын знал, что ты идёшь в поход. Твои бояре знали. А раз Матьяш не делает из этого секрета, значит, при дворе тоже судачат, что мой муж отправится на войну. Одна я в неведении!

Ладислав Дракула улыбнулся, а затем вдруг подался вперёд, поймал жену за талию и, ловко развернув, усадил к себе на колени. Илона ахнула от неожиданности, но как только пришла в себя, с неудовольствием отметила, что от мужа пахнет дешёвым вином и жареным мясом: «Значит, сидел в трактире. Пил, ел. А дома ужинать не хочет!»

К счастью, Ладислав Дракула не заметил недовольства, промелькнувшего на её лице. Он совсем развеселился от слов «одна я в неведении», а теперь, обнимая жену, сидевшую у него на коленях, попытался её поцеловать, но дотягивался только до скулы.

— Со мной нелегко. Да, знаю, — сказал Ладислав Дракула. — И почему ты меня терпишь? Ты, наверное, копила терпение, как приданое.

Илона не ответила. Чуть повернув голову, она посмотрела ему в глаза и вдруг вспомнила слова пасынка, пытавшегося вспомнить валашскую сказку о принцессе Иляне. «Витязь каждый раз приходил к Иляне жаловаться на свою нелёгкую жизнь», — как-то так говорил Ласло.

— Жёнушка, поцелуй меня, чтобы я знал, что ты на меня не сердишься, — меж тем попросил муж, и ей ничего не оставалось кроме как покориться, но, исполняя просьбу, она ещё острее ощутила запах трактирного вина. Также не удавалось не обращать внимания на колючие усы и на то, что подбородок у мужа шершавый, уже успевший покрыться щетиной с нынешнего утра. И всё же Илона не вырывалась, не кривила лицо и думала: «Да, Влад, с тобой нелегко, но мне остаётся только простить тебе все твои выходки».

Это казалось очень странно — раньше она всё время выискивала в нём то, что ей не нравится, а теперь чувствовала, что готова бесконечно прощать ему эти недостатки. Конечно, недостатки не делали его привлекательным, но и не отвращали, как бывало прежде. Они делали его живым, по-настоящему живым. «Только мертвец не сделает ничего обидного или досадного для его супруги, — думала Илона. — Мертвец уже всё совершил, и уже давно прощён. А живого мужа надо прощать и прощать. Чуть ли не каждый день. И это хорошо».

— О чём ты задумалась? — меж тем спросил Ладислав Дракула, который после поцелуя в губы успел поцеловать её в щёку и в шею, а отклика не получил.

— Ты вот уже несколько дней как приехал из Эрдели, но ничего не рассказал мне о поездке, — произнесла Илона. — Я кое-что слышала от других, но не от тебя.

— Не хочу рассказывать, — ответил муж, продолжая её обнимать и устраивая голову у неё на плече. — Когда рассказываешь, то вспоминаешь, а я хочу забыть. Мне там, в Эрдели пришлось выслушивать упрёки от людей, которые никогда не были мне друзьями, но я должен был слушать и называть этих людей «друзья мои».

— Ты говоришь о саксонцах?

— Да. Тоска и позор, и больше вспомнить нечего. А когда мои дела с этими мнимыми друзьями были улажены и так называемая дружба восстановлена, я получил печальную весть — мой младший брат Раду умер недавно.

По правде говоря, Илона даже не знала, что у её мужа был брат, и сколько их было всего. Ей никто не говорил, и она, стыдясь признаться в этом, осторожно спросила:

— Отчего он умер?

— Турки казнили. Так мне было сказано.

Супруге Ладислава Дракулы было известно, что между братьями, соперничающими за престол, нередко возникает взаимная неприязнь, однако муж никакой неприязни к брату не выказывал. В чём заключалась причина, Илона сходу понять не могла, поэтому задавала вопросы как можно осторожнее:

— Ты, наверное, думал, что встретишься с ним, когда вернёшься в Валахию? А теперь тебе грустно, что не встретишься?

Ладислав Дракула чуть приподнял голову, чтобы посмотреть в лицо супруги, а затем снова устроил голову у неё на плече:

— Ты прозорлива. Да, мне жаль, что мы с ним уже не увидимся. Теперь я не узнаю, был ли он мне врагом. Я раздумывал над этим все годы, пока был в заточении, ведь то, что Раду в своё время занял мой трон, само по себе ничего не значит. Он не отбирал у меня власть, а поднял её, когда она валялась у него под ногами. Когда Матьяш тринадцать лет назад велел меня арестовать, валашский трон опустел сам собой. Мой брат занял пустующее место, а теперь я надеялся узнать, отдаст ли он мне власть по доброй воле. Уже не узнаю. Жаль. Мы не виделись много лет и уже не увидимся. Из-за этого мне кажется, что Раду умер не недавно, а давно, много лет назад.

— Я понимаю, — кивнула Илона.

— Понимаешь? — удивился муж. — Ты, в самом деле, можешь это понять?

— Могу, — ответила Илона. — потому что у меня тоже был брат. Его звали Ференц. Увы, я его совсем не помню. Когда он родился, мне было очень мало лет, а умер он вскоре после рождения. Я помню только его могилу, но это не мешает мне скорбеть о брате. Я знаю, что такое потерять брата, и знаю, как это чувствуется через много лет после потери.

Ладислав Дракула крепче обнял её:

— Моя понимающая супруга... А может, это даже по-своему хорошо, что мой брат умер? Ведь если б он остался жив и не согласился отдать валашский трон, мне пришлось бы поднять меч против брата. Теперь не придётся. И я могу с полным правом говорить, что мы никогда не враждовали.

Слушая рассуждения о войне, Илона вдруг посмотрела на себя как будто бы сторонним взглядом, и ей показалось так удивительно то, что сейчас происходит.

Вот уютная комната, освещённая свечами. За окном холодная темнота, а здесь печка, выложенная разноцветными эмалированными плитками, жарко натоплена. На одном из деревянных кресел лежит вышивание, оставленное хозяйкой, и от этого в комнате как будто прибавляется домашнего тепла, а сама хозяйка сидит на коленях у мужчины, который удобно устроился в другом деревянном кресле и радуется, что не нужно быть жестоким. И это тот самый Дракула!

* * *

Несколько минут прошло в молчании, а затем муж, по-прежнему обнимая её, положил ладонь ей на живот:

— А ведь уже округляется. Заметно. И хоть ты не говоришь мне про приметы, я думаю, что будет мальчик.

— Всякий мужчина хочет, чтобы у него родился сын, — сказала Илона, стараясь прямо не возражать. Но согласиться она не могла и не переставала задумываться о том, что будет, если родится девочка.

— Сын, — уверенно повторил муж. — У моего деда по отцовской линии было три сына. У моего отца было четыре сына. У меня было три, но одного Бог отнял. Значит, может дать другого взамен.

Илона не поняла:

— Три? Я думала, что у тебя кроме Ласло...

— Было три, — пояснил Ладислав Дракула. — Но один умер вскоре после рождения. Два других выжили. Младший из них — твой пасынок. А старший, так уж вышло, живёт в Турции и, наверное, служит султану на какой-нибудь должности. Может, моего старшего сына даже обратили в мусульманскую веру, и если так, то он всё равно что мёртв, но я не могу думать о нём как о покойном. Но, как бы там ни было, я надеюсь, что тот ребёнок, которого ты носишь, окажется мальчиком. Моему отцу, когда появился на свет четвёртый сын, было примерно столько же лет, сколько сейчас мне. Думаю, я с Божьей помощью вполне способен повторить отцовские подвиги, то есть зачать четверых сыновей.

Мужнина рука, которая только что была у жены на животе, теперь переместилась на грудь, а Илона, почувствовав, к чему всё идёт, дёрнулась и вскочила на ноги так резко, что супруг не успел удержать. Дело было не в запахе трактирного вина, не в колючих усах и не в шершавом подбородке. Ах, если бы можно было просто забыть про это всё и позволить мужу сделать то, что он хотел! Но ребёнок, будущий ребёнок... А если бы с ним что-нибудь случилось?

— Влад, прошу тебя, не нужно. Мы сейчас не можем.

Отказ сейчас мог привести к тому, что муж снова обидится — Илона это понимала, и поэтому в её голосе послышалось отчаяние. Её будто заставляли выбирать: муж или ребёнок. И как бы ни хотелось ей помириться с Ладиславом Дракулой, подвергнуть будущего ребёнка хоть малейшей опасности она не могла.

Илона попятилась от кресла, а муж, тяжело поднявшись на ноги, сделал шаг к ней:

— Ты полагаешь, я пьян? В этом дело?

— Нет. Я...

— Я пьян разве что слегка, но обещаю тебе, что буду осторожен. Живот тебе не помну. Иди сюда.

— Нет. Разве ты не понимаешь, что это грех? Мы не можем делать это, пока я беременна.

— Бог накажет? Эх, ты всё такая же, — Ладислав Дракула как-то сразу сник и разочарованно махнул рукой.

Илона готова была плакать:

— Пусть бы наказал. Пусть. Но что если вместе со мной Господь накажет нашего ребёнка? Что если ребёнок родится больным из-за того, что я вела себя неправедно? А если родится раньше, чем положено? А если... Повитуха сказала, что лучше нам с тобой пока не быть вместе. Она сказала: «Дело сделано, поэтому дайте друг другу отдых. Так лучше для ребёнка». Я прошу тебя ради ребёнка. Не ради себя.

Муж хмуро взглянул на неё:

— Что ж. Давай я хотя бы провожу тебя до спальни. Посвечу на лестнице, чтобы тебе не споткнуться.

Илона улыбнулась, и улыбка почему-то выглядела виноватой. А ведь вины никакой не было.

Поднимаясь по лестнице и крепче держась за перила, чтобы в самом деле не споткнуться, Илона всякое мгновение думала, что у мужа, идущего следом и держащего в руках подсвечник с двумя свечами, по-прежнему хмурое лицо. Уже входя в спальню, она обернулась:

— Не сердись на меня.

Муж отдал ей подсвечник.

— Я думал, что ты смелая, но значит, ты только за себя не боишься. А лишь дело коснётся других...

— Я и за тебя боюсь! — горячо воскликнула Илона.

— Не бойся, — усмехнулся он и ушёл.

III

Перед тем, как отправляться на войну с турками, король, конечно же, устроил во дворце большой праздник. Была приглашена чуть ли не вся знать, ведь именно ей предстояло сделаться костяком армии, так что будущих вояк следовало подбодрить, а заодно показать послам иностранных держав, как серьёзно относится Его Величество к предстоящему делу. Если начало дела ознаменовано таким большим празднеством, то само дело не может считаться незначительным.

Королевские военачальники или «капитаны», как их называли, стали на этом празднике особо почётными гостями, а среди них — Ладислав Дракула с супругой.

Илона, собираясь на этот праздник, понимала, что ей придётся много быть на виду и отвечать на множество праздных вопросов о её жизни с мужем. Из тех новостей, которые приносила из дворца старшая сестра, было совершенно ясно: если для мужчин на этом празднике главной темой для бесед станет предстоящая война, то для женщин — «долгожданная беременность кузины Его Величества». Иначе и быть не могло, ведь Илона, сообщив о своём положении тётушке и кузену, ни разу после этого не появлялась при дворе, жила затворницей в Пеште, то есть не показывала себя придворным дамам. Следовательно, они должны были удовлетворить своё любопытство сейчас.

Наверное, Илона никогда прежде так тщательно не собиралась ни на одно торжество, но теперь чувствовала себя увереннее, чем когда бы то ни было. «Вот теперь я выгляжу в полном соответствии с придворной модой», — с усмешкой думала она, оглядывая в зеркало своё тёмно-бордовое платье с высокой талией. Этот крой был модным не только потому, что походил на платья жительниц Древнего Рима, но и потому, что хорошо подходил для беременных. Быть беременной считалось модным.

Сначала кузина Его Величества даже подумывала, не надеть ли под платье накладку, чтобы живот выглядел заметнее, но затем решила, что лучше обойтись без этого. Будет неловко, если какая-нибудь пожилая дама вдруг решит вопреки приличиям пощупать ей живот и наткнётся на «подлог». Это даст повод для лишних пересудов.

В том, что от придворных дам можно ожидать и бестактности, и почти не прикрытой наглости, Илона не сомневалась, потому что снова вспомнила, как её когда-то мучили вопросами о приближении регул, и эти вопросы задавались почти не знакомыми женщинами, почему-то полагавшими, что имеют право спрашивать. Она вдруг подумала: «Ничего не меняется. Вашек был чуть ли не полной противоположностью Владу, но это не избавило меня от назойливого внимания. А теперь, когда мой муж — тот самый Дракула, внимание при дворе проявят и подавно».

Это внимание ощутилось уже тогда, когда она под руку с мужем вошла в большой дворцовый зал, полный гостей. На многих лицах читалось удивление, но Илона не сразу поняла, почему. Лишь спустя несколько минут она вдруг сообразила, что ведёт себя не так, как четыре с половиной месяца назад во время свадебных торжеств. Тогда жена Дракулы, конечно же, выглядела несчастной, как будто её выдали замуж почти силой: в те дни она, даже идя с мужем под руку, старалась от него отстраниться. И вот прошло совсем мало времени, и как же она изменилась! Идя под руку с тем же самым мужчиной, стремилась быть поближе и лучилась счастьем, а платье при ходьбе особенно подчёркивало живот, начавший округляться.

Жаль, что и муж переменился с тех пор. В дни свадьбы он выглядел весёлым и воодушевлённым, а теперь, входя в залу, казался очень спокойным и даже немного безразличным — Илона, поглядывая на него краем глаза, могла в этом убедиться. И всё же она надеялась, что такое поведение не связано с ней, и что это привычное выражение лица, которое появляется у Ладислава Дракулы, когда он среди толпы, и все на него глазеют.

Затем им пришлось разделиться. Матьяш подозвал «своего кузена» к себе, а тётушка Эржебет с помощью одной из придворных дам увлекла Илону в свой круг.

Тётя, которая всегда любила тепло, сидела возле горящего камина, а возле неё расположились, по большей части стоя, женщины из свиты. Они по велению матушки Его Величества усадили беременную на стул поудобнее и даже подставили под ноги скамеечку, а затем вежливые вопросы о здоровье, которыми обменялись племянница и тётя, как-то незаметно перетекли в разговор о приметах, касающихся пола будущего ребёнка Илоны. «Дались же всем эти приметы!» — думала супруга Ладислава Дракулы.

— Мне кажется, кузина Его Величества похорошела со времени свадьбы. Думаю, это значит, что нужно ждать сына, — сказала одна из дам.

Меж тем другая, произнеся: «Вы позволите?» — взяла Илону за руку и провела пальцами по ладони:

— А кожа не сухая. Это скорее говорит о том, что следует ждать девочку. Поверьте моему опыту, госпожа Илона. У меня у самой три дочери!

— А мы посмотрим, что госпожа Илона станет кушать во время застолья, — встряла третья и хитро улыбнулась. — Если покажет особую любовь к мясу и сыру, то будем ждать мальчика, а если станет тянуться прежде всего к фруктам, то...

— Я стану одинаково есть и то, и другое, — раздражённо перебила Илона, но этим лишь дала повод ещё одной придворной даме елейно произнести:

— Если будущая мать капризничает, то ждём девочку.

Верить следовало только опыту повитухи, а та говорила, что на приметы особо полагаться не надо. Именно поэтому, когда придворные дамы стремились казаться провидицами, беременная кузина Его Величества начала всё больше «капризничать». Она оглянулась в поисках старшей сестры, чтобы под благовидным предлогом уйти с ней куда-нибудь, но Маргит нигде не было видно.

«Кажется, тётушка Эржебет правильно делает, что заставляет их всех вышивать, — думала Илона. — Когда они молчат, занятые работой, то выдержать их общество можно гораздо дольше».

Меж тем в зале становилось душно — близился к концу ноябрь, на улице сделалось довольно прохладно, поэтому окон не открывали. Да ещё и свечи, зажжённые, чтобы развеять полумрак хмурого осеннего дня, довольно сильно чадили. Гул разговоров смешивался с однообразной мелодией, которую наигрывали музыканты в центре зала, и от всего этого лоб начал медленно наливаться тяжестью.

— Можно я пойду на воздух? У меня голова разболелась, — сказала Илона, обращаясь к тётушке.

— Если голова стала часто болеть, то будет мальчик! — заявила ещё одна придворная дама. Она как будто не чувствовала настроение Илоны, а вот настроение своей госпожи — матушки Его Величества — чувствовала прекрасно. Эржебет вовсе не собиралась отпускать племянницу, поэтому и придворные дамы продолжали говорить.

— Зачем тебе куда-то идти, моя девочка? — сказала тётя. — Лучше оставайся сидеть, а мы приоткроем окно, — она сделала знак служанке и добавила. — Ты любишь уединение, я знаю, но нельзя всё время прятаться от людей.

— Тётушка, у меня действительно голова болит.

— Ты ещё успеешь намёрзнуться на улице, — сказала тётя. — После пира все туда пойдут.

Эржебет имела в виду представление, которое должны были разыграть во дворе перед главным крыльцом уже вечером, при свете факелов. Обещали изобразить будущую битву крестоносцев с турками. «Туркам» следовало засесть в крепости, а «крестоносцам» — взять её штурмом под всеобщее одобрение зрителей. «Победу» Матьяш решил ознаменовать фейерверком — очередное модное новшество, позаимствованное из Италии.

— Скажи-ка мне, — продолжала матушка Его Величества, понижая голос, — ты не передумала на счёт брачного договора?

— Тётушка, ну, к чему опять об этом! — воскликнула Илона, но затем тоже понизила голос и пояснила: — Мы с мужем живём мирно, спокойно. Я не хочу перемен.

Маргит определённо была права, когда говорила, что теперь тётушка будет смотреть на младшую племянницу как на дуру. Эржебет едва могла скрыть снисходительное пренебрежение под милостивой улыбкой.

— И как ты с ним ладишь? — спросила тётя. — Помнится, ты говорила, что он доволен лишь тогда, когда получает то, что хочет.

— Не то, что хочет, а то, на что вправе претендовать, — поправила Илона. Кажется, она и раньше это говорила, но не тёте, а матери. А может, и тёте говорила, но оказалась понята превратно. Впрочем, удивляться тётиному вопросу не приходилось, поскольку против Дракулы всегда существовало сильное предубеждение, и все слова о нём истолковывались в плохую сторону.

— Так значит, ладишь? — продолжала допытываться Эржебет.

— Мы хорошо живём.

— Ты уверена?

— Да. Может быть, Ладислав Дракула — жёсткий человек, но он признаёт существование правил. И готов их соблюдать, если эти правила понятны и неизменны. Я сказала, что не буду нарушать церковных правил, и он смирился.

— Дракула уважает церковные правила? О! Это просто удивительно! — подала голос одна из придворных дам.

— Он видит, что я их уважаю, и уважает это, — сказала Илона. — Я не ожидала, что в лице моего нынешнего супруга найду человека, который искренне уважает меня и моё мнение. Но он именно таков.

Разговор продолжался ещё некоторое время в том же духе, как вдруг Илона увидела, что муж направляется к ней, и очень громко произнесла:

— Я бы каждой женщине пожелала получить такого мужа, как у меня.

Конечно, эти слова были рассчитаны на мужа, а не на тётю и её свиту, но услышал ли их Ладислав Дракула, осталось загадкой. Он молча поклонился матушке Его Величества, а затем подал руку жене, помогая подняться со стула:

— Пойдём. Его Величество сказал, что пора начинать застолье.

* * *

Илона вышла замуж за Ладислава Дракулу чуть менее пяти месяцев назад, но порой ей казалось, что они женаты уже лет двадцать, ведь охлаждение между супругами чаще всего возникает именно оттого, что они прожили вместе слишком долго и слишком привыкли друг к другу.

Прожив с супругой двадцать лет, муж может спокойно смотреть на неё даже тогда, когда она почти раздета, но Ладислав Дракула обрёл эту способность гораздо раньше. Видя, что Илона избавляется от платья и собирается лечь в кровать, он вёл себя так, будто находится в комнате один.

Как и пять месяцев назад, супружеская чета ночевала во дворце, потому что представление с фейерверком закончилось ближе к полуночи, и, значит, нельзя было вернуться в Пешт. Ночью по реке никто никого не повезёт, да и городские ворота закрыты, поэтому Ладислав Дракула с супругой, как и многие другие почётные гости, остались ночевать во дворце.

Королевский дворец в Буде хоть и являлся огромным, но не настолько, чтобы там можно было выделить каждому из супругов отдельную спальню, поэтому им следовало ночевать вместе. Илона, заранее зная, что так случится, ждала этого со смешанным чувством беспокойства и надежды, но когда оказалось, что беспокоиться не о чем, да и надеяться не на что, пришло разочарование.

Поначалу Илона пыталась разговорить мужа и, усевшись на кровать, нарочито непринуждённо спросила:

— Тебе понравилось представление? — но муж, задумчиво раздеваясь и неторопливо складывая одежду на кресло, ответил коротко и сухо:

— Это очень мало похоже на настоящую войну.

Илона вспомнила, как во время представления стояла рядом с мужем и при свете факелов видела, что он сначала усмехался, а затем на его лице появилось выражение безмерной усталости. Почему? Ведь представление казалось хорошим.

Когда «крестоносцы» с оружием в руках брали деревянную «турецкую» крепость, наскоро возведённую во внутреннем дворе королевского жилища, то в темноте позднего вечера это сражение казалось необычным и завораживающим: крики, звон мечей и сабель, беспорядочное перемещение факелов. А в самом начале, когда «крестоносцы», обступившие деревянную крепость полукругом, все разом заорали и кинулись на штурм, кузина Его Величества даже вздрогнула.

В свете огней было видно, как деревянные приставные лестницы почти накрыли крепость, и как люди с перекошенными от ярости лицами лезли по ступенькам и вступали в сражение с такими же обозлёнными «турками».

Очень скоро «турков» начали теснить, им перестало хватать места в осаждённой крепости, и тогда эти воины в тюрбанах принялись спрыгивать с крепостной стены, благо она была невысокой, и бросались в гущу «крестоносцев», ещё остававшихся под стенами.

Бой закончился тогда, когда кто-то крикнул:

— Знамя Магомета захвачено!

В центре крепости собралось несколько человек с факелами, так что зрители могли разглядеть, как один из воинов снимает с древка зелёное знамя с полумесяцем и вешает другое — с гербами Венгерского королевства, в том числе личным гербом Его Величества Матьяша.

Официально представление закончилось, когда предводитель «крестоносцев» вынес из «захваченной» крепости турецкое знамя и почтительно положил к ногам Его Величества, который вместе с матушкой был единственным, кто наблюдал представление сидя. После этого «крестоносцы» и «турки» дружно склонились в глубоком поклоне, а король выразил им одобрение аплодисментами, тут же подхваченными со всех сторон.

Показное сражение действительно не было похоже на настоящую войну, но разве это плохо? Илоне казалось, что нет, и потому теперь, находясь в комнате с мужем, она сказала:

— И хорошо, что не похоже. В настоящем сражении гибнут люди.

— Не в этом дело, — ответил муж. — Тут все подчинялись воле Его Величества: и христиане, и турки. Надеюсь, когда дойдёт дело до настоящей войны, никто в христианском войске не станет удивляться, что турки сдаются не так охотно, как делали это сегодня. Идя на войну, следует помнить, что может случиться всякое.

Илона искренне удивилась и даже забеспокоилась:

— А разве исход будущего похода не предрешён? Я думала, будет победа, ведь Матьяш собирает такую армию, которая окажется заведомо многочисленнее всех турецких отрядов, что встретятся на пути. Значит, Матьяш идёт за победой. Неужели может быть иначе? Скажи мне, Влад.

Муж с усилием улыбнулся:

— Не тревожься. Всё случится, как хочет Его Величество.

С этими словами он улёгся на своей стороне кровати, укрылся одеялом и, повернувшись спиной к супруге, плотнее зарылся головой в подушки. Тем самым он дал понять, собирается спать, а не разговаривать.

Илоне ничего не оставалось кроме как тоже заснуть. Она встала, потушила в комнате все свечи кроме одной и, осторожно ступая, чтобы в полутьме ни обо что не споткнуться, вернулась к общему ложу.

Уже устроившись под одеялом на своей стороне кровати, Илона продолжала смотреть на мужа, а вернее — на его затылок, на длинные тёмные волнистые пряди, которые разметались по подушкам.

«Отчего Влад заранее недоволен будущим походом?» — думала она, и ей хотелось понять своего мужа. Если бы он сейчас показал, что не спит, она спросила бы его мнение о том, как Матьяша ведёт дела. Например, о том, что в конце октября король сам ездил проверять, выполняются ли его распоряжения, касающиеся предстоящей войны. Сначала Его Величество поехал в Сегед, на границу королевства, и проверял, как туда стягиваются войска, а затем доехал до Дуная, чтобы посмотреть, начали ли прибывать лодки и прочие суда, чтобы через месяц переправлять воинов. Переправа войск должна была проходить близ города Петроварадин, и Илона спросила бы мужа, не повредит ли крестоносцам то, что их будущие перемещения так хорошо известны. Ведь турецкие лазутчики тоже видят приготовления к переправе и понимают, что к чему. Может, было бы лучше, если б венгерские войска собрались в нескольких лагерях и переправились бы через Дунай в нескольких местах? Может, поэтому её мужу и казалось, что война ненастоящая?

Увы, жена Ладислава Дракулы ничего в этом не понимала. Ей просто хотелось, чтобы муж улыбнулся не с усилием, а искренне, и искренне сказал бы, что всё закончится благополучно, то есть он вернётся с войны невредимым. Она вздохнула и подумала: «Ну, хотя бы сейчас он здесь», — а затем, по-прежнему глядя на его затылок и на разметавшиеся пряди, аккуратно положила ладонь на кончик одной из них, потому что знала: такое прикосновение к волосам не чувствуется, и муж ничего не заметит, даже если не спит. Зато самой можно лучше почувствовать, что тот рядом.

В прежние времена Ладислав Дракула, ночуя с супругой в одной постели, постоянно стремился вести беседы, а теперь стало наоборот — Илона сама хотела бы поболтать. Говорить хотелось потому, что так сильнее ощущается присутствие другого человека, а когда он просто лежит, повернувшись к тебе спиной и отодвинувшись подальше, то в полумраке похож на призрак.

* * *

У женщины совсем другой взгляд на войну. Мужчина, думая о предстоящем походе, думает о будущих победах, а женщина думает о том, как бы получше собрать мужа в дорогу.

— Война ещё не началась, а ты уже сама не своя, — укоризненно заметил Ладислав Дракула, когда увидел, что Илона заставила слуг распаковать уже уложенные тюки с вещами, чтобы ещё раз всё проверить. — Что же будет, когда я уеду?

— Когда ты уедешь, я буду спокойнее, — ответила Илона, — ведь когда ты уедешь, я уже ничего не смогу для тебя сделать, а сейчас, собирая тебя в дорогу, я всё ещё могу позаботиться о тебе.

Муж слушал и как будто не верил её словам, но Илоне казалось, что все мужчины ведут себя так же — они беспечны, когда отправляются в дорогу. Им кажется, что лишняя пара сапог, забытая дома, ничего не изменит, а между тем она может изменить очень многое. Если одна пара промокнет и не будет второй, сухой на смену, то можно простудиться. А если подобное случится зимой, то что тогда?

Предстоящая зима обещала быть самой обычной — тёплой, слякотной, когда с небес сыплет мокрый снег, а не сухой и колючий — и вот в такие зимы лишняя пара сухих сапог совсем не помешает. А в доказательство, что с зимой шутки плохи, Илона могла бы рассказать своему мужу историю, которую ещё вспоминали при дворе, хотя она казалась давним делом.

Это была история о том, как нелепо закончил свою жизнь молодой епископ Печский — Янош Панноний. С Матьяшем они никогда особенно не ладили, поскольку Янош тайно сочинял про короля эпиграммы на латыни, которые многим придворным казались удачными и распространялись в списках, так что тайное становилось явным, а Его Величеству, конечно, это не нравилось. Хоть Матьяш и делал вид, что ценит удачные шутки даже про самого себя, но сам не смеялся, и автор эпиграмм всё больше укреплялся в мысли, что рано или поздно разразится гроза. Увы, бросить сочинительство или начать сочинять хвалебные стихи епископ был не в силах. Таковы все поэты, они не вполне властны над своим вдохновением и сочиняют то, что сочиняется, а затем вынуждены терпеть удары судьбы.

Неизвестно, сколько это могло бы продолжаться, но Панноний сам ускорил события, примкнув к заговору, целью которого было передать венгерский престол одному из сыновей польского короля. Конечно, Матьяш узнал о заговоре, а затем разбил польскую армию, которую заговорщики призвали в Венгерское королевство, но с самими заговорщиками Его Величество поступил очень милостиво — многих простил, и только Янош Панноний из-за своих эпиграмм не надеялся на прощение, поэтому решил бежать.

Ему пришлось отправиться в путь зимой, в декабре, и, разумеется, собираться очень спешно, а рядом не оказалось никого, кто помог бы беглецу правильно собраться в дорогу, поэтому Панноний набил дорожный мешок любимыми книгами, а про тёплые вещи забыл. Он хотел бежать в Италию, но доехал только до Славонии, заболел в дороге и умер на одном из постоялых дворов недалеко от Загреба. Умер! Умер из-за того, что плащ был не достаточно тёплым. Как нелепо! Тем более что Матьяш после говорил, что готов был простить и Паннония среди прочих заговорщиков, и что напрасно тот уехал. Возможно, король лукавил, но от этого смерть епископа-поэта не казалась менее нелепой.

Вот почему Илона думала, что наибольшую опасность для Ладислава Дракулы представляют нелепые случайности, а вовсе не стрелы, копья или клинки турок или других врагов: «Со своими привычными врагами — нехристями — мой муж как-нибудь справится, а вот как он справится с недугами, которые могут его подстерегать?»

К примеру, Илона видела, что чем холоднее и сырее становится погода, тем больше её супруг прихрамывает на левую ногу. А ещё было видно, что он после продолжительного неподвижного сидения поднимается как-то нарочито медленно и спину разгибает так, будто на плечах у него мешок, полный крупы, или что-то другое, такое же тяжёлое. «Значит, поясница тоже даёт о себе знать, как и колено, — думала Илона. — Много лет сидения в каменной башне, где плохо топили, не прошли бесследно».

К счастью, от этого недуга имелось средство: Илона ещё несколько лет назад, посещая один женский монастырь в Эрдели, взяла у монахинь рецепт согревающей мази, которая хорошо помогает от боли в суставах. По правде говоря, Илона брала рецепт в расчёте на отца, которому уже перевалило за пятьдесят, но в итоге мазь пригодилась мужу.

Пусть Ладислав Дракула говорил, что это ни к чему, и что купальни близ Пешта ему помогли, однако уж очень легко поддался на уговоры, когда Илона подступила к нему с банкой мази в руках и предложила:

— Натру тебе хотя бы поясницу.

Он заметно хмурился, когда «чересчур заботливая супруга» с силой надавливала ладонью ему на спину, однако на другой день будто невзначай осведомился, а где сейчас та банка, с которой Илона приходила вчера, так что жена, собирая мужа на войну, упаковала в походные тюки дюжину таких банок. Упаковала бы и две дюжины, если б было место! А пасынку наказала следить, чтобы отец пользовался этим средством, не запускал здоровье, ведь пасынок должен был отправиться в поход вместе с отцом.

Отъезд назначили на начало декабря. День выдался погожий, хоть и холодный, но даже если бы с неба сыпал снег, или оказалось бы очень ветрено, Илона всё равно не изменила бы своего намерения проводить мужа и приёмного сына до самой Буды.

И тому, и другому следовало торжественно выехать из столицы вместе с королём, в свите Его Величества, поскольку Матьяш сделал из своего отъезда целое представление. Одной из главных фигур в этом действе помимо короля должен был стать «тот самый Дракула», сделавшийся верным королевским слугой, который по указанию своего господина «разорвёт всех нехристей на мелкие кусочки». Итальянские послы не сомневались, что случится именно так, а король всячески подтверждал, что они правы, и вёл себя будто охотник, показывающий гостям своего лучшего волкодава.

Уже сойдя с главного дворцового крыльца во двор, Матьяш, собирающийся сесть в седло, подозвал «своего кузена» и громко осведомился, готов ли тот «потрудиться на благо христианства», а затем напомнил, что сегодня место Ладислава Дракулы — возле короля. Муж Илоны был далеко не единственным «королевским капитаном» и к тому же недавно назначенным, так что ему полагалось бы ехать позади других капитанов, более заслуженных, но Его Величество решил иначе, и это чем-то напоминало приказ охотника своему псу: «Рядом!»

Илона, стоя на главном дворцовом крыльце возле тётушки, провожавшей своего венценосного сына, с трудом различала своего мужа и пасынка среди пёстрого скопления разодетых всадников. Дворцовые ворота, ведущие на одну из улиц Верхней Буды, ещё не успели до конца открыться, а народ, собравшийся посмотреть на королевский отъезд, уже кричал:

— Слава королю! Слава Христову воинству! Слава!

От этих криков звенело в ушах. Поплотнее закутавшись в накидку на беличьем меху и уже не надеясь разглядеть никого в толпе всадников, покидающей двор, кузина Его Величества думала о тех, кого провожала: «Возвращайтесь невредимыми».

IV

Илона впервые за долгое время почувствовала, что высокое положение не тяготит её, а радует. Будь она просто женой одного из королевских капитанов, пришлось бы по многу дней ждать писем из армии, но кузина Его Величества, то есть близкая родственница монарха, могла пользоваться услугами королевской почты, а королевские гонцы прибывали в Буду раз в неделю и так же часто увозили из столицы очередной запечатанный свёрток, полный различных посланий, в свою очередь запечатанных.

Кузен Матьяш охотно разрешил, чтобы в этих свёртках перевозились и письма «милой кузины», поэтому Илона без всяких угрызений совести пользовалась почтой по четыре раза в месяц.

Теперь вышивание по вечерам оказалось заброшено. Вместо этого Илона садилась за письменный стол, стоявший в одной из комнат, и, взглянув на свой всё больше округляющийся живот, говорила:

— А теперь, моя крошечка, мы станем сочинять письма к твоему отцу и к твоему брату Ласло.

В эти дни ребёнок уже начал шевелиться и Илона радовалась, что теперь может разговаривать с ним и получать что-то вроде откликов. Малыш, услышав про письма, толкал её разок-другой, будто говоря: «Давай», — и оставалось только взяться за перо.

За несколько вечеров как раз получалось два письма: одно для мужа и одно для пасынка, после чего Илона, даже не дожидаясь ответа, сразу же принималась сочинять следующую пару посланий. «Когда ответ придёт, я просто допишу в начало или в конец своего письма дюжину строк, — думала кузина Его Величества. — А то придётся сочинять второпях, и я забуду сказать что-нибудь, что собиралась».

«Дорогой мой муж, — так она начинала каждое письмо к человеку, которого в мыслях всё чаще называла Владом, а затем сообщала. — С тех пор, как ты уехал, прошло... — и называла количество дней. Такое начало казалось подходящим, чтобы вспомнить что-нибудь примечательное из тех времён, когда супруги жили вместе, но, увы, воспоминания приходилось подбирать очень осторожно, ведь могло статься, что тётушка Эржебет повелела помощнику королевского секретаря, оставшемуся в Буде: «Все письма моей племянницы или те, которые ей предназначены, сначала неси мне, а уж после передавай по назначению».

Илона лишь вздыхала, когда думала, что не может напомнить мужу обо всех историях, которые слышала от него. Раньше, во время семейных застолий он часто рассказывал что-нибудь забавное про Матьяша, и теперь Илоне хотелось показать, что она относится к этим рассказам иначе, чем прежде, но как же покажешь, если тётя читает твою переписку!

К примеру, Илона прекрасно помнила историю о том, как её супруг поехал с Матьяшем охотиться на кабанов. Охота состоялась летом, недели через две после окончания свадебных торжеств, а на другой день, обедая дома вместе с Илоной и Ласло, муж взялся рассказывать. К столу подали жареную кабанятину, что и послужило поводом рассказать байку, которая в тот день Илону весьма смутила, но теперь забавляла.

— Приехали мы с Матьяшем и с его свитой на полянку, — говорил муж. — Остановились, не спешиваемся, копья наготове: ждём, когда из кустов на нас выгонят кабанчиков. Ждём-ждём, а зверя всё нет. Я прислушиваюсь, не раздастся ли в лесу собачий лай. А Матьяш, как видно, решил, что я заскучал. Вот и решил Его Величество начать занимательную беседу. Спрашивает: «Как думаешь, кузен, что будет, если показать кабану его собственную харю в зеркале?» Я ответил, что у кабанов зрение весьма плохое. Тогда Матьяш говорит: «А отчего же ты не спросишь, почему я завёл речь о зеркалах?» Тут вдруг послышался лай, но нельзя же обижать Его Величество невниманием, поэтому я спрашиваю: «Почему же речь о зеркалах?» — а Матьяш говорит: «Я вот читал, что римляне так охотились на тигров, львов и пантер. Тигр видит своё отражение в зеркале, поэтому думает, что перед ним сородич, и не замечает, как из-за края зеркала высовывается смертоносное копьё». Я говорю: «Очень занятно, кузен». А собачий лай всё приближается. Вот уж и рога трубят, а Матьяш будто не замечает, голову запрокинул, в небо смотрит, говорит мечтательно: «Как жаль, что в наших краях ни тигров, ни львов, ни пантер не водится». Я отвечаю: «И в самом деле жаль». А сам уже не знаю, что делать: следить за ходом мысли Его Величества или за кустами, которые перед нами впереди. А Матьяш вдруг давай рассказывать нараспев что-то вроде: «Пастью раскрытой охотнику зверь угрожает! Зеркало тотчас охотник пред ним выставляет![12]» ...Тут из кустов и впрямь пасть показалась, но только кабанья. Матьяш, как увидел, поднял копьё, да поздно. Зверь мимо него — шнырь. А вот второго кабанчика, который вслед за первым из кустов вынырнул, я успел копьём достать. Сейчас мы этого кабанчика и едим.

Помнится, Илона, сидя рядом с мужем и слушая эту историю, даже не улыбнулась, подумав, что он подсмеивается не столько над Матьяшем, сколько над собственным сыном: вот, смотри, если станешь слишком увлекаться книжной мудростью, то не сможешь себя прокормить. Зато теперь Илона улыбалась, вспоминая то застолье, и ей было удивительно, как она раньше не замечала, что её супруг — неплохой рассказчик, да и вообще он может быть приятен как человек, а не только как мужчина.

Понял ли Ладислав Дракула, что теперь жена в первую очередь замечает его достоинства, а не недостатки? Хотелось надеяться, что да. Хотелось верить, что он улыбался, когда сочинял свои письма, начинавшиеся почти одними и теми же словами: «Приветствую свою заботливую супругу и желаю здравствовать. Сообщаю, что мы с сыном живы, здоровы и не подвергаемся ни малейшей опасности. Вражеские стрелы до нас не долетают. Мы смотрим на осаду турецкой крепости, будто на представление...». Впрочем, Илона помнила, как муж наблюдал за представлением во дворе королевского дворца, и тогда ей начинало казаться, что за этими строками не может скрываться тёплая улыбка. Что если на самом деле эти строки были пропитаны желчью?

* * *

Живот всё больше рос, долго стоять становилось совсем трудно, поэтому Илона уже не ходила на мессы, но совсем забыть о посещении храма было, конечно, нельзя, поэтому она приходила, когда не было служб, чтобы помолиться и исповедаться.

Приходить в другое время Илона не решалась, потому что несмотря на своё извинительное положение всё же немного стыдилась, что не присутствует на службах. Это немного мешало чувствовать себя счастливой, но сердце всё равно полнилось радостью, как и положено в Адвент, когда все ждут Рождества.

В одно из воскресений жена Ладислава Дракулы вместе со своей всегдашней спутницей Йерне отправилась в храм ко времени окончания мессы и с удовольствием увидела, что на площади перед церковью уже установили рождественский вертеп. Односкатная соломенная крыша ясно виднелась среди непрерывно движущейся толпы людей, а если подойти поближе, становились видны соломенные фигуры Девы Марии и Иосифа.

Фигуры стояли на коленях перед яслями, где лежал соломенный младенец, и пусть у этих фигур не было лиц, в них чувствовалось что-то живое. Дева Мария щеголяла в чьём-то синем платье и белой косынке. Иосифу достался чей-то поношенный коричневый кафтан, потёртые штаны и дырявые сапоги. Младенец был завёрнут в красное одеяльце, а головку прикрывал белый чепчик. Даже ангел, «парящий» над яслями на соломенных крыльях, то есть попросту привязанный к потолку вертепа, был обряжен в чью-то белую спальную рубашку, и всё это вместе веселило, но в то же время умиляло.

Илона вдруг поймала себя на том, что рассматривает вертеп без тайного сожаления, как в прежние годы. Теперь ей не о чем было грустить: «У меня скоро тоже будет ребёнок, и его положат в колыбель, которая уже стоит в моей спальне. И чепчик для него есть, и все остальные вещи», — подумала супруга Ладислава Дракулы, а затем сделала знак Йерне, что пора идти дальше.

Йерне повиновалась, поэтому, наверное, сильно удивилась, когда через несколько шагов чуть не ткнулась носом в затылок внезапно остановившейся госпожи.

— Что случилось? — спросила служанка.

— Тсс!

Рассматривая соломенные фигуры, Илона поначалу даже не заметила, что сбоку от вертепа стоят три женщины, полускрытые скатом соломенной крыши, и с удовольствием что-то обсуждают. Судя по всему, они сплетничали.

В потоке слов на шумной площади было трудно уловить суть, но одно случайно услышанное слово заставило Илону остановиться — слово «Дракула». Теперь, когда она напрягла слух, сквозь шум начали прорываться обрывки фраз:

— ...Вполовину меньше... Слава Господу... Воздух свежее стал... Хоть бы не вернулись...

«О ком они? При чём тут Дракула?» — думала Илона и даже не заметила, как сделала шаг в сторону неизвестных сплетниц, затем — ещё один, но те её совершенно не видели, увлечённые разговором, который теперь стал более-менее понятен.

Издалека не очень удавалось определить, которая из собеседниц что говорит, но суть беседы прояснилась: говорили о городских проститутках, половина из которых последовала за армией крестоносцев. Так почти всегда бывало — проститутки, которые принимали у себя представителей знати, в случае похода следовали за армиями, то есть за своими постоянными клиентами, ведь поход длился не один месяц, и проводить это время в пустом ожидании казалось не слишком выгодно.

— ...Пусть бы они все в турецкий плен угодили! — меж тем восклицала одна из сплетниц. — У нехристя в гареме им самое место!

— Да кто их туда возьмёт! — возражала вторая. — Нехристи берут в гарем только девиц, а эти девки разве что в стамбульский портовый кабак годятся. Ох, хоть бы в самом деле там оказались. Нечего этим тварям блудливым в наш город возвращаться.

— И они все за Дракулой на войну увязались? — спросила у второй третья.

— Да уж известно, — хмыкнула вторая.

— А ты откуда знаешь? — настаивала третья.

— А чего тут знать! — распалилась вторая. — Он на войну отправился. И этих шлюх не стало.

— Так не все ж с ним ушли... — возразила третья, а может и не она, а та, которая желала шлюхам оказаться в турецком плену.

Дальше сделалось совсем не понятно, кто и о чём спрашивает. Лишь голос второй сплетницы, которая с самого начала показала себя осведомлённой, можно было узнать:

— Может и не все, да только Дракула в нашем городе чуть ли не первый богач. Девки ходят за теми, у кого деньги, а он на этих шлюх кучу денег спустил! И на цыганок, и на тех, которые при купальнях ошиваются, и на тех, которые в кабаках...

— Цыганок!? — это было произнесено с явным изумлением.

— А что?

— Да с этими вшивыми бродяжками имеет дело только всякая голыдьба, потому что на настоящих шлюх денег нет. Зачем они Дракуле-то?

— Ну, ладно. В это я, положим, сама не очень верю. Слышала, а от кого — не помню. Может, и соврали. А вот которые в купальнях...

— Ну, раз он туда ходил, то и с девками при купальнях познакомился, — это было сказано уверенным тоном.

— Как же иначе! — раздалось в ответ. — Да почитай все, кто в купальни ходят, ходят туда не лечиться, а за... тем самым. А то что-то много хворых развелось.

Все три собеседницы захихикали, по-прежнему не замечая, что их слушают.

«Если бы они знали, что я посоветовала мужу ходить в купальни, то обязательно сказали бы, что я сама же его к девкам и отправляла», — думала Илона, а затем ей стало весьма неприятно. Ведь догадка сплетниц на счёт проституток при купальнях могла быть не такой уж чушью, как утверждение на счёт цыганок.

— И в кабаках его видели, — меж тем уверенно заявила «осведомлённая» сплетница, голос которой нельзя было спутать с другими. — Я ж говорю, что он на шлюх мно-о-ого денег спустил. И на войне не меньше спустит, если не больше.

— Само собой. Куда ж ему ещё деньги девать-то!

— И жена такое терпит?

— А что ж ей делать! Вязать его по рукам и ногам? Он у неё и не спрашивать не станет. Захотелось — пошёл.

