П. Е. Щёголев

Первенцы русской свободы

П. E. Щёголев — историк и литературовед

Павел Елисеевич Щёголев занимает достойное место в ряду выдающихся отечественных литературоведов-пушкинистов, историков-декабристоведов, историков русского освободительного движения. Ему принадлежит честь новаторского толкования ряда фактов биографии и творчества великого русского поэта, его декабристские интересы отмечены широким диапазоном. Велики заслуги П. Е. Щёголева в собирании и введении в научный оборот документального материала, в его тонком толковании. Им было сделано чрезвычайно много для изучения движения декабристов в целом и высказаны при этом в высшей степени важные выводы и наблюдения. Именно ему, ещё в период первой русской революции 1905—1907 годов, принадлежит заслуга в постановке и разрешении таких актуальных проблем, как «А. С. Пушкин и декабристы», «А. С. Грибоедов и декабристы». Щёголевым по существу впервые была сформулирована грандиозная исследовательская проблема: «Русская литература и освободительное движение в России конца XVIII — начала XX вв.» и начата плодотворная её разработка. Его мысль, высказанная им ещё в 1904 г. о необходимости изучать биографии писателей и общественных деятелей, ибо в них «разыгрывается яркая картина общественных условий (подчёркнуто мною.— Ю. Е.), в которых живёт русская литература»[1], получила своё блестящее выражение. Эта тема рассматривается автором во взаимодействии, в развитии, под углом зрения выяснения их значимости в судьбах народных, в исследовании места и роли их в истории страны и, следовательно, в развитии всей нашей духовной культуры. Щёголев обладал всеми данными как исследователь — в его лице удачно сочетались талантливый мастер художественного слова и пытливый историк. Собранные им воедино исследовательские статьи, по сути дела, представляют разносторонний труд о декабристах, а его пушкиноведческие изыскания, тесно связанные с декабристской тематикой, дают чрезвычайно много ценного об отдельных сторонах движения, и особенно о ранних его этапах.

Щёголев принадлежал к числу тех деятелей национальной культуры переломного этапа, которые, начав свой творческий путь задолго до Великой Октябрьской социалистической революции, успешно продолжали его в условиях советской действительности. Проблемы создания социалистической культуры и образования, формирования социалистической интеллигенции, перехода старых буржуазных специалистов на марксистские позиции — проблемы, которым В. И. Ленин придавал столь важное значение в первые годы Советской власти, нашли своё полное и яркое воплощение в творческой деятельности многих представителей этой эпохи, в том числе и П. Е. Щёголева.

Литературное наследие Щёголева, известного историка русского революционного движения, историка русской культуры и литературы, пушкиниста, издателя и публициста, чрезвычайно велико. Лишь простое цифровое исчисление библиографии работ Щёголева содержит более 600 наименований: в их числе монографии и статьи, рецензии, редактирование ряда ценных научных публикаций, пьесы, киносценарии и даже одно оперное либретто. Всё это является свидетельством чрезвычайно широкой амплитуды творческих интересов П. Е. Щёголева. Велика его известность и как одного из редакторов и издателей первых в России легальных журналов, посвящённых истории революционного движения: «Былое» (1906—1907, 1917—1926) и «Минувшие годы» (1908).

Павел Елисеевич Щёголев родился 5(17) апреля 1877 года в селе Верхняя Катуровка Воронежской губернии (того же уезда) в семье государственных крестьян. Его дед, кантонист, отбывал военную службу в военных поселениях на Кавказе. Отец, Елисей Никифорович Щёголев, будучи солдатским сыном, со дня рождения был зачислен в военное ведомство, учился в школе солдатских детей, позже служил полковым писарем. После выхода закона 1856 года, освобождавшего солдатских детей от военной службы, был снова приписан к крестьянскому сословию и в 1862 году вместе с семьёй вернулся на родину в Воронежскую губернию, где и начал работать при мировом посреднике. Мать — Щёголева Параскева Филимоновна.

Когда семья переехала в Воронеж, мальчику шёл седьмой год. Несмотря на то что семья жила бедно, отец, «знавший цену просвещения на медные деньги», в 1886 году отдал сына в приготовительный класс Воронежской классической гимназии. Но уже в 1887 году тот едва не был исключён из гимназии, согласно циркуляру министра народного просвещения Д. А. Толстого, запрещавшему принимать в гимназию детей низших классов. Данный циркуляр явился ответным шагом царского правительства на недавнее покушение на Александра III в 1887 году. Щёголева, как отличника, пощадили и оставили в гимназии. Позднее он вспоминал: «Я оставался единственным крестьянским сыном в своём классе за весь гимназический период».

Ещё с детских лет Щёголев пристрастился к чтению, и особенно русской классической литературы — В. А. Жуковского, А. С. Пушкина,. Н. В. Гоголя, И. С. Тургенева, Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого — «читал,— по его признанию,— запойно, целиком, полные собрания». В это время Щёголев увлекается и театром, результатом чего явился его первый литературный опыт — рецензия о театральном сезоне в Воронеже, напечатанная в 1893 году в журнале «Артист».

К гимназическим годам относятся и первые встречи Щёголева с так называемой «поднадзорной средой и революционными кружками», и в частности с В. П. Акимовым-Махновцем, деятелем социал-демократического движения, в то время немало поработавшим среди воронежских рабочих, впоследствии выступившим лидером «экономистов».

Не избежал он в эти годы и влияния толстовства. Встреча с Л. Н. Толстым в 1894 году в семье Г. А. Русанова, где он был репетитором его сына, произвела на гимназиста Щёголева, по его собственным словам, «поражающее впечатление, обеспечившее ещё на несколько лет простор влияния толстовства». О двух встречах с великим русским писателем Щёголев расскажет позже в своих кратких, но очень интересных воспоминаниях, уточнив при этом и дату первого знакомства — 1 апреля 1894 года[2].

В 1895 году Щёголев заканчивает гимназию с серебряной медалью, которая предоставляла ему право на поступление в высшее учебное заведение. Он поступает на санскрито-персидско-армянский разряд факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета. Факультет в это время располагал великолепными научными кадрами, в числе которых были С. Ф. Ольденбург, Н. Я. Марр, К. Г. Залеман, но, как отмечал впоследствии Щёголев, «ни ориенталиста, ни языковеда из меня не вышло». Любовь к литературе привела к параллельным занятиям на историко-филологическом факультете. На лекциях А. Н. Веселовского по поэтике и истории сюжетов, на семинарах И. Н. Жданова он начал постигать филологические приёмы и уже со второго курса стал работать по сравнительной истории апокрифа. Итогом этой работы явилось исследование об Афродитиане Персианине, за которое автор был удостоен золотой медали. Большое влияние на формирование научных интересов Щёголева оказывали в это время академики А. А. Шахматов и А. Н. Пыпин[3].

К этому времени имя Щёголева было уже достаточно известным в научных кругах как автора большого числа рецензий по самым разнообразным вопросам, появлявшихся главным образом на страницах журнала «Исторический вестник». Он много читает, изучает марксистскую литературу. Об этом, в частности, говорит следующий факт. Рецензируя вышедший «Энциклопедический словарь» Ф. Ф. Павленкова (Спб., 1899) и говоря о его достоинствах и недостатках, Щёголев отмечал в последнем случае субъективный характер не только подбора лексического материала, но и его толкования. В первом случае он имеет в виду явную неполноту списка биографий, высказывает недоумение, почему отсутствует то или иное лицо. «Так, благодаря благосклонному вниманию гг. сотрудников и „субъективизму“ редактора, в словарь попали гг. экономисты Исаев и Сазонов и отсутствуют гг. Туган-Барановский и Ильин»[4] (то есть В. И. Ленин). Этот факт свидетельствует о том, что Щёголев был знаком с такими работами В. И. Ленина, как «Экономические этюды» (1898), «Развитие капитализма в России» (1899) и др.

Увлечённость и работоспособность Щёголева были замечены, и предполагалось оставить его при университете. Однако дальнейшая учеба была прервана. Общественные события 90-х годов XIX века захватили Щёголева, и он полностью отдаётся революционной деятельности. В стране нарастал революционный подъём, знаменовавший начало нового этапа борьбы — пролетарского и приближение буржуазно-демократической революции. В 1899 году Щёголев принимает участие в организации крупнейшего студенческого выступления. Ко времени этих событий относится и вторая встреча Щёголева с Л. Н. Толстым. Депутация студентов университета, во главе с П. Е. Щёголевым, явилась к писателю с целью разъяснить смысл требований студенчества и заручиться поддержкой широкой общественности. Толстой выслушал их со вниманием и большой заинтересованностью и обещал свою помощь.

За организацию и участие в забастовке Щёголев был исключён из университета и 13 марта арестован. Отбыв двухмесячное заключение, он был «освобождён и оставлен в Петербурге впредь до разрешения студенческого дела в административном порядке».

Но не успело закончиться это дело, как началось новое. Летом и осенью 1899 года Щёголев принимает участие в агитации и организации кружка рабочих Путиловского завода. Кружок, в который входит Щёголев, вёл своё происхождение от «Группы рабочих для борьбы с капиталом» В. Гутовского (Маевского). Пропагандистская деятельность кружка была раскрыта, и вскоре Щёголев вновь был арестован и привлечён к жандармскому дознанию. Восьмимесячное заключение в Доме предварительного заключения сменилось на этот раз высылкой в Полтаву «впредь до решения дела».

В Полтаве Щёголев пробыл два года (1900—1901) и вновь оказался в гуще революционных событий. В этом городе была сформирована группа содействия «Искре», к деятельности которой с самого начала и примкнул Щёголев, что также не прошло мимо внимания царской охранки и сказалось при разрешении дела Щёголева по истечении срока высылки в Полтаву. Так, приговор по студенческому делу (два года полицейского надзора) был погашен приговором по рабочему вопросу (три года ссылки в Вологодскую губернию). Но как только Щёголев был доставлен в Вологду, он тут же был привлечён Полтавским жандармским управлением к третьему дознанию за распространение «Искры» и «Южного рабочего», за что и был препровождён в местный вологодский острог, где просидел с 23 апреля по 5 августа 1902 года.

Находясь в Полтаве, Щёголев получил возможность познакомиться с семейным архивом Н. В. Гоголя, итогом чего явился ряд публикаций и большое число рецензий на издания сочинений писателя.

В Вологде Щёголев пробыл до 1903 года. По его собственному свидетельству, «вологодская ссылка в эти годы представляла любопытнейший и красочный конгломерат». Здесь находились А. А. Богданов, которому принадлежал одобренный В. И. Лениным «Краткий курс экономической науки», философ Н. А. Бердяев, Борис Савинков, «артист авантюры» — по определению Луначарского, и сам А. В. Луначарский. Состав довольно пёстрый: здесь и социал-демократическая интеллигенция, и эсеры-террористы, и кадетствующие либералы, и учёные-историки, и философы-писатели с явным уклоном в сторону декадентства и т. п. Ожесточённые дискуссии не мешали ссыльным сохранять добрососедские отношения и поддерживать друг друга в трудные минуты. По свидетельству другого ссыльного, писателя А. М. Ремизова, они не чувствовали себя оторванными от общественной и культурной жизни страны. «Все книги, выходившие в России, в первую голову посылались в Вологду, и не в книжный магазин Тарутина, а к тому же Щёголеву. И было известно всё, что творится на белом свете: из Арзамаса писал Горький, из Полтавы Короленко, из Петербурга Д. В. Философов, он высылал „Мир искусства“, А. А. Шахматов, Д. Е. Жуковский и из Москвы — В. Я. Брюсов, Ю. К. Балтрушайтис и Леонид Андреев. Между Парижем, Цюрихом, Женевой и Вологдой был подлинно „прямой провод“»[5]. Бесспорно, подобная обстановка не могла не повлиять на окончательное оформление демократической позиции П. Е. Щёголева, расширение его кругозора.

В Вологде Щёголев женился на актрисе местного драматического театра Валентине Андреевне Богуславской. Щёголева не была лишена литературного таланта, о чём свидетельствуют её неопубликованные воспоминания «Год страданий и бедствий», написанные в 1916 году, в которых она сообщила ценные факты из жизни и деятельности её мужа и описала быт петербургской художественной интеллигенции предреволюционных лет. А. А. Блок посвятил ей три стихотворения. Скончалась она, как и П. Е. Щёголев, в 1931 году.

Весной 1903 года Щёголев получил разрешение вернуться в столицу для сдачи университетских экзаменов и после успешной их сдачи был «признан имеющим право на диплом первой степени». Но «академической карьере» не суждено было осуществиться, «былое» абитуриента препятствовало этому. И. А. Шляпкин, профессор кафедры русской литературы, не решился предложить Щёголеву остаться при университете, для него он оставался «миросозерцательным супротивником». Несмотря на это, в октябре 1903 года Щёголев избирается членом Общества любителей российской словесности и, как вспоминал позже В. А. Гиляровский, «всеми… что бывало редко»[6].

Необходимо было заботиться о заработке. В 1903—1904 годах Щёголев сотрудничает в журнале «Исторический вестник», в котором наряду с выполнением хлопотных обязанностей заместителя редактора (редактором журнала со дня его основания (1880) бессменно был С. Н. Шубинский) он поместил большое число рецензий и публикаций. С 1905 года Щёголев начинает работать в радикальной газете Л. Ходского «Наша жизнь» (позже «Товарищ»).

Первую русскую революцию 1905—1907 годов П. Е. Щёголев встретил с открытым сердцем. Он был потрясён кровавыми сценами 9 января, когда вместе с товарищем, известным историком Н. П. Павловым-Сильванским, видел и «кавалерийские атаки, и стрельбу залпами», и как «потянулись окровавленные люди»[7]. Он находится в гуще событий. Революция, по его собственному признанию, отвечала его идейным устремлениям и заставила пересмотреть многое в собственных взглядах[8]. С революцией были связаны и его определившиеся научные интересы, лежащие в сфере проблем русского освободительного движения. Революционные события пробудили русское общество, усилили интерес к революционной истории, что объяснялось естественной необходимостью осмысления происходящих событий. В. И. Ленин писал: «Миллионы дешёвых изданий на политические темы читались народом, массой, толпой, „низами“ так жадно, как никогда ещё дотоле не читали в России»[9].

Революция, открыв архивохранилища, сделала легальными имена русских революционеров: декабристов, «шестидесятников» и героев «Народной Воли».

Революция расширила творческий диапазон исследовательских интересов П. Е. Щёголева. Ещё в предреволюционные годы он обращается к декабристской тематике, опубликовав в энциклопедическом словаре Брокгауз — Ефрон очерк о декабристе Владимире Федосеевиче Раевском. Эта работа вскоре переросла в исследование о «первом декабристе»[10]. Книга была встречена благожелательной прессой. В данном случае интересно сослаться на свидетельство Д. П. Маковицкого, который отмечал, что Л. Н. Толстой с большим интересом читал эту книгу, «хвалил её» и относил к числу «хороших книг»[11].

1905 год явился определяющей вехой в творческих изысканиях Щёголева. Борьба за демократические свободы, конституцию определила актуальность в постановке этих проблем в творчестве исследователя. Интерес Щёголева к изучению республиканских традиций в движении декабристов объясняет и дальнейшую перспективу его научных интересов. С этим связано появление работ Щёголева о П. Г. Каховском, С. И. Муравьёве-Апостоле, Ф. П. Шаховском, А. О. Корниловиче и других, а также многочисленные публикации о движении в целом.

Читательский интерес вызвала и его книга об А. С. Грибоедове, в которой впервые была сформулирована идея исследователя о несомненной принадлежности поэта к движению декабристов[12].

Большой общественный резонанс получил сборник материалов, посвящённый декабристам, — «Общественные движения в России в первую половину XIX века» (Спб., 1905), — подготовленный В. И. Семевским, В. Я. Богучарским и П. Е. Щёголевым, куда вошли материалы о М. А. Фонвизине, Е. П. Оболенском и В. И. Штейнгеле. Изданием был введён в научный оборот совершенно новый материал, обогативший историческую науку и расширивший представление как о личной жизни декабристов, так и о деятельности тайных обществ.

Успех этого издания поставил на повестку дня необходимость создания «Истории декабристов» в очерках и монографиях. Щёголев, совместно с Н. П. Павловым-Сильванским, разрабатывает план трёхтомного издания. С этой целью ими была проделана большая и кропотливая работа по выявлению всего имеющегося в их обозрении архивного материала. Предполагалось дать в приложениях материалы к истории движения как «Русскую Правду» П. И. Пестеля, «Государственный Завет», «Революционный Катехизис», а также некоторые показания и письма из подлинного следственного дела. К работе привлекались крупнейшие исследовательские силы того времени: В. Я. Богучарский, М. М. Ковалевский, Н. А. Котляревский, В. А. Мякотин, Н. П. Павлов-Сильванский, В. И. Семевский, Е. В. Тарле, В. Е. Якушкин и др. Издание предполагалось осуществить в 1907—1908 годах, но возникшие осложнения с издательством Сытина, осуществлявшим это предприятие, а затем и последующая высылка Щёголева из Петербурга заставили отложить издание на неопределённое время, которое, к сожалению, так и осталось неосуществлённым. Бесспорно, что не только эти причины явились определяющими в неуспехе этого грандиозного замысла.

По-прежнему основные архивные фонды были всё ещё недоступны, а если к ним и прорывались исследователи, нужно было много времени для их изучения и осмысления. Идея издания полной истории декабристов свидетельствует о том, что в эти революционные годы историческая наука и передовая русская общественность испытывали настоятельную необходимость в подобном труде, хотели располагать полной, обобщённой историей движения декабристов. Щёголев и откликнулся на эту общественную потребность, но, как видим, одного желания было мало. Тем не менее на повестку дня эта проблема была поставлена.

Работа в архиве дала Щёголеву возможность в 1906 году опубликовать уникальный памятник движения декабристов — «Русскую Правду» П. И. Пестеля, которая находилась до этого под строжайшим запретом. В этом же году Щёголев совместно с Павловым-Сильванским опубликовал не менее знаменитую книгу, которая с 1789 года была под запретом, — «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева.

Особое место в творчестве Щёголева занимает пушкинская тема, но она не является самодовлеющей. Впервые поставив эту проблему, исследователь раскрывает её новаторски, утверждая, что без определения в движении декабристов роли Пушкина невозможно понять некоторые моменты в самой истории декабристов. Уже первые работы Щёголева на эту тему заставили по-новому взглянуть на, казалось бы, давно решённые вопросы.

Этой темы не мог касаться первый биограф А. С. Пушкина П. В. Анненков в изданных в начале 1855 года (то есть незадолго до смерти Николая I) «Материалах для биографии А. С. Пушкина», которые и составили первый том издания сочинений поэта. Но и в вышедшей в 1874 году, в целом блестящей работе того же автора «Пушкин в Александровскую эпоху», эта тема не получила своего достойного воплощения. Усиливавшийся политический консерватизм Анненкова в 70—80-е годы позволил ему объяснять декабристские связи и симпатии Пушкина как проявление в 20-е годы не столько стойких политических убеждений, сколько стремления выделиться из общей массы сверстников и тем самым заявить о себе[13].

Русское пушкиноведение конца XIX — начала XX вв. находилось в том состоянии, когда, занимаясь преимущественно собиранием и осмыслением новых материалов, ещё не ставило перед собой задач обращения к кардинальным вопросам биографии или наследия поэта. Щёголев, выступавший со своими первыми пушкиноведческими работами, являлся, по существу, первооткрывателем новых исследовательских пластов, почувствовал необходимость обращения к Пушкину с новых позиций. Пушкиновед, блестяще владеющий специальным материалом, соединился в его лице с историком революционного движения, что, в свою очередь, и определило творческий поиск историка в направлении наиболее острых политических тем биографии Пушкина — «поэт и тайные общества», «Пушкин и верховная власть». Тончайшая интуиция исследователя, историка и литературоведа, позволила Щёголеву высказать в это время весьма существенные выводы и сделать наблюдения, определив тем самым перспективу дальнейших научных поисков.

Начало было положено в исследовании, посвящённом «первому декабристу» Владимиру Раевскому. Здесь Щёголевым впервые обоснованно вводится в научный оборот проблема взаимоотношения поэта с декабристами в период его южной ссылки, проблема идейной близости поэта и первых русских революционеров. В русской дореволюционной литературе нет поэта, который был бы более органично и неразрывно связан с историей освободительного движения в стране, чем Пушкин. Пушкин, по мнению исследователя, не был посвящён Раевским и его друзьями в дела тайного общества, но от него, жившего в Кишинёве в атмосфере политических разговоров, «не могло укрыться то идеалистическое возбуждение», которое и «привело Раевского к вступлению в тайное общество»[14]. Пушкина тянуло к этим людям, и он, несомненно, догадывался о том, что его друзья принадлежат к тайному обществу. Анализируя степень влияния Раевского на Пушкина, Щёголев тонко подметил, что поэт по многим вопросам не соглашался со своим другом. Так, попытки Раевского «побудить Пушкина ввести русское содержание в поэзию» (понимая это в несколько узком смысле слова) встретили сопротивление поэта, ибо «в этой области Пушкин был мастером, понимавшим самобытное в литературе бесконечно глубже и проникновеннее»[15].

Велика роль Пушкина в судьбе Раевского, которого он предупредил 5 февраля 1822 года о готовящемся аресте, что дало последнему возможность уничтожить компрометирующие его документы, и особенно те, которые, попав в руки следственной комиссии, привели бы к раскрытию заговора, зреющего на юге. Был предотвращён разгром не только Кишинёвской и Тульчинской управ, но и всей организации декабристов.

Существенные наблюдения были сделаны Щёголевым и в работе «Зелёная лампа», исследующей ранний этап творческой и общественной деятельности А. С. Пушкина[16]. Тонкий анализ, проведённый исследователем, позволил ему вполне обоснованно отвергнуть пущенную в своё время Бартеневым и Анненковым версию об «оргиастическом» и «эпикурейском» направлении данного кружка. Анализируя творчество Пушкина периода 1818—1820 годов, Щёголев приходит к выводу, что произведения поэта данного момента «с совершенной достоверностью… открывают, что политический характер, по меньшей мере, был далеко не чужд общению членов кружка»[17]. Приведя слова поэта о том, что «ум высокий можно скрыть безумной шалости под лёгким покрывалом», Щёголев вполне справедливо замечает, что «это-то лёгкое покрывало безумной шалости до сих пор не сдёрнуто с разумного и вольнолюбивого кружка»[18].

Вполне обоснованный вывод Щёголева о том, что «Зелёная лампа» была не только литературным кружком, но, прежде всего, обществом с явной политической окраской, «местом пропаганды их идей»[19], был принят и развит последующими исследователями. Щёголев справедливо заметил, что «Зелёная лампа» являлась одним из тех «вольных обществ, создание которых было предусмотрено уставом Союза благоденствия, „Зелёной книгой“. Позднейшие исследования помогли окончательно определить характер общества „Зелёная лампа“ — оно было „побочной управой“ Союза благоденствия»[20]. Щёголев был близок к этому выводу, когда писал, что «кружок как бы являлся отображением Союза благоденствия» и «неведомо для Пушкина, для большинства членов, Союз давал тон, сообщал окраску собраниям „Зелёной лампы“. И, несмотря на то, что Пушкин не был членом Союза благоденствия, не принадлежал ни к одному тайному обществу, он испытал на себе организующее влияние тайного общества»[21].

Этот вывод Щёголева важен сам по себе, а также для понимания периода 1818—1820 годов в истории жизни и творчества Пушкина. «Вопрос о „Зелёной лампе“, — писал Щёголев, — особенно важен для биографии поэта. Он даже имеет кардинальное значение. То или иное решение вопроса даёт угол зрения, под которым нужно смотреть на творчество Пушкина 1818—1820 гг., на развитие его мировоззрения»[22]. Заключение Щёголева о решающем влиянии на Пушкина деятельности тайного кружка явилось существенным вкладом в пушкиноведение и историю революционного движения начала XIX века.

Несомненный интерес представляет и небольшая заметка Щёголева о масонской ложе «Овидий» в Кишинёве, в которую входил и А. С. Пушкин[23]. Об этом эпизоде мы знаем из письма поэта от 20-х чисел января 1826 года к В. А. Жуковскому, в котором он писал: «Я был масоном в Кишинёвской ложе, т. е. в той, за которую уничтожили в России все ложи» (XIII, 257). Щёголев останавливается как будто бы на одном частном вопросе — о существовании в Кишинёве этой ложи. Сопоставляя разноречивые данные об этом (мнение А. С. Пушкина о наличии ложи, сомнения по этому поводу генерала П. И. Пущина, отрицание её существования П. Д. Кисеёевым и И. Н. Инзовым), Щёголев пришёл к выводу в правильности свидетельства А. С. Пушкина.

Есть и ещё один момент в выводах Щёголева, который заслуживает самого пристального внимания. Пушкин, в упомянутом же письме к Жуковскому, сообщая о своём пребывании в этой ложе, перечисляет свои «вольнодумческие вины» и в этой связи считает, что «мудрено» требовать ему заступничества Жуковского перед Александром I. Таким образом, поэт косвенно признаёт, что его пребывание в ложе и сам характер ложи «Овидий» не были уж такими безобидными. Щёголев, не имеющий на руках необходимых данных для того, чтобы раскрыть истинную роль ложи, высказывает тем не менее очень важное наблюдение — что же «в этой ложе казалось столь антиправительственным Пушкину?»[24]. Чутьё исследователя позволило Щёголеву высказать предположение об определённой революционной направленности этой ложи. Вывод Щёголева был подтверждён исследованиями советских историков, установивших, что масонская ложа «Овидий» была связана с Кишинёвской управой Союза благоденствия. Это был тот этап, когда Союз в своей деятельности нащупывал пути распространения своих идей, привлекая новых участников. В этой связи и находятся такие мероприятия, как создание побочной управы «Зелёная лампа», завоевание Вольного общества любителей Российской словесности (отчасти с его «Журналом просвещения и благотворения»), а также Вольного общества по распространению ланкастерских училищ и масонских лож «Овидия» и «Избранного Михаила»[25]. Вывод Щёголева подтверждается и исследованиями, целью которых было установление состава участников этой ложи. Так, Семевским, в частности, было установлено, что В. Ф. Раевский также являлся членом ложи[26], что ещё более усиливало позицию Щёголева в определении характера ложи «Овидий».

С полной основательностью можно говорить о том, что в своих предположениях, будь то вопрос характера и роли «Зелёной лампы» или той же ложи «Овидий», Щёголев существенно определил дальнейшее направление исследовательского поиска в этой области.

Пушкинская тема была развита Щёголевым и в его дальнейших работах, освещающих последующий этап жизни и творчества поэта, связанный с временем поражения декабристов и посвящённых взаимоотношениям Пушкина с центральной властью. Щёголев делает верный вывод, что отношение императора Николая I к поэту было определено следствием по делу декабристов, ибо, несмотря на несомненный факт непричастности Пушкина к тайным обществам, имя поэта фигурировало первым в ряду тех, кто был повинен в распространении мятежного духа. И если в ходе следствия членам комиссии не удалось привлечь поэта, обвинив его в принадлежности к тайному обществу, то уж, конечно, они «составили себе определённое и прочное представление о политической неблагонадёжности» и «зловредности политического таланта Пушкина», что сыграло «важную роль в развитии мятежнического настроения декабристов»[27]. Этот момент политической биографии поэта отмечен и его современниками. Здесь уместно напомнить в высшей степени характерное свидетельство В. А. Жуковского, отмеченное им в письме к Пушкину от 12 апреля 1826 года, что «в бумагах каждого из действовавших (то есть декабристов. — Ю. Е.) находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством» (XIII, 257). Ценное наблюдение Щёголева усилило тем самым определяющее влияние свободолюбивой поэзии Пушкина на формирование мировоззрения декабристов. Щёголев отмечает и понимание этой роли следственной комиссией и Николаем I, который «не мог не сознавать, что борьба с вредоносностью художественного слова Пушкина… не могла укладываться в рамки расправ следственной комиссии и требовала иных средств»[28]. Николай I чётко усвоил взгляд на Пушкина как на «честь и великое сокровище России» (по замечанию Жуковского и Карамзина), а отсюда и соответствующее отношение властей — «Пушкина нужно было поставить в такое положение, чтобы он сам искренне отказался писать против правительства»[29].

В одной из своих более ранних рецензий Щёголев верно характеризует положение поэта как «историю рабства… — внешнего и внутреннего — в делах литературных и материальных». Щёголев пишет о «гнёте», который давил поэта, ибо власти, инстинктивно боясь «скрытого в Пушкине оппозиционного настроения», установили с этой целью надзор над Пушкиным, чтобы не дать прорваться этому настроению. «Гнёт был удушающий и унизительный, ибо не ограничивался только грубым полицейским надзором, но и унижал человеческое достоинство поэта, и раны, наносимые в этой войне, были не в пример острее и жгучее, чем все другие». Пушкину стоило неимоверных усилий обуздывать себя, но когда для этого не хватало никаких сил, гнёт прорывался, и «поэт… получал выговоры»[30]. Подобный взгляд на место Пушкина намного отличен от точки зрения официозного пушкиноведения, стремящегося доказать примирение поэта с императорской властью.

Правота позиции Щёголева подтверждается выводами исследования «Пушкин в политическом процессе 1826—1828 гг.»[31], связанного с выяснением обстоятельств написания и распространения элегии А. С. Пушкина «Андре Шенье».

В этой работе Щёголев показал, что читающая русская публика увидела в произведении поэта «фразы и слова, соответствующие современному положению», то есть «приурочила стихи к трагедии, разыгравшейся на Сенатской площади»[32]. В этой связи Щёголев приводит интересный факт: не пропущенный цензурой гимн свободы из этой элегии получил самое широкое распространение в рукописных списках, один из экземпляров которого был препровождён Бенкендорфу генерал-майором Скобелевым, ярым ненавистником Пушкина, под названием «На 14 декабря», с намёком на то, что революция ещё зреет в стране. Пушкин, вызванный из Михайловского в Москву, сумел доказать, что инкриминируемые ему стихи никакого отношения к трагическим событиям на Сенатской площади не имеют, так как были написаны за полгода до восстания и в них шла речь о терроре якобинцев. Но тем не менее непосредственным итогом этой встречи царя и поэта явилось установление над Пушкиным контроля самого императора и вездесущего III Отделения.

К работе над этой темой Щёголев привлёк большой фактический материал и, прежде всего, разнообразные документы различных стадий судопроизводства, что, бесспорно, способствовало уяснению дела. Большой заслугой историка явилось привлечение впервые подлинного производства дела, которое до Щёголева никто систематически не обследовал. Данное исследование представило поучительную картину своеобразного военного и гражданского «правосудия» николаевской эпохи и ещё с большей чёткостью охарактеризовало отношение властей и, прежде всего, Николая I к великому поэту.

К вопросу о взаимоотношениях поэта и самодержавной власти Щёголев возвращается не раз, справедливо полагая, что он «один из кардинальных в биографии» поэта, так как «то или иное его решение немаловажно и для разрешения вопроса о политических взглядах» Пушкина[33]. Приступая к разрешению этого в высшей степени важного вопроса, Щёголев правильно отмечал, что констатация его в прошлом определялась, прежде всего, общественными и политическими взглядами самих исследователей, а не анализом материала. Сейчас, пишет Щёголев, положение изменилось, и «мы стали свободными от всех „предрассуждений“, которые висели над мыслью учёного и исследователя»[34].

Самый очевидный факт для исследователя заключался в том, что «легенду об исключительном отношении Николая к Пушкину можно теперь сдать в архив», ибо «убеждения Пушкина никогда не внушали Николаю полного доверия». Анализ творчества поэта, самого процесса развития взглядов Пушкина на царя и отношений к нему тесно связан в его творчестве с теоретическими представлениями о монархе и власти, с развитием пушкинского мировоззрения. Поэт не изменился в своём отношении к самодержавию, ведь иначе и быть не могло, ибо «в этом процессе мощной, меняющей силой была сама действительность, которая даже через самые розовые очки показывала себя в настоящем виде»[35]. Данный вывод историка был точен, ибо опирался на тщательный анализ наиболее достоверного источника — творчество великого русского поэта.

Подводя краткий итог, можно сказать, что Щёголев явился пионером в изучении этой важной исследовательской проблемы. Многое им было намечено, а затем и принято на вооружение последующим пушкиноведением и особенно советской исторической наукой, когда историки смогли ввести (да продолжают и сейчас вводить) в научный оборот большое количество ранее недоступных материалов. Заслугой Щёголева, по существу, являлось то, что эта проблема виделась ему намного шире, чем только «Пушкин и декабристы». Последующие работы исследователя дают основание считать, что данная тема вырисовывалась как «Пушкин и освободительное движение его времени». К сожалению, то, что в своё время было намечено, в силу ряда причин, не приведено до сих пор к оформлению целостной, исторически убедительной общей концепции, которая «равномерно и наиболее полным светом освещала бы различные аспекты этой, во всех отношениях весьма важной и вместе с тем очень сложной, проблемы»[36].

Опубликованные исследования по этой теме составили зерно будущей книги Щёголева о Пушкине[37], второе издание которой было удостоено Пушкинской премии Академии наук[38]. На заседании Комитета по премиям 19 октября 1913 года под председательством академика А. А. Шахматова было рассмотрено 39 работ. Закрытая баллотировка принесла победу трудам П. Е. Щёголева и юриста П. Сергеевича (П. С. Пороховщикова). От Комитета рецензентом работы Щёголева выступил известный поэт и пушкинист В. Я. Брюсов, который в своём отзыве отмечал, что сочинение заслуживает премии «благодаря обилию новых материалов, впервые опубликованных в книге, длинному ряду поправок, внесённых автором в работы его предшественников и основанных на добросовестном изучении первоисточников и подлинных рукописей Пушкина, наконец, благодаря строго научному методу, который автор выставил как необходимое условие плодотворной работы и которого сам последовательно держался в лучших частях своего труда»[39].

Вскоре выходит и другая известная работа Щёголева, посвящённая дуэли и смерти Пушкина[40], явившаяся наиболее обстоятельным и цельным исследованием на эту тему, выводы которой стали отправными для всего последующего пушкиноведения. Щёголев был прав, утверждая, что Дантес был только кровавым эпилогом начавшейся драмы — конфликт поэта с петербургским высшим светом достиг своего апогея. Вот почему последовавшая трагедия 10 февраля 1837 года заставила более пристально взглянуть на события её кануна, и в итоге то, что прежде не вызывало внимания или казалось не столь значительным, сейчас приобрело новый и необратимый смысл.

С этих позиций Щёголев и выстраивает свою концепцию. Его классической работой был по существу начат исторический анализ дуэльной истории. Собранный им колоссальный фактический материал дал возможность исследователю воссоздать яркую картину последних дней жизни Пушкина, продемонстрировать ряд чётких и выразительных зарисовок-характеристик основных действующих лиц и осветить многие неясные обстоятельства истории дуэли. Материал, подвергнутый тонкому и умелому анализу, даёт и сегодня все основания расценивать труд Щёголева непревзойдённым, который раскрывает всю глубину трагедии поэта. Эрудиция и исключительно умелое владение методом воспроизведения прошлого позволили Щёголеву создать выдающийся труд, в котором обобщён и объективно научно освещён важный момент прошлого нашей национальной культуры.

В этой связи уместно отметить следующий момент. Изданное в 1928 году исследование Щёголева (переизданное М. А. Цявловским в 1936 году в серии «Жизнь замечательных людей» в совершенно при этом неоправданно сокращённом варианте) и с тех пор не переиздававшееся, давно стало библиографической редкостью. А интерес к этой проблеме нарастает с каждым годом, появляются новые данные (которые не могли быть известны Щёголеву), позволяющие уточнить или подтвердить, но отнюдь не опровергнуть высказанных в своё время Щёголевым положений. Труд Щёголева выдержал проверку временем, поэтому своевременным и необходимым является положительное разрешение вопроса о переиздании исследования Щёголева, в его последнем авторском оформлении.

Занимаясь пушкинской тематикой, Щёголев придавал важное значение исследованию вопроса об окружении Пушкина. Первым очерком на эту тему явилась публикация статьи о «негоцианке молодой» — Амалии Ризнич[41], изыскания о М. Н. Волконской-Раевской и её месте в жизни и поэзии поэта[42]. В последнем случае очень важно отметить, что исследовательский анализ чернового текста «Посвящения» к «Полтаве» и прочтение строфы «Сибири хладная пустыня» решили вопрос о посвящении поэмы М. Н. Волконской, что также было принято и пушкиноведением, в своей основной части. Но этот вывод исследователя не ограничивается частным вопросом об адресате произведения, а связан у Щёголева с темой декабризма пушкинской поэзии, а также темой его любви. В этом плане следует также отметить работы Щёголева, посвящённые А. М. Горчакову, лицейскому другу Пушкина, графу М. С. Воронцову, и другие.

Специальной темой исследования являлась тема «Пушкин и искусство». Публикуя в 1928 году найденную лицейскую поэму «Монах», Щёголев отмечал, что «особое место в ряду источников поэмы занимают картины. Ни в каком другом произведении Пушкин не упоминает сразу столько имён художников», что все картины этих художников «были перед глазами молодого Пушкина» и что специалистам следовало бы остановиться на изучении этого источника творчества Пушкина (не только в «Монахе»)[43]. Памятники русского и мирового изобразительного искусства, на которые отозвался в своих сочинениях Пушкин, почти не привлекали внимания позднейших исследователей и возникали лишь как эпизод в том или ином буклете-путеводителе.

Таким образом, поставленная Щёголевым тема обогащения внутреннего мира поэта произведениями искусства, способствующего развитию зоркости и конкретности его художественного восприятия, не получила своего дальнейшего развития.

Да, пушкинская тема была магистральной в творчестве Щёголева, но наряду с этим в поле зрения его литературных «штудий» были и другие интересы. Уже отмечалось, что П. Е. Щёголев начинал свой творческий путь как словесник. Ещё к студенческим годам относится его работа по истории апокрифа, отмеченная золотой медалью. Но это был лишь эпизод в его творческой биографии. В дальнейшем Щёголев уделял основное внимание вопросам истории русской литературы XIX века. Так, на первых порах, тщательно изучив в Полтаве, во время ссылки, семейный архив Гоголя, он выступил в печати с интересными публикациями, представив на суд читателей любопытные соображения об изучении домашней среды, детства и юности писателя, сопровождая всё это привычными для него рассуждениями о психологических особенностях Гоголя. К сожалению, эта работа не была продолжена.