— А признайся: ты нарочно выведывала? Небось, слуги Дракулы тебе наболтали, а? Как ты их разговорила?

— Да что тут выведывать! У него жена беременная. Значит, в спальню к ней хода нет. А если к жене нельзя, так куда ж ещё идти? Только к этим...

— Да к тому же у него рожа страшная. За просто так его никто не приветит.

— Почему «страшная»?

— Ты ж сама раньше говорила.

— Не, на лицо он ничего. Я его видела один раз. Бабам может понравиться, да только с головой-то у него... того...

— Да уж. Лишь бы кровь лить. Ему ж, наверно, всё равно, христианская она или нехристя. И как он до сих пор жену ещё не убил?

— А ты говоришь «вязать его»...

— Нет, это ты говоришь, а я ж не знаю, вот и спрашиваю.

«Это опять те самые, которые когда-то рассуждали про подземный ход? — подумала Илона. — Или другие? Бог мой, да сколько же их всего!?»

Она поняла, что больше не может это слушать, и поспешила уйти. На мгновение даже появилась мысль, не вернуться ли домой прямо сейчас, но тогда Илоне стало бы совсем стыдно перед приходским священником — ни на мессы она не ходит, ни даже на исповедь.

Опять нахлынули воспоминания о прежней жизни, жизни с Вацлавом. Теперь всё чаще получалось так, что воспоминания оказывались неприятными, вот и в этот раз Илона вспомнила, что Вашек тоже ходил в походы, а в его отсутствие ей пришлось услышать о некоторых особенностях походной жизни — о том, что за войсками следует толпа проституток. Илона предпочла бы этого не знать: не знать, что эта толпа — почти такая же неотъемлемая часть войска как обоз, и что там есть «предложение» на любой вкус и кошелёк — как для простых солдат, так и для их командиров. В земли нехристей проститутки ходили не всегда — боялись попасть в плен, но в христианских землях неотступно следовали за войсками. Толпа проституток сопровождала венгерскую армию оба раза, когда Вашек отправлялся в поход.

В первый раз это случилось, когда Илона и Вацлав успели прожить в браке почти девять лет. В тот год Его Величество вместе со всей венгерской знатью отправился воевать в Молдавию и потерпел там поражение. Именно после этого поражения Матьяш с досадой признал, что лучше сделать молдавского князя своим союзником, а не врагом, но и у Илоны, которая не стремилась разбираться в венгерско-молдавских дрязгах, итоги похода вызывали досаду. Не будь того похода, она бы не услышала о продажных женщинах и о том, что Вашек, возможно, пользоваться их услугами, чтобы не отставать от товарищей.

О том, пользовался или нет, Илона никогда Вацлава не спрашивала, но когда он вернулся домой, и супруги зажили, как прежде, у Илоны появилось странное чувство, что её муж стал как будто бы более умелым в обращении с ней, когда приходил в её спальню. Что именно в его действиях изменилось, Илона не могла бы сказать и поэтому убедила себя, что ей просто кажется, и что её муж в отличие от других мужчин — просто святой.

«Ни одна из женщин, продающих себя за деньги, ему бы не понравилась», — твердила она себе, а через год состоялся ещё один поход. Матьяш отправился воевать в Богемию, и пусть в редких письмах, отправленных домой, Вацлав уверял, что почти никаких сражений не происходит, Илона чувствовала себя подавленной и просила Господа только об одном — чтобы муж поскорее вернулся к ней.

И вот теперь у Илоны появилось такое же чувство подавленности, когда она думала о том, что будет происходить в сербских землях, под крепостью Шабац, которую венгерские войска собирались осадить, выбить оттуда турецкий гарнизон и тем самым вернуть христианам власть над прилегающими к крепости областями. Неизвестно, сколько могла продлиться осада. Говорили, что крепость сильная, поэтому Илона думала: «Если войско надолго остановится под крепостью, чтобы ждать, когда противник сдастся, значит, воинам будет особо нечего делать. И начальникам — тоже. И моему мужу. А что он предпримет, пытаясь развеять скуку?»

* * *

Последний вечер перед Рождеством Илона то и дело вспоминала то, что когда-то сказал священник, нарочно приглашённый во дворец, чтобы разъяснить семье Силадьи суть смешанного брака. Священник сказал, что супруги в таком браке смогут праздновать Рождество вместе, поэтому теперь казалось немного обидно, что совместного празднования не получилось. «Откуда же святой отец мог знать, что зиму Ладислав Дракула проведёт в походе! — думала Илона. — Конечно, этого нельзя было предугадать». И всё же она чувствовала себя слегка обманутой.

В Рождественский сочельник вся семья должна собираться за праздничным ужином, поэтому родители Илоны пригласили к себе обеих дочерей, ведь муж Маргит тоже ушёл в поход вместе с Его Величеством, так что и старшая, и младшая коротали дни в одиночестве.

«Поживите у нас дня два», — предложила мать, но Илона предпочла остаться в своём доме и сказала слугам, что в честь большого праздника хочет, чтобы все они, если по тем или иным причинам не пойдут отмечать Рождество со своими семьями, сели за один стол с хозяйкой. Опять же вместе со слугами она нарядила ёлку, приготовила праздничное угощение, а в первую очередь напекла сладких пирожков, а также запасла побольше орехов, чтобы награждать детей, которые придут к воротам петь рождественские песни[13].

Все дети, желающие заслужить подарки, заходили прямо в дом — на этом настояла Йерне, ведь иначе госпожа могла простудиться, то и дело выходя к воротам, — а в итоге застолье, которое было устроено в большой обеденной комнате, почти всё время сопровождалось «представлениями» и даже музыкой.

— Госпожа, мы как будто во дворце пируем, — простодушно призналась одна из служанок, ведь все знали, как проходят пиры во дворце Матьяша, но Илона, глядя на поющих детей, думала совсем про другое: «Скоро у меня будет свой ребёнок», — тем более что время от времени ощущала, что малыш у неё в животе толкается. К пению малыш оставался почти равнодушен, но как только слышал, что дудочки наигрывают весёлую мелодию, пробовал пуститься в пляс. В итоге Илона то и дело гладила живот, а один раз даже велела дудочникам замолчать, потому что «малыш совсем расплясался».

На ночную рождественскую службу она, конечно, пошла, но до конца выстоять не смогла, вернулась, легла спать и мгновенно заснула, а на следующее утро едва вспомнила, что надо ехать к тётушке на обед.

В Рождество по традиции полагалось навещать родственников, так что Эржебет заранее пригласила к себе всех Силадьи и представителей других семейств, считавшихся королевской роднёй: Понграцев из Денгеледя, а также Розгони и кое-кого из рода Батори.

Через три дня пришлось опять ехать в Буду, потому что был День святого Иоанна, или святого Яноша, как называли его в народе, а в этот день тётя Эржебет всегда ходила на мессу и, разумеется, всё семейство Силадьи должно было тоже пойти.

По дороге в храм, которую как будто нарочно посыпали чистым снегом ради матушки Его Величества, Илона вспоминала, что, кажется, именно в этот день несколько лет назад тёте пришло в голову отправить письмо Папе Римскому с необычной просьбой. Тёте захотелось, чтобы её покойного супруга, Яноша Гуньяди, причислили к лику святых.

Господин Янош не позволил туркам захватить крепость Нандорфехервар и избавил весь христианский мир от турецкой опасности, поэтому вполне заслужил особую признательность церкви, однако просьба всё равно могла показаться чересчур смелой. Тётушка более полугода сомневалась, а затем всё же не утерпела и написала в Рим, но ответа так и не последовало.

Эржебет вспоминала об этом при каждом удобном случае, в том числе и во время мессы, благо священник не слышал. Матушка Его Величества слушала мессы, находясь не перед алтарём, в передних рядах толпы, а сидя на балконе, специально построенном для королевской семьи, поэтому могла позволить себе разговаривать, однако Илона, сидя на скамье рядом с тётушкой, чувствовала себя неуютно. Хотелось уйти, но повода не было.

Жене Ладислава Дракулы не давало покоя одно обстоятельство: когда-то очень давно отец её нынешнего мужа был обезглавлен по приказу Яноша Гуньяди. «Что бы Влад сказал, если б узнал, что господин Янош стал святым?» — думала Илона. А ещё она впервые за всё время по-настоящему задумалась, как её муж и её тётушка относятся друг к другу.

Муж всегда называл вдову Яноша «почтенная» и вроде бы говорил без неприязни, а Эржебет вела себя так, как будто оказывает Ладиславу Дракуле покровительство, но ведь они оба помнили, что в своё время по воле Яноша Гуньяди был умерщвлён отец Дракулы. И не только отец, но и старший брат! Впервые услышав эту историю от старшей сестры, Илона за минувшие месяцы успела многое выяснить, послушать молву, и теперь знала, что семью её нынешнего мужа связывают с семьёй Гуньяди весьма долгие отношения.

Согласно слухам, началось всё около сорока лет назад как дружба: Янош Гуньяди и отец Ладислава Дракулы заключили военный союз, но затем рассорились, а спустя некоторое время Янош пришёл в Валахию с войском и отобрал валашский престол у своего бывшего союзника. Дальше состоялась казнь, но некоторые уверяли, что отец Дракулы умер ещё до неё от болезни, а голову отрубили мертвецу. Однако на этом ничего не закончилось, потому что вскоре умер старший брат Дракулы, и умер очень «вовремя», потому что мог бы претендовать на трон своего покойного отца.

Претендент мешал бы Яношу Гуньяди посадить на валашский трон своего человека, и вдруг «преграда» устранилась. Что же такое произошло, никто толком объяснить не мог. Говорили лишь, что Янош не имел отношения к новой смерти, а лишь «позволил влахам самим уладить их дела и освободить трон для того государя, который будет угоден Венгрии». Это можно было бы назвать весьма обычными политическими событиями, которые не следует принимать близко к сердцу, но Илона не могла не принимать, потому что чувствовала: её нынешний муж тоже не способен относиться к этому безразлично.

Разумеется, тётушка Илоны ни на минуту не допускала, что Янош был неправ, а муж Илоны ни на минуту не допускал, что его отец и брат заслужили свою печальную участь, так что казалось достаточно одной искры, чтобы между госпожой Эржебет и Ладиславом Дракулой разгорелась непримиримая вражда, но обе стороны чего-то выжидали.

«Мой муж куда умнее меня, — вдруг подумала Илона. — Даже при таких разногласиях он умудрился не разругаться с моей тётушкой, а вот я порчу с ней отношения всё больше. Возможно, этим я наврежу своему супругу, ведь если у него с Матьяшем возникнет размолвка, то Эржебет окажется чуть ли не единственной, к кому мой супруг сможет обратиться за помощью. Конечно, в любом споре тётя Эржебет будет всегда и всецело на стороне своего сына, а не моего мужа, но если она сочтёт, что примирение может быть выгодно, то... Эх, ну почему у меня не получается ладить с тётушкой, как раньше!»

Часть VIII

Наконец-то!

I

После Рождества тётушка Эржебет ещё не раз устраивала во дворце застолья для родни, а поскольку большинство мужчин отправились на войну, за столом собирались почти одни женщины, и светская беседа неизменно переходила к обсуждению последних новостей похода.

Матушке Его Величества как будто именно это и было нужно. Это её очень развлекало. Сидя во главе стола, она внимательно слушала, как женщины рассказывают, что им пишут мужья, а Илона, тоже слушая, чувствовала себя необыкновенно счастливой, ведь ей тоже было, о чём рассказывать: «Влад мне пишет, то есть всё совсем не так, как в прошлый раз, когда он уехал в Эрдели и пропал!»

Пусть письма жене были короткие и редко состояли более чем из дюжины строк, но Илона понимала: это лишь потому, что подобные письма — дело для него непривычное. У неё и раньше возникали подозрения, что Ладислав Дракула пишет по-венгерски совсем не так легко, как разговаривает. А вот теперь это подтвердилось.

Далеко не всё, что муж мог сообщить в разговоре, он сумел бы изложить на бумаге и именно поэтому хитрил: составлял ответы на послания жены из тех слов, которые находил в её же письмах. Он просто переписывал эти слова, составляя свои фразы. Илона поняла это, поскольку грамматические правила в венгерском языке были не слишком строги. Многие слова позволялось записывать, как слышится[14], поэтому у разных людей написание одного и того же слова могло различаться, и тем удивительнее поначалу показалось Илоне, что муж пишет все слова в точности как она. Лишь на втором письме ей удалось разгадать эту загадку.

С тех пор жена Ладислава Дракулы находила удовольствие не только в том, чтобы читать письма мужа, но и в том, чтобы просто смотреть, как они написаны. Она вглядывалась в эти строки, состоящие из крупных букв, выведенных твёрдым почерком, а иногда брала сухое перо и задумчиво водила кончиком по чернильным линиям, чтобы лучше почувствовать, сколько труда вложено в каждую строку. «И это всё ради меня, — думала Илона, — а ведь он мог просто надиктовать ответ сыну, если б хотел от меня отвязаться».

Письма от пасынка были совсем другие. Казалось, что Ласло пишет с той же лёгкостью, как дышит, и мог бы за месяцы войны сочинить целую книгу, а не делает этого только потому, что читателей не найдётся. Под крепостью Шабац, которую в итоге удалось покорить, почти ничего не происходило. Да и позднее, когда войско отправилось в Боснию, вместо сражений были лишь мелкие стычки с разрозненными турецкими отрядами. Нехристей на пути армии встретилось крайне мало, поскольку они, заслышав о приближении большой армии, предпочитали просто убежать. В общем, книга неизбежно получилась бы скучной, если только не выдумать подвиги для кого-нибудь из крестоносцев.

Ласло ничего выдумывать не собирался, но оказалось, кто-то сделал это вместо него, поскольку Илона вдруг услышала, как тётушка Эржебет говорит, как много нехристей истребил один из военачальников, а затем спрашивает его супругу, также присутствующую на обеде, правда ли это.

Жена «героя», сидевшая почти что напротив Илоны, услышав вопрос от матушки Его Величества, отвечала:

— Мне только позавчера пришло письмо от моего мужа. Он пишет, что турки очень свирепы и бьются отчаянно. Мой супруг говорит, что со свирепым противником и самому приходится быть свирепым, а иначе не победить.

— А что же твой супруг, Илона? — ласково спросила Эржебет.

— А что мой супруг? — удивилась Илона, вспомнив письма мужа и пасынка, где не было ни слова о свирепости. Муж обычно сообщал, что турки стали «очень резвые», то есть трусливые и бьются вовсе не так отчаянно, как хотелось бы тем венгерским военачальникам, которые искали себе воинской славы.

«Чтобы сразиться с турками, сперва их надо догнать, а это у нас получается далеко не каждый день. По большей части мы встречаем на пути разорённые и пустые селения, — сообщал муж из Боснии. — Поэтому не беспокойся за меня, моя заботливая супруга. Пусть я не бегаю от опасностей, но опасность сама бегает от меня. Порой мне кажется, я уже забываю, как держать в руке меч».

Это совсем не вязалось с тем, о чём вдруг поведала Эржебет:

— Мне рассказывали, что он голыми руками разрывает тела врагов и по кускам насаживает на колья, — сказала тётя. — Когда турки это видят, они в ужасе бегут и кричат: «Кольщик вернулся!» Это правда?

Племянница удивлённо уставилась на неё, отчаянно пытаясь понять — шутит та или нет. Матушка Его Величества ведь в отличие от большинства присутствующих знала Дракулу очень хорошо. Как она могла всерьёз думать, что он способен на подобное!? К тому же было и ещё одно обстоятельство...

Очень хотелось спросить: «Тётушка, если вы читаете все письма, которые мне приходят, то знаете, как на самом деле. Почему же спрашиваете? И кто вам сказал такие ужасные истории?»

Маргит, сидевшая за тем же столом, казалось, была поражена не меньше своей младшей сестры. Кто бы ни рассказал матушке Его Величества эту сплетню, это сделала точно не Маргит.

Меж тем малыш в животе у Илоны недовольно заворочался, и вдруг она как будто со стороны услышала свой голос, спокойный и уверенный:

— Конечно же, это вздор. Кто рассказал вам о том, что мой муж такое творит?

— Епископ Эгера, — последовал невозмутимый ответ.

То есть духовное лицо! Один из венгерских епископов, который отправился с крестоносцами в поход.

В прежние времена Илона безоговорочно поверила бы всему, что скажет любой из представителей церкви, поэтому теперь она удивлялась самой себе, опять услышав свой ответ будто со стороны, такой же спокойный:

— Рангони? Тётушка, но он же итальянец, а итальянцы очень впечатлительны и склонны раздувать из малого большое. Я и сама помню, как Его Величество говорил, что мой муж должен рвать врагов на кусочки, но ведь Его Величество не имел в виду, что указание надо выполнять точь-в-точь. Мой супруг вполне способен понять это, хоть и не в совершенстве знает венгерский язык. А может быть, Рангони не понял? Может быть, Его Преосвященство услышал, как Его Величество призывает моего мужа разорвать врагов? Если мой муж ответил, что так и поступит, это вполне могло привести к тому, что Его Преосвященство пришёл в смятение. Рангони наверняка вообразил себе что-нибудь и поспешил рассказать.

Теперь уже тётушка Эржебет с удивлением смотрела на племянницу, а Илона, взяв в руки белую булочку, непринуждённо продолжала:

— Рвать людей на куски голыми руками? — Она сосредоточенно разорвала булку надвое. — Это ж надо иметь нечеловеческую силу! А мой муж — обычный человек. Нет, это совершенно невозможно. — Она положила одну из половинок булки себе на тарелку, а от оставшейся части принялась так же сосредоточенно отрывать кусочки и бросать туда же. — Как так? Взять в руки чьё-то тело и рвать его?

Малыш изнутри стукнул кулачком, будто говорил: «Так, мама!» — и удовлетворённо затих, а жена Ладислава Дракулы, прислушиваясь к нему, не сразу заметила, что теперь все присутствующие за столом смотрят на неё, будто не узнают.

В прежние времена она смутилась бы от стольких взглядов, а теперь лишь улыбнулась и пожала плечами:

— Вот видите, как нелепо всё это выглядит, если хорошенько представить!

Правда, как только Илона перестала быть центром всеобщего внимания, а разговор перестал касаться Дракулы, удивительная самоуверенность оставила её, а на смену пришло беспокойство: «Если тётушка ещё возлагала какие-то надежды на меня, то теперь она окончательно разочарована: я больше не её союзник».

Даже появилась мысль: «Может, не стоило так отвечать?» — но взять свои слова назад было нельзя.

* * *

Наступил март. Солнце сделалось ярким. Снег потихоньку растаял, и именно в эти дни из армии прилетела весть о том, что война закончилась. Конечно, следовало радоваться, но Илона, ожидая возвращения мужа и пасынка, беспокоилась всё сильнее. Она хотела, чтобы оба вернулись до того, как начнутся роды, но не знала, осуществимо ли это.

Повитуха, устав объяснять своей подопечной, что точное время родов назвать невозможно, просто сказала: «Госпожа, думаю, когда деревья зацветут, тогда вы и родите», — поэтому теперь жена Ладислава Дракулы с тревогой смотрела на деревья, где уже начинали раскрываться почки: «Хоть бы раскрывались помедленнее! Ведь там и до цветов недалеко».

Иногда казалось, что на это только и остались силы — смотреть за окно и надеяться на лучшее. Живот вырос так, что Илона не могла без посторонней помощи даже спуститься по ступенькам со второго этажа на первый, а подняться — тем более. Тем не менее, наибольшую часть дня она предпочитала проводить на первом этаже, а не у себя в спальне: медленно перемещаясь из комнаты в комнату, придирчиво осматривала обстановку, а затем так же придирчиво смотрелась в каждое зеркало, которое встречала на пути.

Несмотря на все советы повитухи отдохнуть, Илона чувствовала, что не может отдыхать, хоть и устала: ей казалось, что она ужасно запустила дом и себя, и что с этим надо как-то бороться, однако в очередной раз обойдя дом и посмотревшись в каждое зеркало, обнаруживала, что уже сделано всё, что можно. Пыль нигде не лежала, окна и полы были вымыты, а хозяйка дома щеголяла в одном из новых платьев, пошитых нарочно для последних недель беременности, поскольку прежняя одежда с каждым днём становилась всё более тесной и неудобной. Да и носить тёмное Илоне больше не хотелось, поэтому новые платья оказались яркими: жёлтое, нежно-сиреневое, красное, зелёное.

Яркое платье и яркое солнце за окном лишь подчёркивали хмурость лица, поэтому Илона мысленно говорила себе: «Улыбнись, — но затем сама же себе отвечала: — Я улыбнусь, когда муж приедет, и мы встретимся на крыльце так, как должны были встретиться, когда он возвращался из Эрдели. Пусть по приезде поцелует меня по-настоящему и покажет, что рад вернуться домой».

Это было похоже на ощущение, когда перешагиваешь широкую канаву, через которую нет моста. Ширины шага едва хватает, и если на той стороне, куда ты перешагиваешь, никто не протянет тебе обе руки, не подхватит, не поможет удержаться на краю, то ты потеряешь равновесие. Потеряешь равновесие и свалишься вниз.

И вот Илона сейчас делала шаг вперёд. Позади остались тётушка Эржебет и кузен Матьяш. Впереди был муж, Влад, и временами Илоне казалось, что он просто не видит её шага вперёд несмотря на то, о чём они прежде говорили, и несмотря на все её письма. Может, Влад полагал, что Илона хочет быть ему другом и политическим союзником, но не супругой как таковой?

* * *

Муж вернулся домой в середине марта. День был погожий, яркое солнце било в окна, а Илона как всегда прохаживалась по комнатам нижнего этажа и как раз остановилась перед венецианским зеркалом, чтобы в солнечных бликах посмотреть на своё отражение. Она как раз успела подумать, что в ярко-розовом платье выглядит бледновато, как вдруг в комнату и влетела одна из молодых служанок, которая скороговоркой произнесла:

— Госпожа, ваш муж и господин Ласло возвращаются.

— Что?

— Ваш муж и господин Ласло возвращаются.

— Ах! — только и смогла поначалу вымолвить Илона. — Они уже здесь?

— Подъезжают. А Тамаш уже здесь.

Тамашем звался один из слуг, отправившийся с «господами» в поход.

— Его послали предупредить, — продолжала тараторить служанка. — Тамаш сейчас приехал и сказал, чтобы я сказала вам.

В прежние времена Илона начала бы бегать и суетиться, но сейчас просто не в состоянии была никуда бежать. Медленной походкой вразвалочку она направилась к крыльцу и на ходу кричала:

— Йерне! Йерне!

— Да, госпожа, — Йерне показалась в одной из дверей.

— Ты слышала? Наши мужчины возвращаются. У нас всё готово к их приезду?

— Да уж давно готово, госпожа. Всё сделано, что вы велели. И стол накроем.

Когда Илона, на всякий случай надев тёплую накидку, наконец, выбралась на крыльцо, во двор уже въезжал Ласло. Мачеха даже не успела обрадоваться при виде пасынка, потому что увидела, что вслед за Ласло, привязанный за повод к хвосту его лошади, бежит конь с пустым седлом.

«Конь Влада без седока?» — у Илоны сердце ёкнуло, но не успела она толком испугаться, как следом за Ласло во двор въехали слуги, один из которых правил небольшой телегой, а в телеге полулежал Влад, вполне себе бодрый.

— Ласло, что случилось? Твой отец ранен? — спросила Илона своего пасынка вместо приветствия.

— Нет, матушка. Он не ранен, — непринуждённо ответил тот, спрыгивая с седла, а затем направился к телеге, где продолжал полулежать отец.

Только сейчас, когда телега встала боком к крыльцу, стало заметно, что одной длинной стенки у неё не хватает — выломана, чтобы пассажиру было удобнее вылезать.

Ласло нагнулся, подставляя отцу плечо, на которое Влад оперся, и в это мгновение Илона всё поняла. Она с искренним состраданием наблюдала, как муж, оставаясь в полулежачем положении и опираясь на плечо своего сына, медленно переместился к краю телеги. Затем свесил одну ногу, другую и очень осторожно сел.

Наконец Ласло, на плече которого по-прежнему покоилась отцовская ладонь, ухватил отца сзади за пояс и, рывком вытянув из телеги, поставил на ноги.

— Дальше я сам, — глухим голосом произнёс Влад и сделал маленький шаг по направлению к крыльцу. Затем — другой маленький шаг. Он старался не морщиться, но было видно, что каждое подобное движение означает для него острый приступ боли в спине, и эта пытка продолжается уже не один день.

Илона хотела кинуться вперёд, позабыв про свой тяжёлый живот и про то, что у неё самой из-за этого живота поясница побаливает, но муж остановил.

— Не надо. Я сам. Сам, — он улыбнулся через силу.

— Добро пожаловать домой, мой супруг, — произнесла Илона, когда тот взошёл на крыльцо и наконец поравнялся с ней.

Сейчас от него даже лёгкого поцелуя ждать не следовало, да и беременная супруга не смогла бы поцеловать мужа. Ей мешал дотянуться до его лица необъятный живот, а муж никак не смог бы нагнуться к ней из-за больной поясницы, хотя если бы он встал сбоку, нагибаться пришлось бы всего ничего.

— Рад найти тебя в добром здравии, моя супруга, — ответил Влад и всё такими же мелкими осторожными шажками направился в дом.

Следом за отцом к Илоне подошёл пасынок, поцеловал ей руку:

— Доброго дня, матушка. Есть, чего перекусить с дороги?

— Да, конечно, — рассеянно ответила мачеха. — Я велела накрыть в столовой... А что же мазь, которую я давала? Не помогла?

— Она давно закончилась.

Эх, опять у Илоны не вышло встретиться с мужем так, как хотелось бы! Но долго грустить было некогда: следовало заняться лечением.

II

Мазь, овчинная шкура, обёрнутая вокруг поясницы, и постоянное пребывание в тёплой комнате, где нет и намёка на сырость, сделали своё дело. Если весь первый день после приезда муж лежал пластом в своей спальне, то уже на второй день порывался встать с постели.

— Ну, как знаешь, — сказала Илона, помня о том, что прямых запретов Ладислав Дракула не выносит. — Но если сейчас встанешь, то ещё через день станет, как было вчера. И придётся начинать лечение с самого начала.

— Может послать за лекарем? — предложил Ласло, на что услышал «нет!», причём сказали одновременно и Илона, и её супруг.

— Я не болен, и, значит, ни к чему посылать за лекарем, — сказал Влад.

— Ещё придёт какой-нибудь коновал, — замахала руками Илона. — Нет, с болью в пояснице мы и сами справимся.

Так и вышло: муж уже через полторы недели расхаживал по дому широким свободным шагом и, наверное, предпочёл бы совсем забыть о недавнем недуге, из-за которого не мог даже сидеть. Мужчины не любят вспоминать время, когда были беспомощны.

Илона поначалу обрадовалась, что супруг здоров и сможет думать не только о своей пояснице, но, увы, проявлять некое особенное внимание к жене он даже после выздоровления не спешил. Всё осталось так же, как было в день приезда. Конечно, Влад говорил с ней заметно теплее, чем до похода, был вежлив, но замечать в своей супруге женщину не хотел. Лишь тогда, когда она спрашивала: «Хочешь почувствовать, как шевелится ребёнок?» — и прикладывала его ладонь к своему животу поверх платья, на лице мужа появлялось выражение, которое можно было бы принять как свидетельство сердечной привязанности. Но к кому была эта привязанность? К супруге или к ребёнку? И насколько сильной эту привязанность следовало считать?

Илона забеспокоилась, что её супруг вот-вот придумает себе некое занятие и начнёт целыми днями пропадать где-нибудь, и, значит, не следовало откладывать разговор, который уже давно пора было начать.

Однажды утром, по окончании семейной трапезы, когда муж с пасынком начали выбираться из-за стола, Илона вдруг протянула руку и ухватила мужа, только что сидевшего по левую руку от неё, за рукав:

— Влад, подожди. Нам надо поговорить об очень важном деле.

— О чём? — спросил тот.

Илона отпустила мужнин рукав, бросила взгляд на Ласло, уже направившегося к дверям, и пояснила:

— Мне скоро рожать, а мы до сих пор не обговорили, как будем крестить нашего будущего ребёнка.

— Ах, об этом! — муж как будто считал, что говорить тут особо не о чем, и всё же сел на место. — Всё согласно брачному договору. Если будет мальчик, то его окрестит священник из той церкви, куда я хожу с сыном. Большого празднества устраивать не будем, ведь много гостей всё равно не придёт. А если родится девочка... тогда твоя родня, конечно, захочет сделать из этого знаменательное событие. Наверняка устроят праздник во дворце, как было полгода назад, и всё это, не спрашивая меня.

— Нас, — поправила Илона.

— Ну, хорошо — не спрашивая нас, — кивнул Влад. — Вот и всё. О чём же ты беспокоишься?

— Как! — Илона всплеснула руками от удивления и даже ощутила, что ребёнок у неё в животе шевельнулся, потому что почувствовал волнение матери. — А как же крёстные? Если родится мальчик, кто будет крёстными для него? Тебе нужно найти их заранее, ведь это должны быть достойные люди...

— Крёстные? — переспросил муж. — Почему ты говоришь о них так, будто их должно быть много, или я ослышался?

— А разве их не должно быть много?

Илона всегда знала, что у ребёнка должно быть по меньшей мере три крёстных, потому что три — священное число. Если крестят мальчика, то у него должно быть два крёстных отца и одна крёстная мать, а если девочку, то — наоборот: две матери и один отец. И вот теперь она услышала, как её муж утверждает что-то странное:

— Нет, крёстный нужен всего один[15], — сказал он.

— Да? — Илона продолжала удивляться. — У влахов так положено? А больше нельзя?

— Нет, нельзя. А зачем?

— Потому что чем больше у ребёнка крёстных, тем лучше. Ведь они все будут заботиться о нём. А если они не только достойные, но и высокопоставленные люди, то ребёнку это в будущем очень поможет, когда он вырастет. У него будет много знатных покровителей. Вот, к примеру, я уже говорила со своей сестрой. Если у меня родится девочка, я хочу, чтобы моя сестра стала ей крёстной матерью. Второй крёстной матерью, наверное, захочет быть тётушка Эржебет, а крёстным отцом — Матьяш. Ну, а если Матьяш не захочет исполнять эту обязанность, то назовёт подходящего человека из своих родственников. В любом случае выбирать крёстного отца будем точно не мы с тобой. А может, крёстных отцов будет даже двое. Простым людям не дозволено выбирать больше трёх крёстных, но в знатных семьях другие правила.

Теперь муж выглядел удивлённым:

— Я знал, что у католиков много странного, но чтобы много крёстных... Если родится сын, то мы будем крестить его по правилам моей веры. Нужен всего один крёстный, и я уже поговорил об этом с одним из своих бояр. Он приедет в Пешт вскоре после того времени, когда тебе положено родить, и, если нужно, станет крёстным.

— Один из твоих бояр? А он точно достойный человек? — осторожно спросила Илона.

— Недостойные у меня не служат, — нарочито спокойно произнёс Влад, то есть было видно, что он начинает уставать от этой беседы.

— Хорошо, я верю тебе, — примирительно улыбнувшись, сказала Илона, но оставить разговор всё же не могла. — А крёстных точно-точно не может быть больше одного?

— Нет.

— А если бы по правилам твоей веры мы крестили девочку?

— Тогда следовало бы найти достойную женщину, чтобы она стала крёстной.

— То есть по твоей вере у мальчика должен быть только крёстный отец, а у девочки — только крёстная мать?

— Да.

— И у мальчиков не может быть крёстных матерей? А у девочек — крёстных отцов?

— А зачем?

Илона вздохнула:

— Ах! Получится, что они как будто сироты. Родителей должно быть по меньшей мере двое, даже если это крёстные родители.

— А давай-ка ты будешь спорить об этом со священником моего прихода, а не со мной, — Влад поднялся из-за стола, давая понять, что беседа подходит к концу.

Илона тоже встала и снова ухватила мужа за рукав, не желая отпускать:

— Да-да, пригласи этого священника к нам, чтобы я могла поговорить с ним. Если он будет крестить нашего ребёнка, то я обязательно должна с ним поговорить. Он ведь серб, да?

— Да, и...

— А он знает местный язык? Мы сможем объясниться без толмача?

— Сможете, — нарочито резко произнёс муж и продолжал, пока жена-болтушка снова не перебила: — Но если родится девочка, то в этом священнике не возникнет надобности. А сейчас ещё не ясно, кого предстоит крестить, и значит, со священником тебе знакомиться пока ни к чему.

— Ни к чему? А на будущее? А как же... — Илона вдруг зарделась. — Влад, как же другие наши дети? Если этот ребёнок окажется девочкой, то следующий может оказаться мальчиком. Ведь ты... мы... будем? Ты же понимаешь, о чём я хочу спросить?

— Не заглядывай так далеко, — муж покачал головой и вдруг зло усмехнулся. — Если я загоню тебя в гроб, заставляя рожать в год по ребёнку, Матьяш меня за это не похвалит.

— Влад, не надо так об этом говорить.

Он немного смягчился:

— Да, я сказал грубо. Прости. Но суть остаётся верной. Тебе не нужно рожать часто, моя супруга. Это неразумно. Я подозреваю, что ты, уверовав в Божью милость, теперь хочешь воспользоваться этой милостью в полной мере, но...

— Что «но»?

— Не проси меня потакать твоему безрассудству.

«А если я быстро оправлюсь после родов и буду чувствовать себя совсем-совсем здоровой?» — хотела спросить Илона, но сдержалась, потому что спор об этом сейчас казался бесполезным. Чтобы не лишать себя хоть призрачной надежды, она решила: «Вернусь к этому разговору через сорок дней после родов. Посмотрим, что тогда Влад скажет».

* * *

Временами Илоне казалось, что её ребёнок никогда не родится, а так и будет жить внутри неё. Она чувствовала, как он шевелится, говорила с ним и спрашивала:

— Когда же мы увидим друг друга, моя крошечка? — но ответа не было. Ребёнок, конечно же, и сам не знал, когда наступит срок, пусть многие и говорили, что малыш «решает» появиться на свет в тот или иной день.

Знала бы Илона, что такое роды, она бы не стала торопить события даже мысленно. Пусть она слышала и не раз, что женщина рожает «в мучениях», но это слово не отражало и десятой доли того, что в итоге пришлось пережить.

Всё началось вечером, когда Илона, только-только заснув, вдруг проснулась оттого, что ей тянет спину, а низ живота всё больше болит. Поначалу она решила никого не беспокоить, надеясь, что это само пройдёт, и пролежала так около часа, но ничего не проходило. Становилось только хуже, но она проворочалась ещё полночи, кусая подушку и твёрдо решив дождаться утра: «На рассвете пошлю за повитухой. Пусть придёт и посмотрит, что со мной, а если я пошлю за ней сейчас, и это окажутся ещё не роды, мне будет стыдно, что я разбудила её среди ночи из-за пустяка».

Затем Илона поняла, что дальше терпеть у неё просто нет сил, но и встать с кровати, чтобы позвать кого-то, оказалось невозможно. Ноги сами собой подгибались, и она испугалась, что упадёт, а падать ей было ни в коем случае нельзя.

В голове билась мысль: «Что же делать? Что же делать?» — однако всё решилось само собой. Вдруг стало так больно, что даже сквозь сжатые зубы прорвался вопль, и ещё один, и ещё. Сразу проснулся весь дом!

Дальнейшее проходило, как в тумане. Илона смутно помнила испуганное лицо Йерне, а спустя целую вечность вместо служанки над ней склонилась повитуха, которая ласково улыбнулась и сказала:

— Госпожа, всё идёт, как должно.

Вокруг кто-то бегал, хлопал дверями, гремел тазами. Затем Илона почувствовала, как её раздевают, а затем медленно перетаскивают с одной половины кровати на другую, и перина под ней теперь сухая, а не мокрая насквозь. «Когда прежняя перина успела так намокнуть?» — подумала Илона и вспомнила про околоплодные воды далеко не сразу.

Она чувствовала, как кто-то вытирает ей лоб, чтобы пот меньше заливал глаза. Она слышала, как повитуха говорила:

— Тужьтесь... А сейчас не тужьтесь.

Илона старалась делать, что говорят, но временами казалось, что она всё делает совсем наоборот, а ей всё равно почему-то повторяют:

— Хорошо, госпожа. Всё хорошо.

И опять появилась эта странная мысль, которая сначала была в отношении беременности, а теперь — в отношении родов: «Это никогда не кончится». Но ведь роды должны закончиться рано или поздно! И эта ужасная боль, от которой хочется выть и кричать, должна уйти рано или поздно. Должна! Это же не ад, где муки длятся бесконечно! А затем Илона услышала, как женщины, продолжавшие суетиться вокруг неё, вдруг заговорили о том, что вышла головка ребёнка.

— Головка вышла, да? — спросила она охрипшим голосом, потому что приходилось то и дело дышать ртом.

— Да, госпожа, осталось совсем чуть-чуть, — ответила повитуха. — А сейчас тужьтесь.

Обещание скорого избавления придало сил, а через некоторое время повитуха вдруг воскликнула:

— Вот он! Наконец-то!

Роженица почувствовала, что «отпустило», и что всю нижнюю часть тела наполняет некая странная лёгкость, но верхняя часть напряглась, руки сами собой упёрлись в перину, чтобы помочь своей обладательнице приподняться.

В глазах всё ещё стояли слёзы боли, перемешанными с потом, поэтому трудно было рассмотреть даже то, что происходит всего в нескольких шагах, и Илоне оставалось лишь напряжённо вслушиваться в тишину, которая теперь казалась гораздо страшнее, чем то, что было прежде... И вот раздался крик младенца — недовольный, капризный, — но все, не только Илона, обрадовались этому крику, вздохнули с облегчением, а повитуха сказала:

— Госпожа, у вас мальчик.

Все опять засуетились, а Илона, наконец, смогла по-настоящему отдышаться и протереть глаза, чтобы увидеть своего сына — ярко-розового, сморщенного, с редкими чёрными волосиками на голове.

Когда она его увидела, мальчика аккуратно мыли в длинной лоханке, стоявшей подле кровати. Он продолжал плакать, и Илона потянулась к нему «дайте», «дайте», запоздало заметив, что её саму тоже моют, а точнее — обтирают влажными полотенцами.

— Ребёнок крупный, — сказала повитуха, — а у вас это первые роды. Потому было так трудно родить.

Оказалось, уже рассвело. Неверный сероватый свет проникал сквозь прозрачные участки оконных витражей, но был почти не заметен в ярком жёлтом свете больших свечей, озарявших всю комнату. Наверное, из-за свечей в спальне было очень жарко, но повитуха строго-настрого запретила открывать окна:

— Застудится роженица и ребёнок!

Сын перестал плакать лишь тогда, когда его отдали Илоне и она взяла его на руки. Крупный? Да он совсем маленький!

Поскольку на неё до сих пор не надели рубашку, ребёнок быстро нашёл грудь, и Илоне вдруг показалось так удивительно, что ей есть, чем его кормить. Повитуха было спохватилась. Наверное, хотела сказать: «Ведь есть же кормилица. Ждёт в соседней комнате», — но Илона лишь улыбнулась и сказала:

— Пусть. Не отрывать же его, — хоть и понимала, что ей выкармливать самой не полагается по статусу. Узнают — удивятся.

Впрочем скоро она поняла, почему знатные женщины не кормят сами, а поручают это кормилицам — хотя бы потому, что руки, особенно с непривычки, устают держать ребёнка. Хочется положить его к себе на колени или рядом, а он всё никак не наестся и начинает плакать, если пытаешься лишить его еды хоть на несколько мгновений.

Наконец сын наелся, и ему захотелось спать, поэтому когда его забрали у матери, он уже почти не возражал — задремал прямо у повитухи в руках, а она, запеленав его, ненадолго вынесла в коридор:

— Господин хотел посмотреть на сына.

Только теперь Илона вспомнила об отце своего ребёнка:

— Мой муж что-нибудь сказал про малыша или про меня? — спросила она, когда повитуха вернулась.

— Да что тут скажешь, — невозмутимо ответила та. — Для мужчины женины роды — большое потрясение. Господин как увидел ребёнка, даже дышать на него боялся.

Теперь мальчика положили в колыбель, где он продолжал мирно дремать, а под Илоной в очередной раз начали менять простынь — только что отошел послед. Значит, теперь точно всё закончилось.

Роженица вдруг почувствовала, что тоже очень хочет спать, поэтому как только её одели в спальную рубашку и накрыли одеялами, уронила голову на подушки и провалилась в сонное забытьё.

* * *

Проснулась Илона оттого, что услышала, как малыш тихонько хнычет, но он хныкал не всё время, а то замолкал, то снова подавал голос. Новоявленная мать приподнялась на постели, чтобы увидеть, что же случилось, и чем занята служанка, которая должна была остаться в комнате присматривать за малышом.

Оказалось, что служанка, сложив руки на переднике, стоит над колыбелью, не смея вмешаться в происходящее. Ведь над ребёнком склонился муж Илоны и что-то ему говорил.

Кажется, супруг говорил не по-венгерски, потому что Илона не разобрала слов, а уяснила себе только общий смысл. Муж уговаривал маленького сына не плакать, говорил «чщщщ» и — чтобы малыш лучше понял — время от времени осторожно прикладывал палец к крохотному рту. Это помогало, но младенец, конечно, переставал хныкать лишь потому, что принимал палец за соску и думал, что сейчас будет пища. Даже если ребёнок догадывался, что перед ним отец, эта догадка вовсе не способствовала исчезновению чувства голода.

— Влад, что ты делаешь? — спросила Илона, садясь в кровати.

— Говорю со своим сыном, — ответил тот. — Кажется, он понимает.

— Мне кажется, он хочет есть, — возразила Илона. — Или мокрый. Или и то, и другое.

— Госпожа, он не мокрый, — подала голос служанка. — Я проверяла почти только что. Думала отнести его кормилице, но тут пришёл господин и... — она, конечно, не решилась сказать, что «господин» мог хоть чем-то помешать.

— Влад, позволь отнести ребёнка к кормилице, — сказала Илона, хоть и предпочла бы вместо этого позвать её сюда, в спальню. Но тогда пришлось бы выпроводить мужа, чтобы он не глазел на кормилицыну грудь, а выпроваживать его казалось неправильно.

Когда служанка умело подхватила ребёнка на руки и вышла из комнаты, муж подошёл к Илоне и, присев на край жениного ложа, принялся напряжённо всматриваться в её лицо.

Поскольку он ничего не говорил, Илона заговорила первая:

— Почему ты так смотришь? Ты должен быть рад. У тебя же родился сын.

— Да, я знаю, — всё так же вглядываясь в её лицо, ответил муж. — Спасибо тебе за него.

Он замолчал на несколько мгновений, а затем спросил:

— Тебе было очень больно?

— Стерпеть можно.

— Я слышал, как ты кричала.

— Почти все роженицы кричат. В этом нет ничего необычного.

— Временами мне казалось, что ты могла умереть. И мне становилось не по себе.

— Если б я умерла, Матьяш тебя бы за это не похвалил, — сказала Илона и запоздало прикусила язык, но супруг, который должен был бы оскорбиться на такие слова, совершенно спокойно ответил:

— Не в этом дело. Если б я потерял тебя, то не знаю, что бы делал.

— Жил бы дальше. Возможно, женился бы снова через некоторое время, — так же спокойно сказала Илона.

— Ну, почему ты не хочешь меня понять? — Муж укоризненно покачал головой. — Ты полагаешь, что я мог бы найти женщину, похожую на тебя? Это невозможно.

— Влад, я действительно сейчас тебя не понимаю, — немного удивлённо произнесла Илона. — Это только в песнях поётся или в стихах говорится: «Я не смогу без тебя прожить. Я другую такую не найду». Это же не всерьёз, а только ради красоты звучания. Зачем же ты сейчас говоришь это? Может, просто шутишь? — Она улыбнулась.

— Нет, я серьёзен, — ответил супруг и провёл тыльной стороной ладони по её щеке. — Я больше нигде не найду женщину, которая будет произносить моё настоящее имя, как ты. С таким особым венгерским выговором. И нигде не найду женщину, которая была бы так уверена, что имеет право расспрашивать меня о государственных делах. Для любой другой у меня был бы ответ, что это её не касается, но тебе... Вместо того, чтобы запретить тебе спрашивать, мне хочется тебе рассказать, что меня тревожит.

— Я думаю, что многие женщины Венгерского королевства произносили бы твоё валашское имя с венгерским выговором, — спокойно возразила Илона, но почему-то потупилась, уставилась на свои руки, покоившиеся на одеяле. — И также я думаю, что многие могли бы понимать твои рассуждения о политике. Особенно женщины высокого положения.

— А где не найду женщину, которая заставила бы меня выучить венгерскую грамоту? — не унимался муж. — Это только тебе удалось. Ни для кого другого я бы это не сделал.

— Почему ты так говоришь? — снова спросила Илона, но теперь на смену удивлению пришло замешательство.

— А почему ты не хочешь меня понять? — всё больше настаивал Влад и, кажется, где-то в глубине души начинал сердиться. — Почему?

— Я пытаюсь...

— Нет, ты понимаешь меня, но делаешь вид, что не понимаешь. Ты не хочешь, чтобы я тебя любил?

Что он сказал? Илона почувствовала, как против воли начинает колотиться сердце.