В 1903 году в энциклопедическом словаре Брокгауз — Ефрон Щёголев поместил ряд биографических очерков, посвящённых писателям П. И. Шаликову, С. С. Шашкову, Н. В. Шелгунову, В. И. Шенроку, А. С. Хомякову, М. Д. Чулкову, Е. Н. Чирикову. В других журналах он публикует статьи о А. Н. Пыпине, Н. А. Некрасове, А. П. Чехове. Кроме того, он издал сатирический роман И. П. Мятлева «Сенсация и замечания госпожи Курдюмовой за границей» (T. I—II. Спб., 1907), редактировал Собрание сочинений С. Т. Аксакова (т. I—IV. Спб., 1912—1913), издал дневник его дочери, В. С. Аксаковой[44]. В 1929 году П. Е. Щёголев опубликовал книгу о М. Ю. Лермонтове[45], результат научного исследования биографических материалов о другом великом русском поэте.

Книга о Лермонтове[46] явилась примером того, как на том этапе закладывались и отрабатывались методы молодого советского источниковедения. Уже в то время отмечалось, что книга составлена «рукою опытного исследователя» и это «чувствуется во всём»[47]. С уверенностью можно сказать, что в данном случае П. Е. Щёголевым, В. В. Вересаевым, Б. М. Эйхенбаумом было заложено основание документального монтажа как биографического жанра, когда биографическая монография научного типа ограничивается документом.

1905 год явился тем толчком, который дал новое направление научной деятельности П. Е. Щёголева — широкому и массовому распространению знаний и сведений по истории революционного движения. Исследователь входит в число постоянного авторского состава сатирического журнала «Жупел»[48], возникшего как «протест и солидарность с угнетёнными».

Но на третьем номере журнал был прикрыт властями, которые не в состоянии были больше терпеть его бичующей направленности.

Славной страницей биографии и творческой деятельности Щёголева является участие в организации и редактировании первого в России легального журнала, посвящённого революционному движению — «Былое» (1906—1907, 1917—1926), а после его закрытия — «Минувшие годы» (1908). Появление подобного журнала объясняется тем живейшим интересом, которое передовое русское общество проявляло к своему революционному прошлому. Наряду со Щёголевым редакторами журнала выступили В. Я. Богучарский и В. Л. Бурцев. Издание посвящалось истории революционного движения, ибо «познание настоящего немыслимо без познания прошлого — „былого“». И несмотря на то что «самодержавно-полицейский строй» прилагал все усилия, «чтобы лишить общество этого познания» — оно всё же было возможно и необходимо. «Коллективными усилиями можно и должно победить препятствия, и к этой-то совместной работе и зовёт „Былое“ всех участников движения, всех владельцев ценных документов, все посвящённые этому движению научные силы, всех, кому есть о чём поведать родной стране»[49].

Материалы журнала явились своего рода откровением для массового читателя. Успех превзошёл ожидаемое. Первая книжка, вышедшая тиражом в 10 тысяч экземпляров, разошлась молниеносно, в результате чего потребовалось ещё два издания, тем же тиражом. Это был один из наиболее читаемых журналов того времени. Щёголев позже констатировал, что книги журнала «зачитывались до дыр в библиотеках, становились необходимым пособием в руках пропагандистов всех партий», что «давало материал для практических выступлений»[50]. По свидетельству Д. П. Маковицкого, Л. Н. Толстой как только получал почту, «оставлял у себя и читал каждую книгу „Былое“ и сызнова перечитывал». Он считал, что журнал — «совсем революционного направления», «самый революционный журнал», и «если бы я был молод, то после чтения „Былого“ я взял бы в обе руки по револьверу»[51].

Щёголев верно оценивал положение, когда позже писал, что «журнал мог выполнять чётко и настойчиво своё дело и вести историко-революционную пропаганду только опираясь на могучие революционные волны 1905—1906 годов»[52]. Вот почему в первые полгода существования журнала, когда подъём революционного движения был ещё достаточно высок, «Былое» не подвергалось правительственным преследованиям. Центральная власть не могла не считаться с репутацией журнала, которую он снискал в самых широких читательских кругах. Но отступление революции сопровождалось наступлением реакции по всему фронту, и прежде всего в области печати. Журнал «Былое» оказался в центре внимания властей и после многих мытарств на десятой книге в 1907 году был закрыт, а приговором от 13 января 1909 года Судебная палата определила: «…само издание названного журнала запретить навсегда»[53].

Итак, журнал был закрыт. Одной из причин правительственной акции была, бесспорно, революционная направленность журнала, которая не могла быть более терпима. Но существовало и ещё обстоятельство, самым непосредственным образом касавшееся одной из самых сокровенных тайн царской охранки — системы её полицейского сыска. Редакция журнала, как было известно полиции, располагала довольно большим количеством тех материалов, которые полицейское управление считало недоступными ни для кого из непосвящённых. Важнейшими данными в этой связи являлись фактические сообщения, которые направляли партию эсеров на след величайшего предателя в её центре, то есть Евно Азефа. Эти данные сообщил в редакцию журнала «Былое» Бурцеву М. О. Бакай (Михайловский), известный деятель политического сыска. Об этом же сообщил Богучарскому бывший директор департамента полиции А. А. Лопухин. Азеф, догадывавшийся о своём разоблачении, требовал от полиции немедленных действий, в результате чего 31 марта был арестован Бакай и произведён обыск в редакции «Былого» и в типографии.

Щёголев, ещё не подозревавший, что охранке уже очевидна связь редакции журнала с разоблачением Азефа, осенью 1907 года, с целью доведения дела до конца, едет в Гельсингфорс, где и ставит в известность Савинкова о наличии предателя в партии эсеров и что таковым является некто Раскин. Дело в том, что Бакаю не была известна фамилия предателя, он лишь знал, что таковым является Раскин. Савинков, после свидания со Щёголевым, немедленно поставил об этом в известность «Ивана Ивановича», то есть Азефа, он же Раскин. Таким образом, круг замкнулся, и не только на Азефе, но, прежде всего, и на самом Щёголеве и «Былом». Азеф потребовал не только ликвидации журнала, но также и немедленного ареста Бурцева и Щёголева. В итоге журнал был закрыт, а Щёголев в конце ноября вынужден был экстренно покинуть столицу вследствие предписания о его аресте и высылке в Сестрорецк. Вскоре он был выслан в Юрьев, а затем в Любань Новгородской губернии. Венцом этой эпопеи явился его арест и последовавшее двухлетнее заключение в одиночной камере.

Факты гонения на журнал и на одного из его редакторов стали достоянием общественного внимания. Первым, кто откликнулся на эти события с выражением участия к пострадавшему, был внук декабриста В. Ф. Раевского — Владимир Вадимович Раевский. В письме к Щёголеву от 1 ноября 1907 года он выражает своё «искреннее, глубокое сочувствие в постигшем… испытании» и желал, чтобы оно «удвоило… силы на служение правде», что «я, как и многие в России, — писал он, — хорошо знаю Вашу честную, светлую деятельность — и прошу разрешения, хотя бы заочно, крепко пожать Вашу руку»[54].

Осенью 1907 года, до своего вынужденного отъезда в Сестрорецк, Щёголев пытается спасти журнал. В это время из состава редакции он был в столице один, так как Бурцев эмигрировал, а Богучарский находился в Париже. В полиции Щёголеву предъявили обвинение в том, что он «имеет сношения с революционерами, которые группируются вокруг него», а он «скупает секретные материалы»[55]. Полиция волей-неволей проговорилась.

Закрытие журнала поставило издателя и редакторов перед необходимостью выполнения обязательств перед подписчиками. Вместо невышедших 11 и 12-й книг журнала был выпущен исторический сборник: «Наша страна» и указатель-роспись Д. П. Сильчевского к 22 книгам «Былого».

Решено было создать новый журнал. Было ясно, что органа, аналогичного «Былому», не возродить. Следовало организовать журнал, не делая упора на вопросах освободительного движения, основные публикации посвятить русской истории и культуре. Новый орган «Минувшие годы» оставался единственным изданием, который в какой-то степени напоминал прежние издания революционной поры, и прежде всего «Былое». Это определило круг авторов и проблематику предлагаемых материалов, которая, как правило, была обширной и выходила за рамки издания.

«Минувшие годы» начинали свою жизнь в условиях менее всего для этого благоприятствующих. Щёголев находился в ссылке, а Богучарский, по словам секретаря редакции Л. П. Куприяновой, по возвращении из-за границы работой в новом журнале «не горел», как это было во времена «Былого»[56]. Основная тяжесть работы по ведению журнала лежала на Щёголеве[57], несмотря на особые обстоятельства, в которых он находился. Кроме загруженности по редакторской части, он активно проявил себя и как автор. В органе сосредоточивался богатый литературный материал, но многому не суждено было осуществиться. В условиях спада революции и этому журналу была уготовлена судьба предшественника — «Былого». Журнал просуществовал ровно год. Ни один из его двенадцати номеров не оставался без внимания цензуры[59]. К сожалению, гонения на журнал не ограничивались только подобными курьёзами. Положение было более серьёзным. Аресты и конфискации следовали одни за другими. Уже в июле 1908 года Богучарский был вынужден признать в письме к Щёголеву, что «дела журнала отвратительны»[60]. В конце концов редакторы «Минувших годов» были вынуждены осознать тщету своих надежд и прекратить издание на двенадцатой книге. Вышедший в 1909 году исторический сборник «О минувшем» подвёл окончательную черту под надеждами Щёголева и Богучарского воскресить в какой-либо форме собственное издательское дело, стало ясно, что в создавшихся условиях журнал, подобный «Былому», невозможен.

Годы тюрьмы и ссылки не сломили творческой энергии Щёголева. Его научная и общественная деятельность в предвоенные годы была столь же активна и разнообразна. Так, в 1912—1913 годах он сотрудничает в журналах «Голос минувшего» и «Современник». К 1913 году относится начало активного сотрудничества Щёголева в издательстве «Огни», где он редактирует завоевавшую широкую популярность серию «Библиотека мемуаров». Учитывая высокую компетентность Щёголева, издатели предложили ему полное право выбора публикации тех или иных воспоминаний. Под редакцией Щёголева издаются дневник В. С. Аксаковой, дочери С. Т. Аксакова, воспоминания Г. Винского, В. П. Колесникова, Е. Ф. Комаровского, В. М. Хижнякова, записки декабристов Н. В. Басаргина и братьев Бестужевых. Успешная предварительная работа над материалами семейного архива Аксаковых позволила Щёголеву приступить к выпуску сочинений С. Т. Аксакова в издательстве товарищества «Деятель», но издание было приостановлено разразившейся первой мировой войной.

Накануне войны Щёголев сотрудничал в газете «День», интересно организовав работу литературно-критического отдела и редактируя еженедельное прибавление «Отклики», где поместил ряд публикаций о жизни и деятельности декабристов.

Продолжая публикацию декабристских материалов, он издал записки жён декабристов — М. Н. Волконской и П. Е. Анненковой-Гебль, подготовил к печати мемуары декабриста И. И. Горбачевского.

С началом первой мировой войны Щёголев принимает участие во вновь организованном журнале «Отечество», бывшем, по определению А. А. Блока, «„недурным“ среди тучи журналов». Блок также свидетельствовал, что редакторами этого журнала были художник 3. И. Гржебин и П. Е. Щёголев[61]. С этого времени большая дружба со Щёголевым, начавшаяся ещё в 1905—1906 годах, получает новый импульс, о чём свидетельствуют и письма самого поэта[62].

Революционные события 1917 года не оставили П. Е. Щёголева в стороне. С марта 1917 года он становится членом учреждённой Временным правительством Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию преступлений бывшей царской администрации. Он был назначен председателем Особой комиссии для расследования деятельности департамента полиции, получив тем самым возможность проникнуть в тайны охранного отделения, «святая святых» российского самодержавия. Впервые стала достоянием деятельность охранки и правительственного аппарата. Перед комиссией прошли такие «известные» фигуры последнего царствования, как фрейлина Вырубова, премьер-министр Горемыкин, директор департамента полиции Белецкий, Золотарев, ведавший с 1911 по 1915 год министерством внутренних дел, и последний министр внутренних дел Протопопов. Сохранившиеся архивные документы говорят об активной работе в комиссии самого Щёголева. Об этом свидетельствуют, например, его письмо министру внутренних дел, в котором Щёголев предлагал усилить работу по разоблачению бывших агентов и провокаторов, а также переписка, содержащая любопытные оценки деятельности бывших правителей России и материалы, характеризующие работу Особой комиссии[63].

Как исследователь Щёголев получил богатый материал, что дало ему возможность впоследствии выполнить монументальное издание «Падение царского режима»[64], явившееся одним из первоисточников для изучения краха самодержавия. Кроме этого, в 1924 году им была опубликована статья «В. И. Ленин на допросе в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства»[65], посвящённая показаниям Ленина 26 мая (8 июня) 1917 года по делу о провокаторстве Р. В. Малиновского[66].

Деятельность в составе Чрезвычайной следственной комиссии определила и новое направление в дальнейших исследованиях Щёголева. Видное место в его творчестве стала занимать тема функционирования органов политического сыска в конце XIX — начале XX веков, вернее, провокация как метод борьбы царизма с революционным движением. С 1917 года, когда стали доступны материалы бывших царских архивов и прежде всего архива департамента полиции, в печати стали появляться многочисленные публикации. По существу, все работы на эту тему с 1917 по 1930-е годы связаны с именем Щёголева. Большинство опубликованных документов впервые появилось на страницах журнала «Былое» и в целом ряде отдельных изданий. Современниками отмечался тот факт, что публикация этих материалов не только раскрывает дела царской тюрьмы и охранки, но и является историей русского самодержавия.

Работы Щёголева заложили основы в изучении деятельности органов политического сыска в дореволюционной России. Дальнейшая разработка этой темы получила своё развитие лишь в 60-е годы.

Колоссальный опыт исследователя, эрудиция и великолепнее знание архивных материалов давали возможность советским государственным органам привлекать Щёголева в качестве эксперта по целому ряду политических процессов, разоблачавших бывших «деятелей» царской охранки. Так, в 1925 году во время процесса по делу провокатора Окладского прокурор Н. Б. Крыленко возбудил ходатайство перед судом «о расширении прав эксперта Щёголева, являющегося почти единственным в своём роде специалистом по истории революционного движения в России и знатоком архива департамента полиции», и поэтому предлагает «предоставить Щёголеву право на всём протяжении процесса, наравне со сторонами, задавать вопросы обвиняемому и свидетелям»[67]. Эрудиция Щёголева в этих вопросах, по существу, определила и поведение того же Окладского на суде, который только одному участнику на своём процессе не возражал. И им был Щёголев, знаток «тех самых секретных архивов департамента полиции, где нашлось и дело о потомственном почётном гражданине Петровском». «Да и что можно ему возразить? — писал корреспондент „Красной газеты“, освещавший ход процесса. — Оказывается, Щёголев знает всё. Он знает, например, что некий Миллер, с которым свёл Окладского сам Дурново, не кто иной, как знаменитый провокатор Гогельман-Ландензан-Гартинг, который и работал вместе с Окладским по выяснению террористических групп среди интеллигентов Петербурга в начале 90-х годов (кружок Истомина — Фойницкого)»[68].

Вполне естественно, что с этой темой была связана и другая — история царской тюрьмы. Щёголев выступил пионером в разработке этой темы ещё в годы первой русской революции[69], рассматривая её как часть общей проблемы — борьбы самодержавия с революционным движением.

В весенние дни 1917 года Щёголев находится в гуще событий. Он выступает инициатором создания Общества Дома-музея памяти борцов за свободу. Его инициатива была поддержана А. М. Горьким, В. Н. Фигнер и многими другими общественными деятелями.

Великую Октябрьскую социалистическую революцию Щёголев встретил с энтузиазмом. С самых первых шагов молодой советской науки Щёголев откликается на все её нужды. 8 декабря 1917 года Совет Юрьевского университета по представлению историко-филологического факультета утвердил Щёголева в степени почётного доктора русской словесности, и 26 января 1918 года ему был вручён соответствующий диплом[70].

Деятельность П. Е. Щёголева как учёного в эти первые послереволюционные годы многообразна и масштабна. Так, совершенно неотражённым в исторической и специальной литературах является факт участия Щёголева в реализации ленинского плана «монументальной пропаганды». Известный скульптор Л. В. Шервуд, которому было поручено общее руководство, свидетельствует, что Щёголевым была оказана квалифицированная помощь «по подысканию литературы, характеризующей того или иного деятеля революции». Участие Щёголева в этой работе не свелось только к подбору необходимых материалов: им был выработан перечень лиц, заслуживающих увековечивания, который и послужил ориентиром в работе петроградских скульпторов[71].

Щёголев принимает активное участие в становлении советского архивного дела. Много сил было вложено им в организацию будущего Петроградского историко-революционного архива, который был создан в середине 1918 года.

С момента создания системы истпартов вся работа беспартийного П. Е. Щёголева была тесным образом связана с деятельностью, прежде всего, петроградского бюро. Он принимал самое активное участие в решении организационных вопросов, выработке общих принципов работы исследовательских институтов, музеев, архивов, издании агитационной литературы социал-демократии и т. д. Важным этапом работы Щёголев считал составление и издание биографического словаря деятелей революционного движения.

Параллельно исследователь вёл напряжённую работу по организации советского музейного дела. Так, в мае 1919 года группа инициаторов, в которую входили А. В. Луначарский, А. М. Горький, В. Н. Фигнер, П. Е. Щёголев и др., выступила с инициативой создания Музея Революции, который стал бы первым музеем историко-революционного типа не только в нашей стране, но и за рубежом. В декабре музей уже начал свою работу. Первым мероприятием нового музея явилась организация торжественного заседания в январе 1920 года, посвящённого памяти декабристов. Щёголевым была разработана в деталях и вся процедура юбилейных торжеств, посвящённых 50-й годовщине памяти А. И. Герцена. Одновременно было проведено торжественное заседание, а затем организовано шествие по городу. В тот же день бывшая Морская была переименована в улицу Герцена. Была выпущена однодневная газета «Колокол», в которой были помещены статьи и материалы, посвящённые Герцену, и отчёт о торжественном заседании в Большом театре.

С июля 1917 года по инициативе же Щёголева возобновляется издание журнала «Былое». Журнал продолжал прежнюю издательскую практику, публикуя материалы, освещавшие основные этапы русского революционного движения, а также материалы о Великой Октябрьской социалистической революции, гражданской войне и иностранной интервенции. Но тем не менее публикуя в основном материалы о народниках, эсерах, анархистах, журнал «Былое» не мог уже тем самым отражать потребности времени, всё больше отходя от требований текущей жизни и исторической науки, что и определило его вполне законный конец в 1926 году.

С этого времени Щёголев окончательно перенёс свою редакционно-издательскую деятельность главным образом в Государственное издательство (Госиздат). Это сотрудничество началось ещё в 1920 году. Госиздатом был начат выпуск книжек популярной «Историко-революционной библиотеки», включавшей биографические очерки русских революционеров — декабристов, шестидесятников, народников, социал-демократов. П. Е. Щёголев принял самое непосредственное участие в осуществлении этого предприятия. В 1920—1922 годах под его редакцией вышло в свет 14 выпусков, посвящённых А. Н. Радищеву, Н. И. Рысакову, П. А. Кропоткину, революционной эмиграции 70—80-х годов, В. И. Засулич, Н. А. Морозову, Г. А. Лопатину, шлиссельбургским узникам, П. Г. Каховскому, восстанию Семёновского полка в 1820 году и мн. др.

Здесь же им была проделана большая работа по изданию и комментированию материалов кружка М. В. Буташевича-Петрашевского (показания, письма, воспоминания, статьи и библиография)[72]. В организованной им серии «Библиотека мемуаров», под его редакцией, были изданы воспоминания Н. В. Шелгунова, М. Н. Волконской, Л. А. Волкенштейн.

Будучи свидетелем и великолепным знатоком последних политических событий в стране, изучавший их по архивным материалам и по литературе, Щёголев осуществляет ряд публикаций в серии «Из белых мемуаров». Публикация белоэмигрантской литературы о гражданской войне предоставила советским исследователям возможность изучить те тенденции, которые продолжали действовать в среде белой эмиграции и в конечном счёте привели к распаду эмигрантских политических течений, полному краху их антисоветской идеологии.

Особо следует остановиться на участии Щёголева в подготовке первого советского полного собрания сочинений А. С. Пушкина. Таковым должно было стать академическое 15-томное издание, основанное на всех рукописных и печатных первоисточниках, с включением всех черновых вариантов. Это предложение было горячо поддержано научной общественностью. С этой целью 23—24 марта 1928 года в Москве созывается совещание известных литературоведов, и прежде всего пушкинистов. В их числе были П. Н. Сакулин, В. В. Вересаев, Н. В. Измайлов, Л. П. Гроссман, Н. К. Пиксанов, В. М. Жирмунский, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, М. А. Цявловский, П. Е. Щёголев. Данное совещание пришло к заключению о преждевременности академического издания[73]. Но одновременно было решено подготовить шеститомное предварительное издание, которое и было поручено издательству «Красная нива». Щёголев был включён в состав редколлегии и являлся редактором третьего и четвёртого томов.

Возглавил редколлегию А. В. Луначарский. Высокая квалификация двух заместителей — П. Н. Сакулина и П. Е. Щёголева — была решённым для Луначарского вопросом в пользу участия в издании. Он высоко оценивал вклад и того, и другого учёного в организацию предпринятого издания. По его собственному признанию, «по существу мы втроём вели практическую работу: я, П. Н. Сакулин и П. Е. Щёголев»[74]. Позже Луначарский ещё раз вернётся к анализу проделанной работы и вклада в неё Щёголева, «известнейшего пушкиниста». По его признанию, «дело издания собрания сочинений Пушкина как с академической, так и с нашей точки зрения представляет собою дело огромной важности. Само собой разумеется, что для меня может быть с культурной точки зрения только лестно возглавлять редакционный комитет с участием таких уважаемых людей, как Сакулин и Щёголев»[75].

Щёголевым была проделана большая работа над текстами таких произведений поэта, как «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Цыганы», «Братья-разбойники», «Бахчисарайский фонтан», «Полтава», «Медный всадник», «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы», «Каменный гость». Он редактирует «Историю Пугачёвского бунта», составив подробные примечания, сноски. Им был также отредактирован раздел рассказов и анекдотов.

Активное участие принимал Щёголев в работе Пушкинского Дома, с момента организации которого и во всё последующее время являясь одним из постоянных и наиболее деятельных сотрудников. Его деятельность была самой разнообразной: работа над пушкинскими текстами, их пополнение в фондах института, участие в научной жизни — выступление с научными докладами, лекциями и т. п.

Особое качество Щёголева как серьёзного и тонкого ценителя исторического источника определило и его деятельность по сохранению пушкинских документов. Именно в первые годы Советской власти и началась его активная деятельность по собиранию и спасению многих уникальных памятников русской литературы. Достаточно в этой связи упомянуть лишь один факт. Осенью 1919 года им был спасён так называемый лопасненский архив Пушкина и семьи Пушкиных. В числе материалов этого архива оказались записи А. С. Пушкина к «Истории Петра Великого», «20 тетрадей, написанных рукою Пушкина», тетрадь Камчатских дел, письма поэта, выписки из его рукописей, различные прозаические наброски[76]. Эти материалы были доставлены им в Пушкинский Дом, и «История Петра Великого» была опубликована в десятом томе Большого академического собрания сочинений А. С. Пушкина[77]. Щёголев также был приглашён для редактирования бумаг хозяйственного содержания (счета, более 60 писем к поэту и т. д.). Смерть помешала довести эту работу до конца, и она была завершена Ю. Г. Оксманом[78].

Павел Елисеевич Щёголев щедро делился своими энциклопедическими знаниями и опытом. Под его руководством начал работать над декабристской тематикой И. С. Зильберштейн, ныне виднейший литературовед и искусствовед, удостоенный за исследование об Н. А. Бестужеве Государственной премии[79]. По его словам, он прошёл у Щёголева «большую школу разысканий», который «научил меня тактике и стратегии поиска»[80].

Лариса Михайловна Рейснер, задумав к 100-летней годовщине восстания декабристов серию биографических очерков, получила от Щёголева ценные консультации, итогом чего явилась публикация ею статей-очерков о С. П. Трубецком, П. Г. Каховском, В. И. Штейнгеле и самом восстании[81].

По рекомендации Н. К. Пиксанова Щёголев консультирует работу H. М. Ченцова — библиографию декабристов. Работа составителя, вскоре появившаяся в печати[82], явилась первым и довольно удачным опытом, что и было отмечено критикой[83], в чём, бесспорно, заслуга и самого Щёголева, великолепного знатока декабристских материалов. Кроме того, теперь можно с уверенностью говорить о том, что указание Ченцова на то, что «Щеглятьев» есть псевдоним Щёголева, имеет под собой реальную основу. По-видимому, это было сообщено составителю самим Щёголевым, так как больше, нигде нет ссылок на этот факт[84].

Щёголев консультирует и работу писателей, разрабатывавших тему русского освободительного движения. Так, Мария Давыдовна Марич, работая над романом из эпохи декабристов «Северное сияние» (М.—Л., 1926), учла многие ценные рекомендации Щёголева.

P. М. Кантор, опубликовавший в 1922 году работу о С. Г. Нечаеве, выразил признательность П. Е. Щёголеву, консультировавшему его работу «ценными советами и указаниями», которыми «он пользовался при своих работах неоднократно»[85].

Щёголев много лет стоял во главе Драмсоюза. Особое место в его творческой биографии занимает работа по созданию исторических пьес, киносценариев и даже одного оперного либретто. В большей своей части эта работа проходила в тесном содружестве с писателем Алексеем Николаевичем Толстым в середине 20-х годов.

В области художественной литературы в это время наблюдается повышенный интерес к исторической тематике. 20-е годы отмечены небывалым обилием исторических пьес, в которых в соответствии со старой традиционной схемой на передний план выдвигалась дворцовая хроника с её интригами и похождениями. Подлинная история страны оставалась вне поля зрения авторов многих художественных произведений.

С иных позиций выступают со своим первым драматургическим опытом, пьесой «Заговор императрицы», А. Н. Толстой и П. Е. Щёголев[86]. Прежде всего, выбор темы был не случайным и продиктован требованиями дня, ибо по-прежнему были сильны надежды белой эмиграции на реставрацию дома Романовых, о чём свидетельствовали многочисленные попытки их реабилитации, создания вокруг Николая II и его жены ореола святости и мученичества. Одновременно это преследовало и другие цели — возбудить ненависть к Советскому государству и его народу. Вот почему возникла очевидная необходимость разоблачения самодержавия, публичного суда над последними русскими самодержцами.

А. Н. Толстой сформулировал свой подход к освещению этой темы следующим образом: «Революцию одним „нутром“ не понять и не охватить. Время начать изучать революцию — художнику стать историком и мыслителем. Задача огромная… на ней много народа сорвётся, быть может, — но другой задачи у нас и быть не может, когда перед глазами, перед лицом — громада революции, застилающая небо»[87].

С подобных же позиций выступал и Щёголев, видевший смысл разработки исторической пьесы в следующем: историческая пьеса, писал он, является исторической потому, что «исторической в полном смысле этого слова стала эпоха, отдалённая от нас несколькими годами, но какими годами!», когда «произошло такое решительное крушение старого режима… что мы уже чувствуем возможность объективного бесстрастного подхода к той действительности». И далее: «Историческая обоснованность — вот что главным образом делает пьесу исторической»[88].

Блестящий знаток архивных материалов по русскому революционному движению, участник Чрезвычайной следственной комиссии и издатель материалов этой комиссии, Щёголев явился для Толстого именно тем человеком, который помог ему ориентироваться в теме. Несмотря на то что у Толстого был уже определённый опыт работы в сфере исторической тематики (пьесы «Дантон» и «Любовь — книга золотая», рассказ «День Петра»), он всё же был недостаточно подготовлен к работе с подлинными историческими источниками. Щёголев, обладавший несомненным художественным чутьём, бесспорно, способствовал росту Толстого как исторического писателя. Исторические документы, на которых строилась пьеса, подобраны были Щёголевым. План произведения, его содержание были составлены совместно. Именно в процессе совместной работы над источниками авторам удалось достичь удивительного единства документальной и художественной правды.

Основу исторического материала, использованного Толстым и Щёголевым, составляла переписка последних Романовых, стенографические отчёты Чрезвычайной следственной комиссии. По словам Щёголева, «опубликованные и неопубликованные материалы дали так много для пьесы, что нам почти не пришлось прибегать к выдумке»[89]. Этот материал рисовал страшную картину всеобщего разложения и моральной деградации, …гнилость, гнусность, весь цинизм и разврат царской шайки с чудовищным Распутиным во главе…[90] Современники оценили пьесу как «революционную хронику», «политическую сатиру», которую «можно только рекомендовать рабочему зрителю»[91]. Бесспорно, широкая популярность пьесы объяснялась не только чёткой идейно-политической направленностью, но и основательной художественной обработкой исторического материала. Этим объясняется и обширная репертуарность пьесы в 1925—1926 годах. Только в Москве и Ленинграде она шла на шести сценах одновременно, причём в Большом Драматическом театре Ленинграда прошла 173 раза[92]. Пьеса была сыграна и в 14 других городах страны. Именно с постановкой этой пьесы связан первый опыт освоения советской драматургии Большим Драматическим театром.

Пьеса была поставлена и за рубежом. Так, в 1927 году на сцене Берлинского театра Эрвина Пискатора она шла под названием «Распутин, Романовы, война и восставший против них народ». На генеральной репетиции пьесы присутствовал А. В. Луначарский, который отметил динамизм и революционность постановки[93]. Показ пьесы за границей имел большое политическое значение, ибо она развенчивала идею реставрации монархии в момент острого противоборства монархической части белой эмиграции со сторонниками Советского государства.

Успех пьесы «Заговор императрицы» был столь очевидным, что авторам предложили написать на её основе киносценарий[94].

Творческое содружество было продолжено, и в 1926 году ими была написана новая пьеса «Азеф»[95], «интеллектуальным творцом», которой, по справедливому замечанию прессы, был именно П. Е. Щёголев[96].

Совместная работа Щёголева и Толстого в области историко-революционной драматургии вылилась также в написание в конце 1925 года драматической поэмы «Полина Гебль» («Декабристы»), приуроченной к 100-летней годовщине восстания декабристов и посвящённой перипетиям трагической любви декабриста Ивана Анненкова и француженки Полины Гебль[97].

Этой дате был посвящён целый ряд произведений, свидетельствующих о стремлении авторов (литераторов и историков) осмыслить движение декабристов с позиций революционной эпохи. Именно в это время появляется повесть Ю. Тынянова «Кюхля» и работа Б. Л. Модзалевского «Роман декабриста Каховского», на сценах театров шли пьесы М. Яхонтова «Декабристы» и Н. Векстерн «В 1825 году». Этому событию была посвящена книга и самого Щёголева «Декабристы» (М.—Л., 1926).

В основу пьесы-поэмы был положен подлинный факт, связанный с поездкой в Сибирь к ссыльному декабристу И. А. Анненкову его невесты француженки Жанетты Поль, урождённой Гебль. Замысел пьесы сосредоточивался на перипетиях любви двух молодых людей. Вполне естественно, что при подобном подходе не могло быть и речи о глубоком проникновении в эпоху с её противоречиями, обусловившими вступление гвардейского офицера в члены тайного общества.

Пьеса замышлялась как музыкальная драма, что нашло своё отражение и в её стилистике: речь ритмическая, музыкальная, много хоровых и танцевальных сцен. И хотя специального сценического воплощения она не получила, на её основе был написан киносценарий (на этот раз уже одним Щёголевым), но потом оба автора вернулись к совместной работе над данной темой, на этот раз над оперным либретто на музыку Ю. А. Шапорина. Эта работа не привела к положительному результату. В 1934 году композитор окончательно отказывается от работы по данному либретто и возвращается к работе над оперой значительно позже, когда уже не было в живых ни Толстого, ни Щёголева, и автором нового либретто выступил на этот раз известный поэт Всеволод Рождественский.

Творческое содружество известного писателя, обладавшего незаурядным художественным воображением, и крупного историка, специалиста в области истории общественной мысли и революционного движения, определило подход, тематику и художественный уровень создаваемых ими произведений. Для лучших из них характерны социальная направленность, демократизм, стремление отойти от традиционных штампов в освещении исторических событий. Вместе с тем, оценивая совместные работы Щёголева и Толстого, необходимо понять, что создание первых советских историко-драматургических художественных произведений отражало особенности того времени — процесс становления молодого социалистического государства и его культуры.

Плодотворной была деятельность Щёголева в кино, где он выступил в качестве автора целого ряда сценариев исторических фильмов. Несомненно, такой человек, как Щёголев, обладавший тонким художественным чутьём и даром исследователя-популяризатора, не мог пройти мимо тех возможностей, которыми располагал кинематограф. Осуществляя на экране своё понимание исторических событий, Щёголев писал, что для него исторический фильм не исключает занимательности, интриги и даже вымысла, но при этом исторический фильм должен «раскрывать исторически значительные моменты социальной борьбы», ибо «возможности кино в этом отношении необычайно велики, т. к. кино воспроизводит быт и борьбу масс в таком масштабе, который остаётся совершенно недоступным для театра». В отличие от основной тенденции кинематографа Запада, советский исторический фильм «из объекта обывательского любопытства преобразуется в мощное орудие просвещения и ознакомления с подлинным революционным прошлым нашего народа»[98].

Первая попытка сотрудничества Щёголева с кино относится к 1919 году, когда он ведёт переговоры о написании сценария фильма «Декабристы». Первым завершённым замыслом в кино явилось написание им совместно с писательницей Ольгой Форш сценария, который был выпущен на экраны страны 15 февраля 1924 года.

В основе сюжета кинофильма лежит трагическая история таинственного узника, проведшего в крепости более 20 лет без суда и следствия. На основе архивных данных в сценарии нашли своё отражение революционная деятельность поручика Михаила Бейдемана[99], его агитация среди однополчан, отъезд из России, связь с Герценом, работа в Лондонской типографии и, наконец, попытка нелегально вернуться на родину, арест, а также картины бесчеловечного обращения с арестантами в Петропавловской крепости. Подлинные исторические эпизоды, по признанию критики, были лучшими в фильме[100]. Вот почему он был расценен как «первая ласточка» советского историко-революционного кинематографа. Фильм был продан за границу, где также имел большой успех.

Первый успех окрылил Щёголева, и в следующем году, по предложению А. В. Луначарского и студии Севзапкино, он пишет сценарий нового фильма «Степан Халтурин». Фильм, вышедший на экраны 7 апреля 1925 года, вскоре был показан в Берлине и положительно оценён европейской критикой. Авторам, правда, не удалось выполнить своего заветного намерения — показать фильм В. И. Ленину[101].

В этом же году по заданию Ленинградского истпарта Щёголев написал сценарий, посвящённый 20-летней годовщине трагических событий 9 января 1905 года.

И наконец, в 1927 году Щёголев пишет сценарий «Декабристы». Как вспоминает режиссёр фильма А. В. Ивановский, «лучшего автора для сценария и желать было нечего»[102]. Несмотря на очевидные просчёты, ибо невозможно было объять эту грандиозную тему, фильм имел большой успех у зрителей.

О масштабности работы Щёголева в кино говорят и его, к сожалению, оставшиеся незавершёнными творческие замыслы. В их ряду стоят сценарии фильмов «Южная трагедия» (посвящённого восстанию Черниговского полка), «Медный всадник», «Мирович», «Княжна Тараканова», «Жизнь и смерть Пушкина», «Александр Ульянов — брат Ленина» и многие другие.

Оценивая вклад Щёголева в развитие советского кинематографа, следует отметить, что Щёголев был первым, кто рискнул вплотную подойти к отражению на экране темы революции. Это был тот этап деятельности советского кино, который подготавливал будущий триумф «Броненосца Потёмкина». Фильмы этого периода, несмотря на недостатки, сыграли свою положительную роль, ибо «были в основном правдивы, стремились к исторической точности, разоблачали царский режим и воспевали революционные подвиги»[103]. В это время было положено начало развитию профессиональной кинодраматургии, у истоков которой стоял и Щёголев.

П. Е. Щёголев скоропостижно скончался 22 января 1931 года в Ленинграде, не завершив многого из задуманного. Сохранившиеся в его архиве материалы говорят о нереализованных замыслах по всем вопросам революционного движения в России XIX—XX веков, а также русской литературы и культуры. Особое место в его планах занимал сборник статей «От Радищева до Ленина». По истории декабристов Щёголев готовил статью «Арест братьев Раевских», которая осталась незавершённой. Не увидели читатели и объявленной книги о восстании Черниговского полка. Намереваясь в 1912 году издать «Русскую Правду» Пестеля, он вернулся к этому замыслу в 1925 году, предполагая опубликовать статью «Государственный завет Пестеля». В планах организованной им «Историко-революционной библиотеки» также значились его очерки о декабристе И. И. Сухинове и народовольцах Н. И. Кибальчиче и И. И. Гриневецком.

Щёголева по-прежнему интересовала история общественного движения 30—50-х годов XIX века. В незаконченной статье «А. С. Хомяков» им была предпринята попытка проанализировать исторические, философские и религиозные взгляды лидера славянофилов. Одновременно он начал работать над биографическими очерками, посвящёнными петрашевцам А. И. Пальму, С. Ф. Дурову, Ф. Н. Львову.

Несомненный интерес представляет замысел издания сочинений Н. И. Сазонова, друга А. И. Герцена. Говоря о незаурядной личности Сазонова, Щёголев отмечал тот факт, что он был в постоянной переписке с К. Марксом. Литературное наследие его «никогда не было собрано и, по сути дела, ни одно из его произведений неизвестно». Этот пробел Щёголев предлагал восполнить изданием статей, опубликованных в «Колоколе» и «Полярной звезде». В первую очередь, считал Щёголев, необходимо опубликовать политический памфлет Сазонова, вышедший в 1854 году на французском языке в Париже — «Правда об императоре Николае. Интимная история его жизни и царствования» — под псевдонимом «Русский». Среди большого числа памфлетов, появлявшихся в то время во Франции, сочинение Сазонова, по определению Щёголева, «выделяется осведомлённостью и страстностью…, разрушает стереотипную характеристику Николая I и выдвигает лицемерие, жестокость и деспотизм этого рыцаря монархии». Издание этой книги необходимо уже потому, что «в нашей литературе, кроме официальных и подобострастных, характеристик Николая нет»[104].

Не оставлял Щёголев надежд на издание полного собрания сочинений Н. П. Огарёва, которое не осуществлено до сих пор. Обращаясь в 1930 году в Госиздат, Щёголев предлагал издать собрание сочинений по темам: публицистика, финансово-экономические труды, исторические, историко-литературные, проза и поэзия[105].