— Ты хочешь сказать, что полюбил меня? — спросила она, но происходящее всё больше казалось розыгрышем.

Илона никогда не предполагала, что дело дойдёт до подобного излияния чувств. Ведь она с мужем жила в договорном браке. В таком браке самое большее, что обычно возникает, это чувство привязанности, но любовь — нет. Вернее сама Илона уже давно поняла, что полюбила нового мужа, но полагала, что он-то её никогда не полюбит...

— Да, — сказал Влад. — Именно это я и хотел тебе сказать. Минувшей ночью у меня было время подумать, и я понял, что не хочу даже представить свою жизнь без тебя, как бы истёрто ни звучали эти слова. Они такие же истёртые, как брачные клятвы, которые даются перед алтарём, но разве эти клятвы никто не произносит всерьёз?

— Я... — Илона сглотнула, — я произносила их всерьёз, когда мы женились.

— Вот видишь, — муж тихо засмеялся и поцеловал её в щёку, уколов усами, а затем продолжал: — Поправляйся поскорее. Хочу, чтобы ты снова ходила за мной по дому и задавала вопросы, которых мне ни от кого больше не услышать: как вести себя с боярами и почему у нашего сына не может быть двух крёстных отцов. Кстати, я придумал малышу имя — Михня. Михай, если по-вашему, в честь твоего дяди. А окрестим другим именем — Иоанн. У меня в семье всех мужчин крестят Иоаннами, а называют как угодно. Такова традиция.

Он поднялся на ноги и сделал несколько шагов к двери, а Илона, по-прежнему оставаясь в некотором замешательстве, произнесла:

— Влад, ты не спросил, люблю ли я тебя.

— Но ведь ты сама уже призналась, — ответил муж, снова повернувшись к ней. — Ты же призналась, что произносила брачные клятвы всерьёз. Да я и раньше видел, что ты меня любишь. Правда, временами сомневался, но когда ты стала слать мне письма в лагерь под Шабацем, понял, что дальше сомневаться будет только глупец.

Илона улыбнулась, но ни словом, ни жестом не показала, что теперь ей всё ясно и разговор можно считать оконченным. Она сама никак не могла решить, удовлетворена признанием или нет. Всё совершилось как-то буднично и быстро...

Меж тем муж помялся немного, затем вернулся к жениной кровати, снова присел на край, сжал руки Илоны, покоившиеся на одеяле, в своих и вдруг наклонился, поцеловал ей обе ладони и заговорил торопливо, не поднимая головы:

— Честно сказать, под Шабацем я сам ещё не думал, что полюбил тебя. Но минувшей ночью, когда казалось, что мне вот-вот принесут весть о твоей смерти, я понял, что не хочу лишиться тебя. И не потому, что мне жаль потерять женщину, которая меня любит, а потому что моё сердце к тебе привязано. Что будет с моим сердцем, если ты ляжешь в могилу? Наверное, это нехорошо: думаю о тебе, но беспокоюсь о себе.

— Перестань, — снова улыбнулась Илона. — Я тебя понимаю.

— И не сердишься за то, что я так себялюбив? — Муж повернул голову и посмотрел на неё краем глаза.

— Говори мне почаще о своём себялюбии, — попросила Илона.

Это казалось странно, но теперь, когда всё обратилось в шутку, она вдруг перестала сомневаться в серьёзности происходящего, перестала считать это розыгрышем. Ладислав Дракула говорил о любви серьёзно!

— Скажи... — муж снова поцеловал ей руки, продолжая сжимать их, — сейчас твоя жизнь вне опасности? Ведь верно? Верно?

— Да, со мной всё будет хорошо, — произнесла Илона, поцеловав его в затылок, но чувствовала, что муж ей как будто не верит.

Она уже не знала, радоваться ей, или нет, потому что вдруг подумала: «А захочет ли он теперь иметь дело со мной как своей супругой? Станет ли делить со мной постель, если боится ненароком стать причиной моей смерти?»

III

Пусть не всё у Илоны сложилось так, как хотелось бы, но она всё равно радовалась тому, что есть, и благодарила Бога. Правда, во время молитв её одолевало смутное чувство, что Господь взирает на неё, снисходительно качая головой, и что Он считает её неисправимой дурочкой.

«Господь, Ты за мной не поспеваешь, — думала Илона. — Я просила дать мне детей, и Ты дал мне мужчину, благодаря которому у меня появились дети, но я испугалась этого мужчину, и просила Тебя избавить меня от него, просила, чтобы он ко мне охладел. Ты исполнил и это. А теперь я прошу тебя, чтобы этот мужчина снова почувствовал ко мне страсть. Господь, прошу Тебя, не считай меня совсем глупой. Исполни эту просьбу, и после этого я очень-очень долго не буду ни о чём просить. Обещаю».

Она не знала, исполнит ли Бог эту новую просьбу, но теперь так сильно поверила в Божью милость, что нисколько не боялась лишиться уже приобретённого. Например, лишиться маленького Михни: «Бог не отнимет то, что дал».

Поздний долгожданный ребёнок — над таким обычная мать тряслась бы, боясь, что он вдруг заболеет, но Илона преспокойно доверяла его кормилице или служанке, убеждённая, что всё будет хорошо.

Илоне почти всё время хотелось спать. Следовало восстанавливать силы. И раз уж Бог устроил так, что она могла позволить себе переложить часть забот о ребёнке на плечи помощниц, не следовало пренебрегать этой возможностью.

И всё же новоявленная мать проявляла к ребёнку куда больше внимания, чем полагалось для женщины её круга. На это обратила внимание Маргит, которая в первый же день после родов Илоны пришла посмотреть на ребёнка и без всяких церемоний заглянула в спальню сестры:

— Зачем ты кормишь его сама? У тебя грудь испортится: будет отвисшая.

— Затем, что иначе служанкам придётся каждый день доить меня, как козу. Нет. К тому же малыш радуется, когда я кормлю его сама. Слышишь, как чмокает?

Где-то в самой глубине души Илона временами сомневалась, что сама родила этого младенца. Казалось, что не было ни беременности, ни родов, а было что-то вроде чудесного подарка. Казалось, что деревянная статуя Девы Марии пришла из некоего близлежащего храма и оставила в колыбели своего Младенца, который чудесным образом ожил и стал неотличим от обычного ребёнка. Но кормление грудью служило Илоне своего рода доказательством — и беременность, и роды были, а этот крошечка, который так замечательно чмокает, ещё слишком розовый и худенький, чтобы походить на деревянного Младенца из церкви.

Впрочем родители Илоны, приехавшие в пештский дом вскоре после Маргит, чтобы справиться о здоровье младшей дочери и увидеть, кого же она родила, почему-то повели себя так, словно это не их внук — были сдержанны и в улыбках, и в поздравлениях, и не изменили поведение даже тогда, когда узнали, что мальчик назван в честь покойного Михая Силадьи.

Конечно, главная причина заключалась в том, что мальчика согласно брачному договору, так и не пересмотренному, следовало крестить некатоликом. Родители Илоны, как и тётушка Эржебет с Матьяшем, предпочли бы, чтобы родилась девочка — будущая католичка, но сама Илона разделяла мнение своего мужа о том, что всё сложилось наилучшим образом. Раз на свет появился мальчик, значит, не будет никаких пышных празднеств в Буде, а будет скромный праздник в пештском доме, где родители ребёнка не окажутся отодвинутыми в сторону высокопоставленной роднёй.

* * *

Быть матерью ребёнка, который не станет католиком, оказалось для Илоны неожиданно хлопотно. Одно дело доверять мальчика няньке или кормилице, которых знаешь, и совсем другое — доверить незнакомым людям, а ведь у маленького Михни почти сразу появилась своя жизнь, связанная с жизнью местной общины христиан-некатоликов. Как найти там место матери-католичке?

На второй день после родов Илоне, остававшейся в постели, сообщили, что пришёл священник, который должен прочитать над новорожденным первые молитвы. Участие матери не требовалось, но Илона не стала просто ждать, когда ребёнка, которого забрали из спальни, принесут обратно. Она велела служанкам помочь ей одеться и наскоро убрать волосы под белую шёлковую ткань, а затем, поддерживаемая под руки, перешла в одну из соседних комнат второго этажа — в кабинет — и уселась там в кресло. Именно в ту комнату она велела позвать священника, когда закончится чтение молитв над Михней.

Разговор предстоял серьёзный, ведь с этим священником Илона намеревалась познакомиться ещё до родов. Она решила, что про крещение должна вызнать всё так, как её родня прошлой весной вызнавала на счёт свадьбы: «Мне должны объяснить, как крестят христиан восточной ветви».

Священник оказался рыжим бородачом в длинном чёрном одеянии, которое почему-то напоминало просторные турецкие одежды, и в чёрной шапочке. Он представился как отец Михаил, но не настаивал, чтобы католичка называла его «отец»:

— Вы можете звать как-нибудь по-другому, к примеру, использовать слово «почтенный», — скромно сказал он, но Илона ответила, что слово «отец» её не смущает.

Новоявленная мать прежде всего интересовалась, сможет ли присутствовать при крещении. По правде говоря, она, если не разрешат, была готова устроить скандал, но этого не потребовалось. Священник оказался очень снисходителен к католикам, а причины можно было легко понять. Он аж два раза упомянул, что Его Величество Матьяш милостиво разрешил переселенцам из Сербии построить в Пеште храм для христиан восточной ветви, раз уж саму Сербию, несмотря на все усилия крестоносцев, продолжают терзать турки.

Перед двоюродной сестрой Его Величества отец Михаил, конечно же, испытывал высочайшее благоговение, но Илона не хотела этим злоупотреблять, поэтому кивнула, когда священник сказал, что охотно пустит её в свой храм, но спустя сорок дней: после того как она причастится и исповедуется у своего католического священника.

— Простите госпожа, но чтобы войти в храм, вы должны быть чисты.

Из объяснений, касающихся будущего крещения Михни, Илона поняла, что её роль очень проста: принести ребёнка в храм, распеленать и вручить крёстному отцу, а дальше всё пойдёт само собой. Ей же останется только стоять в стороне и наблюдать.

Беседа прошла настолько хорошо, что отец Михаил даже осмелился, уходя, осенить свою собеседницу крестом, и Илона была весьма довольна, но когда она кликнула служанок, чтобы помогли ей перейти обратно в спальню, чувство довольства почти мгновенно пропало: явился разгневанный муж и, казалось, вот-вот поколотит.

— Ты что делаешь? — спросил он. — Зачем встала? Я решил не ругаться с тобой при священнике, но теперь скажу тебе кое-что...

— Я всего лишь хотела познакомиться с отцом Михаилом, и раз он сам пришёл, то...

— Хотела? — было видно, что он едва сдерживается, чтобы не закричать в полный голос, который было бы слышно даже на улице. — Ты думаешь, теперь можешь делать всё, что хочется? Я спрашивал у той женщины, которая принимала у тебя роды...

— У Марии, повитухи...

— Она уверяла, что тебе нельзя вставать по крайней мере пятнадцать дней. Тебе может стать плохо. Начнётся жар или ещё что-нибудь... Я не знаю...

— Влад, я совсем ненадолго.

— Ты будешь лежать, сколько сказано! А если хоть кто-нибудь из челяди снова станет водить тебя по дому, тут же вылетит за ворота. — Муж грозно посмотрел на двух служанок, которые явились на зов госпожи и теперь топтались возле неё: — Слышали обе? И остальным передайте!

Было видно, что для Ладислава Дракулы это роль совсем не привычная — лезть в женские дела. Он вёл себя даже немного забавно, потому что служанки растерялись, но где-то в глубине глаз у них появились искорки смеха:

— Господин, а сейчас что же делать? Госпожа сама обратно не дойдёт...

Муж, наверное, понял, что приказ отдан поспешно, но служанкам ответил нарочито строго:

— Ничего не делать, посторонитесь, — с этими словами он подхватил жену на руки и понёс в её спальню, и вот тут Илона всерьёз испугалась: «Я в последние месяцы заметно прибавила в весе. А если ему сейчас вступит в поясницу? Сам упадёт и меня уронит. Ох, Господь Всемогущий! И зачем я решила говорить со священником именно сейчас? Поговорила бы позже. Никуда бы он не делся».

Она оставалась испуганной даже тогда, когда её посадили на кровать:

— Влад, прости меня. Я больше не буду.

— Конечно, не будешь. Даже не пробуй.

Через неделю приехал боярин, который должен был стать крёстным отцом маленького Михни, но Илона смогла увидеть гостя и побеседовать с ним лишь после того, как истёк пятнадцатидневный срок её вынужденного затворничества. Пока она оставалась в спальне, то знала лишь то, что крёстным станет один из тех бояр, которые приезжали в дом осенью и встретили радушный приём.

Боярина звали Войко. Это был добрый светлоусый великан, а по рождению (чего Илона прежде не знала) происходил из тех же земель, что и священник, которому предстояло крестить её сына. И тот, и другой называли себя сербами.

По словам этого боярина, Илоне ни о чем не следовало волноваться, потому что все правила он знал хорошо. Он ещё не забыл, как крестил собственных детей, которые сейчас жили вместе со своей матерью в Эрдели.

Подтверждая своё знание обычаев, этот боярин показал Илоне подарки для своего будущего крестника: нательный крестик и белую крестильную рубашку, которые следовало одеть на ребёнка под конец совершения таинства, а также — одеяльце, шапочку и носочки.

Также этот боярин сказал, что одарить священника за труды должен именно он, а не семья «крещаемого». А ещё он при всякой возможности (которых было не так много, поскольку колыбель по-прежнему стояла в спальне Илоны) старался брать ребёнка на руки:

— Он должен считать меня за своего хорошего знакомца, а иначе, когда я буду держать его на руках в храме, испугается и раскричится.

* * *

Пока минуло сорок дней со дня родов, уже наступил май. Солнце светило и жарило по-летнему. Илона чувствовала это, когда, сопровождаемая мужем, пасынком, боярином Войкой и одной из служанок, несла маленького Михню в храм. Она часто жмурилась от яркого света и с лёгким беспокойством замечала, что ей сверху припекает даже сквозь белую ткань, прикрывавшую волосы и шею.

Почему-то вспомнилась прошлогодняя весенняя прогулка в дворцовом саду, во время которой Матьяш цитировал Овидия и говорил, что «кузине» непременно надо выйти замуж. Казалось, что с той весны прошла целая вечность.

Впрочем, Илона не успела об этом как следует поразмыслить, потому что идти до храма оказалось совсем не далеко. Они прошагали всего две улицы, и вот показалась маленькая площадь и то самое здание.

Храм сербы себе построили большой, но деревянный, а не каменный, как католический храм, который Илона посещала, но на этом отличия не заканчивались. Внутри этой деревянной церкви было темнее и сильно пахло благовониями. А ещё было очень необычно то, что алтарь отделили от остального пространства стенкой, сверху донизу увешанной изображениями святых и имевшей «врата» — двустворчатые двери.

Своего ребёнка Илона крестила впервые, но ей в своё время доводилось присутствовать на крещении чужих детей, католиков, поэтому теперь она с интересом смотрела на ритуал, совершавшийся перед «вратами», который был мало похож на то, что она видела прежде. Например, она впервые видела, чтобы священник дунул ребёнку в лицо. То, что после этого отец Михаил осенил её сына крестом и возложил руку на голову малыша, выглядело торжественно и красиво, но дуть... Слов, которые произносились при этом, Илона почти не понимала — понимала лишь то, что это молитвы.

Также необычно было то, что священник помазал елеем не только лоб Михни, но и грудь, ручки, спину и даже ножки, а крёстный отец помогал в этом, поворачивая младенца так и эдак. А ещё было удивительно то, что священник в самом конце священнодействия (когда ребёнка уже успели окунуть в купель, надеть ему крестик и рубашку) взял ножницы и отрезал малышу прядку волос на затылке.

Илоне, конечно, объяснили, что дуновение означает Святого Духа, мазать елеем тело сверху донизу является греческой традицией, а пострижение волос означает, что ребёнок становится рабом Божьим, но это всё равно выглядело удивительно и немного странно.

Когда ей наконец вернули малыша, он готов был заплакать, хотя до этого мужественно перенёс всё, что с ним совершали. Теперь от него тоже пахло благовониями, он как будто сроднился с этим необычным храмом, поэтому Илона, поправляя Михне воротничок крестильной рубашки, сказала:

— Чщщщ, моя крошечка. Теперь ты ортодокс, как и твой отец.

Домашний праздник по случаю крестин был скромный, потому что много гостей ожидать не следовало. Пришла Маргит с мужем, пришли и родители Илоны, но мать как будто использовала праздник в качестве предлога, чтобы прийти попрощаться. Улучив момент, госпожа Агота отвела дочь в уголок и сказала, что теперь совершенно спокойна за неё, поэтому в ближайшие дни уезжает обратно в Эрдели, а то в поместьях все дела расстроятся.

Также пришёл Иштван Батори, на сестре которого в своё время был женат дядя Илоны, Михай Силадьи.

— Ну, что ж, племянница, показывай ребёнка, — сказал гость, а когда Илона вместе с мужем отвели его в комнату, где стояла колыбель, то услышали: — Ух! До чего ж хороший мальчик-то получился! Крупный, крепкий. Пусть воином вырастет.

За минувшие сорок дней Михня действительно успел подрасти и окрепнуть, так что этих слов следовало ожидать, а затем Иштван чуть толкнул отца ребёнка локтем в бок и добавил:

— Хорошо же у тебя пушка стреляет! Меткий выстрел! А? — он засмеялся, но Илона покраснела до корней волос, тут же вспомнив, как нынешний гость прошлым летом на свадебном пиру говорил про наступательную стратегию для первой брачной ночи. Наверное, он про эту «пушку» и на пиру упоминал, и все гости хохотали... Ужас!

«Впрочем, — вдруг подумала она, — было бы хорошо, если б дядюшка Иштван не только напомнил моему мужу о давнем успешном сражении, но и призвал снова ринуться в бой. Возможно, мой муж бы послушал. Они ведь хорошие приятели».

IV

Илона никогда не была кокеткой. За те тридцать лет, что она прожила на свете, ей ни разу не потребовалось это умение, и лишь теперь она досадовала, что не может правильно пользоваться женскими уловками, которые позволяют привлечь мужчину.

В прежние времена ей оказывалось достаточно быть самой собой. К примеру, Вашек проявлял к ней внимание как к супруге, когда видел, что она искренне заботится о нём: приготовила его любимое блюдо или исхитрилась найти некую нужную ему вещь, которую он потерял и уже считал безвозвратно пропавшей. Когда Илона, заранее довольная оттого, что сделала что-то, что Вашеку понравится, являлась к нему вся разрумянившаяся и с сияющими глазами, то он смотрел не столько на то, что она принесла, сколько на неё саму и будто любовался. И даже тому мальчику, который когда-то очень давно подарил ей бабочку, Илона понравилась именно потому, что вела себя просто и естественно. А больше в её жизни и не было случаев, когда применимо женское кокетство.

Вот потому она так и не научилась кокетничать. А теперь учиться было поздно. Если бы она попыталась начать, это выглядело бы смешно и глупо. Но что же тогда оставалось делать, если для того, чтобы Влад увидел в ней женщину, ей не достаточно было вести себя как всегда: искренне и открыто! Он улыбался, говорил, что любит её, хвалил её новые платья, если об этом заходила речь, но вот дальше... ничего не следовало.

Илона внимательно вглядывалась в зеркало, чтобы понять, так ли уж непохожа на ту Илону, от которой её муж ровно год назад был без ума и с которой хотел бы проводить в спальне целые недели без перерыва. Конечно, с прошлого лета она изменилась: располнела, пока носила ребёнка, а за те полтора месяца, что минули со дня родов, похудела, но не до конца и, по правде говоря, была этим довольна. Теперь она выглядела, как женщина, ставшая матерью, а не как «засушенная дева», которая даже на третьем десятке может влезть в те платья, которые носила в пятнадцать лет.

Возможно, у мужа было другое мнение на счёт её фигуры, так что Илона всё же решилась прямо спросить, на что получила ответ, по большей части состоявший из выразительных жестов и взглядов. Их можно было трактовать примерно так: «Грудь стала больше, и это хорошо, прямо отрада для глаз. А что касается вида сзади, то раньше я смотрел, прежде всего, на твои плечи, но теперь смотрю на то, что намного ниже плеч».

Увы, даже после такого откровенного разговора муж не захотел делом доказать, что всё сказанное им — правда, поэтому Илона не знала, что предпринять. Наряжайся — не наряжайся, улыбайся — не улыбайся, но в итоге всё равно одна в постели. А тут ещё оказалось, что супруг скоро уезжает и очень надолго. Она узнала об этом после крестин и довольно-таки неожиданно.

Когда супруги, находясь в спальне Илоны, стояли бок о бок возле колыбели своего сына и смотрели, как он засыпает, Илона шёпотом произнесла:

— Влад, я думаю, через месяц можно будет перенести колыбель отсюда. У Михни будет своя комната, а ты снова сможешь ночевать у меня.

— Это ни к чему, — ответил муж. — Через месяц меня, вероятнее всего, здесь не будет. Я отправлюсь в поход против турок.

— Опять!? — своим возгласом Илона чуть не разбудила ребёнка, но он лишь на миг распахнул глаза, а затем снова начал засыпать.

— Да, — сказал Влад. — Я и Иштван Батори идём на войну. Матьяш вот-вот даст повеление жителям Эрдели собирать войско. Обещает, что будет тысяч пятьдесят. Мы соединимся с молдавским войском и пойдём сначала в мою страну...

— В Валахию?

— Да. Поскольку я буду с войском, меня тут же признают правителем. Там мы соберём среди влахов пополнение для нашей армии и двинемся дальше на юг, в турецкие земли. Когда турки будут разбиты, они ещё год не оправятся и в течение этого времени сами не пойдут в Валахию отнимать у меня трон.

— Значит, уже осенью я смогу приехать к тебе в Валахию? — Илона всё ещё надеялась найти в неожиданном известии что-то хорошее для себя, но Влад возразил:

— Нет, тебе туда приезжать пока рано. Пока моя власть не укрепится, я тебя туда не пущу.

— А сам ты осенью приедешь сюда, в Пешт хотя бы ненадолго?

— Если и приеду, то в самом конце осени, но вероятнее всего — нет. Если я верну себе власть в Валахии, то должен буду остаться там. Иначе какой-нибудь проходимец воспользуется этим, чтобы сесть на трон вместо меня. Я не смогу уехать надолго, и так будет продолжаться по меньшей мере, до следующего лета. К сожалению, ехать в Пешт — очень долго.

— Значит, сам ты будешь в Валахии? А я? — она заставила его отвернуться от колыбели, и теперь они стояли не бок о бок, а друг напротив друга.

— А ты будешь в Пеште.

— Но я могла бы переселиться в один из городов Эрдели поближе к тебе.

— Посмотрим.

— А если я переселюсь, ты сможешь приезжать ко мне?

— Посмотрим.

— Но в любом случае мы не увидимся раньше конца осени?

— Да.

— Влад, как жаль, — прошептала Илона и в порыве чувств сама обняла мужа, устроила голову у него на плече.

— Ну, ничего-ничего, — супруг ободряюще похлопал её по спине, и это дало Илоне надежду, что до его отъезда всё-таки может произойти нечто примечательное.

* * *

Илона проснулась посреди ночи оттого, что ребёнок в колыбельке заворочался и захныкал. И всё же первой к нему встала служанка, которая ночевала в одной комнате с госпожой.

— Что там? — спросила Илона, отрывая голову от подушки.

— Мокрый, — ответила служанка, вынимая Михню из колыбели, чтобы перепеленать.

Он заплакал громче и не перестал даже тогда, когда мокрая пелёнка сменилась сухой, поэтому Илона вылезла из кровати, чтобы самой его укачивать:

— Ну, что ты, моя крошечка? Что ты плачешь? — ласково спрашивала она, держа сына на руках, а затем поцеловала в лоб, проверяя, не горячий ли.

— Может, отнести его кормилице? — с трудом подавляя зевоту, спросила служанка.

— Нет. С прошлого раза прошло мало времени. А то перекормим, — ответила госпожа, потому что за окнами было ещё очень темно, и значит, короткая летняя ночь едва ли дошла до середины. Если б забрезжил рассвет, Илона могла бы согласиться, что надо разбудить и кормилицу, но сейчас велела служанке погасить свечу и продолжать спать:

— Я сама его покачаю.

Михня, по счастью, капризничал не более получаса, а затем уснул, после чего мать аккуратно положила его в колыбель и вернулась к своей постели, но спать уже не могла. Некоторое время она молча сидела на краю кровати, задумчиво глядя то на колыбельку, едва видную в сумерках, то на тёмное пятно двери, видной на фоне светлых стен спальни.

Наконец Илона накинула халат и босиком, чтобы не стучать деревянными подошвами домашних шлёпанцев, вышла в коридор, а там, несмотря на темноту, довольно быстро нашла требуемую дверь — в мужнину спальню.

Как и ожидалось, было не заперто, а в спальне Влада в отличие от спальни Илоны, слуги не ночевали, поэтому казалось возможным прийти к нему без предупреждения.

Муж спал крепко. Его не разбудил звук открывающейся двери, которую у Илоны не получилось открыть бесшумно. И шорох шагов по полу, застеленному коврами, тоже не разбудил спящего Влада. А может, он только делал вид, что спит? Как тогда, во дворце минувшим ноябрём, когда ему пришлось ночевать в одной комнате с беременной супругой...

Стараясь в потёмках ни на что не наткнуться, Илона остановилась с той стороны кровати, куда было обращено лицо мужа, и, наклонившись, тихо позвала:

— Вла-ад.

Его голос был хриплым, как будто и впрямь спросонья:

— Что? Это ты? Что случилось?

— Ничего не случилось, — ответила Илона, присев на край кровати и погладив мужа по плечу. — Ничего кроме того, что я хочу побыть с тобой. Можно?

— Зачем? — спросил муж.

— Ну... как тебе сказать... — ответила жена, теперь погладив его по голове. Илона сознавала, что кокетничать у неё не получается, но всё равно продолжала своё: — Помнишь, когда-то давно ты говорил, что я в постели холодна, а я отвечала, что веду себя как положено католичке? Так вот я подумала, что вела себя чересчур холодно даже для католички, а теперь мне бы хотелось стать другой.

Влад сел на постели, стараясь стряхнуть с себя сон:

— Мы уже говорили об этом прежде. Тебе рано снова беременеть. Ты поступаешь безрассудно, но этому безрассудству я не буду потакать. Возвращайся к себе.

Илона вздохнула, но по-прежнему оставалась сидеть на краю его постели:

— Разумеется, я хотела бы, чтобы у меня были ещё дети, но сейчас я гораздо больше желаю, чтобы у меня был муж. Влад... — теперь она провела ладонью по его щеке. Горячая шершавая щека. И ничуть не колючая.

Супруг, мягко сжав запястье супруги, отстранил её руку от своего лица:

— Не нужно.

— Но почему? Если ты скоро уедешь, то, может, мы хоть напоследок...

— Иди к себе, — твёрдо повторил он. — Дорогу найдёшь или тебя проводить?

— Найду, не беспокойся, — обиженно ответила Илона, поднялась на ноги и пошла к выходу.

Ух, как же она злилась в эти мгновения! Ей было известно, что в мужниной спальне где-то на столике стоит кувшин, полный воды, чтобы утром умыться... Так вот Илоне вдруг страшно захотелось схватить этот кувшин и плеснуть водой со всего размаху на своего супруга, который снова улёгся спать! А пока он будет соображать, что случилось, и убирать мокрые пряди волос, прилипших к лицу, можно схватить полотенце, которое лежит там же, рядом с кувшином, и огреть несколько раз. «Думаешь, я не знаю, почему ты спать хочешь!? — воскликнула бы Илона. — Если по девкам ходить, так и супруга не нужна! Конечно! Все силы на них потратил! Изверг! Сколько ты ещё будешь мучить меня!? Супружеский долг, между прочим, это не только долг жены перед мужем, но и — мужа перед женой. А ты что делаешь, а? Весь город судачит об этом! Сколько ещё я должна выносить такой позор!? Отвечай!»

И всё же Илона сдержалась. Бить мужа полотенцем — это слишком. Влад бы терпеть не стал. Мог и сдачи дать. В лучшем случае — тем же самым полотенцем, отобранным у развоевавшейся супруги. А в худшем мог бы и оплеуху отвесить. Но следовало ли устраивать рукопашный бой со своим супругом так, как это делала Маргит со своим?

* * *

Проснувшись на следующее утро, Илона поняла, что не может обижаться на своего супруга. Конечно, он был прав. Но как же это казалось грустно: видеть мужа рядом, но вести себя так, как будто сейчас Великий пост!

Тем грустнее было собирать Влада в дорогу. Да и сам он не особенно радовался тому, что Матьяш выполняет своё обещание вернуть «кузену» трон.

Однажды, когда Илона вытащила из сундука тёплые вещи, которые мужу следовало на всякий случай с собой взять, он хмуро спросил:

— Ты меня на целый год хочешь из дому отправить? Зачем мне зимний плащ? Сейчас ведь лето.

Влад, очевидно, не хотел вспоминать, что уезжает надолго, поэтому она в шутку спросила:

— А может, не поедешь?

Он оглянулся, не слышит ли кто из слуг, и серьёзно ответил:

— Матьяшу не говори, но, будь моя воля, наверное, и не поехал бы, остался здесь. Наверное, это и есть старость, когда никуда не тянет ехать, а хочется дома кости греть на мягкой перине.

Илона повернулась к нему:

— При чём тут старость?

— Да притом, что голова всё белее, — Влад глянул вправо-влево, на пряди своих волос, спускавшихся на плечи, и небрежно покрутил в пальцах кончик одной из прядей. В ней ясно виднелись серебряные нити.

— Зато здесь, — Илона положила ладонь ему на грудь чуть ниже того места, где начинался ворот его рубашки, поддетой под кафтан, — здесь ни одного седого волоса. Ты не стар. Ты просто не хочешь уезжать от меня. Обещай, что мы увидимся осенью. Если нужно, я приеду в Эрдели. Вот тогда и привезу тебе твои тёплые вещи, чтобы ты сейчас не таскал их с собой.

— А сын? — Влад имел в виду Михню, поскольку Ласло, как всегда, должен был сопровождать отца в походе. — Как же ты его оставишь?

— Я не оставлю, — ответила Илона. — Он тоже поедет в путешествие. Осенью ему будет уже полгода, и он хорошо перенесёт дорогу.

В день отъезда мужа и пасынка в Эрдели все, как обычно, проснулись спозаранку. Летнее утро было прохладным, а на мостовой и на фасадах домов, как всегда в этот час, лежали тёмные тени. Илона провожая путешественников, стояла возле раскрытых ворот своего дома и смотрела, как всадники и вьючные лошади скрываются за поворотом в конце улицы. Влад, уже готовясь повернуть за угол, посмотрел в сторону супруги и в качестве прощального приветствия показал ей раскрытую ладонь, а Илона вдруг почему-то почувствовала, что ей страшно — по-настоящему страшно, что муж уже не вернётся.

Тем радостнее было Илоне в конце сентября получить письмо, где Влад просил свою супругу приехать в город Надьшебен. Из предыдущих писем мужа и пасынка уже было известно, что этим летом турки с большим войском напали на Молдавию. Вглубь страны нехристи заходить не стали, а вместо этого двинулись через горы в Эрдели, но, по счастью, там уже находился Влад вместе с Иштваном Батори, под началом которых собралось около тридцати тысяч воинов.

Этого количества хватило, чтобы дать туркам отпор, а затем венгерская армия двинулась на соединение с молдавской, оттесняя неприятеля всё дальше к югу. И вот теперь Илона узнала, что воины из Эрдели соединились с молдаванами, но так и не получили от короля Матьяша повеление двинуться в Валахию, а без них молдаване идти не хотели. Собственно, именно поэтому Влад отправил жене письмо: он решил воспользоваться временем вынужденного безделья, чтобы повидать её.

«Пока в войне затишье, и я не знаю, сколько оно продлится, — сообщал он. — Наше с Иштваном войско сейчас стоит на границе Эрдели с Молдавией. Делать нам нечего, но и уехать от войска надолго я не могу. Как ты думаешь, моя супруга, не прокатиться ли тебе в Надьшебен? Погода сейчас хорошая: не жарко, но и не холодно. Дождей нет, и потому путь будет удобным. В Пешт я никак не могу приехать, но до Надьшебена мог бы легко добраться и провести там несколько дней или неделю. Если ты полагаешь, что Михня хорошо перенесёт дорогу, я буду рад видеть в Надьшебене вас обоих. Турки в этом году уже не явятся в Эрдели, поэтому беспокоиться вам не о чем».

Илона в тот же день отправила ответ через королевскую почту, что обязательно приедет, и что муж, получив это письмо, может быть уверен, что его семья уже в дороге. Илона указала число, когда отправится в путь, и когда по расчётам должна оказаться в Надьшебене: «Когда я с сыном приеду, то остановлюсь в гостинице для паломников при местном монастыре иезуитов или монастыре францисканцев. Там я буду тебя ждать. Ты легко меня отыщешь».

И вот большая колымага, запряженная двумя рослыми рыжими конями, двинулась по широкой укатанной дороге, вившейся среди желтеющих полей и лестстых холмов. Это была та самая колымага с красными парчовыми занавесками, в которой Илона приехала в Буду полтора года назад. На резных дверцах всё так же был виден герб семьи Силадьи — бурая коза, выпрыгивающая из золотой короны — но увы, Илона не могла его закрасить и нарисовать герб мужа, потому что колымага принадлежала отцу, Ошвату Силадьи. Ему же служили два десятка конных челядинцев, сопровождавших экипаж, но Илона настояла, что жалование за то время, которое проведёт в поездке, заплатит им сама.

Внутри колымаги опять было тесно от узлов и дорожных корзин, но напротив Илоны теперь сидела не Йерне, а совсем другая служанка, молодая. Сама же Илона ничуть не грустила, а счастливо улыбалась, потому что держала на руках ребёнка. А ещё её очень забавляло поведение сидевшей рядом кормилицы, которая никак не могла взять в толк, почему возможный переезд в Валахию нисколько не пугает госпожу, а только радует.

В Надьшебене, стоявшем на равнине и окружённом синей лентой гор, Илона уже бывала проездом, но теперь, приближаясь к этому городу, обозревала его будто в первый раз.

Незадолго до того, как колымага достигла городских ворот, небо заволоклось серыми облаками, из которых накрапывал дождь, но сам город не казался хмурым. Красный цвет кирпичных крепостных стен казался ярче, мощёные улицы блестели, а белёные стены домов выглядели как будто свежее. Слуховые окна в черепичных крышах, чем-то похожие на глаза под полуприкрытыми веками, взирали на гостью спокойно, но не сказать что неприветливо.

Поселившись в гостинице при монастыре иезуитов, Илона попросила, чтобы ей дали комнату, окнами выходившую на Большую площадь. Так казалось легче заметить мужа, когда он подойдёт к гостинице.

Следующие два дня она почти всё время проводила возле окна и, укачивая сына на руках, ждала. Тем удивительнее показалось то, что муж вдруг появился не внизу на площади, а в дверях комнаты.

Коричневый плащ был испещрён тёмными пятнышками от дождевых капель, белое перо на шапке выглядело не слишком пушистым, а поскольку дождь за окном шёл очень слабый, это значило, Влад провёл на улице довольно много времени, разыскивая супругу.

— Вот где ты спряталась, — произнёс он вместо приветствия.

— Влад, как же я тебя не увидела?

Илона отдала ребёнка служанке и подбежала к мужу. Супруги обнялись и крепко поцеловались, а произошло это так легко и непринуждённо, что Илона подумала: «Наконец-то наша встреча после долгой разлуки происходит именно так, как мне хочется».

Часть IX

Чужой праздник

I

Илона сидела у окна своего пештского дома и смотрела на улицу. Густо порошил снег, зима выдалась суровая. Даже Дунай покрылся льдом, да таким толстым, что легко выдерживал пешеходов и всадников. Водная преграда между Пештом и Будой исчезла, но Илона мысленно глядя на оба берега, занесённые снегом, старалась представить себе совсем другие берега, которых никогда не видела, а только слышала о них от мужа.

«Если Дунай замёрз, значит, туркам будет очень легко переправиться со своей стороны на валашскую, — подумала Илона. — Ведь Валахию от Турции только эта река и отделяет». А ещё она пыталась себе представить саму Валахию: порошит ли там сейчас снег, так ли глубоки сугробы, как здесь, в Венгрии.

Улицу, на которую Илона сейчас смотрела из окна, основательно замело. Мостовая скрылась под снегом, превратилась в двухколейную дорогу, по обочинам которой были навалены кучи снега. Если летом на этой улице две телеги могли бы разъехаться, то теперь — нет. Здесь могла проехать лишь одна телега или одни сани.

«Если здесь такое, то что же сейчас творится в горах, — думала Илона. — Там, наверное, совсем не проехать, все горные перевалы завалило сугробами». Это означало бы, что Валахия отрезана от Венгрии, а вернее — отрезан прямой путь. Валахию и Венгрию разделяли высокие горы с узкими ущельями, но эти кряжи можно было обогнуть и проехать через Молдавию, которая тоже была отделена от Венгрии горами, но не такими высокими. Этим путём ездили даже в самые снежные зимы.

За последние дни Илоне не раз приходила мысль собраться и пуститься в путешествие по белым равнинам и горам, пусть даже Михню придётся оставить дома: «Сначала доехать до Эрдели, оттуда — в Молдавию, а там и до Валахии недалеко». Муж, конечно, рассердился бы на свою супругу, которая приехала самовольно, но в итоге позволил бы ей остаться на месяц или около того.

Илону не особенно пугали даже рассказы о волчьих стаях, выбегавших на дорогу, чтобы нападать на одинокие сани и повозки. «Надо просто взять с собой побольше охраны, и ничего не случится», — казалось Илоне, и она ещё в декабре непременно исполнила бы своё намерение уехать, но не могла этого сделать из-за продолжительных торжеств по случаю свадьбы Матьяша, на которых «младшую кузину Его Величества» буквально заставили присутствовать.

Ещё осенью, когда Илона вернулась из Эрдели, стало известно, что принцесса Беатрикх из Неаполя, за которой минувшей весной отправили многочисленное посольство, подъезжает к границам королевства, и что согласно регламенту празднования свадьбы, давно разработанному и утверждённому Его Величеством, матушка короля в сопровождении своих родственниц должна встретить принцессу на въезде.

В начале декабря, когда поля уже засыпало снегом, а реки покрылись коркой льда, тётя Эржебет вместе со всей своей роднёй из числа Силадьи и пышной свитой прибыла в Потой в Словении[16]. Так маленький тихий городок, стоявший на берегу дремлющей подо льдом реки, стал на несколько дней шумным, оживлённым и многолюдным. Казалось даже удивительно, как там вместилось столько народу.

Илона радовалась, что благодаря этой поездке появился повод увидеться с матерью, но в то же время грустила, потому что маленького Михню пришлось оставить дома. В такой толчее и суете малышу, которому едва исполнилось полгода, находиться не следовало.

Матушка Его Величества встретила свою будущую невестку на окраине Потоя: вышла из изукрашенной колымаги, а затем встала на ковёр, расстеленный прямо на дороге и тянувшийся далеко вперёд. На противоположный конец ковра ступила Беатрикс, которая тоже как раз выбиралась из своего роскошного экипажа, а затем обе путешественницы двинулись навстречу друг другу.

Разряженная свита хлынула следом за ними, скрывая под собой и ковры, и всю оставшуюся ширину дороги. Затрубили трубы, а затем глашатаи громогласно объявили полный титул матушки венгерского короля и титул неаполитанской принцессы.

— Рада тебя видеть, дочь моя, — сказала Эржебет на латыни, когда наконец встретилась с Беатрикс и взяла её за руки.

Принцесса приветливо улыбнулась и ответила по-итальянски, что тоже очень рада видеть матушку своего будущего супруга.

Продолжая вежливую беседу, Эржебет всё так же на латыни осведомилась у принцессы, не было ли утомительным путешествие, на что Беатрикс призналась, что, проезжая довольно близко от берега моря, очень боялась попасть в плен к туркам.

— Теперь всё хорошо, дочь моя. Все опасности позади, — сказала Эржебет, но Илона видела, что её тётушка смотрит на будущую жену своего сына со скрытой настороженностью, как когда-то смотрела на других родственников. Значит, принцессе ещё оставалось чего опасаться.

Затем Эржебет представила принцессе двенадцать знатных девушек, которые должны были теперь всюду сопровождать Беатрикс и следить, чтобы она ни в чём не нуждалась. Три из этой дюжины раньше состояли при матушке Его Величества — те самые красавицы-шалуньи, а вот Орсолья исчезла неизвестно куда. Илона больше не видела её ни возле тётушки, ни где-либо ещё, но не решалась спросить, куда делать недавняя возлюбленная Матьяша.

«Надеюсь в политике мой кузен гораздо более постоянен, чем в любви», — думала Илона, сидя в тётиной колымаге, катившей по дороге из Потоя в Секешфехервар — город, где согласно традиции короновались все венгерские монархи. Там в присутствии Его Величества Матьяша его невесту должны были короновать как королеву Венгрии.

* * *

Вспоминая осенние дни, проведённые с мужем в Надьшебене, Илона спрашивала себя, почему Влад, который столько раз говорил, что частое деторождение может свести её в могилу, и что этого не следует допускать, но в итоге сам поступил вопреки своим же установлениям.

К сожалению или к счастью Илона в те дни не забеременела, а могла бы, потому что муж, некоторое время посидев с ней в гостинице для паломников и подержав на руках сына, сказал супруге:

— Ты выбрала хорошее место, где поселиться, но не для всякой цели оно подходит. Поэтому я остановился в трактире на Малой площади. Это недалеко. Давай-ка я отведу тебя к себе, а затем верну обратно.

Илона, конечно, поняла, зачем её собираются вести в трактир, и потому, потупившись, пробормотала:

— Хорошо.

Когда она надела плащ и уже собралась накинуть на голову капюшон, потому что на улице по-прежнему моросил дождь, служанка спросила:

— Как долго вас не будет, госпожа?

— Часа два, — ответила Илона, но муж укоризненно покачал головой и поправил:

— Часа четыре.

От этих слов, а точнее от того, как они были произнесены, покраснела даже служанка, поэтому Илона, торопливо осведомившись, помнит ли та, где лежит кошелёк с деньгами на случай непредвиденных расходов, вывела мужа из комнаты.

Для того чтобы идти под руку с ним через Малую площадь, Илоне потребовалось гораздо больше выдержки, чем тогда, когда она шла с ним под руку через залы королевского дворца в Буде. Во дворце все знали, кто она, а в Надьшебене — нет. Зато в этом городе хорошо знали её мужа. Так уж сложилось, что во всех в саксонских городах Эрдели его знали хорошо, и потому многие встречные говорили «добрый день, господин Дракула», кланялись, а на Илону лишь косили глаза и исчезали в толпе прежде, чем Влад успевал произнести: «Это моя супруга».

— Ну, вот. Теперь обязательно пойдёт слух, что у тебя в Надьшебене любовница, — шутливо произнесла Илона.

Муж засмеялся:

— А почему только в Надьшебене? Если мои дела в Валахии пойдут не очень хорошо, то ты и дальше будешь приезжать в Эрдели, чтобы нам увидеться, а значит, может пойти слух, что у меня чуть ли не в каждом саксонском городе по любовнице.

Из всех встреченных по пути Илону узнал только слуга её мужа, потому что до этого жил в пештском доме.

Когда супруги добрались до трактира, поднялись на второй этаж и вошли в довольно-таки светлую просторную комнату с белёными стенами и скрипучим дощатым полом, этот слуга как раз чистил хозяйские сапоги.

— Добрый день, госпожа Илона, — произнёс он, кивнув, но не успела та ничего произнести в ответ, как Влад строго повелел челядинцу:

— Выйди.

Слуга понял, зачем. Не мог не понять после того, как господин, сунув пальцы в кошелёк у себя на поясе, вынул оттуда серебряную монету и сказал:

— Купи себе внизу вина или пива, чтоб не скучно было сидеть.

Илона, слыша эти слова, опять смутилась, а когда муж запер дверь на засов и повернулся к ней, подумала: «Я и впрямь как будто пришла к любовнику, а не к мужу», — но эти странные обстоятельства, когда стыдишься, но знаешь, что стыдиться на самом деле нечего, лишь добавили ей воодушевления. Это же так приятно — играть в грешницу, но при этом не грешить.

Только один вопрос не давал покоя: почему муж так переменил своё поведение? А ведь поначалу хотел отстраняться от жены ещё по меньшей мере полгода.

* * *

Илона вспоминала, как, сидя на смятой постели в комнате трактира, рассматривала след от копья у мужа на груди, с левой стороны чуть пониже ключицы.

Как сказал Влад, острие не вошло в тело, а просто ударило в кирасу, погнуло её и оставило след на коже, поскольку копьё было пущено с очень близкого расстояния.

Ушиб уже почти зажил, но всё равно выглядел страшновато. Чуть ниже ключицы виднелось небольшое розовое пятно (в день появления оно выглядело почти чёрным), а вокруг этого пятна всё ещё можно было разглядеть жёлтый синяк в форме неправильного полумесяца. Жёлтый — значит, почти сошёл, а когда-то он был лиловым.

Эту «пустяшную рану» Влад получил в конце июля в бою с турками на подступах к Эрдели.

— Значит, уже не болит? — спросила Илона, осторожно проводя по этому полумесяцу пальцем.

— Нет, — ответил муж, а жена теперь опустила взгляд к его правому боку: там был след от стрелы.

Она тоже была пущена с очень близкого расстояния, но пролетела почти мимо, пропоров кафтан и оцарапав кожу. Кирасы в тот день на муже не было, потому что не было боя. В начале августа Влад просто ехал со своими людьми по дороге среди гор, поросших елями, и нарвался на турецкую засаду.

— И тут тоже не больно? — спросила Илона.

— Нет, — улыбнулся муж. — И ты уже спрашивала. — Он нагнулся, поднял с пола рубашку и надел, чтобы жена больше не видела то, что её пугает.

— А почему ты сказал, что твои дела в Валахии могут оказаться плохи? — продолжала спрашивать Илона.

— Когда я это сказал? — с нарочитым удивлением спросил Влад.

— Когда мы шли по площади к трактиру.

— Я шутил.

— Нет, ты шутил про любовниц в Эрдели, а про свои дела в Валахии ты сказал вполне серьёзно, — возразила Илона и, чтобы показать свою осведомлённость, добавила: — Ты полагаешь, что Матьяш отменит поход в Валахию? Мой кузен ведь хочет получить от итальянцев деньги на эту войну, чтобы не платить за всё самому. А если твой поход состоится до того, как итальянцы пришлют денег, то денег можно уже и не ждать. Итальянцы предпочтут не платить за то, что и так уже сделано. Ведь верно?

Муж снова улыбнулся, и погладил жену по щеке тыльной стороной ладони:

— По правде говоря, лучше бы Матьяш отменил этот поход. Валашский трон лучше добывать летом, а осенью надежда на удачный исход слабеет с каждым днём.

— Почему? — настороженно спросила Илона.

— Ну, потому что в Валахии в первый день осени начинается сбор податей, — начал терпеливо объяснять муж. — И сейчас их собирает мой враг Басараб Старый, который сидит на валашском троне. Вот уже и сентябрь прошёл, октябрь наступил, и всё это время мой враг собирает подати, и денег у него в казне прибавляется, а деньги — это сила. К примеру, он может содержать войско...

— Чтобы воевать против тебя?

— Да. — Влад досадливо вздохнул. — Если б поход в Валахию состоялся в августе, как Матьяш с самого начала мне пообещал, то сейчас собирал бы подати я. Деньги бы текли в мою казну, а не в казну Басараба. Но Матьяш решил выждать, а мне теперь нет особой причины идти в Валахию. Пусть я займу трон, но удержать его будет трудно. Почти невозможно. Разве что мне улыбнётся удача, и я с помощью воинов из Эрдели и молдаван сумею поймать Старого Басараба вместе с обозом, в котором находится казна. Но на это надежда слабая. Гораздо более вероятно, что я окажусь на валашском троне, не имея денег. А как править с пустой казной? Что я буду делать, когда воины из Эрдели и молдаване захотят вернуться домой? На кого мне тогда опереться?

— У тебя не будет войска, — задумчиво произнесла Илона, — а Басараб, раз он останется при деньгах, сможет нанять армию. И пойдёт на тебя в поход? И лишит трона?

— Ну, вот! Даже ты, женщина, понимаешь! — не сдержался Влад, но злился, конечно, не на жену, а на Матьяша.

— Но почему же тогда Матьяш откладывает поход, если всё это понимает? — продолжала недоумевать Илона.

— Ждёт итальянских денег, — зло усмехнулся Влад и бессильно уронил голову на подушки.

Илона склонилась над ним:

— А сколько тебе понадобится денег? У нас ведь есть деньги. Не забывай: отец дал за меня хорошее приданое.

Лицо мужа посветлело, и теперь он усмехнулся уже добродушно:

— Мне нужно, по меньшей мере, в пять раз больше, чем всё твоё приданое. Двадцать тысяч золотых ничего не изменят, так что оставь их в сундуке у того старого еврея.

— А если я попрошу отца, чтобы он дал тебе денег? — не унималась Илона. — Он очень богат. Думаю, у него сейчас найдётся и сто тысяч.

— Я сам говорил с ним об этом, — признался Влад и принялся вспоминать, глядя куда-то вверх. — Ещё давно был этот разговор. Я просил в долг на три года. Обещал твоему отцу, что заплачу проценты выше, чем если он будет давать деньги в рост с помощью евреев. Однако твой отец отказал. Поверил в мою честность, но не в успех моей затеи. Сказал, что даже если я три года продержусь на валашском троне, то всё равно не смогу вернуть долги. Сказал: «Не такая уж доходная вотчина эта Валахия».

Илона, склонившись над лежащим мужем, пыталась поймать его взгляд:

— Но что же ты тогда будешь делать? Неужели ничего сделать нельзя?

Влад, всё так же глядя куда-то в потолок, положил ей руку на спину, а затем притянул жену к себе:

— Ты, в самом деле, хочешь, чтобы я думал об этом сейчас? Иди-ка лучше сюда.

II

Илона, сидя у окна в пештском доме, смотрела на улицу. За окном по-прежнему порошило. Крыши окрестных зданий совсем побелели. Даже самые краешки черепицы, красной или коричневой, не выглядывали из-под снежных наносов. Вся улица стала белой, а конец её и вовсе терялся где-то за пеленой снежных хлопьев.

Илоне почему-то казалось, что и в Валахии сейчас идёт такой же сильный снег. Мысленным взором она видела незнакомую белую равнину и широкую белую ленту замёрзшего Дуная, а через эту реку двигались тёмные точки — много тёмных точек, которые собирались в цепочки и ручейки. Это были пешие воины. Турки. Но почему турки, если больше всего Владу следовало опасаться не их, а Басараба Старого?

Пришлось тряхнуть головой, чтобы отогнать от себя это странное видение, и теперь Илона видела перед собой другую картину — картину событий в Секешфехерваре, произошедших не так давно, в декабре. В этот город матушка Матьяша сопроводила свою будущую невестку Беатрикс, а в полумиле от городских ворот этих путешественниц уже поджидал Его Величество.

Матьяш ещё давно решил, что все торжества, связанные с его свадьбой, должны отличаться необычайно роскошью — такой роскошью, которая поразила бы все европейские дворы, однако не на всех она произвела нужное впечатление. Итальянцы, которые прибыли в свите Беатрикс, и послы итальянских государств, уже давно жившие в Венгрии, невольно задумались, как венгерский король может тратить столько денег на свою свадьбу и при этом жаловаться, что ему не хватает денег на войну с турками. Чего стоило одно только убранство того места возле Секешфехервара, где король должен был встречать свою невесту!

Об этих разговорах Илоне сообщила Маргит, которая знала латынь и потому неплохо понимала итальянскую речь. А особенно их поразили итальянцев не тенты из красного бархата, раскинутые над креслами для сотен почётных гостей, не нарядная одежда слуг и даже не огромное количество трубачей и прочих музыкантов. Итальянцев поразило то, что всё огромное пространство, где должна была состояться торжественная встреча Матьяша с Беатрикс, застлали синей тканью, и не самой дешёвой.

Бесконечное число рулонов раскатали по земле, закрывая её, чтобы никто из приглашённых немецких князей, а также венгерских магнатов, епископов и прелатов, не говоря уже о разодетых дамах, не запачкал обувь или нижние края одежды, если снег вдруг подтает, смешается с землёй и превратится в грязь.

У Илоны, стоявшей возле тёти Эржебет, мысли также постоянно возвращались к этой ткани, которую основательно затоптали и порвали шпорами, делая негодной для использования в будущем. Кузина Его Величества смотрела на то, как Матьяш, сопровождаемый блестящей свитой, ступает по синим полотнищам, и как впереди него на красной подушке несут меч, отделанный золотом и драгоценными камнями. Мелькнула мысль: «А на войну с султаном Матьяш отправится так же?» Наверное, что-то подобное подумал бы и Влад, будь он здесь.

Пока Беатрикс преклоняла колени перед Его Величеством, пока Матьяш вёл её к одному из кресел под красными тентами, пока один из епископов произносил приветственную речь на латыни, и пока Беатрикс отвечала на неё, Илона всё пыталась подсчитать, во сколько же примерно обошлась церемония. Конечно, считать деньги в чужих кошельках нехорошо, но вся эта роскошь ясно говорила, что для Матьяша сто тысяч золотых — не такая уж большая сумма.

Эти мысли не оставляли Илону и тогда, когда вся блестящая процессия двинулась в Секешфехервар, а по дороге два немецких князя изобразили для всеобщего развлечения потешное рыцарское сражение. О том, сколько потрачено на торжества, Илона задумывалась и на следующий день, когда все собрались на мессу в главном соборе города, и ещё день спустя, когда вместе с тётей Эржебет и всеми Силадьи участвовала в церемонии коронации Беатрикс в том же соборе.

Роскошь казалась уместной и в то же время излишней, особенно в том, что касалось фейерверка, устроенного после коронации и праздничного пира. Влад наверняка бы сказал, что порох, который используется для фейерверка, можно было бы употребить с большей пользой.

* * *

В октябрьские дни, проведённые в Надьшебене вместе с мужем, Илоне иногда приходила пугающая мысль: «А вдруг мы с Владом видимся в последний раз?» Эту мысль следовало гнать подальше, но окончательно прогнать её у Илоны так и не получилось. Судя по всему, именно эта мысль стала причиной странного разговора, который состоялся, когда муж в очередной раз привёл Илону в комнату на втором этаже трактира.

Так случилось, что муж, устав ублажать свою супругу, на некоторое время задремал, так что у неё появилось время поразмышлять о своих чувствах и о своём нынешнем положении, которое казалось несравнимо лучше, чем судьба одинокой вдовы... И вдруг Илона расплакалась, и у неё никак не получалось успокоиться.

От всхлипываний, которые Илона, уткнувшись в подушку, так и не смогла сделать бесшумными, муж проснулся и долго выспрашивал о причине слёз. Жена до последнего отмалчивалась, говоря, что всё глупость и пустяки, но в итоге уступила и решилась рассказать, хоть и полагала, что супруг лишь посмеётся над ней.

— Я... — сказала она, садясь на кровати и всхлипывая, — вспомнила о своём прежнем муже, о Вацлаве. Я хотела, чтобы мы с ним встретились на небесах. Но я ведь тогда не знала, что выйду замуж за тебя, и что полюблю тебя, а теперь я спросила себя, с кем же из вас двоих хочу быть на небесах, и поняла что... не знаю ответа. Я не хочу обижать Вацлава, но и не хочу думать, что с тобой мы там не увидимся, — Илона почувствовала жгучий стыд и закрыла лицо ладонями. — Скажи, что я дура, и что у меня ужасно глупые мысли. Скажи. И будешь прав.

Продолжая прятать лицо в ладонях, Илоне не видела, как Влад поначалу принял её слова, но по прошествии некоторого времени он заговорил, и голос его прозвучал успокаивающе. Было видно, что муж хоть и не может говорить серьёзно, но очень старается:

— Ну-ну, ты зря плачешь. С чего ты взяла, что тебе придётся выбирать, даже если твой первый муж и вправду в раю.

— Он в раю, — уверенно произнесла Илона, отняв руки от лица. — Он... умирал очень долго, поэтому успел покаяться в грехах. А если в чём-то позабыл покаяться, то разве что в мелочах, за которые его не отправят в ад...

— Ну, хорошо. Положим, он в раю, — сказал муж, который к этому времени тоже успел усестья на кровати. — Но мне-то вряд ли придётся оказаться там.

— Почему? — удивлённо спросила Илона.

— На мне много грехов, в некоторых из которых я так и не раскаялся, — последовал ответ.

— Тогда мы купим тебе грамоту об отпущении грехов, — предложила Илона.

Муж улыбнулся:

— Боюсь, что на входе в рай для христиан моей ветви такие грамоты не принимают.

— А разве рай не общий для всех христиан? — серьёзно спросила Илона.

— Мне кажется, там всё-таки есть стены, — так же серьёзно ответил муж.

— А как же Уния, которую заключили почти сорок лет назад? — спросила Илона. — Теперь благодаря ей все христиане подчиняются Святому Престолу в Риме и находятся в единой ограде. Священники так и говорят: в единой ограде. Значит, и в раю больше нет стен.

— Не было бы, если б все признали эту Унию, — ответил муж. — Валашское духовенство, к примеру, не признало. И коль скоро я принадлежу к их пастве, значит, для меня в раю всё-таки будут стены. Если, конечно, я каким-то чудом окажусь на небесах.

— Я буду молиться, чтобы оказался, — сказала Илона и робко взяла мужа за руку. — Но раз есть стены, это значит, что мы не увидимся?

Муж подался вперёд и поцеловал её в губы, как всегда уколов усами:

— Если окажусь в раю, то стану перелезать через ограду и навещать тебя. Надеюсь, ангелы меня не поймают.

— А что же я скажу Вацлаву, если он тебя увидит? — озадаченно спросила Илона.

— Ну, уж объясни ему как-нибудь, — сказал Влад, но нельзя было понять, шутит он или нет. — То, что связано на земле, связано на небе. Значит, я твой муж наравне с ним и имею на тебя такие же права.

— Подожди. Какие права? — смутилась Илона, ведь Влад только что поцеловал её в шею, затем — в плечо, а теперь решил опуститься ещё ниже. — Ты имеешь в виду... это? Ты полагаешь, в раю такое возможно? Там такое делают?

— А где написано, что в раю этого не делают? — спросил муж, мягко приглашая супругу сменить сидячее положение на лежачее.

— Кажется, об этом нигде прямо не сказано, — ответила Илона, задумчиво опуская голову на подушки. — Но ведь... — Она так и смогла придумать, что сказать дальше.

— Наверное, для тебя это не будет убедительно, — меж тем произнёс супруг, — но магометане полагают, что мужчины в раю не теряют своих мужских качеств.

— Ну, это же нехристи! — возмущенно воскликнула Илона, но, минуту или две понаблюдав за действиями супруга, спросила: — А почему нехристи верят, что в раю такое возможно?

Влад посмотрел ей в глаза и, стараясь оставаться серьёзным, рассказал:

— Когда-то давно я беседовал с одним турком и спросил его, почему магометане верят, что мужчины в раю могут делать вот это всё. Турок посмотрел на меня как на дурака и ответил: «Иначе это был бы не рай».

— Да ну тебя! — Илона смущённо улыбнулась и отвернулась, потому что больше не могла выдержать этого взгляда, а затем подумала: «А попаду ли я сама в рай?» Ведь она даже забыла, который сейчас день: постный или непостный.

Наверное, Илона перестала обращать внимание на правила, потому что вполне допускала, что эта встреча может стать последней.

И, возможно, муж тоже допускал. Поэтому забыл о тех правилах, которые сам установил для себя и жены, касающихся того, когда следует снова быть супругами.

* * *

Празднества по случаю свадьбы Его Величества, начатые в Секешфехерваре, продолжились в Буде. Матьяш, его невеста, матушка и прочие королевские родственники, а также вся свита и гости были встречены на подступах к столице огромной толпой из мелких придворных чинов, дворян, богатых горожан и даже жителей Еврейской улицы. Один из приглашённых немецких князей опять изобразил потешную рыцарскую схватку, а затем собравшаяся толпа наводнила Верхнюю Буду.

Оказавшись в городе, Матьяш, Беатрикс, королевская родня, свита и гости проследовали в «собор Матьяша», бывший собор Божьей Матери, где слушали, как лучшие певчие королевства исполняют гимн «Тебя, Бога, хвалим».

Все, кого огромный собор не вместил, смиренно мёрзли снаружи, а затем все двинулись в королевский дворец, где король не без гордости показал будущей жене её новое жилище.

Пока длился осмотр дворца, гости шептались по поводу шутки, придуманной Его Величеством: нарочно для дворцовых празднеств он пошил своим казначеям новые кафтаны, где на каждом рукаве было вышито изображение печального человечка и надпись: «Я грущу, и до сих пор не знаю, почему». Именно в этих кафтанах казначеи вышли встречать Матьяша во дворце, а гости восприняли это как тонкий намёк на то, что расходы в связи с королевской свадьбой оказались столь велики, что вогнали казначеев в тоску.

Илона, стыдя себя за то, что опять считает деньги в чужом кошельке, опять думала о ста тысячах золотых, которых не хватает её мужу, а на следующий день во время очередного праздничного пира вдруг совершенно случайно услышала, что пришли новости из Валахии.

Эти новости достигли венгерской столицы ещё в самом начале декабря, когда тётя Эржебет вместе со всеми родственниками из числа Силадьи подъезжала к Потою в Словении. Суть заключалась в том, что муж Илоны вместе с Иштваном Батори и молдавским князем пришли в Валахию и выгнали оттуда Басараба и турецкие отряды. Сначала удалось захватить один из главных городов Валахии — Тырговиште, а затем, после весьма кровопролитного сражения, была взята валашская столица — Букурешть.

Иштван Батори доложил об этом в письме Матьяшу, которое и пришло к адресату в начале декабря, а Матьяш почти сразу отправил ответ, где, поздравив с победой, повелевал Иштвану и венгерским войскам возвращаться домой.

Илона сразу вспомнила слова мужа: «Что я буду делать, когда воины из Эрдели и молдаване захотят вернуться домой? На кого мне тогда опереться?» К тому же её насторожило то, что ни от Влада, ни от пасынка, который сейчас тоже находился в Валахии, не было вестей. Почему они не воспользовались случаем, чтобы вместе с докладом королю, отправленным от Иштвана Батори, прислать ей весточку?

III

Маргит, очень довольная тем, что во дворце что ни день, то новый пир и бал, была весьма недовольна, когда Илона отвлекла её от веселья. Это случилось в минуту передышки между двумя танцами. Старшая из сестёр Силадьи как раз подавала руку очередному кавалеру, чтобы снова оказаться в рядах танцующих, когда Илона буквально перехватила эту руку, сказала кавалеру «извините нас» и потащила сестру куда-то прочь.

— Илона, что такое? — спросила Маргит, нехотя следуя туда, куда её тянули, а между тем младшая сестра нашла в зале угол, где никто сейчас не стоял, и остановилась там:

— Маргит, помнишь, в прошлом году осенью ты... водила довольно близкое знакомство с личным королевским секретарём?

— А что?

— Этот секретарь рассказывал тебе, что пишет мой муж нашему кузену Матьяшу.

— Да. И что?

— А ты всё ещё... знаешься с этим человеком?

— А что тебе от него нужно?

— Ты можешь попросить его показать мне письмо, которое Иштван Батори прислал нашему кузену? Оно пришло в начале декабря. Из Валахии.

Маргит улыбнулась:

— Значит, ты совершенно напрасно тащила меня через ползала.

— Напрасно? То есть ты не можешь его попросить?

— Личный секретарь Матьяша — как раз тот человек, с которым я собиралась танцевать, а ты мне не позволила.

И вот обе сестры Силадьи, стоя в кабинете Его Величества, держали в руках тот самый документ, а королевский секретарь, снисходительно улыбаясь, слушал их беседу.

Бояться того, что король вдруг войдёт в комнату и увидит, что его родственницы читают его переписку, не приходилось. Матьяш сейчас сидел за пиршественным столом рядом со своей невестой и поднимал очередной кубок в ответ на очередную поздравительную речь или, может, находился среди танцующих. В любом случае он временно позабыл о государственных делах, потому что прощался с холостяцкой жизнью. Менее чем через неделю ему предстояло жениться.

— Илона, я так и не поняла, к чему это беспокойство, — меж тем говорила Маргит. — Ты же сама говорила, что Матьяш уже ответил на это послание, то есть приказ войску возвращаться уже отдан. Если ты полагаешь, что наш кузен не должен был отдавать такого приказа, то уже поздно просить Матьяша передумать. Слишком много времени прошло.

— Я хочу точно узнать, чем закончилась эта война в Валахии, — отвечала Илона. — Что случилось с этим Басарабом, с которым воевали мой муж, дядя Иштван и молдавский князь?

— Басараб потерпел поражение и отступил, — сказала старшая сестра. — Про его казну тут ничего не сказано. Захвачена ли она, я не могу тебе сказать. Сказано только то, что во время сражения близ Бокориштие...

— Этот город правильно называется Букурешть.

— ...так вот во время этого сражения, где Басарабу помогали турки, был захвачены в плен какие-то важные слуги Басараба, а также много турецких знамён.

— А кто из слуг попал в плен? — спросила Илона, потому что не могла прочитать письмо, написанное по-латыни. Латыни она не знала, так что старшей сестре приходилось переводить прямо с листа.

— Написано, что какой-то командующий войсками и начальник канцелярии, — сказала Маргит.

— Начальник канцелярии? Точно не казначей?

— Нет, не казначей.

* * *

Незадолго до Рождества из Валахии приехал Ласло — один, без отца, но уверял, что привёз радостные вести.

Когда Илона, вернувшись в Пешт с очередного дворцового празднества, откуда постаралась улизнуть пораньше, вошла в свой дом, то увидела пасынка, который вышел её встречать к дверям.

— Ласло! — Илона всплеснула руками. — Ты один или...

— Отец остался в Валахии.

— Я всё равно очень рада, — сказала Илона и обняла пасынка. — Я не ожидала. Отец прислал тебя к Матьяшу с поручением?

— Нет, прислал к вам, матушка, — ответил Ласло, помогая мачехе снять зимний плащ, подбитый мехом. — Я привёз вам от отца подарки и письмо.

— А как дела в Валахии? — спросила Илона, отдавая плащ подошедшей служанке и проходя в столовую.

— Хорошо, матушка, — отвечал пасынок, проходя следом. — Хорошо. Отец вместе с господином Иштваном Батори и с молдавским государем выгнал Басараба и всех турок. Отца провозгласили правителем Валахии. Я уехал на следующий день после того, как все знатные люди страны...

— Бояре?

— Да. Все бояре собрались на большой совет, как у них принято, и провозгласили, кто будет новым государем. Отца в тот же день помазали на трон.

Мачеха и пасынок сели в кресла возле жарко натопленной печки.

— А денег в казне сейчас много или мало? — продолжала спрашивать Илона. — Твой отец говорил мне, что очень важно, чтобы Басараб, когда его выгонят, не увёз с собой казну.

— Денег в казне маловато, — признался Ласло, — но отец обязательно что-нибудь придумает. Он уже набирает своё войско из верных ему людей. Пока под его началом лишь несколько тысяч, но это пока.

Илона опустила голову и глубоко задумалась.

— Матушка, но что же вы грустите? — не понимал Ласло. — Разве вы не хотите прочитать письмо, которые прислал вам отец? А подарки не хотите увидеть? Я думаю, он нарочно подгадал к Рождеству. Потому я и старался ехать побыстрее, чтобы быть в Пеште до праздника.

«Это будет уже второе Рождество, которое я встречаю без Влада», — сказала себе Илона, а вслух произнесла:

— Да, конечно, покажи мне письмо. И подарки.

В письме муж в полушутливой манере извинялся за то, что ничего не подарил своей супруге ни на свадьбу, ни по случаю рождения сына, а после извинений сказал, что теперь «исправляется». Вот почему Илона получила большую деревянную шкатулку, отделанную серебром, а внутри оказалось множество дорогих, но немного необычных женских украшений.

Например, там было длинное-длинное жемчужное ожерелье, которое, наверное, положено было носить, сворачивая в несколько раз. А ещё там было другое ожерелье, где на толстой цепочке, как листья на веточке, висели три золотых диска, украшенные чеканкой, а внизу каждого диска болталось по несколько подвесок. Если бы в узоре чеканки ясно не проглядывал крест, Илона подумала бы, что это турецкое украшение.

В шкатулке нашлись перстни в форме цветов, а также броши в виде фигурок людей и животных, и, наверное, всё это стоило немало, но Влад почему-то предпочёл подарить эти драгоценности своей супруге вместо того чтобы обратить в деньги и потратить на содержание войска.

«Он не надеется собрать нужную сумму», — подумала Илона, а затем ещё раз перечитала письмо, где несмотря на весёлый тон можно было угадать, что Влад совсем не уверен в будущем. Иначе он непременно сообщил бы, когда жена сможет приехать к нему или хотя бы в Эрдели, чтобы повидаться. Муж ведь помнил, что она много раз спрашивала его об этом.

Получалось, что Ласло зря радовался и зря говорил, что привёз хорошие вести. «Влад нарочно отослал его сюда. Нарочно. Потому что в Валахии стало опасно. И такое положение создалось ещё месяц назад. А что же теперь?» — думала Илона и потому на следующий день, направляясь во дворец на очередной пир, не удержалась и приказала слугам, которые несли её крытые носилки, свернуть на Еврейскую улицу.

Старик-казначей с крючковатым носом и седой кучерявой бородой встретил «госпожу» немного удивлённо, но как всегда кланялся, как всегда усадил в дорогое кресло с потёртыми подлокотниками и спросил, что ей угодно.

— Я хочу спросить, — осторожно начала Илона, — что нужно сделать, чтобы взять в долг большую сумму.

— Госпожа желает одолжить кому-то часть денег из своего приданого? — осведомился еврей, который, как и во все предыдущие разы, не осмелился сидеть в её присутствии, а стоял рядом, чтобы лучше слышать слова собеседницы.

— Нет, — ответила Илона. — Я хотела бы сама взять в долг и желаю знать, на каких условиях это возможно сделать.

— О какой сумме идёт речь, госпожа?

— Девяносто тысяч золотых, — сказала Илона, подумав, что ещё десять она может взять из своего приданого, а остальную часть приданого оставить на крайний случай.

— Девяносто тысяч? — еврей округлил глаза. — А когда нужны деньги?

— Чем скорее, тем лучше.

— Госпожа, — еврей приложил руку к сердцу, но, судя по всему, он хотел не подтвердить искренность своих слов, а пытался унять сердцебиение. — Я смогу выдать вам такую сумму не ранее, чем через полгода, и только в том случае, если ваш уважаемый отец поручится за вас.

— Через полгода? — Илона охнула, представив, что за эти полгода с её мужем может случиться что угодно. — Но почему так нескоро? Я думала, что у вашего народа бездонные сундуки, и что евреи помогают друг другу. Если у тебя сейчас нет такой суммы, ты всегда можешь попросить у других евреев.

— Госпожа, — сокрушённо ответил еврей, — вы можете обойти все дома на этой улице, но ни один из моих соседей не сможет сейчас дать вам столько денег, сколько вы хотите.

— Почему?

— Из-за свадьбы Его королевского Величества. Ещё в начале года Его Величество взял у нас в долг весьма значительную сумму. Очень значительную! К тому же нам пришлось изрядно потратиться на подарки к королевской свадьбе, о чём мы нисколько не сожалеем, о нет. Его Величество всегда был очень милостив к нам, позволял нам спокойно вести дела, за что мы чрезвычайно благодарны и даже счастливы, когда можем выразить нашу благодарность достойными подношениями. Но, увы, госпожа, в этом году наши сундуки опустели.

* * *

Илона чувствовала, что должна поговорить с Матьяшем. Пусть старшая сестра и утверждала, что это бесполезно, но Илона не простила бы себе, если б хотя бы не попыталась убедить кузена не бросать валашские дела: «Зачем, зачем я приняла сторону Влада, если я всё равно ничем не могу ему помочь? Значит, я и впрямь не принцесса Иляна Косынзяна из валашской сказки, ведь он говорил, что Иляна всегда могла что-то придумать и предпринять». Однако в то, что Матьяш сейчас похож на злую колдунью, которая даёт витязям невыполнимые поручения, верить не хотелось: «Мой кузен по сути дал моем мужу невыполнимое поручение: удержать валашский трон, не имея денег в казне. Но ведь мой кузен наверняка не знал, что поручение невыполнимо. А значит, выслушает меня и исполнит мою просьбу».

Она решила, что обратиться с просьбой лучше всего в день Матьяшевой свадьбы, ведь согласно древней традиции всякий монарх в особенно радостные для него дни не может отказать ни одному просителю. Таким днём могла стать свадьба или день появления на свет наследника престола, но появление наследника следовало ожидать ещё относительно нескоро, а вот день свадьбы уже почти наступил. Она была намечена на последнее воскресенье перед Рождеством.

Разумеется, ни до, ни во время церемонии бракосочетания у Матьяша не нашлось бы ни одной свободной минуты. Не нашлось бы времени и сразу после, когда все участники торжества, вернувшись во дворец, должны были осмотреть свадебные подарки, преподнесённые невесте. Говорили, что зрелище обещало быть особенным, поскольку Беатрикс получила от своей итальянской родни множество изящных и прекрасных вещей.

А вот после осмотра подарков, на свадебном пиру, когда всех гостей должно было развлекать сборище придворных шутов, Илона могла бы незаметно приблизиться к королю и попросить его уделить ей хотя бы четверть часа.

Надо ли говорить, как Илона волновалась в тот день! Ей казалось, что она держит в руках судьбу своего супруга, поэтому просто обязана сделать всё правильно. Обязана! И поначалу всё шло вполне неплохо.

Когда Илона, пользуясь своим родством с Его Величеством, беспрепятственно миновала все «заграждения» из придворных, призванных не подпускать к королю нежелательных лиц, Матьяш, сидевший за пиршественным столом, встретил её милостиво.

— Моя кузина! — воскликнул он с той фонтанирующей радостью, которую могут испытывать только полупьяные люди. — Наконец-то ты начала преодолевать свою вечную скромность и сама подошла поговорить со мной. Сколько раз мы говорили с тех пор, как возвратились из Секешфехервара? Ни разу! Я сейчас велю, чтоб тебе поставили кресло.

Он уже оглянулся на сидевшую рядом новоявленную супругу, чтобы уточнить, представлены ли дамы друг другу, когда Илона ответила, что пришла не просто так. Кузина короля со всем почтением поклонилась Её Величеству королеве Беатрикс, а затем сказала:

— Я прошу Его Величество выслушать меня без свидетелей. Это совсем не долго.

Кузен нахмурился, но всё же согласился выйти из-за стола, но когда они дошли до ближайшей пустой комнаты и Илона сказала, что жизнь её мужа в опасности, король вдруг побагровел и, чуть не срываясь на крик, спросил:

— Вы что все сегодня? Сговорились? Один ушёл туда, где доски продаются. Другая не успела замуж выйти, а уже снова примеряет вдовий траур. И это всё в день моей свадьбы!

Илона ошарашенно взглянула на кузена, поскольку выражение «ушёл туда, где доски продаются» означало «умер».

— Кузен, я не вполне понимаю. Кто-то умер?

— Да! — в крайнем раздражении ответил король. — И не кто-нибудь, а Янош Понграц, муж моей тётки Клары. Уж от него-то я не ожидал такой каверзы!

Янош Понграц из Денгеледя, муж Клары Гуньяди, играл весьма заметную роль на свадебных торжествах, ведь именно он возглавил большое посольство, которое ещё весной отправилось в Неаполь и в декабре привезло Матьяшу его невесту. Все предшествующие дни Янош Понграц находился подле Его Величества и своей подопечной Беатрикс, но сегодня...

— Ещё вчера он пил, веселился и вообще вёл себя, как подобает, — продолжал Его Величество, — а сегодня взял и умер. Хорошо хоть, испустил дух не на глазах у всех. Спасибо и на том. По крайней мере, я имею возможность скрывать его смерть хотя бы несколько дней. Но мне-то разве легко? Я должен веселиться и радоваться, а нынешней ночью ещё и радовать супругу. И всё это время знать, что у меня во дворце покойник. А теперь ещё и ты, дорогая кузина, решила меня подбодрить своими воплями?

— Ваше Величество, я...

— Да ничего с твоим мужем не случится. Дела в Валахии идут отлично.

— Тогда почему Ваше Величество не хочет развить успех и нанести туркам поражение за Дунаем, на их земле, как собирался ещё летом?

— Ты упрекаешь меня, кузина? — король пристально посмотрел на Илону, которая тут же опустила взгляд. — Ты полагаешь, что я обманул кого-то и не выполнил обещаний?

— Ваше Величество, я этого вовсе не говорила.

— Но ты наверняка так думаешь, — настаивал Матьяш, — а между тем я сам обманут. Мне обещали деньги на крестовый поход. Итальянцы обещали. Но где же деньги? Те жалкие крохи, которые я получил осенью, нельзя назвать деньгами. И всё же я подумал, что могу предпринять хотя бы что-то, и вот твой муж снова получил трон в Валахии. Разве этого мало?

— Ваше Величество, этот трон легко потерять, потому что...

— А вот об этом не тебе судить, кузина, — перебил король, — потому что политика это не женское дело. Иди и веселись. Я приказываю. А то ещё немного, и я сам могу умереть от разрыва сердца из-за этих волнений. — Он воздел руки к потолку. — Сколько всего в день моей свадьбы! Как будто нет других дней. Господь, за что Ты так наказываешь меня!?

IV

Почему Илона, сидя у окна своего дома в Пеште, так внимательно смотрела на заснеженную улицу? Может, надеялась, что там вот-вот покажутся несколько всадников?

Илона подумала об этом, когда и вправду увидела сквозь падающий снег, как из-за угла крайнего дома появились какие-то тёмные фигуры, которые, приблизившись, приобрели очертания всадников, а ещё через минуту остановились возле её ворот.

Один из всадников начал спешиваться. Очевидно, хотел постучать, но Илона ещё до этого опрометью бросилась во двор, обогнала конюха, который уже шёл по каменному коридору, сама открыла калитку и спросила, вглядываясь в лица, полускрытые под капюшонами зимних плащей:

— Кто вы и от кого приехали?

— Племянница, — подал голос самый дальний из всадников. — Ты не узнаёшь меня?

— Дядя Иштван? — удивилась Илона, ведь это был Иштван Батори, который ходил с её мужем в походы.

— Да, племянница. Это я, — последовал ответ. — Открывай. И я бы не отказался от кружки горячего вина. Вон ненастье-то какое. Весь продрог, пока к тебе ехал.

Теперь уже все трое всадников спешились и завели лошадей во двор дома. Иштван прошёл в дом, а двое других, которые оказались его слугами, отправились в конюшню, чтобы вместе с конюхом позаботиться о лошадях.

По поведению гостя было видно, что он приехал по делу, и дело это касается именно Илоны, однако дядюшка Иштван медлил начинать беседу. Чтобы потянуть время, он попросил показать ему маленького Михню, затем осведомился, дома ли Ласло, но когда Илона сказала, что тот зарылся в книги, и предложила его позвать, то услышала «не нужно пока».

Гость довольно долго сидел за столом, молча потягивая подогретое вино, а Илона сидела рядом и молча ждала, потому что была совсем не уверена, что хочет услышать, зачем приехал дядюшка Иштван.

Наконец он собрался с духом:

— Такое дело, племянница... Ты уж прости, что прямо в лоб. Не умею я говорить с женщинами, ты знаешь... В общем, погиб твой муж. Я решил, лучше сам тебе скажу, чем кого другого сюда посылать. Всё-таки я в этом доме не чужой. Мы с твоим супругом с дружбу водили.

Почти никаких подробностей Иштван Батори не знал. Сказал, что в Валахию неожиданно вернулся изгнанный оттуда Басараб и привёл с собой турецкие отряды. Возможно, эти турки пришли не из-за повеления султана, а потому что Басараб заплатил им из своего кошелька как наемникам. Влад вступил в бой с одним из этих отрядов или со всеми сразу и погиб. Точный день смерти был неизвестен. Возможно, это оказался как раз тот день, когда Илона неудачно поговорила с Матьяшем, и когда король уверял её, что дела в Валахии идут отлично.

Где именно был убит Влад, тоже было не известно, как и место, где его похоронили.

— Значит, я должна ехать, — сквозь слёзы проговорила Илона. — Надо найти место, где он похоронен.

— Племянница, тебя не отпустят, — спокойно сказал дядюшка Иштван. — Король уже знает, и он дал повеление, чтобы ты никуда не ездила. А если ты всё же поедешь, тебя нагонят и вернут обратно. И это правильно. Не надо тебе ехать в Валахию. Гиблое место.

— Тогда я пойду к королю, — запальчиво продолжала Илона. — Какое право он имеет меня удерживать!

— Король тебя не примет. И матушка его тебя не примет, — ответил Иштван. — На этот счёт тоже есть повеление. Так что посиди-ка лучше дома, поплачь. Распогодится — в церковь сходишь. — Он явно не знал, что ещё добавить, поэтому попросил: — А теперь вели-ка слугам, чтоб отвели меня к Ласло. Поговорю с ним тоже.

* * *

Весь остаток дня Илона ходила по дому как потерянная. Сидеть на месте она не могла, а ехать в Валахию не разрешил Матьяш, поэтому она слонялась по комнатам и коридорам, чтобы хоть куда-то двигаться.

Почти во всех этих комнатах что-то напоминало о погибшем муже, а особенно часто она заглядывала к нему в спальню, но в этой комнате казалось неуютно: там царил полумрак, и оттого комната выглядела заброшенной, нежилой.

Ближе к вечеру, когда Илона ещё раз заглянула туда, то увидела, что покрывало на кровати скомкано и приобрело какие-то странные очертания, как будто в этой постели кто-то лежит. Возможно, Илона сама же и смяла покрывало, когда приходила сюда в прошлый раз, но она не помнила этого, а теперь, хоть и понимая, что надеяться на чудо нет смысла, присмотрелась внимательнее.

Ей показалось, что в изголовье кровати она видит знакомый профиль, но дневной свет за окнами стремительно угасал, поэтому профиль выглядел совершенно чёрным — лица не разглядеть.

Чтобы не разрушить это странное видение, Илона очень осторожно зашла в комнату, но не приблизилась к кровати, а уселась на пол возле двери.

Чёрный профиль оставался всё таким же знакомым и никуда не исчезал, поэтому Илона подумала, что он не пропадёт и тогда, когда она заговорит с ним:

— Повернись, посмотри на меня.

Но в ответ как будто бы прозвучало: «Не могу. Я ведь мёртв».

— А если это неправда? Что если все ошиблись? Ведь так бывает, что все считают человека погибшим, а он возвращается. Возвращайся ко мне.

«Не могу. Прости».

— Ты просто не хочешь! Или не хотел. Если бы ты попросил Бога, чтобы Он помог тебе вернуться домой, Он бы помог.

«А если Валахия и есть мой настоящий дом, то как быть?»

— Как ты мог! — сквозь слёзы воскликнула Илона. — Тогда теперь я скажу тебе правду, которую не говорила никогда. А правда в том, что я боялась выходить за тебя замуж. Я боялась, что ты сделаешь мне больно, и получается, я не зря боялась. Ты сделал мне так больно, что больнее и придумать нельзя. Ты добился, чтобы я тебя полюбила, а затем умер!!! Как ты мог так поступить!? Как!!?

«Прости меня».

— Зачем тебе вообще это было нужно? Зачем ты хотел, чтобы я непременно стояла на твоей стороне? Разве из этого вышел толк?

«Да, вышел. Зная, что ты на моей стороне, я гораздо легче смог примириться с происходящим, со своей судьбой. Есть то, что мы не можем изменить».

— И ради этого ты заставил меня страдать!?

«А кроме страданий ты разве ничего не получила? Подумай».

* * *

На следующее утро Илона попросила Ласло, чтобы он отправился в Буду, разыскал там своего знакомца Джулиано и привёл к ней.

Когда итальянец явился, она, сидя в кресле, спокойно и почти безразлично, чтобы внезапно не расплакаться, произнесла:

— Я передумала. Я хочу заказать тот портрет, о котором ты говорил. Портрет, где буду я и... мой муж.

— До меня дошли слухи, что ваш супруг погиб. Я соболезную, — итальянец поклонился.

— Но ведь твой учитель сможет нарисовать моего мужа по памяти? — спросила Илона. — Он нарисовал его однажды. Значит, нарисует и снова.

— Увы, нет, госпожа, — тихо произнёс Джулиано.

— Почему? — немного удивилась Илона. — Я знаю, что он стар, и, может быть, у него уже не очень хорошая память на лица? Но я покажу ему прежний портрет, и он вспомнит.

— Увы, нет, госпожа, — повторил Джулиано.

— Почему?

— Потому что мой учитель недавно скончался. Мир праху его, — итальянец перекрестился.

— Я соболезную, — ошарашенно произнесла Илона.

— Кончина его была мирной, — продолжал собеседник. — Он умер во сне. Лёг спать и не проснулся.

— А ты? — вдруг спросила Илона. — Ты не возьмёшься нарисовать этот портрет? Работа будет хорошо оплачена.

— Благодарю за доверие, госпожа, но я не возьмусь, — ответил Джулиано.

— Почему?

— Во-первых, я пишу совсем в иной манере и боюсь вас разочаровать, а во-вторых, я очень скоро уезжаю. Отправляюсь домой, во Флоренцию. Мне повезло, что в связи с королевской свадьбой в Буду приехало много моих земляков. Некоторые из них теперь едут обратно, поскольку торжества закончились. Я договорился с одним из них, что он возьмёт меня в попутчики, и в результате всё путешествие обойдётся мне гораздо дешевле, чем могло бы. Я не могу упустить такой шанс. Да, знаю, госпожа, что вы можете покрыть все эти расходы, если пожелаете, но, по правде говоря, мне не хочется быть вам настолько обязанным. Вы и так потратили на меня слишком много денег, когда выбрали в приятели вашему пасынку. Если я снова введу вас в необоснованные расходы, то просто сгорю со стыда, поэтому предпочту откланяться.

Видя, что Илона погрустнела, он добавил:

— Не огорчайтесь, госпожа. В Буде осталось ещё много хороших флорентийских живописцев и, если хотите, я порекомендую вам кого-нибудь.

— Нет, не нужно. Благодарю. Иди, — из последних сил ответила Илона, чувствуя как к горлу подступают слёзы.

Просто портрет ей был не нужен. Она хотела портрет, выполненный рукой того, кто был как-то связан с Владом, хорошо знал его. И вот последняя возможность исчезла. Казалось, что память о Ладиславе Дракуле тает на глазах, а через год никто и не вспомнит об этом человеке.

«Что мне осталось от него? — думала Илона, сидя в комнате одна, так как посетитель уже ушёл. — Что осталось? Несколько писем? Шкатулка с драгоценностями? Или этот дом, где Влад, судя по всему, далеко не всегда ощущал себя дома?» Неужели она снова вернулась в те тоскливые дни, когда влачишь тяжёлую ношу своего вдовства и думаешь о смерти, как об избавлении?

И вдруг она услышала детский плач. Это плакал Михня. Плакал громко и горько, как будто остался совсем один на свете.

Илона вскочила: «Но ведь есть я. Он лишился отца, но не лишился матери». Она поспешила в комнату к малышу.

Нет, прежние дни не вернулись. Жизнь пошла по другому пути. Пускай на этом пути тоже было горе, но уже не было безнадёжности. «У меня есть сын, — повторяла себе Илона, торопясь к Михне. — И даже двое. Ведь Ласло тоже мой сын». И это означало, что те усилия, которые она прилагала, чтобы устроить свою жизнь, не напрасны.

Часть из построенного развалилась, превратилась в руины, которые уже не восстановить, но часть осталась. «От Влада мне остались дети, — повторяла себе Илона. — И значит, я могу быть счастливой».

Вместо эпилога

В том саду росли причудливые деревья, которых не встретишь ни в Венгерском королевстве, ни в Румынии, ни даже в турецких землях. Трава была всегда зелёная и, кажется, там царило вечное лето, но Влад ещё не убедился в этом окончательно, потому что прошло не слишком много времени. Да и, по правде сказать, его гораздо больше занимала не местная погода, а высокая белая стена, которая тянулась через сад, отгораживая одну часть от другой.

Стоило поверить, что можешь, хорошенько подпрыгнув, дотянуться руками до её верха, как это случилось, и вот Влад сначала уселся на эту стену верхом, а затем спрыгнул на другую сторону.

Оказалось, что там находятся такие же люди: мирно гуляют меж деревьев, срывают с ветвей плоды, а в этих плодах, как и в тех, что растут по другую сторону стены, нет сердцевины с косточками — одна сплошная мякоть. Можно съесть всё и не заботиться, куда выбросить остатки.

Влад тоже стал прохаживаться меж деревьев, притворяясь, будто и не перелезал через стену, а всегда находился здесь. Никто не спешил уличить его, но вдруг навстречу попался какой-то русоволосый человек лет тридцати с небольшим. Одет он был в кафтан почти такого же кроя, что и Влад. И сапоги казались похожи, и пряжки на поясах выглядели так, как будто куплены в соседних лавках.

— Постой-ка! Я тебя знаю, — сказал русоволосый, чуть сощурившись и задумчиво покрутив правый ус.

— Откуда? — удивился Влад.

— Я тебя видел, пока ты ещё был во плоти, — сказал русоволосый. — Ты — новый муж моей Илоны.

— Не хочу тебя обижать, братец, но она сейчас такая же твоя, как и моя, — ответил Влад, которому не требовалось отдельной подсказки, чтобы понять, кто перед ним.

Вацлав вздохнул:

— Это верно. Но она мне первому обещала, что будет здесь со мной.

Влад тоже почему-то вздохнул:

— Врать тут не принято, поэтому мне ничего не остаётся, как передать тебе её слова, что уговор в силе. А я буду только навещать её время от времени. Так что не беспокойся.