Сохранившиеся материалы помогают наметить перспективу работы Щёголева по вопросам, касающимся истории революционного народничества. Из задуманной им серии монографий о Бакунине, Халтурине и Нечаеве, он сумел опубликовать лишь очерк, посвящённый пребыванию Нечаева в Алексеевском равелине. Этой же теме была посвящена и готовящаяся им статья «М. А. Бакунин в Алексеевском равелине».

Щёголев успел написать две главы монографии о Степане Халтурине (о подготовке покушения на Александра II и казни Халтурина в Одессе). В 1922 году Щёголев подготовил, но не опубликовал статью «Военная организация „Народной Воли“», в которой он впервые использовал найденные им новые архивные материалы.

Предполагал он вернуться и к теме своего многолетнего интереса «Владимир Соловьёв и 1 марта 1881 года», но это намерение так и осталось лишь в двух фрагментах, опубликованных в «Былом» в 1906 и 1918 годах.

В 1926 году Щёголев начал работать над статьёй «Заговор „второмартовцев“», посвящённой А. И. Ульянову (об этом свидетельствует и написание сценария на эту же тему).

Политической истории русского самодержавия Щёголев предполагал посвятить готовящийся им сборник «Конец императора Павла», а также замыслы книг о Николае II, Григории Распутине, великом князе Кирилле Владимировиче, как называл его иронически Щёголев, «императоре всероссийском».

Им была подготовлена первая часть книги «Шлиссельбургского сборника» за 1835—1870 годы, в котором он намеревался опубликовать материалы к истории Алексеевского равелина, а также очерки о крепостном заключении С. И. Муравьёва-Апостола, П. И. Пестеля, К. Ф. Рылеева, М. В. Петрашевского, Ф. М. Достоевского, Н. А. Серно-Соловьевича, Н. В. Шелгунова.

Подготовленная им книга записок князя П. В. Долгорукова увидела свет лишь через три года после смерти Щёголева[106].

Большой интерес представляют его замыслы по истории русской культуры и литературы.

Так, он предполагал издать сборник литературоведческих работ, посвящённых болдинскому периоду творчества А. С. Пушкина. В этом же ряду стоит и замысел следующей книги «Пушкин в семейных воспоминаниях и семейной переписке». Вся эта переписка была просмотрена Щёголевым по подлинникам. Намеревался Щёголев написать работы «Пушкин в оценке графа А. X. Бенкендорфа», «Пушкин при дворе», а также готовил для первого советского полного собрания сочинений поэта статью «Пушкин в театре».

Не смог Щёголев вернуться к работе по редактированию полного собрания сочинений М. Ю. Лермонтова и С. Т. Аксакова.

Щёголев собирался также издать сборник «Былое литературы» (в двух выпусках), где были бы собраны материалы по истории жизни и творчества русских писателей XIX—XX веков, с публикацией неизданных текстов и писем.

* * *

По свидетельству современников, Павел Елисеевич Щёголев в жизни был открытым человеком, хотя «в общении был сдержан, в спорах не раздражался, о серьёзном не говорил, больше отшучивался»[107]. Известный советский литературовед, пушкинист Н. В. Измайлов, оставил довольно чёткое представление о Щёголеве. Он писал: «Трудно найти человека более интересного, но и более противоречивого… Его знания, эрудированность и начитанность были огромны и разносторонни; его одарённость, можно даже точнее сказать, его талантливость, поражали с первой встречи. Я не знал и не знаю более блестящего, увлекательного и яркого собеседника, чем Щёголев… И эта его одарённость, талантливость искрились и „брызгали“ из него в каждом его слове»[108].

Его общественно-политическая и научная деятельность — это путь представителя дореволюционной демократической интеллигенции[109], ставшего убеждённым сторонником Советской власти и активным участником строительства новой социалистической культуры. Исследования Щёголева занимают видное место в советской исторической науке и литературоведении.

Ю. Н. Емельянов

I

Из истории журнальной деятельности А. Н. Радищева (1789 г.)[110]

1

Вопрос о журнальной деятельности А. Н. Радищева имеет важное, существенное значение не только для освещения литературного развития этого великого писателя русского XVIII века, но и для истории нашей общественности и литературы вообще. Если и до сих пор не установилось истинно научного и строго исторического отношения к жизненному и литературному труду Радищева, то причины этого явления нужно искать, главным образом, в том изолированном положении, которое создано вековым преследованием сначала автора, а потом книги. Когда Радищев в 1790 году держал ответ в канцелярии Шешковского, он настойчиво отрицался от каких-либо сношений и знакомств и представлял себя «уединённым» литератором. Неслыханная кара, постигшая Радищева, и последовавшее за ней систематическое подавление общественной мысли наложили печать молчания на всех, кто действительно находился в общении с осуждённым вольнодумцем, и скрыли от нас радищевские традиции. Со временем утратились и источники наших возможных сведений, и нам остались скуднейшие известия и неясные слухи. Правда, остаётся ещё путь историко-литературного изучения знаменитого «Путешествия», но и до сих пор мы ещё не имеем специального исследования, которое выяснило бы отношение книги Радищева к современной литературе и журналистике.

Вопрос о журнальной деятельности Радищева поставлен давно, ещё в 1868 г. А. Н. Пыпиным[111]. Она имеет целую литературу, но мы не имеем никакого определённого решения по той простой причине, что слишком скромны те данные, которыми мы располагаем. Имя Радищева связывается с именем И. А. Крылова и с журналом «Почта духов»[112], которому принадлежит видное место в истории общественной сатиры[113]. Пред историками литературы стоят два вопроса: 1) один ли Крылов был автором всех писем «Почты духов»[114], изложенной в виде переписки между духами, или он имел сотрудников и 2) был ли в числе его сотрудников А. Н. Радищев. Для нашей цели не так важен первый вопрос. Не имея в виду останавливаться на нём, укажем, что наиболее вероятным представляется нам мнение Я. К. Грота, по которому весь журнал принадлежит одному автору[115]. Сохранилось, правда, идущее от самого Крылова известие о том, что издатель и собственник журнала Рахманинов давал ему материал; но речь тут, очевидно, не о готовых статьях, а именно о материалах, сообщениях. И в современной периодической печати мы нередко наблюдаем эти явления: материалы доставляются со стороны одними лицами и обрабатываются в статью постоянными сотрудниками. Но, перечитывая теперь «Почту духов» — ряд писем, которыми обмениваются духи и которые рисуют картину общественных пороков,— трудно допустить, что они писаны разными авторами: если же допустить это, то всё-таки надо представлять себе дело так, что все авторы действовали по указке одного, выработавшего форму изложения и наблюдавшего за применением правил и распределением тем. Но главным лицом в журнале был 20-летний Крылов. С трудом верится, что по его указанию действовал 40-летний Радищев. Но допустим даже, что в «Почте духов» работало несколько лиц. Какими доказательствами мы располагаем для зачисления в их число Радищева? Все фактические данные приведены А. Н. Пыпиным, и позднейшая литература их совершенно не увеличила. Они заключаются в двух указаниях.

Первое — на слова Крылова своему сослуживцу Быстрову о причинах закрытия журнала и типографии: «Знаешь, мой милый,— говорил Крылов,— тут много причин… полиция, и ещё одно обстоятельство… кто не был молод и на веку своём не делал проказ». Эти слова Пыпин приводит по статье Кеневича, делающего к ним следующее дополнение со слов Н. И. Греча: кажется, Крылова «подозревали в том, что он напечатал у себя книгу Радищева. По крайней мере, лет десять спустя после появления её в свет, один полицейский чиновник сам рассказал ему, что являлся в его типографию с поручением разведать, не у него ли печатается эта книга, и прикрыл это поручение желанием узнать, как вообще печатаются книги»[116]. Пыпин сам признал, что из подобных сообщений трудно извлечь что-нибудь кроме тёмного представления о каких-то связях, существовавших между ним и Радищевым. Но это сообщение Быстрова — Греча — Кеневича не годится для утверждения даже тёмного представления. Пыпину не были ещё в то время известны данные о начале преследования против Радищева и о том, что факты его авторства и печатания книг в его собственной типографии обнаружились, можно сказать, тотчас же по возбуждении расследования. Но, главное, мы знаем теперь, что у Крылова не было в то время собственной типографии, что «Почта духов» печаталась в типографии Рахманинова[117], что издание прекратилось в 1789 году на августовской книжке скорее всего за отсутствием подписчиков и что во всяком случае прекращение не было ни в какой зависимости от появления книги в июне 1790 года.

Второе указание, приводимое Пыпиным, — свидетельство Масона[118], автора известного сочинения о России в царствования Екатерины II и Павла I. Масон прибыл в Россию в 1786 году, сначала преподавал в артиллерийском корпусе, а с 1789 года состоял адъютантом при президенте военной коллегии Н. И. Салтыкове, был воспитателем его детей и жил во дворце; в 1796 году он был выслан за границу имп. Павлом I. В. А. Бильбасов даёт высокую оценку его работе, вышедшей в 1800 году под заглавием «Mémoires secrets sur la Russie et particulièrement sur la fin règne de Catherine II et le commencement de celui de Paul I» (Paris, An VIII)[119]. Во втором томе (p. 188—190) мы находим следующее известие о Радищеве.

«Среди многочисленных жертв политических преследований Радищев заслуживает в особенности сожалений друзей разума. Известно, что Екатерина II нередко отправляла на свой счёт за границу русскую молодёжь путешествовать и учиться; в большинстве случаев выбор был удачен, молодые люди становились достойными людьми и приносили в своё отечество знания философии и гуманные идеи. Самым выдающимся и самым несчастным из этих воспитанников Екатерины был Радищев. По своём возвращении он был определён директором таможни, и в этом положении сборщика податей (dans cet emploi de publicain), его честность, любезность в обращении, мягкость характера заставили ценить и дорожить им. Он занимался литературой и уже издавал „Почту духов“ (Potschta Doukow), периодическое издание, самое философское и самое острое (la plus piquante), подобного которому никогда не осмелились издавать в России. Но его совсем не трогали; когда же во время революции он осмелился напечатать маленькую работу, он решился обнаружить свою ненависть к деспотизму, своё негодование против фаворитов и своё уважение к французам. Особенно замечательно тут то, что многие экземпляры его книг имели разрешение полиции. Рылеев (Kléïef), начальник полиции, столь же известный в России своими нелепостями, как д’Аржансон, Ленуар, Сартин во Франции своими хитростями, был потребован к ответу по поводу этого одобрения. Он не знал, как отвечать, потому что он не читал книги, да и ничего в ней не понял бы. Но почтенный Радищев, также спрошенный, сознался, что самые резкие отрывки его книги не были в рукописи, когда он представлял её в цензуру, но что он сам напечатал их у себя. Он заслуживал бы того отношения, которое Екатерина высказала в других случаях — прощения, но Радищев был отправлен в Сибирь.

Он попросил разрешить ему обнять последний раз жену и детей; когда его вывели из тюрьмы, чтобы отправить, ему разрешили остановиться на берегу Невы, чтобы подождать их: но была ночь; подняли мост, чтобы пропустить суда, и в этот момент его несчастная супруга прибыла на другой берег. Радищев умоляет задержать его отправление, пока не пройдёт судно, или пока жена не найдёт лодки. Напрасно, безжалостный конвой заставляет его сесть и запирает его в возок, на глазах его растерявшейся жены, простирающей с воплями к нему руки через реку. Ах! если он ещё жив в далёкой пустыне (dans ces vastes desertes), в которую он брошен, или если он ещё дышит в Колыванских рудниках, пусть он найдёт утешение в философии и добродетели! Его смелость не прошла без пользы для родины. Несмотря на конфискацию, его книга существует у многих его соотечественников, и память о нём дорога всем рассудительным и чувствительным людям».

К этому рассказу Масон делает следующее примечание: «Труд Р<адищева> озаглавлен „Путешествие в Москву“. Русским книгопродавцам платили до 25 руб. за то, чтобы иметь на час эту книгу и прочесть. Я читал только отрывки, и среди них тот, в котором он разоблачает надменность и глупое величие деспота, окружённого презренными льстецами. Вот фраза, которая особенно возмутила Екатерину: „puisqu’elle était directe. J’entre à Tzarskoé Célo; je suis frappé du silence effrayant qui y régné: tout se taut, tout tremble; c’est îci la demeure du despotisme“[120]. И эта фраза стоила Сибири для несчастного Радищева».

Вот единственное известие, называющее Радищева даже не сотрудником, а единственным автором «Почты духов». Сообщения Масона достоверны в общих чертах, но не в частностях. И рассказ о Радищеве тоже только в общем соответствует действительности, но отступает от неё во многих частностях. Пыпин не обратил на них должного внимания. Уже первое сообщение об его исключительно авторстве «Почты духов» должно бы внушить сомнение. Масон не держал в руках даже книги «Путешествия»; поэтому-то он и называет его небольшой работой, брошюрой. Рассказ о прощании тоже не верен: и жены[121] у Радищева в это время уже не было, да притом такая разительная подробность о прощании (положим, не с женой, а с сестрой)[122] — воспитательницей детей Р<адищева> сохранилась бы в семейных воспоминаниях детей[123] Радищева. Сведения о процессе и каре, постигшей Радищева, получены, очевидно, не из первых рук и только подтверждают общее впечатление отрывка, что Масон был в довольно далёких отношениях к делу Радищева и к истории его книги. Известия Масона не шли, очевидно, из кругов, близких к Радищеву. С тем большей осторожностью нужно относиться к сообщению Масона о «Почте духов», ибо ещё труднее было получить сведения о таком интимном факте, как авторство неподписанных статей. В большую публику, к которой принадлежал и Масон, проникали, конечно, лишь слухи, и эти слухи и положил в основу своей книги Масон. Действительно, тот, кто сообщил бы Масону совершенно достоверное известие об издании Радищевым «Почты духов», должен был близко знать жизнь Радищева и не мог сообщить данных, приводимых Масоном.

Вот этот-то слух, внесённый в французскую книгу, и положил начало литературе нашего вопроса. Считаясь с ним и не имея, кроме него, решительно никаких фактических данных, исследователи, касавшиеся этого вопроса, считали долгом высказаться, какие именно письма в «Почте духов» могут быть приписаны Радищеву. Пыпин приписывал ему все письма, занятые общими соображениями о недостатках общественной жизни и рассуждениями о предметах нравственности, в особенности письма Сильфа Дальновида и предположительно письма VIII, II, IV, XX, XXII, XXIV, XXV, XXIX, XXXIII, XXXVII. К мнению Пыпина склонялся и А. И. Лященко[124]. Л. Н. Майков склонен был приписать Радищеву письма Сильфа Дальновида и Выспрепара, особливо письма XX, XXII, XXIV, XXVII[125]. В. В. Каллаш утверждает, что письма Выспрепара, Дальновида и Астарота напоминают литературную манеру Радищева[126]. Н. П. Павлов-Сильванский, относясь скептически к предположениям Пыпина, признавал радищевскими письма XXII, V, XVIII[127].

Основания подобных утверждений — чисто субъективного свойства, в полной зависимости от того впечатления, которое производит на исследователя содержание или стиль писем. Но и на этом пути можно было бы получить достоверные выводы, если бы был произведён анализ стиля «Почты духов» и стиля Радищева, но этой работы до сих пор не сделано. У нас после внимательного изучения сочинений Радищева сложилось представление, что у Радищева своеобразнейший стиль (по словарю, эпитетам и синтаксису), легко отличный, и что стиль «Почты духов» совсем не похож на радищевский. Заметим, что обычная характеристика слога Радищева — тяжёлый, надутый,— бесконечно повторяемая, совершенно поверхностна и неприменима к Радищеву. Мы сказали бы, что слог его имеет даже своеобразную прелесть: ни в каких других произведениях XVIII века не чувствуется такого биения слова, такой жизни языка, как у Радищева.

2

Но относясь критически к сообщению Масона, мы должны поставить вопрос, какие действительно бывшие факты могли способствовать возникновению подобного слуха об отношении Радищева к журналистике. На поставленный таким образом вопрос мы можем теперь ответить: да, Радищев был прикосновенен к современной журналистике, но не к «Почте духов», а к выходившему одновременно с ней журналу «Беседующий гражданин»[128]. Этот журнал ныне абсолютно забыт; можно сказать, что из исследователей никто и никогда им не интересовался, а между тем в истории русского общественного мнения ему принадлежит видное место. Достаточно сказать, что он посвящён был разработке вопроса о принципах политической деятельности гражданина и выяснению отношений гражданина к своим согражданам и государству. По своему идейному содержанию журнал очень близок к «Путешествию»: можно сказать, он подготавливал книгу Радищева. Сравнительный анализ «Беседующего гражданина» и «Путешествия» выясняет общность взглядов журнала и книги на многие политические и философские вопросы. Любопытна и история издания этого журнала. Он издавался целым кружком единомышленно настроенных лиц — «Обществом друзей словесных наук»[129]. Издатели неоднократно подчёркивали, что, выпуская журнал, они не преследуют целей коммерческих. Их задачей было развитие стройного мировоззрения, в котором необходимость гражданских добродетелей вытекала из посылок этических, философских и гносеологических. Поэтому мы находим в журнале целый ряд статей серьёзного, научного содержания[130]. Членом этого общества и, следовательно, одним из издателей журнала был и А. Н. Радищев. Об участии его мы имеем на этот раз не одно глухое сообщение; мы можем внести в собрание его сочинений одну статью, достоверно ему принадлежащую. Это важное известие об отношении Радищева к «Беседующему гражданину» мы находим в вышедших недавно весьма любопытных «Записках Сергея Алексеевича Тучкова»[131]. Тучков тоже был членом «Общества друзей словесных наук», но в 1789 году он принимал участие в войне со шведами[132] и жил в Выборге[133]. Приехав в Петербург в 1790 году, он поспешил в собрание общества, но оно оказалось закрытым. Собрания были запрещены, а члены общества подверглись в разной мере преследованиям правительства. И эти преследования были вызваны деятельностью Радищева. Вот в высшей степени важный рассказ Тучкова.

«После столь трудного похода, прибыл я в дом отца моего[134] и, отдохнув несколько дней в моём семействе, вдумал посетить собрание наше любителей словесности. Но приехав в дом, где собирались мои сочлены, нашёл оный пуст, и дворник объявил мне, что он не знает почему, однако давно уже, как запрещено от полиции этим господам собираться».

«Во Франции началась уже тогда революция и дух вольности начал проникать в Россию, а потому не только все иллюминатские, мартинистские и масонские собрания, но даже и собрания любителей словесности были строго запрещены, потому что некоторые члены первых находились членами и в последних, чего никак не можно было избежать».

«Некто г. Радищев, член общества нашего, написал одно небольшое сочинение под названием „Беседа о том, что есть сын отечества, или истинный патриот“, и хотел поместить в нашем журнале. Члены, хотя одобрили оное, но не надеялись, чтобы цензура пропустила сочинение, писанное с такой вольностью духа. Г. Радищев взял на себя отвезти все издание того месяца к цензору и успел в том, что сочинение его вместе с другими было позволено для напечатания. В то же время издал он и напечатал без цензуры в собственной типографии небольшую книгу его сочинения под названием: „Езда из Петербурга в Москву“, в которой с великою вольностью, в сильных выражениях писал он противу деспотизма. Книга сия написана была прозою, но заключала в себе оду на вольность, сочинённую им стихами. Оная начиналась сими словами:

О вольность! Вольность дар бесценный!