Вацлав приободрился и указал на каменную скамью, стоявшую неподалёку:

— Присядем? — а когда собеседники присели, продолжил спрашивать: — А как ты сюда попал? И почему так рано? Я думал, на тебе столько грехов, что в чистилище придётся провести лет эдак тысячу.

— Это у вас чистилище, — небрежно ответил Влад. — А для нас, восточных христиан, дело обстоит проще. Все хорошее и дурное, что человек сделал в земной жизни, взвешивают на весах. Вот и моё всё взвешивали. Качались-качались весы, а в последний момент перевесила чаша хорошего. Даже не знаю, почему.

— А зачем ты вообще умер? — сыпал вопросами Вацлав. — Надо было пожить ещё хотя бы года два, чтобы Илона меньше печалилась о твоей смерти. Я всё видел, что там было в Валахии. Ты мог бы ускользнуть и от Басараба, и от тех турок, если б постарался.

— Надеюсь, она скоро успокоится, — серьёзно произнёс Влад. — Ведь я успел оставить ей ребёнка. Даже двух.

Вацлав замолчал, задумался, снова начал покручивать правый ус и наконец произнёс:

— Эх, я б тебе предложил вместе выпить, но тут не наливают.

— А я знаю, где наливают, — оглянувшись по сторонам, признался Влад.

— Где?

— У магометан. Там хорошее вино.

— Да ну?

— Конечно, наливают не для нас, но если повезёт, то можно разжиться, пока они не видят. От них всё равно не убудет. Кувшины-то бездонные. Хочешь, покажу, как к ним пробраться? Придётся лезть через стену в мою часть рая, потому что я не знаю, есть ли у вас к ним проход. А дальше...

Вацлав ничего не ответил, но с готовностью встал со скамьи и оправил кафтан.

Невымышленные детали романа «Принцесса Иляна»

Вдова Дракулы — реальная историческая личность

Некоторые поклонники Дракулы уверены, именно из-за Илоны Дракула расстался с «женой», утопившейся близ крепости Поенарь, однако история про утопленницу — всего лишь легенда, записанная исследователями деревенского фольклора в 1969 году. Ни в каких летописях или памфлетах в отличие от многих других легенд о Дракуле эта история не встречается. Да и рассказывают её в нескольких вариантах, причём Р. Флореску и Р. Макнелли пересказывают только самый романтичный. Согласно другой версии, утопилась вовсе не жена, а дочь Дракулы. Согласно третьей версии — простая крестьянка, которая не хотела попасть в руки турок.

История с Илоной Силадьи гораздо более достоверна, но не менее драматична и потому интересна. Вдобавок мы должны сказать Илоне спасибо, ведь, судя по всему, именно благодаря ей потомки Дракулы не перевелись, а продолжали править Румынией (Валахией) вплоть до конца XVII века.

Жизнь Илоны до знакомства с Дракулой

Илона была двоюродной сестрой венгерского короля Матьяша, то есть женщиной очень знатной, поэтому вся её матримониальная жизнь известна хорошо. В частности известно, что Дракула стал вторым мужем Илоны, а первым был словак, которого звали Вацлав Сентмиклоши-Понграц.

Примечательно, что первый и второй брак Илоны имеют одну общую особенность — и Вацлав, и Дракула являлись вассалами венгерской короны, но при этом не являлись венграми.

Для женщин из венгерской знати заключать браки с такими людьми считалось малопрестижным. Одно дело — выходить за инородца из другого государства, и совсем другое дело выходить за «местного» инородца, а «местных» инородцев в средневековой Венгрии было очень много — словаки, хорваты, боснийцы, румыны (влахи). Все они по сравнению с венграми считались вторым сортом, но Илона, завидная невеста, всё-таки выходила замуж за «второсортных».

Получается, у Илоны не было национальных предрассудков, и это сыграло свою роль. Сначала она вышла за «второсортного» словака, а когда ей предложили выйти за Дракулу, то есть за «второсортного» румына, она отнеслась к этому спокойно — не кривилась и не говорила «нет». А ведь могла бы сказать.

Другой примечательный факт — у Илоны с её первым мужем не родилось детей, хотя брак длился около 10 лет. А ещё у Илоны была старшая сестра Маргит, тоже замужняя и тоже бездетная.

В те времена такое совпадение было для женщины, как приговор. Считалось, что бесплодие это семейная черта, как и плодовитость, поэтому если появлялись бездетные сёстры, то ни у кого не возникало сомнения, что «виноваты» именно сёстры, а не их мужья.

Наверное, старшая сестра Илоны не очень грустила по этому поводу. Маргит жила в столице, вращалась в свете, а светским львицам обычно всё равно, есть у них дети или нет. Илона же светской львицей не стала. Выйдя замуж в первый раз, она поселилась вместе с супругом в Словакии, которую столичные венгры считали глухоманью.

Затем у Илоны случилось горе — первый муж умер. На тот момент ей было около 25 лет. Казалось бы, в таком возрасте жизнь только начинается, но для Илоны жизнь как будто окончилась: муж умер, детей нет, и что дальше делать, непонятно. Конечно, к молодой вдове, имевшей хорошее приданое, должны были свататься. Однако сватались, судя по всему, вдовцы уже с детьми, то есть те, для кого вопрос о продолжении рода перестал быть актуальным.

Что именно не нравилось Илоне в этих вдовцах, сложно предполагать, но что-то явно не нравилось, раз ни с одним из них она не вступила в брак. В монастырь она тоже не ушла и так в неопределённом состоянии провела несколько лет, пока про неё не вспомнил двоюродный брат — Матьяш, венгерский король. Он, конечно, не собирался жениться на Илоне сам. Во-первых, зачем ему бесплодная вдова, а во-вторых, у Матьяша в то время уже была невеста — неаполитанская принцесса Беатриче.

Матьяш вспомнил про свою двоюродную сестру Илону только потому, что придумал хитрую политическую комбинацию.

Жизнь Дракулы до знакомства с Илоной

Дракула в те времена, как и Илона, жил не очень счастливо. Матьяш уже много лет держал его в крепости в венгерском городе Вышеграде. Надежда на освобождение у узника давно угасла, и вдобавок условия содержания оставляли желать лучшего. Из развлечений был только потрясающий вид из окна — широкий обзор Дуная и окрестных гор.

Некоторые историки предполагают, что Дракула не сидел в крепости, а жил в Вышеграде, не имея права уехать, и что у него в это время уже была жена, которая так же, как Илона, являлась родственницей Матьяша. Эта теория основывается на сведениях из древнерусской «Повести о Дракуле-воеводе». Там сказано, что Дракула прожил в браке с родственницей Матьяша около 10 лет, а в Вышеграде провёл около 12 лет. И раз уж из других источников известно, что Дракула погиб через полтора года после своего освобождения, то нахождение в заточении и долгая жизнь в браке не могли быть последовательными событиями. Значит, заточение и семейная жизнь протекали одновременно?

Однако всё это кажется логичным только на первый взгляд. Зачем Матьяшу было заключать династический брак с человеком, находящимся в опале и в плену, если не было намерения этого человека освободить? Даже если родственница Матьяша являлась незаконным отпрыском королевской семьи, то есть её было «не жалко».

Зачем такое устраивать? Чтобы родственница (как жена декабриста) тоже несла тяготы плена и рожала детей? Но зачем? Никакого смысла с точки зрения политики всё это не имело, так как претендентов на румынский (валашский) трон и без Дракулы существовало предостаточно. Обеспечивать заключённому потомство не требовалось.

Как ни посмотри, а получается абсурдное политическое решение. Король Матьяш заслужил репутацию расчётливого политика и не стал бы заключать такой бессмысленный брак, а что касается древнерусской повести, то появление странной информации по поводу длительности брака можно объяснить гораздо проще (см. последний раздел статьи).

В общем, было бы ошибкой думать, что в заточении Дракуле создали комфортные условия и обеспечили женским обществом. В Средние века в тюрьму сажали для того, чтобы сломить дух, а не для того, чтобы узник отдохнул, как на курорте. Положение у Дракулы было отчаянное, и именно в этот момент Матьяш решил освободить своего пленника.

Почему Матьяш решил освободить Дракулу спустя почти 13 лет после громкого ареста, случившегося в 1462 году, мы в точности не знаем. По одной версии за Дракулу замолвил слово молдавский князь Штефан. А по другой версии Матьяш вспомнил о пленнике в связи со своей женитьбой.

Король должен был сделать своей невесте, неаполитанской принцессе, свадебный подарок и подумал: «А подарю-ка я ей город Вышеград. Место красивое, на берегу Дуная, а рядом — отличные охотничьи угодья... О! Совсем забыл! Ведь в Вышеградском замке сидит Дракула! Я же не могу дарить невесте замок с Дракулой. Зачем ей замок с Дракулой? Значит, Дракулу надо куда-то деть. Но куда? Или может... просто освободить? Он в своё время очень славно воевал с турками. Вот и пускай воюет, а то нынешний валашский князь воевать с турками совсем не умеет. Ладно. Решено. Надо выпустить, но как-то страшновато. Я же этого Дракулу почти 13 лет взаперти держал. Он, наверное, злой, как чёрт». И вот тогда Матьяш вспомнил про Илону.

Помолвка

Многие видели портрет Дракулы, хранящийся в музее замка Амбрас (портрет в шапке с жемчугами). Предположительно, это копия портрета, который был заказан Матьяшем специально для Илоны, чтобы уговорить её выйти замуж. Королю полагалось соблюдать обычай, ведь в знатных семьях, если жених и невеста живут далеко друг от друга, показ портретов — обязательная практика при сватовстве.

Принудить свою кузину к браку король не мог. Вернее мог бы, если бы речь шла о любом другом женихе. А вот в случае с Дракулой, если бы Илона упёрлась, то общественное мнение оказалось бы на её стороне: «Отдавать кузину за Дракулу? Это всё рано, что запереть её в клетке с хищным зверем! Ваше Величество, побойтесь Бога!» — сказали бы венгерские вельможи, поэтому Матьяшу пришлось действовать мягко.

Вероятнее всего, король давил на жалость: «Кузина, прояви сострадание. Если ты не выйдешь замуж за этого человека, я его из тюрьмы не выпущу. Пойми моё положение. Мне нужен союзник в войне с турками. Если я сейчас отодвину засовы, союзник упорхнёт, а вот если у него будет супруга, он останется подле неё. Ну же! Ты поможешь и мне, и этому человеку одновременно. Соглашайся! Я уверяю тебя, что Дракула вовсе не страшный».

В то, что Дракула — не страшный, Илона, возможно, поверила, ведь в конце 1450-х — начале 1460-х годов её дядя Михай Силадьи и её отец Ошват Силадьи имели с Дракулой общие дела, а значит — в семье Силадьи получили возможность составить о нём мнение, основанное не только на памфлетах и анекдотах. Возможно, родственники Илоне что-то рассказывали, или она сама случайно услышала, как её дядя обсуждает этого человека с её отцом.

Как бы там ни было, выйти замуж Илона согласилась, но основной причиной, скорее всего, стала безысходность. Илона ведь была вдова, бездетная и к тому же считала, что детей у неё никогда не появится. Родители ещё не состарились и в заботе не нуждались. Для кого и для чего жить? Илона затосковала, а в такой ситуации хоть в омут головой, хоть за Дракулу замуж — всё едино.

Зато Дракула принял предложение о женитьбе по-другому. Когда Матьяш велел привезти узника в венгерскую столицу и рассказал ему про Илону, узник обрадовался. Ведь он никогда не считался завидным женихом — даже в те времена, когда был князем. Взойдя на престол в 1456 году, Дракула почти сразу испортил себе репутацию из-за массовой казни бояр. К тому же про него ходили всякие слухи — дескать, очень жестоко обращается с женщинами. И вот теперь Дракула оказался в ещё худшей ситуации — он немолод (скоро 50), лишён власти и княжеских доходов, а его дурная слава с годами только возросла. Дракула это понимал, а теперь представьте, что он должен был испытать, когда ему — такому немолодому, небогатому и всеми осуждаемому — вдруг говорят, что появилась женщина, которая согласна выйти за него. И не просто женщина, а молодая, из хорошей семьи, с хорошим приданым и безупречной репутацией.

Считается, что это мечта каждого мужчины — женщина, которая полюбит его таким, как есть, со всеми его недостатками, и полюбит совершенно бескорыстно. В глазах Дракулы согласие Илоны на замужество так и выглядело — как проявление некоего бескорыстного чувства. Дракула восхитился, но наверняка спросил:

- Эй, Матьяш, а в чём подвох? Она что — страшная?

- Нет, она очень милая кудрявая шатенка, — должен был ответить король.

Матьяш, конечно, рассказал, что у Илоны нет детей, но вот про старшую сестру Илоны, тоже бездетную, умолчал. В этом и заключалась хитрая политическая комбинация венгерского короля. Он вроде бы предложил Дракуле породниться, а на самом деле родство получалось очень зыбкое. Главный смысл династических браков состоит в том, что от них появляются дети, в чьих жилах смешивается кровь обеих династий. А вот Матьяш решил подсунуть Дракуле бесплодную жену и тем самым избежать появления «нежелательных родственников». Король хотел только одного — чтобы Дракула стал послушным, а кровного родства венгерских королей с румынскими князьями совсем не хотел.

Свадьба

Дракулу часто обвиняют в том, что ради женитьбы на католичке Илоне он сам сделался католиком. На самом же деле Дракула остался православным, а его женитьба стала одним из самых ранних примеров так называемых «смешанных браков».

Смешанный брак — лат. matrimonia mixta — подразумевает, что жених и невеста, принадлежащие к разным ветвям христианства, венчаются, но при этом никто не меняет веру.

Смешанные браки между правителями Румынии (Валахии) и представительницами знати соседних католических стран заключались с XIV века. Один из первых правителей — Николае Александру был женат на католичке по имени Клара. Его сын Раду I Нэгру (Чёрный воевода) был женат на католичке Анне. Дед Дракулы — Мирча Старый — также был женат на католичке. О тех временах до сих пор напоминают развалины католического храма в городе Куртя-де-Арджеш — одной из первых столиц Румынии (Валахии). Этим храмом пользовались жёны-католички и их окружение.

Однако по-настоящему широкую дорогу к смешанным бракам открыла Флорентийская уния 1439 года. После подписания Унии православный Константинополь подчинился католическому Риму, и обе церкви оказались «в единой ограде». Юридически это означало, что препятствие для смешанных браков устранено — если церкви объединились, то отдельные верующие тем более могут объединиться.

Из учебников истории мы знаем, что в православном мире очень многие страны, в том числе Русь, отказались признать объединение. Однако католики всё равно использовали Унию, чтобы решить важную житейскую проблему, которая давно назрела.

В XV веке в странах Восточной Европы было много мест, где католики и православные жили бок о бок — Литва, Польша и та же Венгрия. Близкое соседство часто приводило к тому, что юноши и девушки, принадлежавшие к разным христианским лагерям, начинали испытывать друг к другу нежные чувства, но пожениться не могли. Вариант кому-то из влюблённых сменить веру не рассматривался, потому что вероотступника проклинали все родственники. Среди простонародья отношение к религии было иное, чем у правителей, заключавших браки по политическим причинам, поэтому влюблённым из простонародья гораздо проще было «грешить» тайно, чем пытаться как-то узаконить отношения.

Чтобы прекратить «блуд», католическое духовенство стало в массовом порядке совершать «смешанные браки» и добилось поддержки у православных «коллег». В православных общинах Литвы, Польши и Венгрии духовенство тоже понимало, что с «блудом» надо что-то делать. И это «что-то» было сделано.

Венчание проводили по обряду той церкви, к которой принадлежит невеста. Детей, рождённых в смешанном браке, делили между церквями. Дочери исповедовали религию матери, а сыновья — религию отца. Впрочем, случалось и по-другому. Всё зависело от того, как договорятся родственники будущих супругов.

Венчание Дракулы с Илоной проходило по католическому обряду. Венчал их католический епископ. Примерная дата венчания — начало июля 1475 года.

На это указывают два источника. Один из них, датированный июнем 1475 года, сообщает, что Дракула освобождён. Второй, датированный июлем того же года, сообщает, что Дракула не только освобождён, но и вернул себе прежние права — король Матьяш снова признаёт его правителем Румынии (Валахии), а также доверяет ему командование войсками.

Возвращение прав было бы невозможно без заключения династического брака, скреплявшего примирение между Дракулой и Матьяшем. К тому же в начале июля отмечался католический праздник, очень удобный для проведения больших торжеств — Посещение Пресвятой Девой Марией святой Елизаветы. Официально праздник установлен для всей католической церкви в 1441 году в честь одного из событий, описанных в Евангелии: Мария, будущая мать Иисуса Христа, отправилась навестить свою родственницу, будущую мать Иоанна Крестителя. Праздновалось это событие 8 дней подряд, со 2 по 9 июля включительно. То есть ни один из дней не был постным, когда предписано ограничение в пище и развлечениях.

Также исходя из церковной практики того периода, можно предполагать, что церемония венчания Дракулы и Илоны прошла напряжённо. В церкви собрались сплошь католики, и только жених был православным. Католики, как у них принято, осеняли себя крестом слева направо и произносили «амэн», а Дракула, как принято у православных, осенял себя крестом справа налево и произносил «аминь». Все слева направо, а он справа налево. Все «амэн», а он «аминь»...

Что касается самого обряда, то он проходил почти так же, как современные католические свадьбы. В частности, знаменитые брачные клятвы католиков уже существовали, хотя окончательно устоявшейся формулы ещё не было. В разных служебниках 14-16 веков исследователи находят разные варианты клятв с небольшими расхождениями в словах, но смысл один. Произносилось (в данном случае по-венгерски) примерно следующее: «Я беру тебя в свои законные жёны (мужья) и обещаю с этого дня хранить тебе верность в невзгодах и в благополучии, в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни, пока мы оба живы».

Невеста была не в белом платье. Обычай надевать на свадьбу белое платье появился только в XVI веке, а до этого в знатных семьях существовал другой обычай — подбирать одежду в цвет родовых гербов. Невеста надевала цвета жениха, а жених — цвета невесты.

Если на свадьбе Дракулы и Илоны данный обычай соблюдался, то невеста должна была надеть красное платье с золотом, так как герб румынских князей это золотой орёл на красном фоне. Ну а в костюме жениха преобладали бы белый и коричневый, так как герб семьи Силадьи — горная коза на белом фоне.

Свадебный подарок короля

Новобрачные поселились рядом с венгерской столицей, в городе Пешт — в том самом доме, где жил Дракула, когда был привезён из вышеградской тюрьмы. Именно этот дом упоминается в древнерусской «Повести о Дракуле-воеводе», сочинённой Фёдором Курицыным.

Дом стал свадебным подарком от Матьяша, однако возникает вопрос — почему король поселил Дракулу не в столице, а возле столицы? Может, хотел держать подальше, потому что побаивался?

На самом деле Пешт был выбран по другой причине. Там жило много сербов — православных — которые переехали в Венгрию, спасаясь от турецкого нашествия. В Пеште осело такое количество сербских беженцев, что они построили в городе храм — православный храм — а Матьяш, когда выбирал, где поселить Дракулу, подумал о том, чтобы Дракула (по-прежнему православный) мог удовлетворить свои религиозные нужды.

В те времена в венгерской столице не было православных храмов, поэтому Пешт казался предпочтительней. Кроме того, в Пеште наряду с православным храмом имелся католический храм, так что Илона тоже не испытывала неудобств, связанных с посещением церкви.

Медовый месяц

Медовый месяц проходил ещё интереснее, чем свадьба, поскольку буквально через несколько дней после венчания в семье появился «ребёнок». Этим «ребёнком» стал 19-летний сын Дракулы, которого, как и отца, звали Влад.

Про родную мать Влада-младшего нам ничего не известно. Известно только, что Дракула, будучи князем, официально признал мальчика своим сыном и наследником. Значит, был уверен, что сын именно его, а не чей-то другой.

В 1462 году, когда Дракула оказался в тюрьме, мальчику было около 6 лет. Король Матьяш решил позаботиться о ребёнке и отдал на воспитание церковникам-католикам. Влад-младший жил при дворе епископа Варданского в Трансильвании. Сейчас город Вардан, где находилась епископская резиденция, называется Орадя.

Жизнь там мало отличалась от жизни в монастыре, то есть всё было строго, но зато Влад-младший превосходно изучил латынь и впоследствии даже стал секретарём своего отца, сочиняя для него латинские письма. Стал ли Влад-младший из-за такого «западного» воспитания католиком, неизвестно.

Известно лишь то, что в 1475 году Матьяш, освободив и женив Дракулу, наконец-то, вернул сына отцу, и в результате создал очень интересную ситуацию. Венгерский король собрал под одной крышей семью, состоящую из людей, которые друг друга почти не знали:

1) Муж — Дракула — ещё недавно сидел в тюрьме и даже не предполагал, что женится, а затем обретёт сына, о котором много лет ничего не слышал.

2) Жена — Илона — ещё недавно была безутешной вдовой и даже не предполагала, что у неё появится муж и 19-летний пасынок.

3) Сын — Влад-младший — ещё недавно жил при дворе епископа почти как монах и даже не предполагал, что встретится с отцом и мачехой.

А теперь эти трое чужих людей должны были в срочном порядке узнать друг друга и выстроить семейные отношения.

Что тут скажешь... Продюсерам современных реалити-шоу далеко до короля Матьяша. Король устроил такое, что привлекло внимание всей венгерской знати. Если бы в XV веке существовало телевидение, рейтинг у шоу про Дракулу был бы запредельный.

Супружеский долг

Появление 19-летнего «ребёнка» не особо осложнило отношения Дракулы и Илоны, поскольку эти отношения уже с самого начала были непростые. Ещё на этапе помолвки возникло недопонимание, а после свадьбы оно только усугубилось.

Казалось бы, самой большой проблемой у супругов, принадлежащих к разным национальностям, должен был стать языковой барьер, однако барьера не было, а вот недопонимание существовало.

Дракула говорил по-венгерски хорошо, потому что его детство прошло в венгерском городе, а последняя треть жизни — в венгерской тюрьме. Однако знание венгерского совсем не помогало нашему герою понять свою венгерскую супругу.

Дракула 13 лет жил без женщин, и вдруг его женили на молодой и миловидной особе. Он воодушевился и почти влюбился, поскольку думал, что Илона согласилась выйти за него из симпатии, а не от безысходности. Как это часто случалось в Средние века, жених и невеста почти не виделись до свадьбы, поэтому выяснить правду Дракула просто не успел.

Если Илона и испытывала к Дракуле чувство, то разве что жалость, но после того, как он получил свободу, повод для жалости исчез. Конечно, молодая жена могла бы признаться мужу, что он ей не нравится, но разговор закончился бы скандалом, а сердить Дракулу (при его-то репутации!) Илоне вряд ли хотелось, поэтому приходилось молчать.

Илона наверняка намекнула Дракуле, что не жаждет супружеских отношений, но Дракула этих намёков не понимал. Он-то как раз жаждал и после 13 лет воздержания меньше всего хотел верить, что ему не повезло с женой.

Семейную жизнь Дракула с Илоной обсуждали примерно так.

Илона: Детей у меня не будет. Я уверена в этом, потому что моя старшая сестра тоже бездетна. Конечно, я не отказываюсь от исполнения супружеского долга, но ты, мой супруг, можешь особенно не стараться.

Дракула: Что ты говоришь, жена? Как это «не стараться»? Без труда ничего в жизни не достаётся, поэтому без старания тут не обойтись. Ты ведь хочешь иметь детей, моя милая?

И: Э.... хочу.

Д: Значит, придётся мне постараться. И ты тоже должна стараться — будь со мной ласкова.

И: Я не отказываюсь от исполнения супружеского долга, но предупреждаю — я буду делать только то, что разрешено церковью и только тогда, когда это разрешено. Ты не должен требовать от меня ничего в ночь со вторника на среду, в ночь с четверга на пятницу, а также в ночь на воскресенье. В это время дверь моей спальни будет закрыта.

Д: Ладно. То, что не сделано ночью, мы наверстаем днём.

И: Днём!? Днём это не положено.

Д: Жена, я знаю церковные правила не хуже, чем ты. Запретов на счёт дневного времени нет.

И: Есть запрет на среду, пятницу и в особенности на воскресный день.

Д: Зато в остальные дни можно.

И: Но... ведь мне надо заниматься домашними делами.

Д: А слуги тебе на что?

И: Я не могу оставить слуг без присмотра.

Д: Ничего, оставишь на время. Значит, каждую неделю в моём распоряжении четыре ночи и четыре дня.

И: Это если нет поста или церковного праздника.

Д: Вот ты заладила — пост, церковь...

И: Я буду делать только то, что разрешено церковью.

Д: А со своим предыдущим мужем ты жила так же?

И: Да.

Д: Тогда понятно, почему у вас не было детей.

И: Что!? Да как ты можешь такое говорить!?

Д: Ладно-ладно. Прости меня. Я пошутил. Не обижайся. Я согласен, моя милая. Если ты хочешь, чтобы всё было по правилам, то пусть так и будет.

Семейные неурядицы

Хорошо известно, что в Средние века секс у христиан регламентировался строгими правилами, причём у католиков и православных уровень строгости был одинаковый. Те эротические сцены, которые мы встречаем в современных женских романах — даже в самых-самых консервативных — были просто невозможны. Запрещалось почти все, кроме того, что непосредственно приводит к зачатию.

Илона эти правила соблюдала, а вот Дракула... вероятнее всего не соблюдал. Он ведь в молодости довольно много времени провёл в Турции, а мусульманские правила в отношении секса были гораздо либеральнее — в частности, касаемо поз.

А теперь представьте, что такому «испорченному» человеку, как Дракула, достаётся в жёны праведница, от которой постоянно слышится слово «нельзя». К тому же эта праведница, даже если делаешь всё по правилам, особой теплоты не проявляет.

Надо ли удивляться, что воодушевление, которое Дракула испытывал, когда женился, очень быстро сошло на нет — недели через три. О том, когда случилось охлаждение, мы можем судить по сопутствующим событиям.

В конце июля 1475 года Дракула уезжает из дома и совершает поездку по Трансильвании, а точнее по саксонским городам. 15 лет назад наш герой воевал с саксонцами, а сейчас король Матьяш повелел: «Помирись с ними».

Встречи с саксонцами и примирение были для Дракулы малоприятными, ведь при участии саксонцев он угодил в венгерскую тюрьму на 13 лет — при их поддержке было состряпано письмо, якобы отправленное Дракулой турецкому султану. Тем не менее, общение с саксонцами оказалось более приятным, чем общение с женой, поскольку возвращаться к ней Дракула не торопился.

Его путешествие по Трансильвании продолжалось вплоть до конца октября 1475 года. Теперь Дракула мог себе это позволить, потому что Матьяш разрешил пользоваться доходами с золотого рудника в Байя де Арьеш (возле Сибиу). До этого времени наш герой был стеснён в средствах и жил на деньги жены.

Не случайно и то, что ещё 4 августа, то есть в самом начале поездки, Дракула обратился в администрацию саксонского города Надьшебена (ныне Сибиу) и попросил разрешения построить в городе дом. Зачем нужно это жильё, если уже есть жильё близ венгерской столицы? Ответ только один — брак трещит по швам, супруги собираются разъехаться!

Беременность Илоны

Когда в конце июля 1475 года муж уехал в Трансильванию, Илона наверняка обрадовалась и подумала что-то вроде: «Наконец-то отдохну и высплюсь». Пасынок, Влад-младший, уехал вместе с отцом, и дом временно опустел.

В одиночестве прошёл август, сентябрь, наступил октябрь, и вот тут Илона заметила, что со дня свадьбы у неё ни разу не случалось то, что в те времена называлось «регулы». После многих лет напрасных надежд вера в чудо ослабевает, но повитуху для консультации всё же пригласили. Повитуха посмотрела, пощупала и подтвердила: «Госпожа, вы беременны».

Надо ли говорить, что эта новость удивила всех. Удивилась сама Илона, удивились её родители, удивилась её старшая сестра, а больше всех удивился король Матьяш, потому что его хитрая политическая комбинация не удалась. Он ведь думал, что женил Дракулу на бесплодной женщине, однако вопреки всем расчётам бесплодная забеременела. Наверное, король очень досадовал, но разорвать династическую связь уже не мог. А тем временем в голове у Илоны что-то поменялось. Илона вдруг поняла, что муж ей нравится: «Пусть он преступник, который только вышел из тюрьмы. Пусть он очень испорченный человек. Но зато от него бывают дети! Это же чудо, а не муж!»

Ни одна женщина, которая чувствовала себя неполноценной из-за своей бездетности, не может остаться равнодушной к человеку, который является отцом её единственного ребёнка.

Первая попытка примирения

От кого Дракула узнал про беременность жены, мы можем только гадать. Возможно, ему сообщила сама Илона. А возможно, Дракула узнал всё от Матьяша, который с очередным письмом передал ему на словах: «Где тебя носит? Быстро езжай домой! У тебя жена беременная. Не заставляй её волноваться. Если с моей кузиной из-за тебя что-нибудь случится, тебе несдобровать. Так и знай! Быстро домой!»

Дракула в любом случае собирался вернуться, потому что у него появились дела в венгерской столице. Он повстречал в Трансильвании нескольких бояр, которые служили ему 13 лет назад, до его ареста. Дракула снова взял этих бояр на службу и собирался представить королю.

Беременность Илоны не сильно удивила нашего героя, ведь он познакомился с супругой относительно недавно и не успел поверить в её бесплодие. Дракулу, вернувшегося домой, удивило другое — радушная встреча, которую ему устроили. Весь медовый месяц Илона вела себя так, будто на что-то обижена, а тут вдруг приветливое выражение лица, ласковый голос.

Тем не менее, в тот период Дракула вряд ли помирился с женой. Этому должна была мешать её беременность, ведь Илона, как закоренелая праведница, вела себя противоречиво — стала к мужу приветливой, но в то же время боялась его спровоцировать, поскольку супружеские отношения во время беременности считались грехом: «Если я согрешу, вдруг Бог накажет не меня, а моего ребёнка? А если ребёнок родится больным? А если родится раньше срока? А если во время родов что-нибудь пойдёт не так?» Нашла ли она понимание у Дракулы, мы не знаем, однако супруги так и не разъехались, а продолжали жить под одной крышей.

Строительство того дома, о котором говорится в письме Дракулы от 4 августа 1475 года, вероятнее всего, даже не началось, потому что никаких других документов, касающихся этого вопроса, в городском архиве Сибиу не найдено.

В общем, супруги как-то жили, а в конце ноября — начале декабря 1475 года Илона проводила Дракулу и своего 19-летнего пасынка Влада-младшего, на войну.

Дракула на войне

Дракула пропадал на войне почти 4 месяца, то есть отсутствовал дольше, чем в тот раз, когда путешествовал по Трансильвании. К тому же война — опасное предприятие. Было бы странно, если б в таких обстоятельствах Дракула не получал писем от жены. Наверняка, он и отвечал на них.

Дракула мог посвятить этому занятию массу времени, потому что война, в которой он участвовал, была в основном позиционная.

Военные действия происходили на территории Сербии. Король Матьяш и весь цвет венгерской знати собрались под стенами небольшой турецкой крепости Шабац. По некоторым данным, правильно она называлась Савач, потому что крепость находилась на реке Сава.

Сохранилась гравюра, изображающая эту «твердыню». На гравюре ясно видно, что башни низенькие двухэтажные, а вместо стен — земляные валы, поверху которых поставлен плетень. Венгерская знать осаждала этот плетень целый месяц — с середины января по середину февраля 1476 года.

Дракула, глядя на это, наверняка ругался. Много лет назад, в январе 1462 года он провёл кампанию против турок на Дунае, в ходе которой взял и сжёг около 10 подобных крепостей и ещё стольким же попортил фасад. Теперь же наш герой наблюдал, как венгры целый месяц возятся с одной.

Король Матьяш нарочно затягивал осаду, потому что после взятия крепости должен был пойти в Боснию и сразиться с полчищами турок, которые занимались там грабежом. Матьяш не хотел рисковать. Он рассчитывал потянуть время и дождаться, пока турки уйдут сами.

«Если нет сражений — нет поражений», — рассуждал монарх, который, если верить письму его советника, датированному 7 марта 1476 года, вместе со своей армией занимался в Сербии грабежом точно так же, как турки занимались грабежом в Боснии. Сербские земли к югу от Дуная являлись турецкой территорией с конца 1450-х года, так что крестоносцы разоряли сёла и малоукреплённые городки.

Дракула прекрасно понимал, что происходит, но честно высказать Матьяшу своё мнение не мог. Разве что с сыном, Владом, наш герой поделился и излил свою желчь.

Поводы для желчных замечаний у Дракулы появились и в Боснии, куда венгры всё-таки дошли ко второй половине февраля. Как и следовало ожидать, «защитники» обнаружили страну опустошённой, а турок и след простыл. Зато у Матьяша появилась возможность похвастаться перед папой римским, что турки испугались и убежали.

Дракула чувствовал свою бесполезность на этой войне, поэтому без всяких угрызений совести мог заниматься посторонними делами — в частности, вести переписку с женой. Форму тогдашней переписки мы себе представляем, поэтому нам легко предположить, как это могло быть у Дракулы и Илоны.

Если Илона знала грамоту, то переписку вела на венгерском языке, потому что латынь женщины не изучали, а вот письменный венгерский язык в то время уже появился.

Если же Илона не знала грамоты, то переписка должна была вестись на латыни — жена надиктовывает секретарю содержание письма, и личное письмо к мужу оформляется почти как официальный документ.

В любом случае чтение этих посланий должно было вызывать у Дракулы затруднение. Наш герой почти не знал латыни и даже по-венгерски читал плохо. Он хорошо владел устным венгерским языком, а вот письменным — нет. Тем не менее, Дракула даже при таких скромных знаниях мог бы отвечать жене самостоятельно — он же имел массу времени!

К сожалению, писем, которые вероятнее всего существовали, не сохранилось. Факт только один — примирение Дракулы и Илоны состоялось.

Вторая попытка примирения — удачная

Когда Дракула в марте 1476 года вернулся домой, то больше никуда не стремился уехать. Четыре месяца подряд он проводит с женой, что при его беспокойной жизни очень много.

Вскоре после возвращения Дракулы — возможно, в начале апреля 1476 года — Илона родила мальчика, который вошёл в историю Румынии как князь Михня Злой.

Мальчика крестили в сербском православном храме в Пеште. Крестили именем Иоанн, ведь согласно традиции каждый румынский князь (в том числе Дракула) носил именно это имя, а чтобы отличаться от других князей, использовал второе имя — данное родителями, а не священником.

Маленький сын Дракулы после крещения стал называться Иоанн Михня. Для домашних — просто Михня, а если на венгерский манер, то Михай.

Ряд историков высказывают предположение, что всё было совсем не так. Например, историк М.Казаку считает, что Михня — это тот сын Дракулы, который в «Повести о Дракуле-воеводе» обозначен как Михаил, сбежавший от турок к венгерскому двору уже после смерти Дракулы. Исходя из этого, М.Казаку предполагает, что Михня родился в конце 1450-х годов и в возрасте примерно трёх лет был отдан туркам как заложник. Но тогда получается, что Михне, когда он наконец получил трон в 1508 году, было уже более 50 лет.

Нельзя сказать, что это невозможная ситуация, однако она маловероятная. Одно дело — Дракула, который в возрасте примерно 47 лет занимает трон в третий раз. И совсем другое — правитель, которому за 50, занимает трон в первый раз, ведь в преклонном возрасте начинать политическую карьеру уже не имеет смысла, правление в любом случае не продлится долго. Как уже упоминалось, претендентов на румынский (валашский) трон было предостаточно, поэтому людям, которые задумали в очередной раз сменить в государстве власть, было бы предпочтительнее сделать ставку на кого-то более молодого.

Именно поэтому гораздо вероятнее, что Михня родился в 1476 году, а Михаил, упомянутый в древнерусской «Повести», это другой сын, следы которого в итоге затерялись. К тому же, если считать, что сын Илоны — именно Михня, тогда понятно, почему он в 1509 году так охотно перешёл из православия в католичество. Религия его матери не была для Михни отвратительной.

Как бы там ни было, у Илоны родился сын. Если свадьба состоялась летом 1475 года, на что косвенно указывают источники, рождение не могло произойти раньше.

Сложно сказать, уделял ли отец внимание новорожденному ребёнку. В Средние века такое внимание не приветствовалось. Нянька меняет младенцу пелёнки, кормилица кормит, а отцу остаётся только иногда подержать на руках, да и то недолго, потому что женщины-служанки норовят отобрать:

- Господин, вы не так его держите. Господин, вы его уроните.

Наверняка, Илона тоже делала мужу подобные замечания, но осторожно — так, чтобы снова не поссориться.

В мае 1476 года у супругов всё должно было наладиться окончательно, ведь теперь Илоне ничто не мешало показать мужу, как он ей дорог — согласно законам того времени, роженице, чтобы очиститься после родов, полагалось ждать 40 дней, после чего можно было снова начинать супружеские отношения.

Идиллия длилась до начала июля 1476 года, а затем Дракула снова отправился на войну.

Война шла на территории разных государств. Сперва Дракула воевал с турками в Трансильвании, помогая князю Штефану, а затем — в Румынии. В ноябре 1476 года наш герой вернул себе румынский (валашский) престол, но вскоре после этого был убит.

Вдовья судьба

До сих пор в рассказе было много предположений, но мы знаем, как вела себя Илона после смерти Дракулы, и это поведение доказывает, что все эти предположения имеют право на существование.

Во-первых, Илона, даже овдовев, продолжала заботиться о пасынке, Владе, хотя была не обязана. Она могла бы сказать: «Ты уже взрослый, и ты мне не родня, так что бери свою часть отцовского наследства и убирайся на все четыре стороны». Никто из знакомых венгров не осудил бы Илону за такое поведение, но она заботилась о Владе так же, как о своём родном сыне — помогла пасынку жениться и выпросила для него у Матьяша поместье в Трансильвании.

В 1485 году Влад заболел и умер, а Илона очень переживала. Свидетелем этих переживаний стал русский посол Фёдор Курицын, будущий автор «Повести о Дракуле-воеводе». Илона так убивалась, что послу даже в голову не пришло спросить у кого-нибудь: «Она хоронит родного сына или пасынка?»

Курицын решил, что так убиваться можно только из-за сына. Вот почему в «Повести» сказано, что двоюродная сестра венгерского короля родила Дракуле «двух сынов», а не одного.

Эта ошибка Курицына тянет за собой следующую. В «Повести» сказано, что брак Дракулы и Илоны длился около 10 лет, хотя на самом деле — меньше 2 лет.

Курицын остановился на цифре 10, потому что сравнивал возраст двух сыновей Дракулы и думал, что мать у них одна. Курицын знал, что Влад умер, будучи взрослым и женатым, а другой сын Дракулы на тот момент был мальчиком 9 лет. «Сыновей, у которых такой разброс в возрасте, не родишь за короткое время. Получается, брак был долгим», — решил Курицын.

Второй факт, позволяющий нам судить, как Илона относилась к Дракуле, касается их общего ребёнка. Этого ребёнка (по всей вероятности это был именно Михня Злой) после смерти отца продолжали воспитывать в православной вере, хотя Илона, будучи католичкой, конечно же, считала, что католицизм лучше.

Илона могла бы повлиять на судьбу сына и ратовать за то, чтобы он стал католиком вопреки условиям брачного договора. Вся венгерская родня, включая короля Матьяша, была бы рада сделать мальчика католиком, но Илона понимала, что этого не одобрил бы Дракула.

Если бы не Илона, ребёнок стал бы католиком, но она стремилась выполнить волю покойного мужа даже тогда, когда король Матьяш забрал мальчика к себе, чтобы воспитывать при своём дворе.

В связи с эпизодом передачи мальчика королю возникает вопрос — почему сын Илоны вдруг стал жить у Матьяша, а не с матерью? У Курицына сообщается, что мальчик «при короле живёт», но причина не сообщается. Наверное, Курицын не знал. А мы знаем! Всё дело в так называемом авункулате (от лат. avunculus, что значит «дядя по матери»).

В Европе обычай авункулата уходит корнями в римское право. Согласно этому обычаю, вдова не может сама воспитывать сына. Если женщина овдовеет, то должна отдать сына на воспитание своему брату, чтобы мальчик вырос «настоящим мужчиной». У Илоны не было братьев — только двоюродный брат, король Матьяш. Именно поэтому ребёнка забрал король.

Самое интересное то, что обычай авункулата не распространялся на простолюдинов, а вот в благородных семьях он соблюдался строго. Мальчика полагалось отдать, как только он начнёт вовремя добегать до горшка, перестанет проносить ложку мимо рта и научится внятно разговаривать.

Илона, когда ей напомнили про авункулат, вероятно, рвала на себе волосы и спрашивала: «За что мне это всё!?» Не менее вероятно, что она пыталась обойти обычай. Мы знаем, что после Дракулы она выходила замуж ещё два раза. Наверное, надеялась, что, перестав быть вдовой, сможет оставить ребёнка себе.

Тем не менее, третий брак Илоны закончился быстро — муж умер примерно через год с небольшим. Тогда она вышла замуж в четвёртый раз, но ребёнка всё-таки забрали.

Детей ни в третьем, ни в четвёртом браке у неё не родилось, что позволяет нам утверждать — брак с Дракулой стал для Илоны одним из самых значимых событий в жизни. У женщины, стремящейся иметь детей, всегда особое отношение к человеку, который является отцом её единственного ребёнка, и вдова Дракулы не могла стать исключением.

Кстати, Илона с полным правом может называться «вдова Дракулы». На ум сразу приходит вампирский фильм с одноимённым названием, но в реальной жизни вдова Дракулы была не жестокой и кровожадной, а доброй и сердечной женщиной, которая всю жизнь заботилась о других. Умерла она около 1500 года, причём четвёртого мужа не пережила, поэтому нет причин считать её чёрной вдовой.

Дракула снова на свободе

Письма от 25 июня и от 18 июля 1475 года рассказывают об освобождении Дракулы довольно много, но информация, непосредственно касающаяся недавнего узника, занимает в этих текстах от силы четверть. Это, конечно, досадно, но отнюдь не означает, что остальной текст можно просто проигнорировать. И то, и другое письмо, если рассматривать их целиком, дают практически полное представление о политической ситуации в Венгрии, Молдавии и Румынии того времени, а это в свою очередь позволяет сделать выводы о том, почему весть об освобождении Дракулы была с энтузиазмом воспринята в Италии.

Дракула свободен, но не совсем

Для начала рассмотрим письмо от 25 июня 1475 года, которое было написано послами венгерского короля Матьяша, отправленными в Молдавию ради переговоров с князем Штефаном. Как рассказывается в самом этом письме, послы, уже находясь на обратном пути, где-то в Трансильвании, получили от короля задание, имеющее отношение к Дракуле.

23 июня послам доставили пакет от Матьяша с известием об освобождении Дракулы и с поручением прощупать почву на предмет того, как это известие будет встречено бывшими слугами Дракулы, то есть его боярами. Вернее, поручение прощупать почву получил только один из двух послов, чьё имя неизвестно, а известна только должность — королевский наместник в городе Секешфехерваре, одной из бывших венгерских столиц, где по традиции проходила коронация венгерских королей. (Матьяш в 1464 году короновался именно там).

В письме от 25 июня, которое является отчётом королю о выполненном поручении, сказано следующее: «Третьего дня (т.е. позавчера, 23-го числа) мы получили письмо, в котором Ваше Величество обращается ко мне, королевскому наместнику, относительно указа об освобождении воеводы Дракулы, о чём я беседовал с боярами (Дракулы), предварительно собрав их».

Судя по контексту, эти бояре уже давно жили в Трансильвании как политические эмигранты, что было отнюдь не редкостью среди румынской знати, поскольку князья в Румынии менялись часто. Также, судя по всему, эти бояре не скрывали своих имён и места жительства, потому что находились под покровительством венгерской короны.

Ничем иным нельзя объяснить тот факт, что посол короля Матьяша сумел в течение трёх дней собрать этих людей и переговорить с ними. Если бы бояр пришлось разыскивать, уложиться в три дня никак бы не удалось.

Также из контекста следует, что известие об освобождении Дракулы не было для бояр полной неожиданностью. На что-то подобное они уже давно надеялись и рассчитывали. Судя по тому же письму, они были в курсе, что венгерско-молдавские отношения улучшаются, а что намечаются совместные венгерско-молдавские действия против турок.

Даже рискну предположить, что венгерские послы ещё в начале своей миссии, проезжая через Трансильванию по пути в Молдавию, оставили в Трансильвании своего человека. Этот человек должен был объехать трансильванские земли и сообщить боярам Дракулы, которые вряд ли жили кучно, что необходимо собраться в таком-то городе приблизительно в такой-то период для важного дела.

Вот, что рассказывают послы короля Матьяша о состоявшейся встрече с боярами Дракулы: «Третьего дня (позавчера, 23 июня) мы получили письмо, в котором Ваше Величество обращается ко мне, королевскому наместнику, относительно указа об освобождении воеводы Дракулы, о чём я беседовал с боярами (Дракулы), предварительно собрав их. А те после получения этих новостей говорят одобрительно касаемо того, чтобы Ваше Величество произвёл его (Дракулу) в (действительные) воеводы. Они (бояре) коленопреклонённо просят о том, чтобы Ваше Величество соизволил бы его скорейшим образом отправить с силой (военной против турок)».