Позволь, чтоб раб тебя воспел…

и далее:

Да Брут и Телль ещё проснутся.

Сидя во славе, да смутятся

От гласа твоего цари[135].

Полиция скоро открыла и сочинителя оной. Он был взят и отвезён в тайную канцелярию, которая в царствование Екатерины II самыми жестокими пытками действовала во всей силе. Некто Шешковский, человек, облечённый в генеральское достоинство, самый хладнокровный мучитель, был начальником оной. Радищев, выдержав там многие пристрастные допросы, сослан был, наконец, в Сибирь».

«Императрица велела подать себе все списки членов, как тайных, так и вольных учёных собраний, в том числе представлен был список и нашего собрания. По разным видам и обстоятельствам, большая часть членов лишены были своих должностей, и велено было выехать им из Петербурга. Я не могу умолчать о том, что она, читая список собрания нашего и найдя в нём моё имя, сказала: „на что трогать этого молодого человека, он и так уже на галерах“.

Тучков ставит кару, постигшую членов общества, в связь с обнаружением в числе его членов Радищева; не совсем ясно, какое влияние на закрытие общества имела его статья и был ли ведом Екатерине II факт участия Радищева в журнале. Известно, что со времени французской революции отношение Екатерины ко всякому проявлению независимой и свободной мысли становится нетерпимым, а ревность к отысканию заразы французской — безмерной. Этими особенностями её психологии объясняется и неслыханное наказание, наложенное ею на Радищева. Во всяком случае в то время участие Радищева в журнале считалось одной из причин гибели общества; иначе Тучков, начиная в своих записках рассказ об обстоятельствах закрытия общества, не упомянул бы о статье Радищева, писанной с вольностью духа и помещённой по особенным хлопотам автора. Для хронологии событий нужно отметить следующее. Статья Радищева появилась в декабрьской (последней) книге „Беседующего гражданина“ в 1789 году. Но это не значит, что книжка вышла в декабре. С первой же январской книжки журнал начал выходить с опозданием. Это обстоятельство неоднократно заставляло издателей извиняться перед читателями. И декабрьская книжка 1789 года вышла уже в 1790 году. В ней помещены, между прочим, стихи на масленицу; поэтому можно думать, что книжка вышла уже после масленицы, значит, в феврале или даже в марте месяце. В это время Радищев заканчивал печатание своего „Путешествия“. Очевидно, промежуток между выходом книги журнала и „Путешествия“ был невелик.

3

Но обратимся к статье Радищева, отличавшейся необычной вольностью духа. Действительно, с первых же строк вас охватывает атмосфера радищевской мысли и радищевского стиля. Тема — коренной вопрос, волновавший передовую русскую интеллигенцию — кто же истинный гражданин, кто сын отечества. Отечество для них не было отвлечённым словом, не было абстракцией: это был лозунг действительности. Недаром немного позже имп. Павел I запретил употреблять слово отечество, как термин революционный. Приводим эту неизвестную до сих пор статью Радищева.

Беседа о том, что есть сын Отечества[136]

Не все рождённые в Отечестве достойны величественного наименования сына Отечества (патриота).

— Под игом рабства находящиеся не достойны украшаться сим именем.— Поудержись, чувствительное сердце, не произноси суда твоего на таковые изречения, доколе стоиши при праге.— Вступи и виждь!

Кому неизвестно, что имя сына Отечества принадлежит человеку, а не зверю или скоту, или другому бессловесному животному? Известно, что человек существо свободное, поелику одарено умом, разумом и свободною волею; что свобода его состоит в избрании лучшего, что сие лучшее познаёт он и избирает посредством разума, постигает пособием ума, и стремится всегда к прекрасному, величественному, высокому.— Всё сие обретает он в едином последовании естественным и откровенным законам, инако божественными называемым, и извлечённым от божественных и естественных гражданским или общежительным.— Но в ком заглушены сии способности, сии человеческие чувствования, может ли украшаться величественным именем сына отечества?— Он не человек, но что? он ниже скота; ибо и скот следует своим законам, и не примечено ещё в нём удаления от оных. Но здесь не касается рассуждение о тех злосчастнейших, коих коварство или насилие лишило сего величественного преимущества человека, кои соделаны чрез то такими, что без принуждения и страха ничего уже из таких чувствований не производят, кои уподоблены тяглому скоту, не делают выше определённой работы, от которой им освободиться нельзя; кои уподоблены лошади, осуждённой на всю жизнь возить телегу, и не имеющие надежды освободиться от своего ига, получая равные с лошадью воздаяния и претерпевая равные удары: не о тех, кои не видят конца своему игу, кроме смерти, где кончатся их труды и их мучения, хотя и случается иногда, что жестокая печаль, объяв дух их размышлением, возжигает слабый свет их разума и заставляет их проклинать бедственное своё состояние и искать оному конца: не о тех здесь речь, кои не чувствуют другого, кроме своего унижения, кои ползают и движутся во смертном сне (летаргия), кои походят на человека одним только видом, в прочем обременены тяжестию своих оков, лишены всех благ, исключены от всего наследия человеков, угнетены, унижены, презренны; кои не что иное, как мёртвые тела, погребённые одно подле другого; работают необходимое для человека из страха; им ничего, кроме смерти, не желательно, и коим наималейшее желание заказано, и самые маловажные предприятия казнятся; им позволено только расти, потом умирать; о коих не спрашивается, что они достойного человечества сделали? какие похвальные дела, следы прошедшей их жизни, оставили? какое добро, какую пользу принесло государству сие великое число рук? — Не о сих здесь слово; они не суть члены государства, они не человеки, когда суть не что иное, как движимые мучителем машины, мёртвые трупы, тяглый скот! — Человек, человек потребен для ношения имени сына Отечества! — Но где он? Где сей украшенный достойно сим величественным именем? — Не в объятиях ли неги и любострастия? — Не объятый ли пламенем гордости, любоначалия, насилия? — Не зарытый ли в скверноприбыточестве, зависти, зловожделении, вражде и раздоре со всеми, даже и теми, кои одинаково с ним чувствуют и к одному и тому же устремляются?— или не погрязший ли в тину лени, обжорства и пиянства? — Вертопрах, облетающий с полудня (ибо он тогда начинает день свой) весь город, все улицы, все домы, для бессмысленнейшего пустоглаголения, для обольщения целомудрия, для заражения благонравия, для уловления простоты и чистосердечия, соделавший голову свою мучным магазином, брови вместилищем сажи, щёки коробками белил и сурика, или лучше сказать живописною политрою, кожу тела своего вытянутою барабанною кожею, похож больше на чудовище в своём убранстве, нежели на человека, и его распутная жизнь, знаменуемая смрадом из уст и всего тела его происходящим, задушается целою аптекою благовонных опрыскиваний, словом, он модный человек, совершенно исполняющий все правила щегольской большего света науки; — он ест, спит, валяется в пьянстве и любострастии, несмотря на истощённые силы свои переодевается, мелет всякий вздор, кричит, перебегает с места на место, кратко, он щёголь.— Не сей ли есть сын Отечества? — или тот, поднимающий величавым образом на твердь небесную свой взор, попирающий ногами своими всех, кои находятся пред ним, терзающий ближних своих насилием, гонением, притеснением, заточением, лишением звания, собственности, мучением, прельщением, обманом и самым убийством, словом, всеми, одному ему известными, средствами раздирающий тех, кои осмелятся произносить слова: человечество, свобода, покой, честность, святость, собственность и другие сим подобные? — потоки слёз, реки крови не токмо не трогают, но услаждают его душу.— Тот не должен существовать, кто смеет противоборствовать его речам, мнению, делам и намерениям! сей ли есть сын Отечества? — Или тот простирающий объятия свои к захвачению богатства и владений целого Отечества своего, а ежели бы можно было, и целого света, и который с хладнокровием готов отъять у злосчастнейших соотечественников своих и последние крохи, поддерживающие унылую и томную их жизнь, ограбить, расхитить их пылинки собственности; который восхищается радостию, ежели открывается ему случай к новому приобретению; пусть то заплачено будет реками крови собратий его, пусть то лишит последнего убежища и пропитания подобных ему сочеловеков, пусть они умирают с голоду, стужи, зноя; пусть рыдают, пусть умерщвляют чад своих в отчаянии, пусть они отваживают жизнь свою на тысячу смертей; всё сие не поколеблет его сердца; всё сие для него не значит ничего; — он умножает своё имение, а сего и довольно.— И так не сему ли принадлежит имя сына Отечества? — Или не тот ли сидящий за исполненным произведениями всех четырёх стихий столом, коего услаждению вкуса и брюха жертвуют несколько человек, отъятых от служения Отечеству, дабы до пресыщения мог он быть перевален в постель, и там спокойно уже заниматься потреблением других произведений, какие он вздумает, пока сон отнимет у него силу двигать челюстьми своими? И так конечно сей, или же который-нибудь из вышесказанных четырёх? (ибо пятого сложения толь же отдельно редко найдём). Смесь сих четырёх везде видна, но ещё не виден сын Отечества, ежели он не в числе сих! — Глас разума, глас законов, начертанных в природе и сердце человеков, несогласен наименовать вычисленных людей сынами Отечества! Самые те, кои подлинно таковы суть, произнесут суд (не на себя, ибо они себя не находят такими), но на подобных себе, и приговорят исключить таковых из числа сынов Отечества; поелику нет человека, сколько бы он ни был порочен и ослеплён собою, чтобы сколько-нибудь не чувствовал правоты и красоты вещей и дел.

Нет человека, который бы не чувствовал прискорбия, видя себя уничижаема, поносима, порабощаема насилием, лишаема всех средств и способов наслаждаться покоем и удовольствием, и не обретая нигде утешения своего.— Не доказывает ли сие, что он любит честь, без которой он как без души. Не нужно здесь изъяснять, что сие есть истинная честь; ибо ложная, вместо избавления, покоряет всему вышесказанному, и никогда не успокоит сердца человеческого.— Всякому врождено чувствование истинной чести; но освещает оно дела и мысли человека по мере приближения его к оному, следуя светильнику разума, проводящему его сквозь мглу страстей, пороков и предубеждений к тихому её, чести то есть, свету.— Нет ни одного из смертных толико отверженного от Природы, который бы не имел той вложенной в сердце каждого человека пружины, устремляющей его к люблению чести. Всякий желает лучше быть уважаем, нежели поносим, всяк устремляется к дальнейшему своему совершенствованию, знаменитости и славе; как бы ни силился ласкатель Александра Македонского, Аристотель, доказывать сему противное, утверждая, что сама Природа расположила уже род смертных так, что одна и притом гораздо большая часть оных должна непременно быть в рабском состоянии, и следовательно не чувствовать, что есть честь? а другая в господственном, по тому, что не многие имеют благородные и величественные чувствования.— Не спорно, что гораздо знатнейшая часть рода смертных погружена во мрачность варварства, зверства и рабства; но сие ни мало не доказывает, что человек не рождён с чувствованием, устремляющим его к великому и к совершенствованию себя, и следовательно к люблению истинной славы и чести. Причиной тому или род провождаемой жизни, обстоятельства, или в коих быть принуждены, или мало-опытность, или насилие врагов праведного и законного возвышения природы человеческой, подвергающих оную силою и коварством слепоте и рабству, которое разум и сердце человеческое обессиливает, налагая тягчайшие оковы презрения и угнетения, подавляющего силы духа вечного.— Не оправдывайте себя здесь, притеснители, злодеи человечества, что сии ужасные узы суть порядок, требующий подчинённости. О ежели б вы проникли цепь всея Природы, сколько вы можете, а можете много! то другие бы мысли вы ощутили в себе; нашли бы, что любовь, а не насилие содержит толь прекрасный в мире порядок и подчинённость. Вся природа подлежит оному, и где оный, там нет ужасных позорищ, извлекающих у чувствительных сердец слёзы сострадания, и при которых истинный Друг человечества содрогается.— Что бы такое представляла тогда Природа, кроме смеси не стройной (хаоса), ежели бы лишена была оной пружины? — По истине она лишилась бы величайшего способа, как к сохранению, так и к совершенствованию себя. Везде и со всяким человеком рождается оная пламенная любовь к снисканию чести и похвалы у других.— Сие происходит из врождённого человеку чувствования своей ограниченности и зависимости. Сие чувствование толь сильно, что всегда побуждает людей к приобретению для себя тех способностей и преимуществ, посредством которых заслуживается любовь как от людей, так и от высочайшего Существа, свидетельствуемая услаждением совести; а заслужив других благосклонность и уважение, человек учиняется благонадёжным в средствах сохранения и совершенствования самого себя.— И есть ли сие так, то кто сомневается, что сильная оная любовь к чести и желание приобрести услаждение совести своей с благосклонностию и похвалою от других, есть величайшее и надёжнейшее средство, без которого человеческое благосостояние и совершенствование быть не может? — Ибо какое тогда останется для человека средство преодолеть те трудности, кои неизбежны на пути, ведущем к достижению блаженного покоя, и опровергнуть то малодушное чувствование, кое наводит трепет при воззрении на недостатки свои? — Какое есть средство к избавлению от страха, пасть на веки под ужаснейшим бременем оных? ежели отъять во-первых исполненное сладкой надежды прибежище к высочайшему Существу, не яко мстителю, но яко источнику и началу всех благ; а потом к подобным себе, с которыми соединила нас Природа, ради взаимной помощи, и которые внутренно преклоняются к готовности оказывать оную и, при всём заглушении сего внутреннего гласа, чувствуют, что они не должны быть теми святотатцами, кои препятствуют праведному человеческому стремлению к совершенствованию себя. Кто посеял в человеке чувствование сие искать прибежища? — Врождённое чувствование зависимости, ясно показывающее нам оное двойственное к спасению и удовольствию нашему средство.— И что, наконец, побуждает его ко вступлению на сии пути? что устремляет его к соединению с сими двумя человеческого блаженства средствами, и к заботе нравиться им? — По истине не что иное, как врождённое пламенное побуждение к приобретению для себя тех способностей и красоты, посредством которых заслуживается благоволение божие и любовь собратии своей, желание учиниться достойным их благосклонности и покровительства.— Рассматривающий деяния человеческие увидит, что се одна из главнейших пружин всех величайших в свете произведений! — И се начало того побуждения к люблению чести, которое посеяно в человеке, при начале сотворения его! се причина чувствования того услаждения, которое обыкновенно сопряжено всегда с сердцем человека, как скоро наливается на оное благоволение божие, которое состоит в сладкой тишине и услаждении совести, и как скоро приобретает он любовь подобных себе, которая обыкновенно изображается радостию при воззрении его, похвалами, восклицаниями.— Се предмет, к коему стремятся истинные человеки, и где обретают истинное своё удовольствие! Доказано уже, что истинный человек и сын Отечества есть одно и то же; следовательно будет верный отличительный признак его, ежели он таким образом честолюбив.

Сим да начинает украшать он величественное наименование сына Отечества, Монархии. Он для сего должен почитать свою совесть, возлюбити ближних; ибо единою любовию приобретается любовь; должно исполнять звание своё так, как повелевает благоразумие и честность, не заботясь нимало о воздаянии, почести, превозношении и славе, которая есть сопутница, или паче, тень, всегда следующая за Добродетелию, освещаемою не вечерним солнцем Правды; ибо те, которые гоняются за славою и похвалою, не только не приобретают для себя оных от других, но паче лишаются.

Истинный человек есть истинный исполнитель всех предоставленных для блаженства его законов; он свято повинуется оным.— Благородная и чуждая пустосвятства и лицемерия скромность сопровождает все чувствования, слова и деяния его. С благоговением подчиняется он всему тому, чего порядок, благоустройство и спасение общее требуют; для него нет низкого состояния в служении Отечеству; служа оному, он знает, что он содействует здравоносному обращению, так сказать, крови Государственного тела.— Он скорее согласится погибнуть и исчезнуть, нежели подать собою другим пример неблагонравия и тем отнять у Отечества детей, кои бы могли быть украшением и подпорою оного; он страшится заразить соки благосостояния своих сограждан; он пламенеет нежнейшею любовию к целости и спокойствию своих соотчичей; ничего столько не жаждет зреть, как взаимной любви между ними; он возжигает сей благотворный пламень во всех сердцах; — не страшится трудностей, встречающихся ему при сём благородном его подвиге; преодолевает все препятствия, неутомимо бдить над сохранением честности, подаёт благие советы и наставления, помогает несчастным, избавляет от опасностей заблуждения и пороков, и ежели уверен в том, что смерть его принесёт крепость и славу Отечеству, то не страшится пожертвовать жизнию; есть ли же она нужна для отечества, то сохраняет её для всемерного соблюдения законов естественных и отечественных; по возможности своей отвращает всё, могущее запятнать чистоту, и ослабить благонамеренность оных, яко пагубу блаженства и совершенствование Соотечественников своих. Словом, он благонравен! Вот другой верный знак сына Отечества! Третий же, и, как кажется, последний отличительнейший знак сына Отечества, когда он благороден. Благороден же есть тот, кто учинил себя знаменитым мудрыми и человеколюбивыми качествами и поступками своими; кто сияет в Обществе разумом и Добродетелию, и будучи воспламенён истинно мудрым любочестием, все силы и старания свои к тому единственно устремляет, чтобы, повинуясь законам и блюстителям оных, придержащим властям, как всего себя, так и всё, что он ни имеет, не почитать иначе, как принадлежащим Отечеству, употреблять оное так, как вверенный ему залог благоволения Соотчичей и Государя своего, который есть Отец Народа, ничего не щадя для блага Отечества. Тот есть прямо благороден, которого сердце не может не трепетать от нежной радости при едином имени Отечества, и который не инако чувствует притом воспоминании (которое в нём непрестанно), как бы то говорено было с драгоценнейшей всего на свете его чести. Он не жертвует благом Отечества предрассудкам, кои мечутся, яко блистательные, в глаза его; всеми жертвует для блага оного; верховная его награда состоит в Добродетели, то есть, в той внутренней стройности всех наклонностей и хотений, которую премудрый Творец вливает в непорочное сердце, и которой в её тишине и удовольствии ничто в свете уподобиться не может. Ибо истинное благородство есть добродетельные поступки, оживотворяемые истинною честию, которая не инде находится, как в беспрерывном благотворении роду человеческому, а преимущественно своим Соотечественникам, воздавая каждому по достоинству и по предписуемым законам Естества и Народ оправления. Украшенные сими единственно качествами как в просвещённой Древности, так и ныне почтены истинными хвалами. И вот третий отличительный знак сына Отечества.

Но сколь ни блистательны, сколь ни славны, ни восхитительны для всякого благомыслящего сердца сии качества сына Отечества, и хотя всяк сроден иметь оные: но не могут однако ж не быть не чисты, смешаны, темны, запутаны, без надлежащего воспитания и просвещения Науками и Знаниями, без коих наилучшая сия способность человека удобно, как всегда то было и есть, превращается в самые вреднейшие побуждения и стремления, и наводняет целые Государства злочестиями, беспокойствами, раздорами и неустройством. Ибо тогда понятия человеческие бывают темны, сбивчивы и совсем химерические.— Почему прежде, нежели пожелает кто иметь помянутые качества истинного человека, нужно, чтобы прежде приучил дух свой к трудолюбию, прилежанию, повиновению, скромности, умному состраданию, кто к охоте благотворить всем, к любви Отечества, к желанию подражать великим в том примерам тако ж к любви к Наукам и Художествам, сколько позволяет отправляемое к общежитии звание; применился бы к упражнению в Истории и Философии или Любомудрии, не школьном, для словопрения единственно обращённом, но в истинном, научающем человека истинным его обязанностям; а для очищения вкуса, возлюбил бы рассматривание Живописи великих Художников, Музыки, Изваяния, Архитектуры или Зодчества.

Весьма те ошибутся, которые почтут сие рассуждение тою Платоническою системою общественного воспитания, которой события никогда не увидим, когда в наших глазах род такого точно воспитания, и на сих правилах основанного, введён Богомудрыми Монархами, и просвещённая Европа с изумлением видит успехи оного, восходящие к предположенной цели исполинскими шагами!»

Исполненная радищевского пафоса, статья эта, появившись в последней книжке журнала, достойным образом завершила осуществление задач, поставленных издателями. Не входя здесь в подробные выяснения отношения этого манифеста Радищева к остальным статьям журнала, скажем, что в нём поистине конденсировано содержание журнала. Прекращая издание, редакторы напечатали «Заключение к просвещённейшей публике»; как бы боясь, что не будут поняты их истинные намерения, они ещё раз объясняют те цели и задачи, которые были поставлены их органу: «Желающим знать цель и связь сего издания, сверх объяснения о том, сделанного в предуведомлении к сему изданию, ещё кратко повторяется здесь, что цель оного единственно заключалась в всевозможном показании, что главное дело Правительств есть и быть долженствует воспитание Народа в благочестии, кротости, трудолюбии, послушании, домостроительстве; тако ж в предохранении его от фанатизма или безверия, в утверждении на правилах закона; в показании, что есть сын Отечества и какие его обязанности; при том введение и покровительство Наук и Художеств, ободрение и поддержание торговли и рукоделий; научение людей быть мужественными и решенными в защищении своего Отечества, искусными „честными законниками“» и т. д. Мы видим из этого «заключения», что участие Радищева не было случайным, что при только что указанной программе журнала подобная статья могла быть написана лицом, близким к журналу, и единомышленником. Но ведь кроме этих внутренних свидетельств о близости Радищева к «Беседующему гражданину» мы имеем и известие Тучкова о том, что Радищев был членом Общества, издававшего журнал[138]. Для нас пока достаточно этих данных.

4

Обратимся снова к сообщению Масона. Не легло ли в его основу известие об участии Радищева именно в «Беседующем гражданине»? До Масона дошли слухи вполне верные о журнальной деятельности Радищева и о том, что эта деятельность была запечатлена печатью свободной мысли, но он смешал заглавие журнала — не «Почта духов», а «Беседующий гражданин». Вспомним, как он характеризует периодическое издание Радищева: —«самое философское и самое острое (la plus piquante), подобного которому никогда не осмелились издавать в России». К какому журналу более приложима эта характеристика? Если ещё вторая часть характеристики (la plus piquante) может быть отнесена с одинаковым правом и к журналу Крылова и к журналу «Общества друзей словесных наук», то первая часть (la plus philosophique) — указание на обилие философских статей — может быть отнесена только к «Беседующему гражданину». Как раз последний журнал и прослыл в тогдашней читающей публике за чересчур нравоучительный, наставнический, философский. Уже в 3-й книге редакция «Беседующего гражданина» помещает письмо Пустобаева с упрёками по адресу редакции, зачем-де она наполняет журнал наставлениями и рассуждениями. Пустобаев, конечно, вымышленный самой редакцией представитель толков и разговоров в публике о журнале. Сейчас мы встретимся и ещё с одной подобной же характеристикой журнала.

Не достаточно ли этих соображений и данных для того, чтобы признать, что Масон имел в виду именно «Беседующего гражданина», а не «Почту духов?» Но, может быть, нам возразят, что известие о сотрудничестве Радищева в «Беседующем гражданине» не противоречит сообщению Масона, и скажут, что Радищев при всём этом мог работать и в «Почте духов». По счастью, мы имеем одно объективное доказательство непричастности Радищева к журналу Крылова и Рахманинова, и это доказательство мы находим в самой же «Почте духов». Дело в том, что «Беседующий гражданин» попал на язычок Крылову и подвергся неоднократному осмеиванию на страницах «Почты духов». Крылов никогда не питал сочувствия к отвлечённостям теоретическим и философским; он был весь в мире лиц и событий. Политическое его мировоззрение не носит следов теоретической разработки. Немудрено, что серьёзное, философское содержание «Беседующего гражданина», дидактический тон его поэзии сразу оттолкнули Крылова от журнала, который к тому же и был его конкурентом: почти одновременно появились объявления о подписке на тот и другой журнал. А с конкурентами Крылов обращался бесцеремонно: в той же «Почте духов» он травил, например, Княжнина. В майской книжке Крыловского журнала (в письме XXX гнома Зора к волшебному Маликульмульну) находим нелестное сравнение просвещения нынешнего со старым: «тогда не приносили стыда учёному свету бабушкины выдумки, Бродящий мещанин» и т. д. Бродящий мещанин — это, конечно, «Беседующий гражданин». Суждения, конечно, несправедливы и чрезмерно пристрастны. В июльской книге находим новую выходку против конкурента: «Можно ли распространить далее сего надменное о себе самом мнение? Может ли модный петиметр безумнее сего о себе мыслить, или полу-учёный более сего превозносить себя похвалами? После сего, кто будет удивляться, что Пустоврал поставляет себя в числе лучших писателей, что Любокрас прельщается своею красотою, и что сочинители Бродящего мещанина почитают прекраснейшими творениями глупые свои бредни, хотя многим довольно известно, что нет почти ни одного из их читателей, кто мог бы с удовольствием прочитать с начала до конца хотя одну их книжку. Все сии люди, рождённые с разумом, в тесных пределах заключённым, могут ли воспротивиться погрешностям, сродным вообще всем смертным, когда не мог оных избежать Лейбниц, будучи из числа величайших и славнейших философов в Европе? Ежели он по прежнему своему свойству принуждён был впасть в столь смешное безумие, и если в то самое время, когда осуждал человеческое высокомерие, предавался сам до чрезвычайности сему гнусному пороку, то каким чудом люди простые могли бы возвыситься свыше пределов своего состояния и исправить свои несовершенства, присоединённые крепчайшими узами к существу их?»

При подробном анализе «Почты духов» и «Беседующего гражданина» найдётся ещё немало точек соприкосновения и расхождения, в данный момент нас не интересующих. Ограничимся только что приведённой полемической выходкой Крылова: она с достаточной яркостью вскрывает ту пропасть, которая лежала между ним и сотрудниками «Беседующего гражданина», между его задачами и задачами последних. Журнал Крылова сыграл свою роль в истории общественной сатиры, но хотя «Почта духов» и «Беседующий гражданин» били одного врага, преследовали одни и те же пороки, но Крылов никогда не возвышался ни до чистоты намерений, которые характеризовали издателей «Гражданина», ни до той глубокой принципиальности, которая управляла их общественной деятельностью. Мы мало знаем о Крылове именно этого времени, но он, несомненно, был человек тёмный и далеко отставший в своей образованности от редакторов «Беседующего гражданина». Любопытно то, что журнал Крылова не дотянул до конца года, кончился на августовской книге, имея около 80 подписчиков, а «Беседующий гражданин» выходил весь год и имел около 200 подписчиков.

После сказанного можно ли предполагать, что кто-либо из издателей «Беседующего гражданина» мог работать и в «Почте духов»? А ведь в числе издателей был и Радищев. Мы нарочно подчеркнули раньше не только внешнюю близость, но и внутреннюю — Радищева к журналу. Мог ли он, столь дороживший своей философией и своей мыслью, работать в том журнале, который обзывал плоды этой философии и мысли глупыми бреднями? Думаем, что ответ может быть только отрицательный. И на вопрос, поставленный в 1868 году Пыпиным: кто писал в «Почте духов» и не был ли сотрудником её Радищев, мы можем теперь с достоверностью ответить: Радищев не принимал участия в журнале Крылова.

Владимир Раевский

(Первый декабрист)[139]

I

В настоящем очерке мы имеем в виду восстановить память о замечательном в своё время человеке — о майоре Владимире Федосеевиче Раевском. Он забыт так основательно, что с его именем у современного читателя, вероятно, не связывается никаких представлений. Даже специалисты упоминают о нём вскользь. Между тем Раевский принадлежал к числу тех людей, которые имели бы некоторое право на память потомства, а биография его имеет значение как для истории наших общественных течений 1818—1822 гг., так и для истории нашей литературы. По складу своего характера Раевский является одним из типичнейших представителей конца Александровской эпохи. Будучи членом Союза благоденствия, а потом Южного тайного общества, он был арестован задолго до конечного взрыва движения, ещё в 1822 году, и его процесс даёт некоторые любопытные подробности для истории этого движения. Исследователь русской литературы со вниманием остановится также на его отношениях к Пушкину, завязавшихся во время кишинёвской ссылки поэта, и отметит влияние политического агитатора и заговорщика на поэта-художника. Наконец, Раевский сам был поэтом; правда, его стихи не печатались при его жизни и не оказали влияние на развитие русской поэзии, но они заслуживают некоторого внимания, как безыскусственное и искреннее свидетельство о настроении, которое охватывало тогда не одного Раевского, но и других его современников[140].

Над его головой пронёсся бурный губительный вихрь, разбивший все надежды; человек оказался вне жизни… Заброшенный в Сибирь, спустя много лет, он с горечью в сердце писал:

Где мой кумир и где моя

Обетованная земля?

Где труд тяжёлый и бесплодный?

Он для людей давно пропал,

Его никто не записал,

И человек к груди холодной

Тебя, как друга, не прижал!..[141]

Об отце Раевского, майоре Федосее Михайловиче, мы знаем, что он был одним из богатейших помещиков Курской губернии. Вотчины Раевских находились главным образом в Старооскольском и Новооскольском уездах (с. Хворостянка). «Отец мой,— говорит Раевский,— был отставной майор екатерининской службы; человек живого ума, деятельный, враг насилия, он пользовался уважением всего дворянства»*[142]. Старооскольские дворяне не раз выбирали майора Федосея Раневского своим предводителем. Майор, человек крутого нрава, был не чужд литературе: нам известна одна его заметка в «Отечественных записках»[143]. Жена Раевского происходила из рода князей Фениных. У Раевских была очень большая семья. Мы знаем имена шести дочерей и пяти сыновей: Надежда[144], Наталия[145], Александра[146], Вера[147], Любовь[148], Мария[149], Александр[150], Андрей[151], Владимир, Пётр[152] и Григорий[153]. Из всей этой многочисленной семьи право на нашу память заслуживает только Владимир Федосеевич да ещё младший брат Григорий по своей беспримерно-несчастной судьбе.

Владимир Федосеевич родился 28 марта 1795 года. У нас нет определённых данных о его детстве; мы можем только заключить, что оно не было счастливо. Семейные отношения Раевского складывались неудачно и невесело. Отец и мать относились к нему иначе, чем к другим детям, и не скрывали разницы отношений. Когда другие учились вместе в пансионе, мать присылала им денег на конфеты, и Владимиру всегда меньше, чем другим сыновьям. Об отце сам Владимир Федосеевич, уже будучи стариком, писал: «Любил ли меня отец наравне с братьями Александром и Андреем — я не хотел знать, но что он верил мне более других братьев, надеялся на меня одного,— я это знал. Он хорошо понимал меня и в письмах своих, вместо эпиграфа, начинал: „Не будь горд, гордым бог противен“; в моих ответах я начинал: „Унижение паче гордости…“»[154] По тому, как относились братья и сёстры к Владимиру Федосеевичу, когда он был в ссылке в Сибири, можно думать, что и в детстве некоторые его братья и сёстры были неприязненно настроены по отношению к нему. По неясным намёкам, по обращению отца можно думать, что и в детстве Владимир Федосеевич обнаруживал необычайное упорство и силу воли, которые отмечают всю его жизнь. Гордый и одинокий, он редко открывал свою душу и жил неведомой для постороннего глаза жизнью.

Раевские заботились о воспитании своих детей. Мы знаем, что дочери их Наталья и Александра воспитывались в Смольном институте, а сыновья, Александр, Андрей и Владимир, учились в Московском университетском пансионе. О годах своего учения Владимир Федосеевич вспоминает в следующих стихах своего послания к дочери:

А я в твои младые годы

Людей и света не видал…

Я много лет не знал свободы,

Одних товарищей я знал

В моём учебном заключеньи,

Где время шло, как день один,

Без жизни, красок и картин,

В желаньях, скуке и ученьи.

Там в книгах я людей и свет

Узнал…[155]

В эти годы Раевский положил начало тем солидным познаниям, которые выделяли его из среды сослуживцев; быть может, в Московском университетском пансионе зародилась в нём любовь к литературе[156]. Впрочем, в старости Раевский резко отзывался о своей alma mater. «Кто были учители первого в России учебного заведения? Самые посредственные люди в нижних классах. В высших классах большею частию (исключая двух или трёх профессоров во все 8 лет моего пребывания) педанты, педагоги по ремеслу, профессора по летам, парадные шуты по образу и свойству. И этим-то людям было вверено образование лучшего юношества в России»[157].

В 1811 году Раевский был определён в дворянский полк — воспитательное учреждение, состоявшее при 2-м кадетском корпусе[158]. Здесь у Раевского завязались короткие дружеские отношения с Г. С. Батеньковым, которому пришлось вынести безмерно тяжёлую кару, после 14 декабря 1825 г., за свою прикосновенность к участникам восстания. Обычно возникновение духа свободо- и вольномыслия у русских юношей того времени относят ко времени после 12-го года, после заграничных походов. Тем любопытнее отметить, что уже в 1811 году двое мальчиков-кадетов — Батеньков и Раевский — делились своими мечтами о свободе и воле[159]. «По вступлению в кадетский корпус,— признавался Батеньков перед Следственным комитетом в 1826 году,— я подружился с Раевским (бывшим после адъютантом у г<енерала> Орлова.— П. Щ.), с ним проводили мы целые вечера в патриотических мечтаниях, ибо приближалась страшная эпоха 1812 года. Мы развивали друг другу свободные идеи, и желания наши, так сказать, поощрялись ненавистью к фронтовой службе. С ним в первый раз осмелился я говорить о царе, яко о человеке, и осуждать поступки с нами цесаревича… В разговорах с ним бывали минуты восторга, но для меня всегда непродолжительного. Идя на войну, мы расстались друзьями и обещались сойтись, дабы в то время, когда возмужаем, стараться привести идеи наши в действо»[160]. И действительно, как только Раевскому пришлось стать близко к тайному обществу, он сейчас же вспомнил о своём товарище и письменно несколько раз приглашал его к активным выступлениям.

21 мая 1812 г. Раевский был выпущен прапорщиком в 23-ю артиллерийскую бригаду. «17-ти лет,— говорит он сам о себе,— я встретил беспощадную, кровавую войну. Это был 1812-й год — война, роковая в известном смысле для иностранцев, принимавших в ней участие, и для наших, уцелевших — для событий 14-го декабря». Раевский так описывает своё роковое вступление в жизнь:

Среди молений и проклятий,

Средь скопища пирующих рабов,

Под гулами убийственных громов

И стонами в крови лежащих братий

Я встретил жизнь, взошла заря моя…[161]

Раевский принял участие в войне. По словам формуляра, он был в походах против неприятеля «1812 года в Российских пределах при отражении вторгнувшегося неприятеля; против французских и союзных с ними войск: августа 7-го под селением Барыкиным, 26-го под селом Бородиным и за отличие в коем награждён золотою шпагою с надписью „за храбрость“, 29-го под Татаркиным, сентября 17-го под Чириковым, 22-го под Гремячем, за отличие в оном награждён орденом св. Анны 4-го класса, октября 6-го под Спасским при атаке и истреблении неприятельского авангарда, 22-го под городом Вязьмою, в коем за отличие произведён в подпоручики. 29-го и 30-го под Саковым перевозом, 31-го под Цуриковым в действительных сражениях»[162]; 21 апреля 1813 года «за отличие и за разные дела» Раевский был произведён в поручики[163]. С 1-го сентября 1813 по 21 ноября 1814 года Раевский находился в походах в Варшавском герцогстве. Заграничные походы русских войск несли новые возбуждения участникам. Любопытное свидетельство о влиянии Запада оставил и Раевский. «В 1816 году мы возвратились из-за границы в свои пределы. В Париже я не был, следовательно, многого не видал; но только суждения, рассказы поселили во мне новые понятия; я начал искать книги, читать, учить то, что прежде не входило в голову мою, хотя бы Esprit des Lois Монтескье, Contral Sociat Руссо я вытвердил, как азбуку»[164].

Такое настроение предвещало, конечно, конфликт с окружающей обстановкой. Изменились и условия военной службы. «Железные кровавые когти Аракчеева сделались уже чувствительны повсюду. Служба стала тяжела и оскорбительна. Грубый тон новых начальников и унизительное лакейство молодым корпусным офицерам было отвратительно. Партикулярное платье генералам и офицерам строго было воспрещено, общее обращение генералов (я исключаю старых) сделалось невыносимо. Требовалось не службы благородной, а холопской подчинённости. Я вышел в отставку»[165]. Раевский при увольнении от службы получил 30 января 1817 года чин штабс-капитана[166]. Но в отставке он пробыл недолго. По желанию отца он вновь 2 июля 1818 года поступил на службу, но уже не по артиллерии, а по пехоте, в 32-й егерский полк. 6-го декабря 1818 года он перевёлся штабс-ротмистром в Малороссийский кирасирский полк, в апреле 1819 года получил чин ротмистра и 9 февраля 1820 года вернулся капитаном опять в 32-й егерский полк; 22 апреля 1821 года он был произведён в майоры[167]. Таково прохождение службы Раевского. Служебная жизнь не имела цены в его глазах, она была только видимой. «Внутренняя настоящая моя жизнь разъяснялась для постороннего наблюдателя только моим крепостным заключением»,— говорит о себе Раевский.— За повседневной, будничной жизнью офицера, состоящей в отправлении служебных обязанностей, скрывалась таинственная деятельность члена тайного общества; за мнимой надменностью и гордостью одиночества таилось глубоко-идеалистическое настроение, проникавшее все помышления и чувства. Жизнь в мыслях Раевского представлялась странствием к высокой цели и —

Но странника везде одушевлял

Высоких дум, страстей заветный пламень[168].

Откуда эти идеалистические настроения? Сам Раевский, будучи уже в Сибири, искал источников своего юношеского идеализма в религиозных представлениях:

Когда я был младенцем в колыбели,

Кто жизни план моей чертил,

Тот волю, мысль, призыв к высокой цели

У юноши надменного развил[169].