Получается, что Дракула в июне 1475 года уже был формально освобождён, но ещё не восстановлен в своих правах, а также не имел возможности лично связаться со своими боярами и снова позвать их к себе на службу. Вместо Дракулы все эти переговоры ведёт король Матьяш через своих представителей. Судя по всему, Матьяш пока не доверял Дракуле полностью, а это в свою очередь указывает на то, что свадьба Дракулы с Илоной Силадьи, двоюродной сестрой Матьяша, в июне ещё не состоялась. Только после заключения этого политического брака король мог быть уверен, что Дракула крепко связан обязательствами перед венгерской короной и не преподнесёт никаких сюрпризов.

А что там с личной жизнью?

Историк М.Казаку в своей монографии «Дракула» пишет, что молдавский князь Штефан именно в это время «настаивал, чтобы король освободил Дракулу, томящегося в Пеште... вместе с женой и сыновьями». Однако это утверждение Казаку касаемо семьи Дракулы не опирается ни на какие факты.

Ни в письме от 25 июня 1475 года, которое мы уже частично рассмотрели, ни в письме от 18 июля 1475 года, которое мы рассмотрим чуть позднее, нет ни слова, ни намёка на то, что у Дракулы имелась семья.

В более позднем документе, в письме Штефана, которое было зачитано молдавским послом 8 мая 1478 года в Венеции перед дожем и сенаторами, Штефан говорит: «Я заботился, чтобы воеводу Басараба изгнали из Валахии (Румынии), а поставлен был другой христианский правитель, по имени Дракула, потому что он прежде был известен (как враг турков). И я ждал, что этой идеей возгорится Его Величество король Венгрии, и доказывал ему, что Уладо (т.е. Влад) Дракулиа должен сделаться правителем. И в конце концов я убедил короля, и мне было позволено собрать воинов, чтобы осуществить своё намерение и предложить указанного правителя на трон в Валахии (Румынии)».

То есть слова Казаку о том, что Штефан настаивал на освобождении Дракулы, подтверждаются, но про семью Дракулы молдавский князь опять ничего не говорил.

Что касается содержания Дракулы в городе Пеште (расположенном рядом с тогдашней венгерской столицей Будой на противоположном берегу Дуная), то это подтверждается древнерусской повестью.

«Повесть о Дракуле-воеводе» сообщает, что «король приказал освободить Дракулу из темницы и привезти его в Буду, и дал ему дом в Пеште, что против Буды», но и там нет ни слова о семье. Дальше следует анекдот о воре, забежавшем в дом Дракулы и в этом анекдоте тоже нет никаких намёков на то, что Дракула жил в доме с женой.

Тогда почему Казаку пишет о жене и сыновьях Дракулы, якобы живших в Пеште? В данном случае он просто компилирует версии других исследователей, которые опираются всё на ту же «Повесть о Дракуле-воеводе».

Сумма фантазий

В статье «Вдова Дракулы» я изложила только свою версию взаимоотношений Дракулы с его венгерской супругой. Чужие версии я почти не приводила, чтобы не вносить путаницу в историю, которая лично мне кажется простой и ясной. Большинству исследователей эта история кажется весьма сложной, и вы сейчас увидите, насколько всё запутано.

Имя:

Небезызвестные историки Флореску и Макнелли в книге «В поисках Дракулы» называют венгерскую жену Дракулы — Илона Силадьи (Ilona Szilagyi). Историк Казаку и некоторые другие называют эту женщину — Юстина Силадьи (Jusztina Szilagyi). По венгерским правилам читается «Юстина», хотя очень хочется прочитать «Жюстина».

Когда поженились:

Историки Флореску и Макнелли пишут, что Дракула женился на кузине Матьяша в 1466 году, и что Матьяш посадил Дракулу в тюрьму вовсе не на 12-13 лет, как многие привыкли думать, а всего лишь на 4 года (с 1462 по 1466). Флореску и Макнелли сомневаются, сидел ли Дракула в крепости в венгерском городе Вышеграде, но уверены, что Дракула после освобождения из тюрьмы (где бы она ни находилась) поселился в Пеште, и жил там с Илоной (Юстиной) следующие 10 лет, и в этом браке родилось двое сыновей.

Историк Казаку говорит, что всё было не так, и что Дракула сидел узником в Вышеграде совсем-совсем не долго, а затем был освобождён из тюрьмы, но остался в городе, где продолжал жить в гораздо более приемлемых условиях, но не имел права уехать. Там ему составила компанию некая родственница Матьяша (не Илона-Юстина), а затем Матьяш перевёз Дракулу «вместе с женой и детьми» в Пешт и там опять держал под стражей. По версии Казаку у Дракулы на момент переезда уже было два сына, а на момент полного освобождения в 1475 году — три.

Казаку в своих рассказах о жене Дракулы пытается скомпилировать версию Флореску и Макнелли с версией румынского историка, которого зовут Михай Флорин Хасан. В английском издании книги Казаку «Дракула» сначала говорится, что в Вышеграде Дракула томился «с семьёй» и так же томился в Пеште, пока не получил свободу в 1475 году. Затем говорится, что первая жена умерла ещё в 1472-1473 годах, а в 1475 году Дракула женился на Илоне-Юстине, которая к моменту освобождения как-то успела родить ему третьего сына.

Упомянутый историк Михай Флорин Хасан вместе с другим румынским историком, которого зовут Александру Симон, вносит ещё больше путаницы. Хасан вместе с Симоном предполагают, что Дракула познакомился с Илоной-Юстиной в Буде (в венгерской столице) не ранее лета-осени 1475 года, когда Дракула был уже свободен, а поженились они в 1476 году. Также предполагается, что до этого у Дракулы была другая жена, которая тоже была родственницей Матьяша. Эта жена (имя которой неизвестно) была не кузиной, а сводной сестрой короля — незаконнорожденной дочерью Яноша Хуньяди, отца Матьяша. Дракула якобы прожил с этой женой с 1462 по 1472 год, и именно в этом браке родилось два сына. Затем первая жена умерла, и тогда, в 1476 году Дракула женился снова — на двоюродной сестре Матьяша, которую называют Юстина (или Илона) Силадьи. В этом браке родился третий сын Дракулы.

Сколько детей было у Дракулы:

Все историки считают, что сыновей было три...

Флореску и Макнелли пишут, что сыновей звали: Михня (будущий румынский князь Михня Злой), Влад и ещё один неизвестный. Последние два — сыновья Илоны (она же Юстина) Силадьи.

Казаку пишет, что сыновей звали: Михаил (будущий князь Михня Злой), Мирча (имя точно не установлено) и Влад. Мать Михаила неизвестна. Мать Мирчи — первая жена Дракулы. Мать Влада — вторая жена, то есть Юстина-Илона.

Михай Флорин Хасан и Александру Симон дают похожий список, поскольку Казаку фактически следовал их версии: Михня (будущий князь Михня Злой), имя второго сына неизвестно, а третий был Влад. Михня по мнению этих историков родился от внебрачной связи. Средний сын, чьё имя неизвестно, был сыном от первой жены, сводной сестры Матьяша. Влад — сын Илоны-Юстины.

Увы, всё это лишь версии, которые основаны на одних и тех же документах...

Во-первых, за основу берутся слова венгерского придворного историка Антонио Бонфини, который утверждал, что Матьяш предлагал Дракуле породниться ещё в 1462 году, но деталей там не сообщается. Не говорится, состоялась ли в итоге свадьба, и на ком женился Дракула, но именно на основе этих утверждений появилась версия про незаконнорождённую сестру Матьяша.

Во-вторых, за основу берутся сведения из древнерусской «Повести о Дракуле-воеводе»:

«И приведен был Дракула к королю, и повелел (король) его (Дракулу) бросить в темницу. И сидел (Дракула) в Вышеграде, что на Дунае выше Буды, 12 лет. А в Мунтьянской (Румынской) земле посадил (король на трон) иного воеводу (Раду Красивого, брата Дракулы). Когда же тот воевода умер, то король послал к нему (Дракуле) в темницу спросить, хочет ли быть воеводой в Мунтьянской земле, и если да, то пусть примет латинскую (католическую) веру, а если нет, то, значит, умереть в темнице хочет. Дракула же больше полюбил временной жизни сладость, чем (сладость) вечного и бесконечного, и отпал от православия, и отступил от истины, и оставил свет, и принял (в сердце) тьму. Увы, не смог он тюремные временные тяготы вынести и (тем самым) уготовил себе бесконечное мучение (в аду), и оставил православную нашу веру, и принял латинский соблазн. Король же не только дал ему власть воеводскую в Мутьянской земле, но и сестру свою родную отдал ему в жёны, и от неё родилось два сына. Прожив же около 10 лет, так и скончался в той латинской вере, принять которую его соблазнили».

Флореску и Макнелли упирают на то, что в «Повести» написано про 10 лет брака с Илоной-Юстиной, поэтому отсчитывают 10 лет от смерти Дракулы (1476 год) и так у них получается 1466 как год свадьбы. Слова про 12 лет заточения в Вышеграде не принимаются на веру, хотя словам про 10 лет семейной жизни из того же источника историки верят.

Казаку упирает на то, что Дракула 12 лет провёл в Вышеграде и что женился на Илоне-Юстине после смерти своего брата Раду Красивого, то есть в 1475 году.

Михай Флорин Хасан и Александру Симон приплетают к этому версию про «ещё одну из королевского рода», то есть про незаконнорожденную сестру Матьяша.

Вот так на основании одного и того же рассказа возникают совершенно разные фантазии, которые у историков называются «научные гипотезы».

На всякий случай напомню, что я вообще не согласна ни с одной. Я уверена, что не было никакой незаконнорождённой сестры Матьяша, а была только Илона (Юстина), на которой Дракула женился в июле 1475 года.

Подробно эта версия изложена в статье «Вдова Дракулы», а лишним доказательством моей версии можно считать письмо послов Матьяша от 25 июня 1475 года, где видно, что Матьяш пока не даёт Дракуле совершать самостоятельные политические шаги — не даёт вести переговоры с боярами. Судя по всему, Дракула обрёл самостоятельность только после свадьбы, то есть в июле того же года.

Что случилось с Дракулой в июле

О том, что в июле 1475 года ситуация по сравнению с июнем изменилась, говорит письмо феррарского посла к своему господину. Посол по имени Флориус Реверелла, находясь при дворе Матьяша, 18 июля 1475 года сообщил феррарскому герцогу, что Дракула «восстановлен в прежнем статусе». Это очень важная деталь, поскольку в письме послов Матьяша, составленном за месяц до этого и содержащем упоминание о Дракуле, говорилось только о том, чтобы король «произвёл его (Дракулу) в воеводы».

Также в письме послов от 25 июня речь шла о том, чтобы король «соизволил бы его (Дракулу) скорейшим образом отправить с силой (военной против турок)». А в письме феррарского посла мы читаем, что это уже сделано, то есть Дракула получил под командование некие войска.

18 июля 1475 года феррарский посол пишет: «Его Величество немедленно возвратил Ладиславу Драгуле его должность в Валахии (Румынии), сделав его воеводой и восстановив в прежнем статусе. Дал вооружённых людей, деньги и рекомендательное письмо, поскольку рассчитывал, что упомянутый Драгула совершит великое дело (в борьбе) против Турка (султана), как в прежние времена совершил, нанеся ему (Турку) поражение в землях Валахии ещё до того, как Его Королевским Величеством был заключён в тюрьму».

Дракула — командующий

Исследователь М.Казаку в своей монографии «Дракула» пишет, что Дракула, получив возможность действовать, «разместил свои казармы на северо-западе Трансильвании» близ города Сибиу, где собирался построить себе дом. Однако, как это ни странно, письмо феррарского посла вовсе не является основанием, чтобы делать такие заявления.

Письмо свидетельствует лишь о том, что Дракула был назначен одним из «королевских капитанов», то есть начальником крупного воинского соединения в венгерской армии, и получил право командовать, но люди у него в распоряжении находились только номинально. Физически их не было просто потому, что этих воинов физически не было у самого Матьяша. Венгерская армия в то время не была регулярной, то есть она периодически собиралась ради ведения очередной войны, но в мирное время расходилась по домам.

Следовательно, и казарм как места постоянного проживания солдат и офицеров в то время тоже не было, если не считать гарнизоны крепостей, но гарнизоны крепостей — это немного другая история. Гарнизон в походы не ходит, и участвует в войне только в том случае, если крепость подвергается осаде. А в письме феррарского посла ясно сказано, что Дракуле должен был идти в поход против турецкого султана.

Есть и ещё одна причина, почему Матьяш не мог предоставить Дракуле воинов до того, как начнутся реальные военные действия, и эта причина связана с финансами — несмотря на то, что по велению короля на войну отправлялись его вассалы, воевавшие бесплатно, основная часть войска состояла из наемников.

В тот период жалование пехотинца составляло 1,5 золотых (флоринов) в месяц. Жалование всадника — 3 золотым (флоринам) в месяц. Причём оплате подлежали все дни, в том числе дни простоя, а также дни переходов из одного населённого пункта в другой. Считайте сами, во что бы обошлось королю месячное бездействие армии, где, например, 20 тысяч всадников и 10 тысяч пехоты.

При этом армию надо ещё и кормить, что влечёт за собой дополнительные расходы. А ведь королевские доходы были не такие уж большие. По самым оптимистичным прикидкам они равнялись 1 млн. золотых в год, и как минимум половина этих денег тратилась на войну. В письме феррарского посла говорится о том, что в связи с предстоящим походом был в очередной раз собран чрезвычайный военный налог — единовременный сбор с крестьянских дворов: «Утверждено и постановлено (на войну) против Турка собрать по одному дукату (золотому) с каждого двора во всём королевстве, и так собирали, чтобы набрать более 500 тысяч дукатов».

А теперь вспомните, во сколько обходится месячный простой не самой большой армии наемников — это почти 5-я часть общей суммы собранного военного налога.

Даже если представить, что Матьяш одолжил Дракуле своих дворян, которые воюют по обязанности как вассалы, их всё равно пришлось бы кормить, что опять влечёт за собой расходы, которых можно было бы избежать.

Не случайно Матьяш, когда всё же собирался в поход, экономил на всём: осенью 1475 года, когда намечалась антитурецкая кампания в Сербии, король велел, чтобы армия собралась близ города Сегед, на венгерско-сербской границе, то есть поближе к району предстоящих боевых действий. Путь из столицы до Сегеда Матьяш проделал вместе со своими командирами, но без войск.

Что же касается Дракулы, то, судя по письму феррарского посла, он должен был набрать себе людей сам, в Трансильвании: «И дабы оказать ему (Драгуле) ещё более значительную услугу, (Его) Величество сам отправил комиссара в Трансильванию, чтобы эта земля оказывала помощь упомянутому Драгуле, откуда можно будет взять 50 тысяч человек, хорошо подготовленных и вооружённых, когда Турок всё-таки появится близ тех земель Молдавии или Валахии (Румынии)».

Из других источников известно, что вместо обещанных 50 тысяч удалось собрать 30 тысяч, и именно с этими людьми Дракула противостоял туркам во время летней кампании 1476 года, когда турки явились в Трансильванию. Та кампания предшествовала походу Дракулы в Румынию и возвращению трона осенью 1476 года.

Несостоявшаяся летняя кампания 1475 года

В 1475 году Дракула, находясь в армии Матьяша, воевал в Сербии. Как уже говорилось в статье «Вдова Дракулы», антитурецкая кампания в Сербии проходила зимой 1475-1476 годов, однако из письма феррарского посла следует, что она началась с запозданием: «Он (король) намеревается выступить против турок, поэтому, до окончания июля или ещё раньше будет в пути и привезёт много стенобитных бомбард и других артиллерийских орудий в любом случае. И среди прочего он приказал сделать несколько удивительных деревянных механизмов».

То есть кампания была запланирована на лето, и на неё рассчитывал князь Штефан, о чём сказано в уже рассмотренном нами письме послов короля Матьяша от 25 июня 1475 года: «С тех пор как сам Стефанус воевода уяснил себе, что опасность надвигается, он взывает к нам... чтобы Ваше Величество соизволил обратить свои лучистые взоры к низовым областям своего королевства (то есть к границе с Сербией). И в то же время он (Стефанус) торопился уходить (в поход), поскольку надеется тот воевода, что после того как Ваше Величество двинется (в поход), Турок (султан) сам не так охотно будет выступать и против государства Молдавского, и против Вашего Величества».

Штефан рассчитывал, что поход Венгров в Сербию отвлечёт на себя турок и позволит Штефану провести кампанию в Румынии.

То есть летом 1475 года, когда Дракула был освобождён из тюрьмы, князь Штефан Молдавский уже был готов выступить с ним вместе в поход против турок и, если получится, посадить на румынский престол. Именно поэтому в письме послов Матьяша от 25 июня мы читаем: «Они (бояре Дракулы) коленопреклонённо просят о том, чтобы Ваше Величество соизволил бы его (Дракулу) скорейшим образом отправить с силой (военной против турок), потому что Стефанус воевода со всей силой своей в городе Яссы, также именуемом Торжище Филистимское, воинский стан уже имеет. Точно то же самое Ваше Величество усмотрит из письма самого Стефануса воеводы».

Штефан, рассчитывая действовать одновременно с венграми, собрал войско в городе Яссы (в западной Молдавии), но оказалось, что войско собралось напрасно. Сербская кампания состоялась не летом, а только зимой, причём Матьяш взял Дракулу с собой вместо того, чтобы отправить с войсками к Штефану. Венгерский король, как и в 1462 году, предпочитал тянуть время вместо того, чтобы предпринимать решительные действия.

Румыния под турецким влиянием

На румынском престоле в это время находился Лайота Басараб, который ранее пользовался покровительством Штефана. Штефан неоднократно пытался посадить его на румынский престол вместо брата Дракулы — Раду Красивого, но Раду неизменно возвращался к власти.

Затем, осенью 1474 года случилось что-то непонятное. В Румынию пришли венгры, которым удалось ненадолго посадить на румынский трон своего ставленника, а Раду Красивый и Лайота Басараб одновременно куда-то исчезли. Молдавско-немецкая летопись говорит, что венгры «считали воеводу Радула пропавшим без вести, так как никто не знал, куда он делся, а также и воевода Басараб».

Раду после этого так и не объявился, а вот Лайота объявился, но уже как сторонник турок. Именно они стали поддерживать его у власти, то есть по состоянию на лето 1475 года, когда Дракула вышел из тюрьмы, Лайота Басараб являлся врагом Штефана.

Вот почему Штефан летом 1475 года через послов Матьяша передал, что в случае прихода турецкий войск Румыния будет воевать на стороне Турции: «Он (Стефанус) советует и уверяет нас, что после того как придёт сам Турок, причём он (Турок) уже давно дорогу запомнил, трансальпийцы (то есть румыны) против Вашего Величества и самого воеводы (Стефануса) восстанут, потому что они уже направили подготовленных собой (людей) против Вашего Величества».

Сложно сказать, кто подразумевается под «подготовленными людьми», направленными против Венгрии. Судя по всему, были какие-то приграничные стычки, то есть люди Лайоты грабили южные окраины Трансильвании, но Штефана вся эта ситуация беспокоила гораздо больше, чем короля Матьяша, хотя должно было быть наоборот.

Позднее Штефан в послании к венецианцам 1478 года признавался: «Я заботился, чтобы воеводу Басараба изгнали из Валахии (Румынии), а поставлен был другой христианский правитель, по имени Драхула».

Турки наступают

Из двух рассматриваемых нами писем также видно, что в 1475 году Штефан Молдавский был заинтересован в организации нового крестового похода гораздо больше, чем венгерский король. Штефан беспокоился за безопасность своих земель, а для венгров прямой угрозы пока не существовало, однако на венгров давил Папа Римский, на которого в свою очередь давили генуэзцы и венецианцы, беспокоившиеся за судьбу своих колоний. Кстати говоря, венецианцы поначалу пытались решить свои проблемы с турками напрямую — заключив с султаном мир, но потерпели фиаско, поэтому вынуждены были присоединиться к антитурецкой коалиции западных держав.

В начале 1475 года в Молдавию пришло около 100 тысяч турок во главе с Сулейманом-пашой. На стороне турок также выступили румыны. Румынский князь (судя по всему, Лайота Басараб) привёл с собой около 17 тысяч воинов. В свою очередь Штефану Молдавскому помогали венгры во главе с Иштваном Батори и польские отряды. Войско Штефана насчитывало около 40 тысяч воинов. Венгров было примерно 5 тысяч, а поляков — 2 тысячи.

10 января 1475 года туркам было нанесено поражение близ Васлуя, однако это не остановило султана Мехмеда II в стремлениях сделать Чёрное море внутренним морем Османской империи.

Турки последовательно стремились подчинить все государства, имеющие выход к этому морю. После неудачной войны в Молдавии, где турки пытались захватить крепости Килию и Четатя Албэ (Белгород-Днестровкий), султан отправил экспедицию, чтобы захватить побережье Крымского полуострова, то есть маленькое греческое государство Мангуп и генуэзскую колонию Каффу (нынешнюю Феодосию).

С Мангупом князь Штефан установил прочные отношения за несколько лет до этого, а в 1472 году породнился с мангупским правителем Исааком, женившись на его сестре Марии, но затем отношения испортились. Исаак посчитал, что Штефан через брак хочет получить мангупский трон.

После победы при Васлуе князь Штефан вспомнил о Крыме практически одновременно с турками и вступил в переговоры с генуэзской колонией Каффой, чтобы заключить союз для борьбы с крымским ханом и мангупским князем Исааком. Генуэзцы отклонили предложение, а вот турки в это самое время действовали успешно — заключили договор с крымскими татарами и подготовили экспедицию. Турецкий хронист Ашик Паша-оглу пишет, что было подготовлено 300 кораблей, но, судя по всему, это преувеличение.

Весной 1475 года Венеция заключила с турками перемирие, рассчитывая в дальнейшем заключить мир, однако мир с Венецией не входил в турецкие планы. Султан Мехмед II переиграл венецианцев на дипломатическом поле и использовал переговоры, чтобы захватить генуэзскую колонию Каффу. Благодаря перемирию Турция получила гарантии, что венецианцы в это время не предпримут никаких военных действий, а когда колония была захвачена, венецианцам были предложены такие условия мира, на которые никак нельзя было согласиться.

Каффа оказалась захвачена в начале июня 1475 года, а мангупский правитель Исаак примерно в то же время перешёл на сторону турок, однако Штефан решил действовать решительно и посадил на мангупский престол младшего брата Исаака — Александра. Дворцовый переворот был совершён с помощью всего лишь 300 молдавских воинов, которые вместе с Александром прибыли в Мангуп на корабле.

Александр казнил Исаака за измену, но сам оставался у власти лишь до декабря 1475 года, когда Мангуп тоже был захвачен турками.

Тем временем султан Мехмед II начал готовить новую экспедицию в Молдавию, собираясь также проникнуть и в Трансильванию, что в итоге заставило забеспокоиться венгров. Это создало предпосылки для окончательного примирения между Венгрией и Молдавией, хотя в последние полтора десятилетия их отношения были весьма напряжёнными. 12 июля 1475 года молдавский князь Штефан присягнул как вассал венгерской короне. Присяга давалась письменно, личной встречи Штефана и Матьяша не состоялось, важен был сам факт, ведь теперь Венгрия и Молдавия могли выступить единым фронтом.

Генуэзцы и венецианцы также были обеспокоены турецкой экспансией, поэтому такой человек как Дракула, известный своим умением воевать с турками, оказался очень нужным для новой антитурецкой коалиции.

Все эти события нашли отражение в рассматриваемых нами письмах от 25 июня и от 18 июля 1475 года, и вы это сами увидите, когда прочитаете письма целиком.

* * *

Перевод с латыни мой, С. Лыжиной:

Письмо от 25 июня 1475 года. Послы короля Матьяша пишут королю, находясь на обратном пути из Молдавии, куда были отправлены с дипломатическим поручением

Королевский наместник в Альба Регии [17] и Гаспарус, (то есть) послы, отправленные с устным поручением короля Матьяша Венгерского к Стефану воеводе Молдавскому, (шлют послание) для короля Матьяша.

Светлейший принцепс! Господин наш подлинный и любимейший! Смиреннейше излагаем следующее, о король и принцепс любезный!

Когда мы уже были готовы[18] к путешествию нашему из города Бистрицкого[19], приехал человек из числа баронов молдавских от господина Стефануса воеводы Молдавского со срочным письмом, а на словах рассказал нам, как в минувшие дни сам воевода Стефанус отправил Александруса, кровного брата своей супруги, в государство, которое именуется Мангуп. И тот (Стефанус) уже после отъезда боярина его к Вашему Величеству, как я уверен, военной силой своей занял (Мангуп) и всех, старых и малых, в том государстве Мангуп власти своей подчинил. Он (человек воеводы) поведал также, как турки с превосходящей силой в четыреста шлемов с хохолками[20] пришли в минувшие дни ради осады Каффы, и как, в условиях осады (этот город) защищался, а затем (его) взяли[21] одновременно вместе с замком в той самой (Каффе) находящимся.

Тех, кого таким образом взяли в плен, всех итальянцев в упомянутом замке оказавшихся, казнью ужасающей, одновременно с наиболее знатными из горожан предположительно уничтожили. Остальных (людей) из той самой крепости согласно произнесённому обещанию в прежних их обычаях следует оставить жить. И, как мне сообщают, сами турки к штурму самого города Каффа привлекли 40 тысяч татар, с которыми теперь крепкий мирный договор заключили. И, что наибольшее важно, тому властелину татар, о котором Станчул уже сообщал Величеству Вашему, в той крепости Каффа, посредством турок и татар захваченной, пребывать предлагают.

Теперь же, светлейший принцепс, с тех пор как сам Стефанус воевода уяснил себе, что опасность надвигается, он взывает к нам среди бояр своих[22], чтобы письмо наше к Вашему Величеству мы отправляли наискорейшим образом, и чтобы Ваше Величество соизволил обратить свои лучистые взоры к низовым[23] областям своего королевства. И в то же время он (Стефанус) торопился уходить (в поход), поскольку надеется тот воевода, что после того как Ваше Величество двинется (в поход), Турок[24] сам не так охотно будет выступать и против государства Молдавского, и против Вашего Величества. И без тени сомнения нам он (Стефанус) советует и уверяет нас, что после того как придёт сам Турок, причём он (Турок) уже давно дорогу запомнил, трансальпийцы[25] против Вашего Величества и самого воеводы восстанут, потому что они уже направили подготовленных собой (людей) против Вашего Величества. Турок сам с наибольшей силой лично сухопутным путём (отправился) и других людей своих водным путём отправил, как сообщается. Это Вашему Величеству мы написали, чтобы узнало Ваше Величество новости этих земель.

Третьего дня[26] мы получили письмо, в котором Ваше Величество обращается ко мне, королевскому наместнику, относительно указа об освобождении воеводы Дракулы, о чём я беседовал с боярами (Дракулы), предварительно собрав их. А те после получения этих новостей говорят одобрительно касаемо того, чтобы Ваше Величество произвёл его (Дракулу) в (действительные) воеводы. Они (бояре) коленопреклонённо просят о том, чтобы Ваше Величество соизволил бы его скорейшим образом отправить с силой (военной против турок), потому что Стефанус воевода со всей силой своей в городе Яссы, также именуемом Торжище Филистимское, воинский стан уже имеет. Точно то же самое Ваше Величество усмотрит из письма самого Стефануса воеводы, имеющегося и приложенного (к этому письму). Этого (человека), приносящего данные (письма), мы смиренно умоляем как можно быстрее отослать к нам, чтобы нам знать, что самим в этом деле отвечать Стефанусу воеводе. Бог пусть хранит Ваше Величество по молитвам (подданных) о правителе государства своего.

(Отправлено) спешно из Бистрицы, в день воскресный после праздника Рождества Иоанна Предтечи (то есть 25 июня).

Верные (слуги) Вашего Величества

королевский наместник (в Альба Регии) и

Гаспарус из Надьварада [27]

* * *

Латинский текст письма:

Dominicus Praepositus Albaeregalis et Gasparus, oratores regis Mathiae Hungariae ad Stephanum vaivodam Moldaviae missi, Mathiae regi.

Serenissime Princeps. Domine noster naturalis et gratiosissime. Post humillimam subjectionem nostram. Rex et Princeps gratiose.

Cum essemus in procinctu itineris nostri de civitate Bistriciensi, venit ad barones Moldavienses homo domini Stephani vaivodae Moldaviensis cum litteris praesentibus inclusis, qui vocali sermone retulit nobis, quomodo praeteritis diebus ipse vaivoda Stephanus misisset Alexandrum fratrem carnalem consortis suae in regnum, quod dicitur Mangop, et illud potentia sua, post exitum boierorum suorum ad Majestem Vestram, solliciter, optinuisset et universos majores et minores in illo regno Mangop dominio suo subegisset. Retulit etiam, quomodo Turci cum valida potentia cum quadringentis galeis venissent in obsidionem Caffa, quam, cum obsidione cinxissent, obtinuerunt simul cum castello in eadem habito.

Quibus sic optentis, universos Italos in dicto castello existentes nece terribili, simul cum potentioribus civitatis interemissent, reliquos ipsius urbis post datam fidem in antiquis eorum consuetudinibus relinquendos; et, ut fertur, Turci ipsi Tartaros in numero XL millium ipsis in expugnatione ipsius civitatis Caffa associaverant, cum quibus nunc magnum pacis foedem pepigerunt, maxime ex eo, quia illic imperator Tartarorum, de quo Stanczul Majesti Vestrae mentionem fecerat, in illa urbe Caffa per Turcos et Tartaros captus esse perhibetur.

Nunc, Serenissime Princeps, ex quo ipse Stephanus vaivoda intelligit sibi imminere periculum, petit nos medio horum boieronum suorum, quatenus litteras nostras ad Majestem Vestram velocissime daremus, ut Majestas Vestra dignaretur convertere faces suas ad partes regni sui inferiores, et in dies festinaret discedendo; quoniam sperat idem vaivoda, quod postquam Majestas Vestra moverit se, Turcus ipse non ita facile proficiscetur vel contra regnum Moldaviae, vel Majestem Vestram; et sine dubio nos advisat et certos facit, quod postquam venerit Turcus ipse, qui jam dudum iter suum arripuit, Transalpinenses contra Majestem Vestram et ipsum vaivodam insurgent, quia paratos jam se contra Majestem Vestram retulerunt. Turcus ipse cum maxima potentia personaliter per terram et alias gentes suas per aquas misisse fertur. Haec Majesti Vestrae scripsimus, ut intelligat Majestas Vestra novitates harum partium.

Recepimus nudius tertius litteras, quas Majestas Vestra miserat ad me, Dominicum Praepositum, in facto inmissionis vaivodae Draculia, quas post earum lectionem communicavi cum boiaronibus, qui post acceptas has novitates dicunt laudando, quod Majestas Vestra creaverit eum in vaivodam, supplicantes, quod Majestas Vestra dignetur eum celerrime mittere cum potentia, quia jam Stephanus vaivoda cum omnipotentia sua in Jassamarck hoc, forum Filistenorum, castrum tenet, prout Majestas Vestra intuebitur ex litteris ipsius Stephani vaivodae praesentibus inclusis. Hunc latorem praesentium supplicamus citissime remittat ad nos, ut sciamus, quid in his rebus respondeamus ipsi Stephano vaivodae. Deus teneat Sublimitatem Vestram ad vota ad regimen regnorum suorum.

Raptim ex Bestriza, die Domenico post festum Nativitatis Beati Joannis Baptistae. [A. D. 1475.]

Perfideles Sublimitatis Vestrae

Dominicus Praepositus et

Gasparus de Nagyvatha.

* * *

Перевод с раннеитальянского мой, С. Лыжиной:

Письмо от 18 июля 1475 года. Посол герцога Феррарского, Флориус Реверелла, пишет герцогу из венгерской столицы, Буды

Светлейший Принцепс и Великолепнейший Государь! Господин мой единственный! Нижайше сообщаю следующее.

В день, когда я был в Посонио[28], в прежнем моём послании к Вашей Светлейшей Синьории, касающемся происходящего, я тогда обещал в последующем обратиться к новостям из Венгрии. Во исполнение обещания довожу до сведения Вашего Превосходительства, что план действий Венгрии в общем уже утверждён[29]. И там среди прочего утверждено и постановлено (на войну) против Турка собрать по одному дукату с каждого двора во всём королевстве[30], и так собирали, чтобы набрать более 500 тысяч дукатов.

Бароны и послы Содружества[31] были недовольны тем, что этот план был выполнен с большим трудом и с величайшими издержками, и надеялись получить какую-нибудь помощь от государств Италии, на что им в письме дала надежду Венецианская Синьория. Это оказалось насмешкой, обманом и даже мошенничеством в отношении них[32], что стало очевидно во время возвращения Светлейшего короля после военного предприятия в Богемии[33], которое проходило успешно. И военная сила Турка была обращена против него (короля), поскольку сам Турок прослышал о возвращении короля и об упомянутой итальянской помощи. Он (Турок) отодвинул на второй план войну на море, его силы и войска направлены против Венгрии и также, по слухам, он послал своих людей в Молдавию, где этой весной[34] его войска были разбиты. И он послал через Великое Море 60 галер с некоторым количеством (других) судов в устье Дуная, чтобы завоевать эту землю[35]. Это вам предсказывал граф Стефан (князь Штефан), и это имеет большое значение.

Светлейший король, чтобы противодействовать этому (нашествию), милостиво принял (на службу) упомянутого графа Стефана[36], который в течение многих прошлых лет не имел хороших взаимоотношений с Его Величеством. Сейчас время доброго мира и сам граф Стефан через его послов согласно этому плану принёс новую вассальную клятву[37] упомянутому Величеству и туда (в Молдавию) было отправлено некоторое количество бандерий и вольных наемников, которые подзаработали таким путём, (оставаясь) под знаменем повиновения.

Затем Его Величество немедленно возвратил Ладиславу Драгуле его должность в Валахии, сделав его воеводой и восстановив в прежнем статусе. Дал вооружённых людей, деньги и рекомендательное письмо, поскольку рассчитывал, что упомянутый Драгула совершит великое дело (в борьбе) против Турка, как в прежние времена совершил, нанеся ему (Турку) поражение в землях Валахии ещё до того, как Его Королевским Величеством был заключён в тюрьму. И дабы оказать ему (Драгуле) ещё более значительную услугу, (Его) Величество сам отправил комиссара в Трансильванию, чтобы эта земля оказывала помощь упомянутому Драгуле, откуда можно будет взять 50 тысяч человек, хорошо подготовленных (вар.: организованных) и вооружённых, когда Турок всё-таки появится близ тех земель Молдавии или Валахии.

И сверх того само Королевское Величество не прекращает участия наравне со всеми и движения в (условленный) пункт, чтобы лично придти к границам королевства. И, во-вторых, он (король) намеревается выступить против турок, поэтому, до окончания июля или ещё раньше будет в пути и привезёт много стенобитных бомбард и других артиллерийских орудий в любом случае. И среди прочего он приказал сделать несколько удивительных деревянных механизмов для подмен, вредительств и поджогов и других дел, чего никогда ранее не изобреталось. Потому я надеюсь, что мероприятие пройдёт удачно, и призываю этого Светлейшего короля Матьяша проявить великое тщание и рассудительность, и рассчитываю на способности самих этих венгров, являющихся прирождёнными воинами и, разумеется, склонных выступить против турок более чем любой другой народ.

Наконец, здесь утверждается людьми этого Светлейшего короля, что Венецианская Синьория через одного своего посла проявила настойчивость в отношении Турка, склоняя его к заключению мира, и потому этот Турок потребовал у Синьории всю Морею, Крую и Скутари[38] и некоторые другие земли в Албании и много других уступок достаточно тяжёлых. Посол (Венеции) возвратился ни с чем.

И помимо этого из-за неприемлемой стоимости услуг по пересылке я не могу отправить письмо правителю Поликастро[39].

Из Буды, 18 июля 1475.

Ваш покорный слуга,

брат [40] Флориус Реверелла

* * *

Итальянский текст письма:

Florius Reverella orator Herculi I, duci Ferrariae.

Illustrissime Princeps et Excellentissime D. Domine mi singularissime. Post humilem commendationem.

Ali giorni de sopra la da Posonio per un altra mia avizai Vostra Illustrissima Signoria delle occurentie, per all hora promettendoli successive dalli adverso delle nuove d'Ungheria, per observare adunche la promessa, intendera la Vostra Excellentia per questa, como la dieta d'Ungheria generale e gia conclusa, in la quale tra le altre conclusioni e provvissioni contro il Turco hanno imposto uno ducato per foco in tutto el Reame, si che se extima che montara piu de cinque cento milla ducati.

Li baroni et ambassatori de Communitade sono malcontenti, che havendo facta questa dieta con grande faticha e con grandissima spesa, credendo havere qualche subsidio delli potentati d'Italia, secondo gli era dato firma speranza dalla Signoria de Venezia, se sono retrovati beffati et ingannati et piu li dole, che per la ritornata de questo Serenissimo Re dalla impresa de Bohemia, la quale felicemente procedeva, tutto inspecto ed forza del Turco se hanno provocato contra de loro, peroche ipso Turco sentendo la tornata del Re e la fama del predetto subsidio Italico, postposita la guerra del mare, le sue forze et exerciti sono dirizzati contro l'Ungheria et secondo se intende, manda le sue gente verso la Moldavia, dove questa vernata el suo exercito fu rotto, et ha mandate per il Mare Mazore 60 galie con certe nave alla fauce del Danubio per expugnare certe terre, vi sono del predicto Conte Stefano, le quali sono de grande importanzia.

Questo Serenissimo Re per obviare a questo, ha recevuto in gratia el predicto Conte Stefano, el quale da molti anni passati non haveva bene quadrato con Sua Maesta, si che ora sono bene d'accordo et epso Conte Stefano per sui Ambassadori in questa dieta ha facto novo homaggio alla predicta Maesta et li ha mandato alcune bandere et spoglie, che furono guadagnate in la rotta, in signo d'obbedientia.

Praeterea Essa Maestra ha restituito Ladislao Dragula alle protine sue dignita in Valachia, factolo vaivoda et restituito al suo stato, datoli gente d'arme, dinari et bone lettere, si che se especta el dicto Dragula fara gran facto contra li Turchi, come altrevolte fece, dandoli piu rotte circa la parte de Valachia, avanti che fosse prigione della Maestra de questo Signore Re, et per dargli maggiore favore ha mandati epsa Maestra commissari in Transilvania a disponere el paese in favore del dicto Dragula, onde se potranno havere L milla homini bene disposti alle armi, quando pure li Turchi se presentassero verso quelle parti di Moldavia o de Valachia.

Insuper epsa Regia Maestra non cessa parechiarse et mettersi in puncto per andare personalmente verso li confini del Reame, secondo intendera el venire delli Turchi, siche, non passera Julio o piu presto sara in viaggio et portara seco molte bombarde murali et altre artillerie in diversi modi, et inter cetera ha facto fare alcune machine de ligname meravigliose da borate, carogne et fochi et altre cose, che mai furono facte ne excogitate, siche spero pur le cose passaranno feliciter, attento la grande diligentia et prudentia de questo Serenissimo Re Mathias, et la dispositione de questi Ungari sui, li quali pareno nati in su le armi et naturalmente inclinati contro li Turchi, piu che niuno altra natione.

Postremo se intende qui per homini de questo Serenissimo Re, como la Signoria de Venetia per uno suo Ambassatore ha facto instantia appresso el Turco per havere pace cum lui; ma perche epso Turco domandara alla Signoria tutta la Morea, Croya et Scutari et alcune altre terre in Albania et multe altre servitu assai difficili, lo Ambassatore e tornato re infecta.

Altro non occurisse la pressa del messo non posso scrivere a Maestre de Policastro.

Ex Buda XVIII. Julii 1475.

E. D. V. Servitor frater Florius Reverella.

Дракула хочет переехать в Сибиу

В книгах о Дракуле письмо от 4 августа 1475 года периодически упоминается по нескольким поводам:

- как подтверждение того, что Дракула после освобождения активно включился в политическую жизнь;

- как иллюстрация его взаимоотношений с городом Сибиу;

- как документ, где упоминается один из соратников Дракулы — Кристиан;

- как документ, где Дракула сам себя называет «Дракула», хотя по-румынски прозвище звучало бы как «Дракул».

Увы, более-менее подробного разбора этого письма нет нигде, поскольку один историк обращает внимание на одну деталь, а другой — на другую в зависимости от своих интересов. Мы же попытаемся рассмотреть этот документ по всем пунктам.

Дракула снова в политике и всё тот же

Если сравнивать письмо от 4 августа 1475 года с письмами, которые Дракула слал саксонцам до своего ареста, то есть до 1462 года, то сразу становится видно — после 13 лет несвободы характер Дракулы и манера поведения в целом остались прежними.

Дракула под давлением венгерского короля Матьяша обещал предоставить саксонским купцам торговые привилегии, когда снова взойдёт на румынский трон. Это обещание необходимо было дать, чтобы заручиться политической поддержкой со стороны всех саксонцев Трансильвании, и Дракула пошёл на уступки, но вот любезничать с саксонцами не стал даже под давлением короля. Дракула не забыл, что саксонцы так и не предоставили ему 4 000 воинов в подкрепление во время антитурецкой кампании 1462 года, хотя обещали.

Пусть саксонцы формально не были виноваты, потому что, являясь венгерскими подданными, не могли предоставить подкрепление без разрешения венгерского монарха, но Дракула не делает на это скидок. Он не любезен с нарушителями обещаний.

Обращаясь к руководству города Сибиу, Дракула поначалу использует обычные вежливые обороты, но как только доходит до сути дела, тон меняется. Дракула не просит, а требует выделить ему участок для строительства дома в городе, а в целом смысл письма сводится к следующему: после всех тех уступок, которые я вам сделал, только попробуйте не разрешить мне. Поэтому в письме и сказано: «Требуется выделить место под один жилой дом в ваших пределах в счёт возвращения и увеличения вашего вознаграждения». Последние слова в этой фразе — как раз о торговых привилегиях, которые обещаны.

Далее Дракула пишет: «Мы вам, друзья, в настоящее время направляем запрос, как скоро вы решите удовлетворить наши требования вследствие возросшего уважения к нашей дружбе», — то есть возможность отказа даже не рассматривается, потому что Дракула «желает получить благодарность» за свои уступки.

Как видите, тон по отношению к жителям Сибиу весьма резкий, и это означает, что перед нами всё тот же Дракула!

Сибиу — любимый город Дракулы?

Дракула в 1475 году понимал, что, несмотря на поддержку короля Матьяша, возвращение румынского трона займёт продолжительное время — не менее года. Дракула уже не первый раз начинал бороться за трон и видел достаточно примеров того, как складывалась жизнь других претендентов, поэтому на скорое возвращение в Румынию не рассчитывал.

Пока возвращение в Румынию не состоялось, требовалось где-то жить, но жить в Пеште Дракула явно не хотел, раз подыскивал себе другое место.

Сложно сказать, почему Дракула выбрал именно город Сибиу. Возможно, всё объяснялось местоположением: не так близко к румынской границе как Брашов, зато ближе к венгерской столице Буде, а в Буду следовало регулярно наведываться.

Возможно, это объяснялось также тем, что отношения с Сибиу были лучше, чем с Брашовом. Конечно, Дракула помнил, как враждовал с Сибиу во второй половине 1450-х годов, и это во многом повторяло дрязги с брашовянами, но жители Сибиу, по крайней мере, не принимали активного участия в очернении Дракулы в 1460-е годы, как это делали жители Брашова.

Дракула теоретически мог бы поселиться в Сигишоаре, городе своего детства, но местоположение этого города не отвечало целям претендента на престол: ездить в Буду оттуда было неудобно, и от румынской границы Сигишоара располагалась заметно дальше.

Очевидно, взаимоотношения с жителями города не были главным критерием в выборе места для постройки дома, ведь Дракула выбрал не Сигишоару, хотя взаимоотношения с жителями этого города никогда не портились.

Почему же отец Дракулы в своё время выбрал Сигишоару? Тогда, судя по всему, ситуация была иной. Отец Дракулы в Сигишоаре почти не жил, поскольку много времени проводил в разъездах вместе с тогдашним венгерским королём Сигизмундом. Сигишоару отец Дракулы выбрал, прежде всего, как место жительства своей семьи, а вот сам Дракула, в 1475 году выбирая место жительства, выбирал его для себя. Соответственно изменились и критерии выбора.

Жена Дракулы (Илона Силадьи) должна была остаться в Пеште. Взрослый сын Дракулы (Влад) должен был постоянно путешествовать с отцом и просто принять его выбор, а о том, что на свет появится ещё один сын (Михня), Дракула в то время не знал и даже не догадывался.

В общем, тот факт, что Дракула хотел поселиться в Сибиу, вовсе не свидетельствует о том, что это был любимый город Дракулы.

«Наш друг-боярин»

Письмо от 4 августа 1475 года также важно для лучшего понимания событий конца 1460-х годов. Это письмо — одно из тех, где упоминаются верные слуги Дракулы, а ведь часто можно услышать мнение, что Дракулу осенью 1462 года покинули все соратники, и что бояре, ещё недавно верные, его предали, а он остался с горсткой слуг.

Письмо от 4 августа 1475 года — один из документов, позволяющих показать, что утверждения на счёт массового предательства не соответствуют действительности. На момент ареста у Дракулы оставалось ещё много сторонников, которые в течение 13 лет ждали своего государя, а когда Дракула оказался освобождён, они при первой же возможности заявили о своей готовности поддержать его и продолжать службу.

Конечно, Дракула охотно принял людей, которые ждали его, а будь они предателями, во второй раз не удостоились бы доверия. Вот почему тот факт, что в документах 1470-х годов упоминаются сторонники и слуги Дракулы, является весьма важным, как и то, что упоминание отнюдь не единичное. Упоминания есть в письмах самого Дракулы, а также различных лиц, обсуждавших его в своей переписке.

В письме от 4 августа 1475 года упомянут один из слуг Дракулы, звавшийся Кристиан — тот самый Кристиан, чьё имя встретилось нам в письме к брашовянам от 4 июня 1460 года. Дракула в 1460 году упоминает Кристиана как одного из своих слуг, участвовавших в переговорах с брашовянами о выдаче беглецов из Румынии: «Смотря по тому, о чём со слугой нашим Кристианом вы в итоге договорились». Именно поэтому в письме 1475 года Кристиан назван «небезызвестный», то есть это не новый человек, а прежний слуга, которого саксонцам следовало помнить.

Также интересно, что в письме 1475 года этот человек назван не только по имени, но и по должности — пыркалаб, то есть комендант крепости или укреплённого города. Впоследствии (осенью 1476 года) Кристиан стал пыркалабом Тырговиште и получается, что Дракула, когда в 1475 году Кристиан снова пришёл к нему на службу, пообещал своему слуге эту должность.

Почему Драгулиа?

Не менее интересна подпись Дракулы в этом письме (не путайте с автографом). Дракула здесь подписывается как Владислаус Драгулиа, и именно поэтому периодически появляются утверждения, что Драгулиа — настоящее прозвище Дракулы. Дескать, если он сам так подписывался, то этот вариант прозвища самый правильный.

Однако загвоздка в том, что «Dragulya» по-румынски не имеет никакого смысла, а ведь Дракула получил своё прозвище именно от румын. К тому же остаётся непонятным, почему его стали называть Драгулей только в 1475 и 1476 году, а до этого всю жизнь называли по-другому, то есть «неправильно». Более того — «неправильные» варианты использовались даже в 1475-1476 годах, причём использовались чаще «правильного». Короче, что-то тут не сходится.

Мне кажется, гораздо правдоподобнее выглядит версия о том, что Дракула, назвав себя Драгулей, просто смирился с тем фактом, что в Венгрии постоянно коверкали это прозвище: «Если вы запомнили меня как Драгулю, хорошо. Хоть горшком назовите, только в печь не ставьте, а я буду зваться Драгуле... Драгулией, чтобы вы меня узнавали. А то назовусь Дракулом, а вы не признаете». То есть правильно — Dracul, потому что это прозвище имеет смысл.

Если мы посмотрим на прозвища других румынских государей, то увидим, что все эти прозвища также имеют смысл, и их можно перевести с румынского языка на русский. Только слово «Dragulya» перевести нельзя. Следовательно — это не оригинальный вариант, а исковерканный. Дракула, подписываясь так в письме от 4 августа 1475 года, не пытался ввести в оборот правильное произношение своего прозвища, а пытался воспроизвести то произношение, которое слышал у венгров.

Вначале было — Дракул, венгры исковеркали прозвище, превратив его в Дракулу или даже в Драгулу (в 1475-1476 годах говорили и так, и так), а Дракула пытался подражать венграм, назвав себя Драгулией. Для него Драгула — это такой же непонятный набор звуков, как для венгров Дракул.

Вот, откуда взялся Драгулиа!

* * *

А теперь мой перевод рассматриваемого нами документа:

Письмо Дракулы (Влада Цепеша) в Сибиу от 4 августа 1475 года по поводу постройки дома

(Слова и выражения в скобках отсутствуют в самом документе, но добавлены для лучшего понимания смысла).

Мудрые господа, нашего глубокого уважения достойные.

(Из этого письма) вы узнаете, что предъявитель сего, разумеется, небезызвестный Кристиан Пыркалаб[41], наш друг-боярин, обратится к вам, друзья, относительно нашей персоны, для которой требуется выделить место под один жилой дом в ваших пределах в счёт возвращения и увеличения вашего вознаграждения[42].

Потому-то мы вам, друзья, в настоящее время направляем запрос, как скоро вы решите удовлетворить наши требования вследствие возросшего уважения к нашей дружбе, — это (возросшее уважение) следует учитывать, ведь если вы с тех пор поступали не так (как поступают друзья), мы желаем получить гораздо больше благодарности.

В остальном предъявителя сего, говорящего, что бы ни сказал он в отношении нас, удостойте проявлением доверия и примите так же, как наше заверенное письмо, или как если бы мы собственной персоной пребывали вместе с вами.

(Отправлено) из Ардьяша[43]в пятницу, ближайшую после праздника Обретения Десницы св. Стефана Протомартираса[44], года Господня тысяча четыреста семьдесят пятого.

Владислаус Драгулиа,

Воевода земель Трансальпийских [45] , ваш (друг) и так далее.

(Предназначено) для мудрых господ, для мэра, а также для судьи и присяжных и остальных граждан, в городе Сибиниенском пребывающих, для друзей наших дорогих.

Оригинальный латинский текст:

Sapientes viri, nobis diligendi.

Noveritis quomodo is lator praesentium, videlicet nobilis Christian Porkolab, noster boyar specialis, accedet ad Vestras Amicitias pro disponendo nobis unam domum vestri in medium, pro reformatione et augmentatione vestri honoris.

Quare igitur Vestras petimus Amicitias per praesentes quatenus velitis adimplere nostras petitiones ob respectum amplioris nostrae amicitiae, — sciendum, quod, si feceritis extunc non in tantis, sed in multo majoribus regratiari volumus.

Cetera, lator praesentium oretenus quicquid dixerit nostri ex parte, fidem adhibere dignemini et velitis creditivam tam, quam nobis ac si essemus propria in persona una vobiscum.

Ex Argyas, feria sexta proxima post festum inventionis dextrae Beati Stephani Protomartyris, anno Domini millesimo quadringentesimo septuagesimo quinto.

Wladislaus Dragulya,

Wayvoda partium Transalpinarum, vester et cetera.

Sapientibus viris, magistro civium ac judici et juratis ceterisque civibus in civitati Cibiniensi commorantibus, amicis nobis dilectis.

Дракула «свирепствует» в Сербии

Несмотря на то, что это письмо упоминается во всех крупных исследованиях, посвящённых историческому Дракуле, оно нигде и никогда не приводится целиком — лишь пересказывается в самых общих чертах. Цитируются (да и то не всегда) лишь два отрывка. Первый отрывок — о 100 000 человек, которых Дракула «убил» в бытность правителем. Второй отрывок — о своеобразном поведении Дракулы во время заточения в венгерской тюрьме, когда Дракула, если верить слухам, сажал на колышки крыс или мышей.

Провести критический анализ этого источника историки и исследователи не спешат. Есть отдельные попытки оценить реальное число казнённых Дракулой. Всем остальным деталям верят безоговорочно.

Письмо от 7 марта 1476 года — единственный источник, рассказывающий об участии Дракулы в походе в Сербию, поэтому доверие к описанию боевых действий вполне объяснимо, но что касается остального... Нам есть, с чем сравнивать детали из биографии Дракулы, приведённые автором письма, и тогда становится очевидно, что Габриэль Рангони во многом опирается на слухи.

«Свирепый» Дракула

Вот так преподносится в письме краткая биография Дракулы (которого Рангони называет «Драгула», через «г», поскольку не знает историю происхождения прозвища): «Высшие сановники этого королевства, имея на то юридическое основание, заявляют, что он, когда руководил воеводством Трансальпийским (то есть Валахией), более ста тысяч человек через посажение на кол и другими вызывающими ужас смертными казнями умертвил. Из-за этого деяния Его Королевское Величество самого (Драгулу) в течение 15 лет в строжайшем заточении продержал, но и там он (Драгула), не забывая своей свирепости, ловил мышей или крыс и, расчленённых, мелкими деревянными штырями пронзал, как людей — кольями он привык».

Однако не спешите ужасаться. Обратите внимание на факты.

2 года ранее

Мы совершенно точно знаем, что Дракула провёл в заточении вовсе не 15 лет, а не более тринадцати. С 1462 по 1475 год. У историков сильно расходятся версии о том, сколько времени Дракула провёл в тюрьме, а сколько — под домашним арестом или в ссылке, но факт остаётся фактом — не 15, а 13 лет.

Для Рангони это не принципиально. Судя по всему, он вообще плохо представлял себе историю Венгрии до 1470 года, поскольку именно в 1470-м сделался советником венгерского короля Матьяша, а чуть позднее с помощью Матьяша стал епископом (сначала в Трансильвании, а затем — в Эгере).

До 1470 года Габриэль Рангони был просто высокопоставленным представителем ордена монахов-францисканцев, ездившим по Европе и боровшимся с гуситской ересью, хотя, как истинный дипломат, временами стремился сделать врага союзником. Именно с подачи Габриэля Рангони чешский король-гусит Иржи Подебрад в 1459 году стал делать пожертвования ордену, однако в 1464 году всё это прекратилось, и борьба с ересью возобновилась.

Рангони, увлечённый своими дипломатическими делами, мог и не придать особого значения нашествию турок на Валахию в 1462 году. Именно после этого нашествия венгерский король, не пожелавший прийти на помощь Дракуле и тем самым отказавшийся от участия в крестовом походе против турок, решил сделать Дракулу козлом отпущения, арестовал и обвинил во всех смертных грехах, в том числе в сговоре с турками.

В своём письме от 7 марта 1476 года Габриэль Рангони говорит «всё же он (король) в прошлом году даровал (Драгуле) свободу», то есть Дракула по версии автора письма был арестован в 1460 году, а не в 1462-м, коль скоро провёл в заточении 15 лет. По поводу того, что Дракулу освободили в 1475 году («в прошлом году»), Рангони говорит верно, поскольку это случилось уже при нём, а в 1460-х годах он в Венгрии ещё не поселился, и поэтому венгерская история этого периода для Рангони покрыта туманом.

Лишние жертвы

Напомню, что после ареста Дракулы в 1462 году состоялся суд, но и на том суде Рангони не присутствовал, хотя сообщает о результатах расследования: «Высшие сановники этого королевства, имея на то юридическое основание, заявляют, что он, когда руководил воеводством Трансальпийским (то есть Валахией), более ста тысяч человек через посажение на кол и другими вызывающими ужас смертными казнями умертвил».

При этом у нас есть свидетельство папского посла, Никколо Модруссы, который в это время находился в Венгрии и даже видел арестованного Дракулу собственными глазами. Модрусса сообщает, что по результатам разбирательства насчитали 40 000 жертв, а вовсе не 100 000... Вот так Дракула за 12 лет, находясь в венгерской тюрьме, умудрился уничтожить 60 000 человек. Вероятно, если бы он провёл там больше времени, 100 000 превратились бы в 200 000.

Конечно, можно предположить, что число 40 000 называли в начале суда, а затем «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами» число выросло. Это кажется вполне правдоподобным, однако такое предположение я вынуждена отмести. Модрусса сообщает о 40 000 в своей книге, которую опубликовал уже в 1470-е годы, то есть после окончания всех разбирательств и это финальная цифра. Коль скоро Модрусса интересовался судьбой Дракулы (и наверняка присутствовал на процессе вплоть до вынесения приговора), он бы знал, если бы число жертв уточнили.

Получается, Рангони просто накинул Дракуле лишних 60 000 жертв точно так же, как накинул ему лишние 2 года заточения.

Тюремные эпизоды

Наконец, рассказ о казнях крыс и мышей, приводимый в письме от 7 марта 1476 года, нам тоже есть, с чем сравнить. Он перекликается с древнерусской «Повестью о Дракуле-воеводе».

Фёдор Курицын, автор этой повести, сообщает следующее: «Говорят же о нём, как он, даже в темнице сидя, не оставлял своего злого обычая, но ловил мышей, и птиц на рынке покупал, и так же (как людей) казнил их. Одних на кол сажал, другим голову отрубал, а иных (птиц), перья ощипав, выпускал».

А теперь ещё раз взглянем на латинский текст за авторством Рангони: «Его Королевское Величество самого (Драгулу) в течение 15 лет в строжайшем заточении продержал, но и там он (Драгула), не забывая своей свирепости, ловил мышей или крыс и, расчленённых, мелкими деревянными штырями пронзал, как людей — кольями он привык».

Структура этих отрывков представляется схожей.

И тот, и другой содержат фразу, которая повторяется практически слово в слово.

Курицын: «он, даже в темнице сидя, не оставлял своего злого обычая, но ловил мышей».

Рангони: «но и там (в заточении) он, не забывая своей свирепости, ловил мышей или крыс».

Далее следует краткое описание казней, а в итоге подчёркивается явное сходство между казнями людей и казнями других живых существ.

Такое детальное сходство заставляет усомниться в словах Курицына о том, что ему это «говорили», то есть сообщили устно. Более вероятно, что Рангони и Курицын пользовались одним и тем же письменным источником, который до нашего времени не сохранился.

А иначе получается, что тот рассказчик, которого слушал Рангони, и тот, которого слушал Курицын почти десять лет спустя, повторял всё слово в слово одними и теми же словами, а Рангони и Курицын чуть ли не со стенографической точностью этот рассказ зафиксировали. Более вероятно, что Рангони и Курицын видели один и тот же текст, рассказывающий о жизни Дракулы в тюрьме, и частично переписали его.

Конечно, можно предположить, что Курицыну случайно попалось письмо Рангони. Но письмо Рангони, написанное в 1476 году, ушло в Рим. Сам Рангони в 1480-х годах уже жил в Италии, а не в Венгрии... Кому и зачем понадобилось бы хранить в Венгрии черновик его письма 10 лет? А вот то, что в Венгрии мог гулять в списках некий памфлет о Дракуле или эпиграмма, вполне вероятно. Недаром Рангони говорит про «жестокость Драгулы, из-за которой он всему миру известнейший».

Разумеется, об известном человеке сочиняют памфлеты и эпиграммы. Однако это не тот памфлет, который появился в начале 1460-х и послужил основой поэмы Михаэля Бехайма «О злодее», поскольку в этих произведениях всё заканчивается арестом Дракулы, а о пребывании в тюрьме не говорится ничего. Судя по всему, Рангони и Курицын читали некое другое произведение.

Примечательно, что Рангони ничего не говорит о птицах, а только о грызунах, но мысль о том, что грызуны символизируют людей, у Рангони всячески подчёркивается. До того, как рассказать о казнях грызунов, он упоминает о казни пленных турецких воинов в Сербии, и это упоминание во многом похоже на тюремный эпизод: «Он (Дракула), собственными руками расчленяя пленных турок, на колья насаживал куски (тел), при этом приговаривая: «Когда этих увидят (новые) пришедшие турки, то покажут нам спины и убегут». Это тот самый (Драгула), который (в своё время) создал леса колов с насаженными людьми».

В рассказе о казни грызунов, Дракула ловит и расчленяет этих грызунов точно так же, как ловил и расчленял турецких воинов, и точно так же по кусочкам насаживает на колышки. Даже лексика в описании этого процесса практически одинаковая.

Сложно сказать, почему Рангони не упомянул о птицах. Возможно, тема показалась ему слишком щекотливой, поскольку ощипанные и обезглавленные птицы — прямой намёк на птицу-ворона в гербе короля Матьяша. Дракула, обиженный на короля, был бы только рад ощипать эту птицу или отрубить ей голову. И не только потому, что оказался в тюрьме, но и потому, что отец Матьяша, тоже носивший герб с вороном, в своё время отрубил голову отцу Дракулы.

Судя по всему, Рангони, являясь советником короля Матьяша и благодаря королю занимая должность епископа Эгера, предпочёл в своей переписке не затрагивать тему, которая могла бы короля разозлить. А вдруг переписку читают третьи лица?

Однако даже если памфлет или эпиграмма, посвящённая поведению Дракулы в тюрьме, существовали, это не означает, что рассказанное там — правда. Дракула, сидя в заточении, птиц мог бы и ощипывать. А вот казнить крыс — вряд ли. Ведь туркам, которых символизировали эти крысы, не было бы страшно, а вот король, узнав о птицах, мог почувствовать себя неуютно.

Освобождение или грабёж и убийство?

Вопреки распространённому убеждению те цитаты, которые касаются Дракулы, это вовсе не единственное, что способно вызвать оторопь у впечатлительного читателя.

В статьях и книгах, посвящённых Дракуле, сербская кампания зимы 1475/1476 годов обычно подаётся как освободительная война, в которой христиан спасают от ужасных турок, но в действительности никто никого не спасал, и в письме это даже не скрывается. Там прямо говорится, что цель похода для войска короля Матьяша — разорение территории, убийство местного населения, сбор добычи.

Наибольшая часть Сербии к тому времени уже четверть века считалась турецкой территорией, а в Средние века этого было достаточно, чтобы правители и воины соседних христианских государств перестали считать эту землю «братской», а жителей — «братьями». Именно поэтому в ходе зимней кампании в Сербии 1475/1476 годов христианские воины спокойно грабили и убивали местное население, даже если это сербы и единоверцы. Считалось, что все жители, которые хотят остаться для христиан братьями, должны переселиться с турецкой территории туда, куда эти завоеватели ещё не добрались. Все, кто остался, автоматически становятся врагами.

В походе участвовал правитель (деспот) Сербии Вук Бранкович — хозяин сербских земель к северу от Дуная. Эти земли в отличие от южных областей не были завоёваны турками и являлись частью Венгерского королевства. Цель похода состояла в укреплении позиций на Дунае, завоевании турецких придунайских крепостей, дабы не потерять ещё и северные земли. Об освобождении Сербии речь не шла.

В письме рассказывается, как Вук Бранкович вместе с Дракулой последовательно захватывают два города, а жители в итоге оказываются истреблены: «Трупы свезены в громадную кучу, и притом многие пронзены кольями, чтобы страшным зрелищем тех (убитых) турки были бы приведены в ужас, если когда-нибудь неожиданно появятся».

И это в данном случае не Дракула придумал. Вук свирепствует наравне с ним, а у Рангони, который обо всём этом рассказывает, происходящее вызывает чуть ли не восторг: «Надеюсь, что с Божьей милостью наибольшую часть Сербии прежде, чем Турок (султан) сможет воспрепятствовать, (эта армия) разорит».

В 1480-1481 годах, когда сербские земли к югу от Дуная вновь оказались разорены войсками короля Матьяша, с местным населением поступили более гуманно. В 1480 году в Венгрию ушло 60 000 человек. В 1481 году — 50 000. Но, судя по всему, эти десятки тысяч переселенцев решили сняться с места вовсе не потому, что боялись турок, а потому, что не хотели быть ограбленными и убитыми, раз уж султан не может защитить своих новых подданных.

Что делал Дракула в Сербии

Увы, современные исследователи не очень дружат с латынью и зачастую не могут самостоятельно прочитать то, что не было переведено до них, а поскольку письмо Габриэля Рангони от 7 марта 1476 года никогда целиком не переводилось, даже в пересказах можно встретить грубые фактические ошибки.

Несуществующие подвиги

Историк М.Казаку пишет, что Дракула во время похода в Сербии захватил город Сребреницу, хотя в письме прямо сказано, что это было сделано без участия Дракулы. В той же монографии написано, что Дракула захватил город Зворник, и что массовая казнь пленных турок, рассмотренная нами ранее, произошла после взятия этого города, однако в действительности Зворник вообще не упоминается в письме.

Исследователь М.Михай в своей статье «Самая дурная репутация на свете» заявляет, что Дракула возглавил командование осадой крепости Савач, но это источниками не подтверждается. А ещё Михай подобно историку Казаку приписывает Дракуле взятие Сребреницы.

На самом же деле Сребреницу, известную своими серебряными рудниками, взял король Матьяш лично, чтобы не пришлось делиться богатой добычей с другими участниками похода.

Переодевание в турецкую одежду

В пересказах письма часто упоминают такую военную хитрость как переодевание в турецкую одежду, и пусть в сербской кампании зимой 1475/1476 годов эта хитрость действительно использовалась, нет оснований утверждать, что здесь виден «почерк» Дракулы. Из контекста видно, что это довольно распространённый приём, не только Дракуле известный.

Трюк с переодеванием был применён при взятии некоего города, который в письме назван как Саво. Очевидно, располагался на реке Сава так же, как и крепость Савач, но из письма видно, что город и крепость — разные объекты.

В город Саво ворвались полтораста всадников в одежде турок, а стража, введённая в заблуждение видом этих воинов, не попыталась их остановить, пока не стало слишком поздно.

Увы, в письме говорится, что переодетые воины подчинялись прежде всего Вуку Бранковичу, а не Дракуле, и что операцию подготовил и провёл именно Вук. Дракула просто поддерживал его. Пехотинцы Дракулы вместе с пехотинцами Вука стояли неподалёку от города, наблюдая, как всадники, переодетые турками, врываются в город через ворота, открытые для рыночных торговцев.

Ни Дракула, ни Вук при этом сами в турецкую одежду не переодевались, хотя нельзя сказать, что они никак не принимали участие в захвате города.

«Когда пришли сами государи (то есть Вук и Дракула) со своей пехотой, вблизи упомянутого города никаких поместий или городков на пути разграблено не было. И притом ночью в населённую землю через горы и леса прошли высланные вперёд пятьдесят и ещё сто всадников — отборные воины в одежде турок. Они (эти 150 воинов) по приказанию государей незадолго до рассвета никак не показывали враждебных устремлений пригородам, (то есть поселениям, расположенным) с внешней стороны городских стен. Уже давно наступило время открытия городского рынка, когда каждый из людей, собравшихся из окрестных областей, по обыкновению красиво выставил вещи для продажи. И вот воины, высланные вперёд и имеющие вид турок, соединяются без прочих (войск) и не дают никакого повода для подозрений. Посредством тщательной подготовки нападения деспот (Вук) с другими врываются в город, берут в плен более пятисот человек, а остальных бьют вплоть до полного истребления».

Дракула в этом походе вообще не проявлял инициативы. Он был по большей части наблюдателем... и пугалом для турок. Сам Рангони прямо говорит, что король Матьяш освободил узника с определённой целью —«для военного похода к туркам, для которых он (Дракула) стал бы предметом особенного страха».

Думаю, вы сами всё поймёте, когда прочтёте письмо целиком.

* * *

Доклад Габриэля Рангони, епископа Эгера, отправленный из Буды (венгерской столицы) папе римскому и рассказывающий о военной кампании венгерского короля в Сербии зимой 1475/1476 года

(Слова в скобках отсутствуют в самом тексте и добавлены для лучшего понимания смысла.)

Блаженнейший отец и добрейший господин. Припав поцелуем к вашим благословенным стопам, (сообщаю).

В счастливо занятой неприступнейшей крепости Савач я указывал Вашему Святейшеству, что Его Королевское Величество постановил отправляться (в путь), дабы разорить город Сребреницу, знаменитый благодаря серебряной шахте, и всяческую прилегающую территорию. И это без государей: сиятельного Вука, деспота Рацкого[46], благородного Ладислауса, Драгулой[47] именуемого, и некоторых других капитанов он исполнил.

Ведь эти (господа), как я подозреваю, тайно посредством одной лишь внезапной атаки заняли (город) Саво согласно желаниям и распоряжениям Королевского Величества, и это вчера днём из сообщения упомянутого деспота (Вука) мы узнали, почувствовав непривычную радость в душах, и добавлю вскользь, что даже Господь той атаке посодействовал ради Вашего Святейшества.

Ранее, когда пришли сами государи (то есть Вук и Драгула) со своей пехотой, вблизи упомянутого города никаких поместий или городков на пути разграблено не было. И притом ночью в населённую землю через горы и леса прошли высланные вперёд пятьдесят и ещё сто всадников — отборные воины в одежде турок. Они (эти 150 воинов) по приказанию государей незадолго до рассвета никак не показывали враждебных устремлений пригородам, (то есть поселениям, расположенным) с внешней стороны городских стен.

Уже давно наступило время открытия городского рынка[48], когда каждый из людей, собравшихся из окрестных областей, по обыкновению красиво выставил вещи для продажи. И вот воины, высланные вперёд и имеющие вид турок, соединяются без прочих (войск) и не дают никакого повода для подозрений. Посредством тщательной подготовки нападения деспот с другими врываются в город, берут в плен более пятисот человек, а остальных бьют вплоть до полного истребления.

В городе же было семь сотен домов, и добыча там набралась большая: сто двадцать семь тысяч аспр[49], пять салм[50] серебра — это предназначили цесарю, — (также) удалось заполучить многие товары, отрезы шёлковой материи и всякого рода (ткани), поскольку это торговый город всей области. И как только гонец доставил слитки серебра, которые в жилищах граждан они находили, воины с помощью топоров распределяли (слитки) между собой.

Только когда добыча была собрана, и после освобождения пленных город (Саво) предан огню. Потом против ранее упомянутого города Скелани, от которого он (город Саво) находился в некотором отдалении, отряды венгерских воинов, разделённые на три ряда, рывком ускоренно выступили. Они насчитывали только пять тысяч человек и, как бы то ни было, к некоему лесу, близкому к тому месту (городу Скелани), они дошли, и вот тогда граждане те, (жившие) вблизи разорённого места (и) устрашённые, оказали сопротивление. И деревьями загромоздили дороги, чтобы не проходили всадники, а останавливались бы, и этой одной уловкой они (всадники) обмануты.

Оставленные (перед преградой) насчитывают четыреста (человек), которые после атаки сцепляют или, лучше сказать, сковывают ноги и руки у тех (сопротивляющихся). Было тех (сопротивляющихся) две тысячи. А между тем государи (то есть Вук и Драгула) с пехотой торопятся и через более отдалённые места лес обходят, подходят к неприятелю с тыла, и все (враги) погибают, так что никто не спасся. Трупы свезены в громадную кучу, и притом многие пронзены кольями, чтобы страшным зрелищем тех (убитых) турки были бы приведены в ужас, если когда-нибудь неожиданно появятся. Этими (людьми государей) прогнанные (враги) в свою очередь торопят Саво.

Саво со своей стороны, охваченный яростью, сумел, как и Скелани, лес, находящийся между ним и неприятелями, частично срубить и загромоздить дороги. Однако неожиданно появившейся пехотой (жители Саво) обращены в бегство и до безопасного места добежали, а там деспот (Вук) был ранен стрелой в ногу, но его здоровье позволяет надеяться на лучшее.

Лишь тогда направленные наши (люди) добрались (до места нового сражения) и ничего из поместий, ничего из домов не оставили нетронутым. Всех железом и огнём уничтожили. Они утверждают, блаженнейший отец, что узнали положение дел на границе, и если в количестве ста воинов по направлению к Турции они ранее ринулись бы, не смогли бы туркам большего урона причинить.

Однако я не обойду упоминанием жестокость Драгулы, из-за которой он всему миру известнейший. Ведь он, собственными руками расчленяя пленных турок, на колья насаживал куски (тел), при этом приговаривая: «Когда этих увидят (новые) пришедшие турки, то покажут нам спины и убегут». Это тот самый (Драгула), который (в своё время) создал леса колов с насаженными людьми.

Высшие (сановники) этого королевства, имея на то юридическое основание, заявляют[51], что он, когда руководил воеводством Трансальпийским (то есть Валахией), более ста тысяч человек через посажение на кол и другими вызывающими ужас смертными казнями умертвил. Из-за этого деяния Его Королевское Величество самого (Драгулу) в течение 15 лет в строжайшем[52] заточении продержал, но и там он (Драгула), не забывая своей свирепости, ловил мышей или крыс и, расчленённых, мелкими деревянными штырями пронзал, как людей — кольями он привык.

Наконец всё же он (король) в прошлом году даровал (Драгуле) свободу, предназначив для военного похода к туркам, для которых он (Драгула) стал бы предметом особенного страха. Он сделал более весомой весть (об этом) посредством повеления паше Алибеку оставаться в Чёрных горах[53]. Сам же (Алибек) позже, после того как прийти на подмогу (крепости) Савач не смог, вернулся назад, чтобы посовещаться с цесарем (турецким(?)).

Из-за этих (действий) ясно видно, какое преимущество уже достигнуто оккупацией Савача, благодаря которой не только набеги турок отражаются, но и на тех (турок) нападения подготовлены, и притом для политического положения христиан она (оккупация) должна принести пользу, в то время как благодаря такой военной позиции можно в королевстве Босния и во всех соседних областях, которыми Турок (султан) владеет, производить больше всего беспорядков.

Однако же я то, что следует принимать во внимание, обдумываю: каким образом Турок, проявляя суровый характер, эти (земли) намеревается заполучить и как готовился к отмщению, лишь ради того избегая своего противника. Королевское Величество уже запланировал для себя, на какие средства Савач они должны восстановить, и, в большей степени, которую (часть) сначала они должны укрепить, и сколько мостов над Саво и Дунаем они должны строить. Когда же была дана некоторая передышка воинам, которые близ Саво находились, сюда (в Буду) скорейшим образом он (король) уехал, потому что стало известно о смерти управителя королевской резиденции в Буде, в чьих руках находилась вся королевская сокровищница. И (тот) хранитель казны, человек важный и могущественный, вчера с участием большой похоронной процессии, с пышностью и почётом, в присутствии королевской семьи (вар.: королевского двора) был погребён.

Когда эти (дела) были улажены, появились некоторые другие трудности для снабжения (строительства и армии), с которыми он (король) совладал, (а) несколькими днями позже он быстро, как на крыльях, вернётся. Ведь и сами мосты уже наводиться начали. Также армия недалеко от Белграда оказалась. Надеюсь, что с Божьей милостью наибольшую часть Сербии прежде, чем Турок сможет воспрепятствовать, (эта армия) разорит.

Наконец, когда воды поднялись[54], он велел объединиться войскам, которые ранее собрал (для похода) в государство Трансальпийское (Валашское) вместе с молдаванами и старшими (чинами) самой Валахии. Если же такие расходы (на войну) он может выдерживать в течение долгого времени, это не нужно. Вот, о чём я хочу побольше поразмышлять: если есть намеревающиеся начинать что-то, которых он (король) удерживает, ему следует исключить задержки, так как ранее он постоянно препятствовал отъезду подготовленных (воинов).

Для того, о ком мне следует (всячески) заботиться. Смиренно (остаюсь ниц) у благословенных ног Вашего Святейшества, хранимого Всевышним (Господом), и да удостоитесь вы жизни вечной в награду за счастливое управление своей святой Церковью.

Из Буды 7 марта 1476 года.

Вашего Святейшества

ничтожнейший слуга

Г(абриэль) епископ Эгера

* * *

Оригинальный латинский текст письма:

Beatissime pater et clementissime domine. Post pedum oscula beatorum.

Obtenta feliciter munitissima arce Sabacz significaveram sanctitati vestrae regiam majestatem decrevisse mittere ad devastandam civitatem Sebernicze, argentifodinis famosam, et omnem circumcirca regionem, quod sine ducibus illustri Boch despoto Rascie, magnifico Ladislao Dragula dicto et quibusdam aliis capitaneis effecit.

Hi nanque trajecto clam Savo subito incursu omnia juxta vota et mandata regia complevere, quemadmodum hesterno die a nunctio dicti despoti non vulgari laetissimis animis accepimus; qoumodo vero Deus illi incursioni faverit vestrae sanctitati perstringam.

Cum pervenissent ipsi duces cum exercitu suo prope dictam civitatem nihil villarum aut oppidorum in via vastantes noctuque habitatam terram per montes et silvas transeuntes, praemissi sunt quinquaginta et centum equites viri delecti in habitu Turchorum qui jussu ducum paulo ante diluculum exteriora civitatis suburbia nihil hostilitatis intentantes ingressi sunt.

Erat ille dies fori multusque hominum vicinorum locorum conventus, dum vero quisque, ut moris est, rebus venalibus intendit, praemissique milites veluti Turci se se ceteris commiscent, et nihil suspicionis habetur, impetu facto despotus cum aliis in oppidum irruunt, supra quingentos capiunt, reliquos usque ad internicionem occidunt.

Erat enim oppidum VII centum domorum, ubi praeda magna facta est: centum viginti septem milia asperorum, quinque salmae argenti (haec caesaris erant), merces multae, panni serici et omnis generis, cum esset emporium Regionis, reperta sunt, et ut ille nuntius rettulit argenti massas, quas in civium domibus inveniebant, milites securibus inter sese dividebant.

Demum facta praeda et cum capturis remissa, oppidum igne consumunt. Inde autem eodem animo contra oppidum Cuzelath dictum quod tribus miliaribus hungaricis distabat festinantes tripartitis aciebus incedebant; habuerunt hominum tantum quinque millia; cumque ad silvam quandam vicinam loco pervenissent, jamque cives illi vicine vastationis territi occurrissent, et arbores pro obstruendis viis, ne equites pertransirent starent, hoc singulari dolo circumventi sunt.

Dimissi namque sunt quadringenti qui pedes cum illis manus consererent et potius occuparent quam impugnarent; erant illi duo millia, interea festinant cum exercitu duces et remotioribus locis silvam pertranseunt, a tergo hostibus veniunt, omnes nullo evadente concidunt, cadavera in grandem acervum comportantes, multosque palis affigentes, ut eorum horrido spectaculo Turci si quando supervenirent in terrorem verterentur; his peractis contra Savonich properant.

Savonite autem sicut et Cuzalite silvam intermediam hostium furore percepto succidere et vias obstruere ceperant. Sed superveniente exercitu in fugam conversi ad locum tutum confugerunt, ibi despotus sagitta est in pede vulneratus, de cujus tamen salute bene speratur.

Tunc demum reverti nostri ceperunt nihil villarum, nihil domorum intactum relinquentes, omnia ferro et igne consumpserunt. Aiunt beatissime pater qui regionem noverunt si centum militaribus Turciam versus irruissent, non potuisse Turcis graviora damna intulisse.

Sed Dragulae crudelitatem non pertransibo a qua toti orbi notissimus est. Nam manibus suis membratim captos Turcos dividens ad palos frusta figebat, inquiens: cum haec Turci venientes viderint, territi terga nobis dabunt et fugient; hic est ille qui silvas impalatorum hominum fecit.

Asserunt primi hujus regni eum ultra centum millia hominum cum waivodatui Transalpino praeesset, palis et aliis horrendae mortis suppliciis occidisse, ob quam rem majestas regia ipsum XV annis in artissimo carcere tenuit, sed nec ibi feritatis oblitus mures capiebat, et membratim divisos parvis ligneis claviculis, prout homines palis consuevit, affigebat.

Tandem vero superiori anno liberum fecit et ad expeditionem in Turcos destinavit, quibus singulari est terrori. Addit nuntius jussu bassae Alibek tenere se in Montibus Nigris. Ipsum vero post ubi subvenire Sabocz nequivit regressum ad consulendum caesarem.

Ex his clare intelligitur quanti commodi obtentio Sabocz esse jam ceperit, ex qua non solum incursiones Turcorum prohibitae sunt, sed contra eos incursiones paratae, quantaeque utilitatis r[ei]p[ubli]cae Christianae sit allatura, cum ex illo loco quicquid in regno Bozne et vicinis regionibus Turcus possidet turbari maxime possit.

Verum etiam considerandum puto quam gravi animo haec Turcus sit laturus, et quo apparatu in vindictam nisi ei potenter obviatum fuerit exiturus. Regia majestas dispositis qui Sabacz reaedificent, et magis quam prius muniant, quique pontes super Savo et Danubio componant. Data aliquali respiratione militibus qui sub Sabacz fuerunt, huc velocissime concessit percepto obitu regentis Castrum Budensem, in cujus manu omnis regius thesaurus erat; sed et thesaurarius vir magnus et potens hesterno die cum magna exequiarum pompa et honore praesentiae regiae sepultus est.

His ordinatis et quibusdam aliis occurrentibus negotiis ad prosequendum quae cepit, paucis post diebus convolabit. Nam et pontes ipsi jam parari ceperunt, exercitus quoque non longe a Bello Grado existit. Spero in Dei bonitate quod Serviam maxima in parte prius quam Turchus occurrere possit devastabit.

Tandem cum aquae excreverint quemadmodum prius conceperat in regnum Transalpinum cum Moldavis et ipsius Vualachiae majoris exercitu convenire intendit. Si autem has tantas impensas diu sufferre posit, non est opus, ut amplius replicem: si quid acturi sunt quibus attinet, moras tollant, quia nocuit semper differre paratis.

Comendo me humiliter pedibus beatissimis vestrae sanctitatis quam Altissimus conservare dignetur in aevum pro felici regimine ecclesiae suae sanctae.

Bude VIIa Martii MoCCCCLXXVI.

Eiusdem vestrae sanctitatis

humillima creatura

G. episcopus Agriensis.

Дракула защищает Трансильванию

Документ, рассказывающий о войне с турками летом 1476 года на территории Молдавии и Трансильвании, интересен не только подробностями войны. В глаза бросается имя, упомянутое в первых строчках: «Докладывает Ладислав, фамилиар воеводы Дракуглии».

Влад-младший

В этом документе прозвище Дракулы в очередной раз исковеркано, но гораздо важнее, что здесь упомянут ещё один человек — «фамилиар» Дракулы.

Слово «фамилиар» обозначает того, кто постоянно живёт в чьём-нибудь доме на правах члена семьи и зачастую является слугой хозяина дома, поэтому можно с уверенностью сказать, что речь идёт о сыне Дракулы — Владе-младшем. Слово «фамилиар» Владу-младшему очень подходит, поскольку он был незаконным сыном, но оказался принят в семью, которую отец создал со своей законной венгерской супругой. Вдобавок Влад-младший состоял у отца на службе, так что всё сходится.

Как видно, «фамилиар Ладислав» был послан Дракулой в Молдавию с поручением к князю Штефану, и здесь опять всё кажется логичным — кому как не сыну Дракулы представлять интересы отца при встрече со старым отцовским другом.

Влад-младший выполняет поручение, возвращается и пишет отчёт о событиях в Молдавии, но не считает полученные сведения секретными, поэтому даёт почитать отчёт кому-то из знакомых.

Именно поэтому отчёт и сохранился. Текст, который приводится в сборниках, это пересказ письма, сделанный кем-то из современников на итальянском языке. В настоящий момент документ хранится в государственном архиве в Венеции, то есть автор пересказа, судя по всему, был венецианцем и имел отношение к дипломатическим делам.

О том, что это именно пересказ, свидетельствует абсолютно нетипичное начало письма. По правилам этикета оно должно начинаться с приветствия адресату, но приветствия нет, а вместо этого мы читаем: «Докладывает Ладислав, фамилиар воеводы Дракуглии». Подписи тоже нет, а дата стоит в начале, что опять же не характерно для корреспонденции тех времён. Дату ставили в конце.

В общем, «фамилиар Ладислав» точно не сам составил итальянский текст, которым мы теперь располагаем. И итальянцем этот «фамилиар» не был. А вот знакомство с итальянцами водил.

Миссия в Молдавии

События, описанные в рассматриваемом нами документе, непосредственно предшествуют битве Штефана с турками в Белой Долине (в Валя Албэ). Бой состоялся 25-26 июля и известен также под названием Битва при Рэзбоень.

Сама битва в тексте не упомянута, но мы можем задаться вопросом, был ли Влад-младший её свидетелем. Если судить по фразе в начале документа, то был, ведь там сказано, что Влад-младший прибыл «прошлой ночью из Молдавии, откуда 10 дней тому назад уехал».

Путём нехитрых вычислений получаем, что Влад-младший покинул Молдавию 29 июля. То есть через 4 дня после начала битвы.

Куда прибыл Влад-младший, мы не знаем, но, принимая во внимание продолжительность пути, можно предположить, что он прибыл в Буду (венгерскую столицу). 10 дней вполне хватало всаднику, чтобы проделать долгий путь из Молдавии.

В Буде, конечно же, заинтересовались бы сведениями о большом сражении с турками, но, как уже говорилось, в отчёте ничего такого нет. Вместо этого в тексте подробно рассказывается, как Штефан с малым количеством людей отошёл к крепости Нямц, неподалёку от которой находится Белая Долина. В этой долине Штефан потерпел от турок сокрушительное поражение, что и послужило поводом для того, чтобы часть местности получила новое название — Рэзбоень.

Получается, Влад-младший знал об этом, но в отчёте выразил уверенность, что Дракула с венгерским военачальником Штефаном (Иштваном) Батори соединятся с войсками Штефана Молдавского и вместе разобьют турок. Может, о битве потому и не говорится, что она закончилась плохо?

Если бы в Буде узнали о поражении, то могли отдать приказ об отмене совместных действий венгерской и молдавской армий. Таким образом был бы потерян шанс на реванш, а это не было выгодно ни Штефану, ни Дракуле. Штефан рассчитывал на венгерскую помощь, а Дракуле это объединение было нужно ради совместного похода в Валахию, чтобы вернуть трон.

В то же время у Штефана были очень серьёзные основания сомневаться в том, что совместная операция состоится. Летом прошлого (1475) года он собирал свои войска близ города Яссы, ожидая, что король Матьяш пришлёт Дракулу с войсками в Молдавию для совместного похода в Валахию и далее — на турецкую территорию. Однако никто так и не явился.

И вот летом 1476 года 90-150 тысяч турок во главе с султаном Мехмедом сами пришли в Молдавию, теснят войска Штефана, а венгерская помощь застряла где-то в Трансильвании и обещает «скоро». Далее Штефан, располагая очень малым числом людей, готовится к сражению в Белой Долине (при Рэзбоень), а помощь всё не идёт. Он проигрывает битву, а помощь всё не идёт... Представьте его психологическое состояние. Примерно такое же было у самого Дракулы, когда он летом 1462 года, теснимый 100-200 тысячами турок, тщетно ждал помощи из Венгрии.

Судя по всему, миссия Влада-младшего в Молдавии заключалась в том, чтобы убедить князя Штефана: «старый друг Влад» обязательно придёт, он не бросит князя Штефана один на один с турками, придёт и поможет, а единственное, что этому мешает — скоро ожидающееся вторжение турок в Трансильванию. Ясно, что это вторжение надо будет отразить и лишь после идти в Молдавию.

Не случайно в тексте рассматриваемого нами документа сказано следующее: «Он (Дракуглиа) велел передать воеводе Стефану, что (пока) не отражён натиск Турка (султана), поэтому они (с Иштваном Батори) не явились объединиться с ним (Стефаном) вместе со всеми своими людьми, и что через 6 дней после его (султана) ухода или позже они явятся на соединение со всеми (своими силами) к упомянутому воеводе. И ничего другого не ожидается, кроме как встречи...»

Сложно сказать, как Влад-младший убеждал старого отцовского друга и что говорил. Однако вскоре после битвы при Рэзбоень уехал в Буду. Проезжая через Трансильванию, он встретился с отцом, а отец вполне мог повелеть сыну не болтать в Буде лишнего — пусть узнают о поражении позже. Но о молчании же мог просить и Штефан.

Препятствия на пути в Валахию

То, что король Матьяш всячески затягивал начало совместных действий Дракулы и Штефана, подтверждает даже королевский советник Габриэль Рангони, чьё письмо к папе римскому было рассмотрено в предыдущей статье. Рангони пишет, что королю «следует исключить задержки, так как ранее он (король) постоянно препятствовал отъезду подготовленных (воинов)».

Помимо затягивания процесса было и прямое невыполнение обещаний. Летом прошлого года посол герцога Феррарского, Флориус Реверелла, сообщил, что король Матьяш, обещая Дракуле предоставить войска, «отправил комиссара в Трансильванию... откуда можно будет взять 50 тысяч человек, хорошо подготовленных и вооружённых, когда Турок (султан) всё-таки появится близ тех земель Молдавии или Валахии».

И вот мы видим, что из этого получилось. Султан явился, однако под знамёна Дракулы собрано лишь 30 тысяч человек вместо обещанных 50 тысяч: «Он (султан) ушёл в Медиаш, расположенный в Трансильвании, где находился королевский капитан Батори Иштван и воевода Дракуглиа, его патрон. И в следующую ночь после его (султана) отправления они должны были отправиться (навстречу ему), поэтому через 4 дня все люди упомянутой провинции Трансильванской, которые были призваны, собрались в количестве более 30 000 человек».

Даже с этими 30 тысячами Дракула и Штефан Батори сумели отразить турецкий натиск, но поход в Валахию состоялся лишь в конце осени, хотя мог бы состояться намного раньше. Быстрее действовать не позволил король Матьяш.

Эта задержка и стала роковой, поскольку осенью (1 сентября) начинался сбор налогов. Если бы Дракула пришёл в Валахию в конце лета либо в начале осени, то успел бы собрать налоги и на эти деньги вооружить свою собственную армию. Однако он пришёл тогда, когда налоги были уже почти собраны и осели в казне Лайоты Басараба, на тот момент являвшегося валашским князем. В итоге Лайота, даже свергнутый, располагал деньгами и, используя турок в качестве наемников, вернул себе престол, не дожидаясь, пока султан отдаст приказ, а этого приказа можно было ждать очень долго.

Именно поэтому последнее правление Дракулы оказалось коротким, а могло бы быть длиннее, если бы он не дал Лайоте завладеть деньгами, но это уже совсем другая история.

* * *

Привожу полный перевод документа, сделанный мной:

Хвала Господу. 1476. День 7-й августа. Час 22-й.

Докладывает Ладислав, фамилиар воеводы Дракуглии[55], прибывший сюда прошлой ночью из Молдавии, откуда 10 дней тому назад уехал, и теперь сообщает (следующее):

Во-первых, Турок[56] приходил со всей своей вражеской силой на Молдавскую землю и через 4 дня после прихода оказался в местности Романвашар[57], находящейся в центре Молдавии близ реки Сирет, где рядом (с рекой) на расстоянии примерно одной итальянской мили[58] есть крепость, напротив которой его (Турка) итоговое появление совсем не стало новостью. До своего ухода в течение приблизительно двух дней Турок подверг разграблению наибольшую часть указанной провинции, сжигал и разрушал всё. Однако ни по людям, ни по имуществу, которые были захвачены, (мне) не нужно давать (вам) отчёт, поскольку люди и ценности были препровождены в горы до прихода упомянутого Турка.

По слухам воевода Стефан, находясь в вышеупомянутой местности Романвашар примерно с 6 000 человек, при приближении Турка немедленно ушёл, и возвратился в замок, зовущийся Нямц. Сверх этого множество (воинов), оставшиеся люди упомянутого воеводы, которые по зову явились (в количестве) более 60 000 человек, были по другую сторону Сирета. Так что вражеская сила Турка и люди упомянутого воеводы оказались разделены упомянутой рекой, находящейся далеко от Нямца, вышеназванного в хронологии событий. И после того, как пришёл упомянутый Турок, появилось около 10 000 татар, служивших ему. Их встретили люди воеводы около Монкастро[59] и тех победили, и освободили примерно 5 тысяч человек, которые находились в окрестностях его (воеводы) владений.

Во время прибытия части морского флота, принадлежащего Турку и призванного защитить мост, расположенный (на реке) ниже Монкастро, они были вновь разбиты теми (людьми воеводы) в упомянутой местности и также теми из Килии. А ранее были попрошены явиться примерно 500 янычар, которые затем (при виде поражения татар) по направлению к той (части флота) убежали. Каким-либо из названных (молдаван) не оказывалось какое-либо сопротивление. Из-за стольких, кто явился по зову (воеводы Стефана и стоял возле Сирета), не решился упомянутый Турок отдать приказ захватить вышеупомянутые области, дабы не встречаться в рукопашном бою с воеводой Стефаном, поскольку того победить и получить упомянутые области казалось трудным.

Случилось так, что часть воинов числом более 500 бежала из армии Турка. Многие из них затем оказались в венгерском плену, и посредством них было подтверждено, что в армии Турка начались болезни и величайший голод, а упомянутые болезни так свирепствуют, что заболевшие в этом часу в следующем часу уже мертвы, и один небольшой хлеб стоит 5 аспров. И не успела упомянутая часть уйти (из армии Турка), как появились другие новости. Турок призвал (к действию) главную часть своей вражеской силы, в которой было представлено 90 тысяч человек, считая 9 тысяч, присланных Басарабом воеводой Трансальпийским. Больше он (Басараб) не смог дать, потому что они (остальные) убежали в горы (т.е. в Трансильванию), и каждый день убегали, потому что не хотелось им присоединяться к людям Турка.

8 дней минуло, как он (Турок) ушёл, в Медиаш, расположенный в Трансильвании, где находился королевский капитан Батори Иштван и воевода Дракуглиа, его патрон (начальник). И в следующую ночь после его (Турка) отправления они должны были отправиться (навстречу ему), поэтому через 4 дня все люди упомянутой провинции Трансильванской, которые были призваны, собрались в количестве более 30 000 человек. Было начало (сбора урожая) и жатва на подходе. И его (Турка) во время его прихода главная часть (армии) была встречена (вар.: атакована) вышеназванными Батори Иштваном и Дракуглией. Он (Дракуглиа) велел передать воеводе Стефану, что (пока) не отражён натиск Турка, поэтому они не явились объединиться с ним (Стефаном) вместе со всеми своими людьми, и что через 6 дней после его (Турка) ухода или позже они явятся на соединение со всеми (своими силами) к упомянутому воеводе. И ничего другого не ожидается, кроме как встречи [часть текста утрачена] людей вышеупомянутых.

Далее в армии, как было велено, каждый из тех (людей) воеводы Трансильвании взял с собой древокол — все, кто сколько-нибудь умеет с ним обращаться, — чтобы иметь возможность по дороге рубить деревья и корчевать лес, и таким образом перегородить путь Турку, дабы у него (Турка) не было способа вернуться обратно (в Трансильванию).

* * *

Оригинальный текст (раннеитальянский):

Laus Deo. MCCCCLXXVI. die 7. Augusti hora 22.

Relation de Ladislao, familio de Vajvoda Dracuglia, venuto hac nocte precedenti de Moldavia, d'onde giorni 10 fa parti et dice:

Primo, el Turcho era passato cum tutto l'hoste suo supra la Moldavia et ziorni 4 avanti sua partida altrovandosi nel luogo de Romanvasar, qui est in medio Moldavie prope fluvium Sereth, dove propingua e una fortezza per circa uno miglio italiano, contra la qual fino el partir suo non era facta alcuna novita. Avanti el suo partir circa duo giorni era stato facto scorrere la magior parte de dicta provincia per el Turco et bruxar et ruinar tutto. Tamen ne a homini, ne facolta de quelli haveva possuto far damno da conto, per che se erano redutte cum le persone e robe alli monti avanti el passar de dicto Turco.

Sentido per el Vajvoda Stefano altrovandosi nel luogo sopradicto de Romanvasar cum circa persone 6000 el transito del Turco immediate se parti, et redussese in uno castello, chiamato Nemz, sopra uno molte, el resto delle zente del dicto Vajvoda, che se divulgava essere oltra persona 60,000 era dal altra parte de Sereth, in modo cha l'hoste del Turcho et le zente del dicto Vajvoda sono divize per il dicto fiume distante dal logo de Nemz predicto per una dieta, et avanti chel dicto Turco pasassessendo venuti circa Tartari 10,000 in favor de quello, li fu al incontro le zente del Vajvoda circa Moncastro et quelli roppe et liberano circa persono V milla, che haverano preso di subditi suoi.

Essendo venuta parte dell'armata maritima del Turco per fermare uno ponte sotto Moncastro, sono rebatuti per quelli dicto del luogo et etiam per quelli de Chilia, erano sta prexi circa 500 Janizeri, che verso quella erano corsi, ne contra alcuno dei dicti era facta obsessione alcuna, et per quanto se divulgava, non se credeva dicto Turco mandasse ad obsieder il logi predicti, fino non si ritrovasse alle mano cum el Vajvoda Stefano, perche se quello vincesse haveria dicti loci senza difficulta.

Erano a parte fugiti oltre 500 dal hoste del Turco, fra i quali erano molti Hungari captivati per avanti, per i quali a sta affermato morbo e carestia grandissima esser nel hoste del Turco et e de tanta vehemenza dicto morbo, che de una hora infermi dal altra sono morti, et uno piccolo pane valeva 5 aspri, ne fino al partire suo de dicte parte, altro era innovato. Divulgavase l'hoste del Turco la major parte, del quale ipse vidit esser persone 90 milla computati circa 9 milla, dateli per Bozarad Vajvoda Transalpino, ne piu ne haveva possuto dare, perche erano fugiti alle montagna, et quotidie fugiva per non se voler unir cum le zente del Turco.

Ziorni VIII fa, chel parti, Megies loco de Transilvania, dove si ritrovava Bathor Istvan, Capitaneo Regio et el Vajvoda Dracuglia patron suo, et la nocte sequente poi sua partita dovevano partirse, perche per giorni 4 avanti tutte le zente de dicta provincia Transilvanense, che se divulgava, erano persone oltre 30,000, erano aviate et messe a camino, et luj nella venuta sua, haveva scontracta la major parte per Bathor Istvan et Dracuglia supradicti, era sta mandato a dir al Vajvoda Stefano, che non tolesse impresa alcuna com el Turco fino, che non fosseno uniti cum luj cum omnibus gentibus, et che fra 6 ziorni poi la sua partita a la piu longa seranno ritrovati con omnibus cum el Vajvoda predicto, el qual altro non expectava, salvo che el giunger di ........ le zente sopra scripte.

Et oltra le arme consuete cadauno de quelli del Vajvoda de Transilvani portara una manara con se, et questo per quanto el senti, per potere sbarrare le strade cum arbori et legnami per serare la via al Turcho, che non habia el modo de ritornar adietro.

Таинственная смерть Дракулы — слухи и правда

О последних днях жизни Дракулы нам рассказывают несколько источников. Всего этих источников четыре (больше я не встречала). Существует две хроники, одно произведение художественной литературы, и один протокол, причём всё это появилось в 15-м веке вскоре после смерти Дракулы, то есть информация там собрана «по горячим следам». И всё же не каждый из этих текстов заслуживают доверия, а меньше всего доверия заслуживают хроники.

Хроники

Следует учитывать, что информация из хроник и исторических трактатов достоверна далеко не всегда. В Средние века для историка считалось обычным делом, если он основывал свой «исторический» рассказ на слухах и сплетнях, услышанных где-то по случаю. Вот почему к информации от таких историков как Якоб Унрест и Ян Длугош, хоть они и были современниками Дракулы, следует относиться с известной долей скепсиса.

Австрийский хронист Якоб Унрест о гибели Дракулы:

«Дракула... был убит из-за коварства турков, которые питали к нему давнюю вражду, потому что понесли от этого правителя большой урон. Турки подкупили слугу Дракулы, и выбрали такого слугу, который пользовался доверием господина, т.к. однажды спас ему жизнь. И когда Дракула со слугой вместе оказались в дороге, слуга отрезал господину голову и с ней сбежал к туркам. И король (Матьяш) сильно опечалился из-за того, что умер такой сильный противник турков».

Польский историк и церковный деятель Ян Длугош о гибели Дракулы:

«Однажды Влад ехал через поля с одним слугой, и этот слуга подкрался к нему и отсёк голову. Эту голову слуга продал туркам, которые насадили её на пику и возили по многим городам, чтобы все видели».

Повесть

Почти с такой же долей скепсиса можно отнестись к повести Фёдора Курицына, поскольку Курицын, во-первых, подобно хронистам опирался на слухи, а, во-вторых, получившийся текст это даже не хроника — это произведение художественной литературы, повесть. Тем не менее, версия Курицына хорошо гармонирует с другой версией, самой достоверной (версией молдавского князя Штефана Великого), поэтому вполне заслуживает, чтоб к ней прислушались.

Версия русского посла Фёдора Курицына:

«Конец же Дракулы был таков: когда был он уже в Мунтьянской (Румынской) земле, напали на землю его турки и начали ее разорять. Ударил Дракула на турков, и обратились они в бегство. Воины же Дракулы, преследуя врага, рубили их беспощадно. Дракула же в радости поскакал на гору, чтобы видеть, как рубят турок, и отъехал от своего войска; приближенные же приняли его за турка, и один из приближённых ударил воеводу копьем. Дракула же, видя, что убивают его свои, сразил мечом пятерых своих убийц, но и его пронзили несколькими копьями, и так был он убит».

Достоверное свидетельство

Наконец, последний и самый достоверный источник об обстоятельствах смерти Дракулы — этослова молдавского князя Штефана Великого, которые повторил молдавский посол Иаонн Цамблак на приёме в Венеции.

Свидетельство Штефана по сравнению со всякими хрониками и повестями — самая достоверная вещь, ведь молдавский князь рассказывал об эпизодах своей собственной жизни, а не занимался пересказом слухов. Вот почему слова князя Штефана заслуживают наибольшего доверия, но прежде, чем их цитировать, мне придётся объяснить, что собой представляет цитируемый текст.

Откуда известны слова Штефана

В давние времена Венеция была активной участницей войн с турками, поэтому молдавский князь Штефан, несмотря на то, что его страна находилась от Венеции очень далеко, вёл с венецианцами переговоры о возможности совместных военных действий против Турции.

В 1477 году Штефан отправил в Венецию своего посла, архимандрита Иоанна Цамблака, который 8 мая 1478 года предстал перед венецианским дожем и сенаторами во дворце Синьории, где произнёс речь от имени Штефана — именно эту речь я и буду цитировать! Речь была произнесена по-гречески, а рядом, судя по всему, стоял некий человек, синхронно переводивший эту речь на латынь, а ещё один человек в зале записывал латинские слова «для протокола».

Гораздо позднее эту протокольную запись, сделанную в Венеции, опубликовал румынский учёный Иоан Богдан во 2-м томе своего сборника «Документация Штефана Великого». Запись довольно часто цитируется в разных книжках и исторических трудах, касающихся Дракулы, однако полностью она переведена только на румынский язык, а на русском её нет.

Впервые эта запись появилась в публикации 1874 года, подготовленной неким К. Эсарку, однако об этой публикации в учёном сообществе забыли и цитируют текст по сборнику И.Богдана. Сборник вышел в 1913 году, т.е. 100 лет назад, и если за эти 100 лет никто из учёных так и не удосужился перевести документ на русский, то можно ждать авторитетного перевода ещё 100 лет... либо действовать самостоятельно.

Трудности перевода

Я всё-таки решила перевести часть документа — то, что касается Дракулы — и должна признаться, что перевод был не из лёгких. Пусть в своё время я изучала латынь и даже сдавала по ней экзамен, и даже пятёрку получила, но это мне мало помогло. Я-то изучала классическую латынь (т.е. латынь времён Древнего Рима), а послание написано на вульгарной латыни позднего Средневековья.

Большинство слов, которые используются в тексте, невозможно найти ни в одном латинско-русском словаре. Единственный способ перевода — прочитать слово вслух, и задуматься, не напоминает ли оно по звучанию некое слово из современных европейских языков романской группы.

Повезло мне, что я когда-то учила и сдавала испанский, а также французский. Ну, и Гугл мне помог, т.к. нашёл в некоторых словах латинского текста сходство с итальянским языком, что очень может быть, поскольку текст записывали в Венеции.

Конечно, я смотрела и румынский перевод, который есть в книге И. Богдана, но переводить румынский перевод вместо того, чтобы переводить оригинал, считаю в корне неправильным.

При желании мой перевод можно проверить — после русского перевода есть оригинальный латинский текст, позволяющий сравнить правильность написания имён и т.д. Кстати, сразу хочу обозначить, что в латинском языке буквосочетание «ch» читается как «х», поэтому имена в переводе написаны как Цамблахо и Драхулиа соответственно.

Итак, что же у меня получилось:

(Перевод мой, С. Лыжиной, с латинского оригинала, отрывок)

«Речь Иоанниса Замблахо от имени светлейшего Стефана, воеводы Молдавского, переведённая с греческого на латынь слово в слово, буквально. 1478 года 8 мая.

...И в это время ко мне приехал секретарь Вашего Превосходительства и сказал мне всё то, что ему было приказано, и обещал мне многое от имени Вашего Превосходительства, являющегося истинным христианином, чьи помыслы и заботы направлены на достижение блага для христиан и на уничтожение врагов христианства. Эти обещания вернули мне веру в лучшее и подарили большую надежду, а ещё больше успокоили меня слова о том, что деньги, отправленные в Венгрию, использованы и для помощи другим, для пользы каждого.

Однако я заботился, чтобы воеводу Басараба изгнали из Валахии, а поставлен был другой христианский правитель, по имени Драхула, потому что он прежде был известен (как враг турков). И я ждал, что этой идеей возгорится Его Величество король Венгрии, и доказывал ему, что Уладо (т.е. Влад) Драхулиа должен сделаться правителем. И, в конце концов, я убедил короля, и мне было позволено собрать воинов, чтобы осуществить своё намерение и предложить указанного правителя на трон в Валахии.

И я незамедлительно собрал воинов, а когда они пришли, то я объединился с одним из королевских капитанов, и, объединившись, мы привели упомянутого Драхулу к власти. И тот, когда пришёл к власти, попросил нас оставить ему наших людей в качестве стражи, потому что он не слишком доверял влахам, и я оставил ему 200 своих людей. И когда я это сделал, мы (с королевским капитаном) удалились. И почти сразу вернулся тот предатель Басараб и, настигнув Драхулу, оставшегося без нас, убил его, и также оказались убиты все мои люди, за исключением 10-и.

Когда мы вдруг оказались вовлечены во всё это и были очень подавлены, секретарь Вашего Превосходительства, вынужденный снова собираться в дорогу, обратился ко мне — не соблаговолю ли я разрешить ему уехать, потому что час пробил и настала пора отчитаться о переговорах перед Вашим Превосходительством. Я его (т.е. секретаря) отговаривал, потому что зима, которая выдалась очень суровой, уже вошла во вторую декаду января. Я сказал, что можно отправить послание и отчитаться письменно, но он мне ответил, что должен сделать это лично, а не через письмо.

И он попросил, чтобы я дал ему человека, который поехал бы вместе с ним и стал бы ему сопровождающим туда и обратно, поскольку мы договорились, чтобы я ждал возвращения их обоих к Великой Пасхе. Я, видя его (т.е. секретаря) озабоченность и решительность, конечно же, позволил ему ехать, дал человека и сверх того позволил этому человеку говорить (от моего имени), если судьба так распорядится...»

* * *

Оригинал (латинский текст, который я переводила):

«Expositio domini loannis Zamblacho, oratoris illustris domini Stephani, vayvodae Moldaviae, de greco in latinum transducta de verbo ad verbum, ut jacet. MCCCCLXXVIII, die VIII Maii.

...In questo mezo vene el secretario de la Excellentia Vostra et ha me dito quanto li era sta comandato, et ha me promesso molte cosse per parte de la Excellentia Vostra christianissima, voluntaroxa et solicita al ben di christiani et al exterminio del inimico. La qual cossa me ha recreado et dato de grande speranza; et quasi remaxi in reposso, perche el me disse che dei danari mandadi in Hungaria e de li altri havero socorso et ogni favor.

Et pero, io ho solicitado de cazar Basaraba vayvoda de l'altra Valachia et de metter un altro signor christian, zoe el Drachula, per intenderse insieme; et ho etiandio excitado a questo la Maesta del Re de Hungaria, che'l provedesse dal ladi so, che Ulado Drachulia se fesse signor. Et finalmente persuaxo, me mando a dir che io congregasse el mio exercito et andasse per metter el dicto signor in Valachia.

Et cusi ho fato subitamente et son andado, io de l'una banda et el capetan del Re da l'altra; et havemo se unido et metessemo in signoria el dicto Drachula. El qual fatto, questo me domanda che i lasessamo i nostri homeni per soa custodia, perche de Valachi non se confidava tropo; et io li lasai homeni 200 de la mia porta. Et fato questo, se partissimo. Et immediate torno quel infidel Basaraba et trove lo solo et amazo lo; et cum lui furono morti tuti li mei, excepto diexe.

La qual cossa nui havemo subitamente intexa, et attrovando se appresso de nui el secretario de la Excellentia Vostra, et intexo anchora lui el seguito, me disse: se me era de piaxer de lasar lo andar, perche hora l'era vignudo el tempo de conpir quanto el me havea dito per parte de la Excellentia Vostra. Et io li disuadeva, per l'inverno che era massa crudo, cercha ali X de Zenaro, e dissi che podeva scriver et far per lettere; e lui me respondeva che quello faro personalmente, non posso fa cum scriptura.

Et ha me domanda anche [un] homo, per andar cum lui et haver lo in sua compania et item ritornar; et ha statuido cum mi de ritornar la Pascha Granda. Io veramente, vista la solicitudine et promptitudine soa, l'o lassato andar et ho li dato un homo; et son remaxo su le suo parole come de cossa fata...»

Был ли Дракула «изрублен в куски»?

Письмо о Дракуле от 1 февраля 1477 года является ярким примером того, что исторический источник — продукт тех обстоятельств, в которых он был создан. Любой серьёзный историк скажет вам, что рассматривать источники надо, имея в виду весь возможный контекст, но, к сожалению, когда речь идёт об источниках, связанных с Дракулой, это правило почти никогда не соблюдается. Мало кто пытается анализировать, насколько достоверно то или иное свидетельство, а ведь в случае с письмом от 1 февраля 1477 года анализ способен кардинально изменить восприятие этого источника.

На сей раз я нарушу привычный порядок. Сначала будет латинский текст письма, затем перевод, а затем комментарии, с которыми я настоятельно рекомендую ознакомиться — особенно с последними тремя разделами, а то у вас может сложиться ошибочное впечатление, что в рассматриваемом нами письме говорится сплошная истина. Итак...

Латинский текст:

Leonardus Botta a Gian Galeazzo Maria principi Mediolanensi. (Leonardus Botta al Duca di Milano).

Per altre mie del di 27 del passato a Vostra Illustrissima Signoria furono advisata, como per la via de Albania se haveva nova, che'l Turco haveva expugnato uno bastione (Danubium), il quale el Re de Ungaria haveva facto fare per tutela de Belgrado et per obsidione de Semedro.

Hora significo alla Vostra Signoria como dicta nova per la via d'Ungheria se e verificata, et quod majus est, el praefato Re advisa questa Signoria, como ultra l'expugnatione del dicto bastione li Turchi sono etiam corsi nella Valachia maggiore, et di novo le hanno riacquistata tutta et hanno tagliato ad pezzi Draculia capitaneo del dicto Re, con circa quattro mille persone, et similiter hanno morto Bozarab, Signore della dicta Valachia, la quale novella e riputata qua molto sinistra et pernitiosa per li christiani, et maximamente che pare, che'l prelibato Re de Ungaria con li sui soliti modi accenni non poteva resistere ad tanti impeti, sol e non adiutato.

La nova rotta e morte del Duca de Bourgogna se verifica qua per molte vie in modo, che la se tene indubitata, et per questa Illustrissima Signoria se li fa grandissimi conmenti, con affirmare che'l Serenissimo Re de Franza havera grande aptitudine et forze ad fare de gran cose, sei vora per forma, che qua non se ne sta senza qualche umbreja.

Datum Venetiis die Sabbati primo Februarii 1476. [M. V.]

(Originale: Archivio di Stato, Milano).

Мой перевод:

Леонардус Ботта (пишет) к Джану Галеаццо Марии принцепсу Медиоланскому (т.е. Миланскому герцогу).

В другом моём письме, отправленном 27-го дня Вашей Светлейшей Синьории, сообщалось, как изменилась (политическая) стезя Албании, и что Турком[60]атакован тот оплот (оборонительный рубеж по Дунаю), который создан королём Венгрии посредством охраны Белграда и осады Смедерева.

Настал важный час для Вашей Синьории, поскольку обновление (политической) стези Венгрии, о котором было сказано, подтвердилось, и, что более важно, ранее король уже сетовал Синьории, что дальнейшая атака упомянутого оплота для Турка это также пути в Валахию (Румынию) более ценную. И вновь им (Турком) было возвращено всё, и изрублен в куски Дракула, капитан упомянутого короля, вместе с приблизительно четырьмя тысячами человек, и сходным образом умер Басараб, синьор упомянутой Валахии, которая вновь потеряна, что чрезвычайно неблагоприятно и губительно для христиан. И что наиболее очевидно, так это то, что король Венгрии в своём одиноком положении не мог противостоять такому натиску, один и без союзников.

Ещё одна крупная неудача — смерть герцога Бургундского — подтверждается здесь через многие источники, из чего следует её подлинность, и таким образом Светлейшая Синьория оказалась им (герцогом) в высшей степени обманутой. Не вызывает сомнений, что Светлейший король Франции в значительной степени пригоден и в силах совершить великое дело (хотя ранее надежды возлагались на герцога). (В отношении короля) вы попались на крючок (его) внешнего облика, который здесь никогда не был без какой-либо тени.

Дано в Венеции в день субботний 1-го февраля 1476 года [61] .

Кому адресовано письмо. Начало неразберихи

Латинский вариант письма можно найти в многотомном собрании «Памятники венгерской истории» (Monumenta Hungariae Historica, Acta extera, IV) или в издании Вересса (E. Veress, Acta et epistolae). Однако большинство людей, интересующихся биографией Дракулы, узнали про это письмо по цитатам из научно-популярных книжек, а там всё перепутано. В частности, Флореску и Макнелли в своей книге «В поисках Дракулы» неверно указывают адресат письма, утверждая, что адресатом якобы являлся Лодовико Сфорца.

Это тот самый Лодовико, при дворе которого (с 1482 года) работал знаменитый Леонардо да Винчи, однако письмо о Дракуле предназначалось вовсе не для Лодовико, а для его племянника — Джана Галеаццо Марии Сфорца.

Подозреваю, что читатель уже думает — да какая разница, кому отправлено письмо! Однако разница всё же есть. Нам важно с самого начала понимать всё правильно, потому что дальше в трудах исследователей мы обнаружим всё больше и больше путаницы, и разбираться в ней придётся поэтапно.

Итак, автор письма — миланский посол Леонардо Ботта — служил именно Джану Галеаццо Марии, который был Миланским герцогом, а Лодовико в то время почти никак на политику Миланского герцогства не влиял и дипломатическую корреспонденцию герцога не читал.

В 1477 году Джану Галеаццо Марии исполнилось всего 8 лет, поэтому герцогством управляла мать мальчика, Бона Савойская, официально объявленная регентшей в январе 1477 года. Лишь в начале 1480-х годов Лодовико оттеснил Бону от власти и сам стал управлять Миланским герцогством от имени несовершеннолетнего Джана Галеаццо Марии.

Где написано письмо? В Венгрии? В Вене? Нет — в Венеции!

А теперь начинается настоящая неразбериха, ведь в некоторых книгах перепутан не только адресат, но и местонахождение отправителя!

Всё те же Флореску и Макнелли утверждают, что отправитель письма находился в венгерской столице (в Буде) при дворе короля Матьяша. В книге у Матея Казаку «Дракула» можно прочитать, что отправитель письма являлся послом в Вене (т.е. в Австрии). Однако отправитель — уже упомянутый Леонардо Ботта — не такая уж неизвестная личность, про которую можно говорить всякие глупости, и никто не поправит.

Про Ботту точно известно, что в 1470-1480-х годах он был послом Миланского герцога в Венеции — да, именно в Венеции, а не в Буде и не в Вене!

Наверное, некоторых исследователей вводит в заблуждение то обстоятельство, что слова «datum Venetiis» в конце письма можно перевести не только как «дано в Венеции», но и «дано для Венеции», как если бы автор находился где-то ещё. Однако есть письмо Ботты, написанное 3-го февраля 1477 года, т.е. 2 дня спустя после отправки письма про Дракулу, и содержание этого нового послания от 3-го февраля ясно говорит, что Ботта находился в Венеции.

3-го февраля автор пишет, что он согласно инструкциям, полученным из Милана, проинформировал венецианскую Синьорию о том, что герцог де Бари и уже упомянутый Лодовико присягнули на верность Джану Галеаццо Марии и его матери-регентше Боне. То есть Ботта сам свидетельствует, что находится в Венеции и занимается посольскими делами, а ведь самолётов в Средние века ещё не изобрели, поэтому если 3-го февраля Ботта находился в Венеции, то 1-го февраля, когда было написано письмо про Дракулу, никак не мог находиться в Буде или в Вене.

Казалось бы — да какая разница, где написано письмо про Дракулу! Однако разница есть, потому что если мы будем понимать, где оно написано, то поймём, как нам относиться к его содержанию.

Иногда мне кажется, что Флореску и Макнелли ошиблись не случайно. Им было бы выгодно, если б письмо происходило из венгерской столицы, ведь тогда оно как источник информации о Венгрии и Румынии (Валахии), было бы более авторитетным.

Подумайте сами! Лучше всего про дела венгерского короля знают, конечно же, при венгерском дворе, да и о румынских делах там информированы, ведь Венгрия это страна, не только соседствующая с Румынией, но и активно вмешивающаяся в её политику. Другое дело — далёкая Венеция, где по поводу Венгрии с Румынией могут и напутать, и ошибиться, потому что информация доходит плохо...

Что же касается Вены, названной в книге Казаку как место пребывания Ботты, то, вероятнее всего, мы имеем дело просто с ошибкой перевода (Вена-Венеция), так что не будем на этом останавливаться подробно. Главное мы установили! Письмо происходит из Венеции!

Фактические ошибки в письме

Как уже говорилось, в Венецию информация из Венгрии и из Румынии доходила плохо — многие факты искажались или просто терялись — и это очень важный момент, ведь он объясняет, почему Ботта в письме демонстрирует почти полное незнание реалий венгерской и румынской политики.

К сожалению, даже в серьёзных биографиях Дракулы тот факт, что Ботта несведущ, просто замалчивается! Приводятся отдельные высказывания из письма и не более того, а у читателя создаётся ощущение, что Ботта — человек осведомлённый, хотя на самом деле всё с точностью до наоборот.

Что же напутал Ботта:

1) Ботта пишет, что румынский князь Лайота Басараб уже умер, а ведь в феврале 1477 года Лайота был жив и здоров.

Напомню, что в ноябре 1476 года в Румынию отправлялись венгерские войска, чтобы вместе с молдаванами помочь Дракуле скинуть с престола того самого Лайоту. Затем Лайота вернулся вместе с турецкой армией и убил Дракулу, а последнее правление Лайоты закончилось в ноябре 1477-го. Умер Лайота в 1480 году. Отнюдь не в 1477-м, как пишет Ботта.

2) Также Ботта утверждает, что у венгерского короля Матьяша не было союзников в войне с турками. Однако сразу возникает вопрос — а как же молдавский князь Штефан? Ведь Штефан как раз в то время был союзником Матьяша! От Штефана, кстати, венгры и узнали о смерти Дракулы, а сам молдавский государь узнал об этом от своих людей.

Как уже говорилось в другой статье, когда Дракула в ноябре 1476 года вернул себе трон, личную охрану Дракулы составили 200 молдавских воинов, данные Штефаном. Когда Дракулу убили, вместе с ним была перебита и охрана. Из 200 человек уцелело 10, которые тут же поскакали в Молдавию и рассказали Штефану, что случилось, а тот сообщил королю Матьяшу.

3) Наконец, непонятно, почему Ботта называет Дракулу только военачальником в армии Матьяша («королевским капитаном»), ведь Дракула на момент смерти уже снова сделался князем. В письме Ботты княжеским титулом («синьор Валахии») наделён только Лайота.

Дракула и Карл Смелый — сходство судеб?

Также нельзя не отметить, что Ботта в своём послании ненавязчиво проводит параллель между Дракулой и герцогом Бургундским — Карлом Смелым. Исследователи обычно игнорируют и этот факт. Поэтому-то в издании у Вересса последний абзац письма, рассказывающий о герцоге Бургундском, просто отсутствует. Очевидно, Вересс решил, что этот абзац несущественен, и что надо экономить место в сборнике, а ведь если читать письмо целиком, без сокращений, то оно воспринимается совсем иначе.

Важно, что Ботта вспоминает о смерти Карла Смелого именно в связи с Дракулой. А то, что было именно так — думал о Дракуле и вспомнил про герцога — мы можем судить по стилю письма, ведь перед нами не сухой отчёт, написанный по предварительному плану, а живой поток мысли, который фиксируется на бумаге сразу же после того, как идея рождается в голове. Что думал, то и записывал, не фильтруя и не редактируя. Неслучайно мы видим в письме много того, что характерно для устной речи — стремление использовать более короткие слова, относительно простую структуру предложений. Это всё говорит о том, что мысль лилась на бумагу свободным потоком.

Показательно и то, что Ботта, который по правилам должен бы составлять официальное письмо на латыни, пишет больше по-итальянски, добавляя в свою речь латинские слова и выражения. Даже есть мнение, что язык письма — раннеитальянский. Ботта пишет по-итальянски именно потому, что на латыни ему было бы сложно составить письмо быстро и без плана, а вот на своём родном языке — совсем другое дело.

Так что же в глазах Ботты могло роднить Дракулу с Карлом Смелым? Чтобы ответить на этот вопрос, обрисуем ситуацию того времени.

Мы знаем, что после того, как Дракулу выпустили из венгерской тюрьмы, отношение к нему несколько изменилось. В нём стали видеть не только «изверга», потому что вспомнили о его заслугах в войне с турками и теперь возлагали на Дракулу определённые надежды в том, что касается защиты христианства. Точно такие же надежды возлагались и на Бургундского герцога Карла Смелого, которого многие современники, несмотря на его жестокость, считали образцом рыцарской доблести среди правителей, а значит — подходящей кандидатурой для того, чтобы возглавить очередной крестовый поход. Однако Карл Смелый погиб 5 января 1477 года в битве при Нанси в Лотарингии.

Получается, что и Дракула, и Карл Смелый не оправдали надежд. Дракула, по мнению Ботты, своей смертью невольно способствовал возвращению Румынии под турецкое влияние, а Карл напрямую назван обманщиком, который не способен на великое дело. То есть оба умерших как бы подвели христианский мир.

Обращает на себя внимание и схожесть обстоятельств гибели Карла Смелого и Дракулы, если смотреть на гибель Дракулы глазами Ботты. Дракула погиб зимой 1476-1477 года в бою с турками, имея в распоряжении совсем маленькую армию — 4 тысячи человек, как пишет Ботта. В то же время мы имеем похожие сведения о Карле Смелом, и эти сведения наверняка были известны Ботте, ведь он признаётся, что собирал информацию о гибели герцога из нескольких источников.

Карл совершил поход в Лотарингию зимой 1476-1477 года, имея в распоряжении всего 5-6 тысяч человек — не намного больше, чем было у Дракулы. В битве при Нанси, войско Карла сражалось против превосходящего противника, оказалось разбито и полностью уничтожено, а тело герцога нашли на поле боя только через 2 дня. Согласно свидетельствам, тело Карла обнаружили иссечённым и исколотым, и даже череп был раскроен. Не напоминает ли это судьбу Дракулы, «изрубленного в куски» вместе со своими людьми?

Как-то всё на удивление похоже — зимний поход, маленькая армия, которая полегла на поле брани, и, конечно, убитый военачальник, чьё тело было истерзанно врагами. Возникает вопрос — это реальное совпадение, или Ботта, который мало знал о событиях в Румынии, дорисовал в воображении картину, используя информацию о событиях в Лотарингии?

Учтём и то, что тело Карла Смелого было найдено, а вот тело Дракулы — скажем прямо — исследователи ищут до сих пор. Но если тело Дракулы потерялось, то откуда известно, что его изрубили в куски? Может, это всего лишь мнение Ботты? Возможно, он считал, что причина исчезновения тела может быть только одна — отсутствие этого самого тела в целом виде, ведь если оно расчленено, то его и не найдёшь.

Повторюсь — Ботта был осведомлён о делах в Румынии очень плохо. Если он даже не знал, что Басараб жив, и что у Матьяша имеется союзник, то откуда мог узнать детальные подробности смерти Дракулы? Получается, что на счёт кусков Ботта скорее додумывает, чем излагает факты. Ведь в голове у Ботты вертелась история об изуродованном трупе Карла Смелого!

Вызывает вопросы и та строчка, где говорится про 4 тысячи человек, подчинявшихся Дракуле и убитых турками вместе с ним. Это также может быть додумкой Ботты, ведь он знал о маленькой армии Карла Смелого, однако большинство историков всё же верит в достоверность 4-тысячной цифры — она приводится во многих работах о Дракуле.

Стиль письма и возможное влияние стиля на содержание

Сомнений по поводу кусков добавляет и тот факт, что Ботта в своём письме активно использует метафоры.

В частности, положение дел в той или иной стране Ботта называет «стезя» (via) — у него упоминается «стезя Албании» и «стезя Венгрии». Дунай с расположенными на нём крепостями назван оплотом (bastione) христианского мира. Ещё одна метафора также связана с дорогой — Ботта использует слово «пути» (corsi) в значении «способ проникновения». Ну и, наконец, латинский глагол vorare, который переводится как «пожирать, поглощать, попадаться на крючок».

А теперь последний вопрос — можете ли вы с уверенностью сказать, что выражение «изрублен в куски» применительно к Дракуле не является такой же метафорой? То, что Дракулу убили, это понятно. Но был ли Дракула действительно порублен в куски, как пишет Ботта?

Лично я склонна считать фразу про куски метафорой. А даже если это не метафора, то автор письма, скорее всего, выдумал всё сам.

Примечания

1

Эрдели — так венгры называли Трансильванию.

2

Богемцами в Средние века и позднее называли чехов.

3

Нандорфехервар — венгерское название сербского Белграда.

4

В венгерской литературе её также называют Болбала, а фамилия иногда указывается как Эделпек или Эделпок.

5

Валахия — вплоть до 19-го века так называли румынское государство другие народы. Сами румыны называли его Румынской Страной, а название Валахия использовали в офиц. документах и письмах, составленных на иностранных языках.

6

Имеются в виду князь Николае Александру, князь Раду I по прозвищу Чёрный воевода (Нэгру Водэ) и князь Мирча I по прозвищу Старый.

7

Флорентийская уния 1439 года.

8

Иштвана Батори в научной исторической литературе чаще называют Штефан Батори.

9

Сегешвар — так венгры называли Сигишоару.

10

Локоть — старинная мера длины. Пражский локоть — 59,3 см. Венский — 77,9 см. При этом ширина льняной ткани (то есть ткани, из которой шились сорочки) была стандартной, порядка 68,5 см.

11

В католических церквях Венгрии в то время службу слушали стоя. Деревянных скамей, занимающих всю среднюю часть храма, не было. В Венгрии такие скамьи появились только в середине 17-го века, в то время как, например, в Англии скамьи в церквях были уже в начале 15-го века.

12

Из неоконченной поэмы Клавдия Клавдиана "Похищение Прозерпины".

13

В Венгрии рождественская песня (гимн) называется "канталаш".

14

Речь идёт о старовенгерском языке. Чёткие грамматические правила современного венгерского языка начали формироваться лишь со втор. пол. XVI века.

15

Традиции, касающиеся количества крёстных, в Средние века разнились от страны к стране.

16

В словенском варианте название звучит как Птуй. Словения в Средние века и позднее входила в состав Венгерского королевства, а с середины 19 века до начала 20 века — в состав Австро-Венгрии.

17

Альба Регия — латинское название венгерского города Секешфехервар, одной из прежних столиц Венгерского королевства.

18

Дословно с латыни: "когда мы уже подпоясались для (путешествия)".

19

Бистрица (Бестерце) — один из городов Трансильвании.

20

Шлемы с хохолками — очевидно, имеются в виду офицерские шлемы. Хронист Ашик Паша-оглу пишет, что в осаде участвовало 70 тысяч турецких воинов.

21

Осада началась 1 июня 1475 года, а 6 июня 1475 года защитники крепости Каффы сами открыли ворота туркам, надеясь таким образом сохранить свои жизни и имущество.

22

То есть Штефан принял послов короля, устроив официальный приём, где в присутствии всего боярского совета выразил беспокойство по поводу турецкой угрозы.

23

Низовые, то есть южные. Здесь имеются в виду венгерские территории, граничащие с сербскими землями. Именно в Сербию венгерский король Матьяш через некоторое время отправился в поход, чтобы изгнать оттуда турок.

24

Турок (с заглавной буквы) или Великий Турок — так европейцы в те времена называли турецкого султана.

25

Трансальпийцы — дословно "загорские жители", то есть румыны (влахи).

26

Третьего дня — позавчера. В данном случае 23 июня 1475 года.

27

Надьварад — совр. Орадя, город на северо-западе Трансильвании.

28

Посонио — Братислава, столица Словакии, являвшейся в то время частью Венгерского королевства.

29

Вариант перевода: "заседание венгерского собрания в общем уже завершилось". Заседания Государственного собрания — венгерского парламента, состоящего из представителей знати, — проходили не регулярно, а по предложению короля для решения особо важных вопросов, касающихся всего королевства.

30

Имеется в виду сбор чрезвычайного военного налога. 2 октября 1474 года Государственное собрание утвердило сбор этого налога на год.

31

Т.е. союза саксонских городов Трансильвании, так называемого Семиградья.

32

Поскольку Венеция начала мирные переговоры с турками (в итоге закончившиеся неудачно).

33

Богемская война — имеется в виду война за обладание Моравией и Силезией, начавшаяся в 1466 году и продолжавшаяся много лет с перерывами. Матьяш вёл войну сначала с чехами, а затем с поляками. 8 декабря 1474 года с поляками было заключено перемирие. Далее начались переговоры о мире, а Матьяш не спешил сразу уходить из завоёванных земель. В марте 1475 года он находился в Брно (Моравия). В венгерскую столицу (Буду) вернулся только к концу мая.

34

После победы при Васлуе в январе 1475 года война с турками длилась ещё некоторое время, до весны.

35

Турки пытались захватить крепости Килию и Четатя Албэ (Белгород-Днестровкий).

36

12 июля 1475 года молдавский князь Штефан присягнул как вассал венгерской короне.

37

В оригинале: "оммаж".

38

Морея — государство на Пелопоннесе, в Греции. Круя — одно время являлась столицей Албании. Скутари — Шкодер, адбанский город в 20 км от побережья Адриатического моря.

Морея и Албания являлись местом расположения венецианских торговых портов, поэтому хорошо снабжались оружием, что существенно затрудняло их захват для турок.

39

Поликастро — город Ругуновец на Пелопоннесе.

40

Это означает, что данный человек является монахом.

41

Дракула упоминал этого человека в письме от 4 июня 1460 года в Брашов.

42

Имеются в виду договорённости о предоставлении торговых привилегий.

43

Ардьяш — небольшой населённый пункт, расположенный в Трансильвании.

По версии исследователей это село Аргиш в жудеце Клуж (впервые упоминается в документах в 1470 году). Венгры называли его Ардьяш.

Однако, по моему мнению, это может оказаться село Моардэш, расположенное на полпути между Сибиу и Медиашем. В 1415 году село упомянуто как Ардьяш (Argyas). В более ранние годы название было почти таким же: в 1373-1375 годах село упоминалось как Ardesch. В 1414 году названо Argias.

44

Католики отмечают праздник Обретения Десницы св. Стефана Протомартираса (т.е. Первомученика) 3 августа. В 1475 году этот день пришёлся на четверг. Соответственно, ближайшая пятница была 4 августа.

45

В то время Дракула ещё не стал правителем. Называясь воеводой Трансальпийских земель (Румынской Страны), он следовал обычаю, согласно которому претендент на румынский престол именовал себя так, будто уже занял престол. См., например, письмо претендента Дана от 2 апреля 1459 года.

46

Рацы (ратцы) — так в Венгрии называли сербов.

47

В письме он назван именно через "г", Dragula, а не Dracula.

48

Вар.: "время открытия городских ворот". То есть утром городские ворота открылись, и жители окрестностей получили возможность попасть в город, чтобы выставить свои товары на городском рынке (традиционно располагавшемся на центральной площади).

49

Аспра — мелкая серебряная монета.

50

Салма (сома, сомма) — мера жидкостей и сыпучих тел в итальянских государствах и колониях. Значение различалось в зависимости от региона. Поскольку автор письма происходит из Верхней Италии, то одна салма в данном случае — около 160 литров.

51

В письме нет оборота "имея на то юридическое основание", но сам глагол asserere, используемый в тексте, — это юридический термин, который подразумевает не просто заявление, а юридическое заявление. То есть это слово означает, что в своё время над Дракулой был суд, и то, что сейчас заявляют высшие сановники, было установлено в результате судебного разбирательства.

52

В письме это слово довольно многозначно, и означает не только строгость содержания, но также физическую тесноту и темноту, то есть получается, что Дракулу могли посадить в небольшое тёмное помещение.

53

Чёрные горы (Монтенегро) — Черногория.

54

Наступило весеннее половодье (письмо написано в начале марта).

55

Дракуглиа — ещё один исковерканный вариант прозвища Дракулы.

56

Турок (с заглавной буквы), он же Великий Турок — турецкий султан.

57

Романвашар — венгерский вариант названия молдавского города, известного как Роман.

58

Итальянская миля — около 1,5 км. По другим данным — около 1,8 км.

59

Монкастро — итальянский вариант названия крепости Четатя Албэ.

60

Турок (с большой буквы) — так европейцы называли турецкого султана.

61

В те времена в Венеции новый год начинался 1-го марта, поэтому в письме указан год 1476-й, и это не опечатка! По нынешнему исчислению (когда год начинается с 1-го января) это будет 1477-й.

Content

Принцесса Иляна

Об авторе

Пролог

Часть I Семья Силадьи

I

II

III

IV

Часть II Кузен Матьяш

I

II

III

IV

Часть III Тот самый Дракула

I

II

III

IV

Часть IV Свадьба

I

II

III

IV

Часть V Трудное супружество

I

II

III

IV

Часть VI Он вернётся?

I

II

III

IV

Часть VII Влад

I

II

III

IV

Часть VIII Наконец-то!

I

II

III

IV

Часть IX Чужой праздник

I

II

III

IV

Вместо эпилога

Невымышленные детали романа «Принцесса Иляна»

Вдова Дракулы — реальная историческая личность

Дракула снова на свободе

Дракула хочет переехать в Сибиу

Дракула «свирепствует» в Сербии

Дракула защищает Трансильванию

Таинственная смерть Дракулы — слухи и правда

Был ли Дракула «изрублен в куски»?

Примечания