Здесь мы подходим к любопытной психологической черте людей Александровской эпохи, отличавшихся высоким идеализмом. Были эпохи, когда война рождала мечты о славе и являлась источником идеализма, но Раевский в своих стихах весьма определённо говорит о том, какое событие его жизни зажгло в нём «высоких дум, страстей заветных пламень»:

Печальный сон, но ясно вижу я,

Когда, людей ещё облитый кровью,

Я сладко спал под буркой у огня, —

Тогда я не горел к высокому любовью,

Высоких тайн постигнуть не алкал,

Не жал руки гонимому украдкой

И шёпотом надежды сладкой

Жильцу темницы не вливал…[170]

Но во время войны случилось духовное преобразование Раевского (оно было подготовлено войною), а после, по возвращении в Россию, по вступлении в тайное общество. Нам трудно теперь представить, какое значение и какой ореол имела деятельность по тайному обществу в глазах самих его членов: вступая в общество, думали, что найдена цель жизни,— и жизнь получала как бы освящение. «У многих из молодёжи,— вспоминает И. Д. Якушкин[171],— было столько избытка жизни при тогдашней её ничтожной обстановке, что увидеть перед собой прямую и высокую цель почиталось уже блаженством»[172]. Друг Пушкина, Иван Иванович Пущин, в следующих трогательных строках говорит о своём вступлении в общество: «Эта высокая цель жизни самою своею таинственностью и начертанием новых обязанностей резко и глубоко проникла душу мою; я как будто получил особенное значение в собственных своих глазах: стал внимательно смотреть на жизнь во всех проявлениях буйной молодости, наблюдал за собою, как за частицей, хотя ничего не значащею, но входящею в состав того целого, которое рано или поздно должно иметь благотворное своё действие»[173]. К этим свидетельствам присоединим ещё слова самого Раевского о своем вступлении в общество:

Но для слепца свет свыше просиял…

И всё, что мне казалося загадкой,

Упрёк людей болезненный сказал…

И бог простил мне прежние ошибки,

Не для себя я в этом мире жил,

И людям жизнь я щедро раздарил…[174]

Приведённые нами свидетельства участников движения ярко закрепляют в нашей памяти идеалистический момент в их деятельности. Их жизнь, полная трагизма, совершалась во имя самых отвлечённых истин. Они думали работать для блага людей, а это благо они понимали абстрактно, как наивысшую ценность,— работали для бога. В своей «Предсмертной думе» (1842 год) Раевский припоминает свою жизнь, и у него вырываются сильные и вдохновенные строфы:

Меня жалеть?.. О, люди, ваше ль дело?

Не вами мне назначено страдать!

Моя болезнь, разрушенное тело —

Есть жизни след, душевных сил печать!

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

И жизнь страстей прошла, как метеор,

Мой кончен путь, конец борьбы с судьбою;

Я выдержал с людьми опасный спор

И падаю пред силой неземною!

К чему же мне бесплодный толк людей?

Пред ним отчёт мой кончен без ошибки;

Я жду не слёз, не скорби от друзей,

Но одобрительной улыбки![175]

Вспоминая в 1848 году о поворотном моменте своей жизни, определившем всё её течение и составившем её трагедию, Раевский писал в послании к своей дочери:

Но с волею мятежной,

Как видит бой вдали атлет,

В себе самом самонадежный

Пустил чрез океан безбрежный

Челнок мой к цели роковой.

О друг мой, с бурей и грозой

И с разъяренными волнами

Отец боролся долго твой…

Он видел берег в отдаленьи,

Там свет зари ему блистал,

Он взором пристани искал

И смело верил в провиденье…[176]

Нельзя яснее выразить то настроение, которое одушевляло Раевского в течение всей жизни, тот идеалистический порыв, необыкновенно сильный, мощный, который охватил его и держал в своей власти от момента вступления в общество до момента катастрофы.

* * *

Внешние мотивы присоединения Раевского к тайному обществу — те же, что были у других декабристов, и одинаково излагаются во всех известных нам записках того времени. Вспоминая об обстоятельствах, вызвавших к жизни тайное общество, Раевский на первом месте отмечает, конечно, влияние заграничных походов, из которых он, как и все декабристы, «возвратился на родину уже с другими, новыми понятиями»[177]; заграничная жизнь открывала перед изумлёнными глазами новые, огромные горизонты и всю глубину наших внутренних неустройств: гнёт крепостного права, принижение личности, жестокость нравов, соединённую с невежеством. Наряду с этими первостепенной важности основаниями для возникновения тайного общества Раевский резче, чем все другие мемуаристы, подчёркивает специфические, частные обстоятельства, которые способствовали возбуждению оппозиционного настроения и придали всему движению декабристов особую, милитаристскую окраску. «Армия, избалованная победами и славою, вместо обещанных наград и льгот, подчинилась неслыханному угнетению. Военные поселения, начальники, такие, как Рот, Шварц, Желтухин[178] и десятки других, забивали солдат под палками…, боевых офицеров вытесняли из службы,… новые наборы рекрут и проч. и проч. производили глухой ропот… Власть Аракчеева, ссылка Сперанского[179], неуважение знаменитых генералов и таких сановников, как Мордвинов[180], Трощинский, сильно встревожили, волновали людей, которые ожидали обновления, улучшений, благоденствия, исцеления тяжёлых ран своего отечества…»[181]

II

Раевский был одним из первых, примкнувших к тайному обществу. Получив назначение в 32-й егерский полк, квартировавший в Бессарабии, Раевский в 1818 году отправился к месту своего служения и по пути заехал в Тульчин. «В Тульчине,— пишет Раевский в записках,— находилась главная квартира 2-й армии, которою командовал граф Беннигсен, а потом кн. Витгенштейн. В главной квартире у меня было много близко знакомых, товарищей по университетскому благородному пансиону. В главной квартире было шумно, боевые офицеры ещё служили… Аракчеев не успел ещё придавить или задушить привычных гуманных и свободных митингов офицерских. Насмешки, толки, желания, надежды… не считались подозрительными и опасными. Беннигсен уже устарел и впадал в ребячество. Его сменил Витгенштейн, начальник кроткий, справедливый и свободомыслящий. Оба они были весьма популярны, и того и другого генералы, офицеры и солдаты любили и почитали»[182]. В Тульчине решилась судьба Раевского. Он был принят в члены Союза благоденствия. Союз был основан в 1818 году и прекратил свою деятельность в 1821 году. Деятельность Раевского была прервана его арестом в феврале 1822 года. Следовательно, в момент катастрофы он был членом Южного тайного общества, начавшего самостоятельное, независимое от Северного, существование в 1822 году. В своих заметках, писанных уже в Сибири в 1844 году, Раевский, указывая на то, что следствие не открыло его принадлежности к декабристам, говорит, что он и не мог принадлежать к ним, потому что то общество, конечным эффектом которого было 14-е декабря, основалось лишь в 1823 году. Эта утверждение, конечно, не соответствует действительности. Нетрудно объяснить, почему не соответствует: оно написано по поводу официальной бумаги, имеет в виду указать несоразмерность понесённого Раевским наказания с материалом улик и является данью таинственности. В интимном письме к сестре Раевский прямо заявляет: «Тайна [ареста и заключения, длившегося годами] оставалась тайною, и только 14 декабря 1825 г. она объяснилась на Сенатской площади»[183]. Сам Раевский хорошо понимал цели и значение своей деятельности и знал, к чему она должна была привести. Для того, чтобы выяснить роль Раевского в тайном обществе, сущность и значение его процесса в истории тайного общества, необходимы предварительные сведения из этой истории. Мы даём их здесь, ограничившись самыми общими и не подлежащими сомнению данными.

Известно, что первые тайные кружки и союзы с политическим направлением возникли тотчас же по возвращении наших войск из заграничного похода в 1815 году. Мы знаем о существовании Союза спасения, Военного общества и других кружков. Учредители их берут за образец известные в России масонские союзы и заграничные тайные общества. На первых порах интересуются формой больше, чем содержанием: вполне в духе времени — отводят много места обрядности и таинственному элементу. С годами общества становятся серьёзнее, объединяются; появляется крупная организация Союза благоденствия с двумя думами — петербургской и тульчинской; её место занимают два самостоятельно действующих общества — Северное и Южное. Внутренняя история общества характеризуется тем, что постепенно разъясняются способы действия и определяются задачи. На одном конце стоит мирная культурная работа, на другом — крайний политический радикализм. Но наши сведения об устройстве, способах действия и идейной стороне обществ крайне скудны. Источники наших сведений — официальные данные и записки участников движения. Первые сгруппированы в известном «Донесении Следственной комиссии для изысканий о злоумышленных обществах»[184]. Это донесение преследовало определённую цель и, должно сказать, занималось гораздо больше выслеживанием преступных слов, когда-либо произнесённых обвиняемыми, чем выяснением реальной деятельности декабристов, условий их работы, средств, к которым они прибегали. А авторы мемуаров почти всё своё внимание сосредоточивают на подробностях 14-го декабря или на событиях, вызванных этим днём, и совсем не останавливаются на том, что действительно интересно для нас — на истории своей повседневной деятельности,— и не касаются теории и практики пропаганды. Нельзя забывать следующей особенности сообщений декабристов: их воспоминания в значительной мере создавались под влиянием круга данных, обращавшихся во время следствия: усвоенные ими приёмы сохранения тайны в период деятельности сохранили своё значение в известной степени и после официального расследования дела. Затем нужно принять во внимание, что как во всех тайных обществах, так и в организациях декабристов, лишь очень немногие члены, самые влиятельные, стоявшие во главе дела, понимали и знали все цели и все действия организации, а были и такие, которые, заявив своё сочувствие идейной стороне движения, исполняли поручения старших членов и были, так сказать, на посылках. Огромное большинство членов знало только свою специальность и имело сношение не со всеми, а с определёнными лицами. Те члены общества, которые, действительно, могли бы в деталях разъяснить историю движения, мемуаров не оставили; записки исходят в большинстве случаев от членов, игравших второстепенную роль и сравнительно мало осведомлённых. Кстати отметить здесь значение конспирации в декабристском движении: декабристы были гораздо таинственнее, чем это принято думать. Самое важное доказательство тому — продолжительность существования общества и крайняя скудость фактических данных по истории движения в официальном исследовании. В стороне должен быть поставлен источник, игравший видную роль в создании обычного представления, пытающегося, в противовес суждениям «донесения», уменьшить значение движения, выставить на вид его несерьёзность и стереть чересчур резкие штрихи «доклада комиссии». Мы говорим о свидетельстве Ник<олая > Ив<ановича> Тургенева в его известной французской книге о России[185]. Опубликованные в 1901 и 1902 гг. данные позволяют утверждать, что Тургенев в своём рассказе об обществе допускал сознательное отклонение от истины, и заставляют нас отнестись с весьма большим недоверием к тем страницам его книги, которые посвящены декабристам и легли в основу суждений о них, обращающихся в большой публике[186].

Союз благоденствия, членом которого был Владимир Федосеевич Раевский, в своё время был известен под названием общества «Зелёной книги», по цвету обёртки устава этой организации. Он был учреждён в 1818 году: вернее в этом году было реформировано ранее существовавшее тайное общество, которое получило теперь новый устав и название «Союза». Устав Союза благоденствия заключал в себе две части. В первой части авторы устава предлагают вступающим в «Союз» заниматься различными отраслями культурной работы. Первый параграф первой книги устава о цели Союза благоденствия заключает в себе следующее: «Убедясь, что добрая нравственность есть твёрдый оплот благоденствия и доблести народной и что при всех об оном заботах правительства едва ли достигнет оное своей цели, ежели управляемые с своей стороны ему в сих благотворных намерениях содействовать не станут. Союз благоденствия в святую себе вменяет обязанность, распространением между соотечественниками истинных правил нравственности и просвещения, споспешествовать правительству к возведению России на степень величия и благоденствия, к коей она самим творцом предназначена». Устав «Союза» намечал четыре специальности, каждый из членов должен был трудиться на одном из следующих поприщ: человеколюбие, т. е. дела частной и общей благотворительности; заботы об умственном и нравственном образовании, т. е. распространение истинных познаний; содействие правильному и справедливому отправлению судопроизводства и теоретические занятия политической экономией. До нас дошла только первая часть, предназначенная для прозелитов. Учредители, конечно, знали, что действия общества не могут ограничиться только содействием культурной работе правительства. «Настоящая же цель Союза благоденствия, по собственному сознанию его членов, заключалась в том, чтобы ввести в России представительное правление, причём они надеялись на содействие своим видам самого государя»[187]. И. Д. Якушкин так говорит об этом уставе: «В самом начале изложения его было сказано, что члены тайного общества соединились с целью противодействовать злонамеренным людям и вместе с тем споспешествовать благим намерениям правительства. В этих словах была уже наполовину ложь, потому что никто из нас не верил в благие намерения правительства»[188].

Во всяком случае, на первых порах вожди Союза благоденствия, которым были известны отдалённые цели «Союза», заботились главным образом о распространении оппозиционных идей в русском обществе, создании общественного мнения, расположенного в пользу этих идей, и приуготовлении преданных членов общества. Они достигли своей цели: число членов «Союза» быстро увеличивалось, и сказывались следы деятельной пропаганды. Как вербовались члены тайного общества и что открывалось им при посвящении, — показывает разговор, бывший летом 1822 года у члена Южного общества князя Барятинского с Фаленбергом, тогда ещё не знавшим об обществе. Барятинский открыл ему его существование.

— Какая же цель этого общества? — спросил Фаленберг.

— Избавить отечество от порабощения,— отвечал Барятинский,— и ввести правление конституционное.

— Но Россия далеко ещё не готова к принятию такого правления,— заметил Фаленберг.

— Правда,— сказал Барятинский,— и потому-то в плане общества принято правилом прежде всего распространять просвещение и свободомыслие, а между тем, отыскивая повсюду людей с благородным духом и независимым характером, беспрестанно ими усиливаться; когда же общество будет так сильно, что голос его не может не быть не уважен, потребовать от государя настоятельно конституции такой же, как в Англии[189].

1818—1819 годы были временем наивысшего развития деятельности «Союза»; 1820-й был годом перелома в его деятельности. События не оправдывали надежд будущих декабристов на то, что дело изменения существующего строя произойдёт само собой; наиболее энергичные и нетерпеливые члены требовали перехода к более решительной деятельности. Начались разговоры о различных формах возможного будущего и о вернейших средствах к его достижению. Крайние взгляды нашли себе представителей в южном отделе «Союза» — тульчинской думе. Здесь была тоже правая, представленная Бурцовым, Комаровым[190], вскоре прекратившими свою тайную деятельность, и левая, имевшая своим руководителем талантливого агитатора П. И. Пестеля.

В 1821 году, в феврале, депутаты петербургской и тульчинской дум собрались в Москве на съезд, чтобы обсудить вопрос о будущем тайного общества. Решено было объявить о закрытии Союза благоденствия и, удалив таким образом всех ненадёжных и умеренных членов общества, приступить к коренной реформе «Союза». Этот съезд приступил к выработке устава, который должен был делиться на две части: в первой части, по-прежнему, вступающим в «Союз» предлагалось избрать род деятельности по прежним отделам. Члены высшего разряда знали и действовали по второй части устава; эту часть писал Н. И. Тургенев. «В этой второй части устава уже прямо было сказано, что цель общества состоит в том, чтобы ограничить самодержавие в России, а чтобы приобрести для этого средства — признавалось необходимым действовать на войска и приготовить их на всяких случай»[191]. Депутат тульчинской думы Бурцов, представитель умеренных на юге России, должен был заявить о прекращении действий «Союза» всем членам, а затем избранным (из этих избранных исключалась неприятная Бурцову партия Пестеля и его приверженцев) предложить принять участие в реформированном обществе с новым уставом. После съезда произошло следующее. Петербургская дума, под руководством Никиты Муравьёва, приняла выработанный на съезде устав, а тульчинской думе он остался неизвестным, так как Бурцов исполнил только первую часть своего поручения; он объявил о закрытии «Союза» и скрыл о его реформе. Члены тульчинской думы отнеслись отрицательно к постановлению съезда, полагая, что депутатам не принадлежало право распускать «Союз». Конечно, они решили продолжать свою деятельность, но уже в том крайнем направлении, которое обнаружилось в последний год (1820) и находило защитника в П. И. Пестеле. Таким образом, петербургская дума, ставшая теперь Северным тайным обществом, и тульчинская, превратившаяся в Южное, стали независимы в своей деятельности одна от другой, не прекращая, конечно, сношений между собой. Северное общество стояло на стороне монархически-конституционного переворота; южное — имело в виду республику. С. Г. Волконский оставил в своих записках следующее свидетельство, кратко резюмирующее деятельность обоих обществ: «Дела Южного общества, замышляющего радикальный переворот…, быстрыми шагами подвигались вперёд; вербовка членов шла успешно, при чём самоотвержение от аристократических начал придавало какую-то восторженность частным убеждениям, а поэтому — и самому общему ходу дела.

Действия же Северного общества, как по существу своему, так и по принятым им началам, были не так живительны, и более относились к приготовлению разных проектов конституции, между которыми труд Никиты Муравьёва более всех других был Северной думой одобряем, как мысль; но в затеянном перевороте ставить всё в мысленную рамку… преждевременно.

Для успешного переворота надо простор, увлечение, а по перевороте — надо сильную волю, чтоб избегнуть анархии, и к этой цели клонилось постановление Южного общества, чтоб при удаче, вслед за переворотом, учредить временное правительство на три года, а впоследствии отобрать от народа или чрез назначенных от него доверителей, чего и что хочет Россия»[192].

Таким образом, теперь были ясно намечены средства, которыми думали достигнуть переворота: известная планомерная система действий на войско. Необходимость прибегнуть к содействию войск сознавалась — правда, не совсем определённо,— и раньше, и некоторые опыты воздействия предпринимались. Прежде всего, конечно, нужно было расположить к себе солдат хорошим обращением и заботливостью об их нуждах, а затем укрепить в них чувство собственного достоинства, несколько ослабив чувство полной покорности авторитету дисциплины и начальства. Теперь устав возродившихся к новой жизни обществ прямо говорил об известном воспитании, известной подготовке с расчётом на определённый эффект. Но именно эта сторона деятельности декабристов нам известна очень мало: официальные данные скудны до чрезвычайности; быть может, их было больше, но не сочли удобным их хранить. Записки декабристов совсем почти не касаются этого вопроса, а между тем для правильной оценки конечного результата усилий декабристов были бы необходимы точнейшие сведения о всех средствах, с помощью которых декабристы действовали в войсках. Конечные эффекты — неудавшееся военное восстание, день 14-го декабря на Сенатской площади и междоусобное сражение под Белою Церковью[193]. При этом необходимо принять во внимание, что чувство привязанности, которое так умели внушить к себе декабристы, могло заставить солдат пойти за людьми, ими уважаемыми и любимыми. Играло роль и то обстоятельство, что приказывали офицеры, а солдаты исполняли их приказание и шли в открытый бой со своими же товарищами. Но вряд ли все эти указанные причины могут объяснить размер бунта, так как не взводы выходили на площадь, а целые части войск! Очевидно, что декабристы вели систематическую пропаганду, и эта пропаганда находила удобную почву. «В войсках, — показывали на допросах Сергей и Матвей Муравьёвы,— есть начала, коими смелый мятежник может всегда пользоваться для произведения неустройств». «Главными они почитают,— продолжает автор „приложения“ к докладу следственной комиссии,— пороки настоящего образа продовольствия; ибо эти нижние чины не только лишаются принадлежащих им по праву остатков и всех выгод бережливости, но иногда не имеют и достаточного пропитания; видя же, что начальники похищают их собственность, приучаются и ненавидеть и презирать их. Другое, столь же важное зло есть большое число штрафованных солдат и разжалованных офицеров и иных чиновников, людей, если не всегда очернивших себя злодеяниями, то, по крайней мере, оказавших худые склонности и сверх того лишённых всякой надежды на улучшение судьбы своей в будущем, следственно, готовых на всё»[194]. Только эти соображения и привёл автор «приложения», задавшийся, между прочим, специальной целью ответить в этом конфиденциальном документе на вопрос: «какими средствами злоумышленники надеялись обольстить войско?» Подробностей он не сообщает. Князь Васильчиков, бывший командиром гвардейского корпуса во время известной истории в Семёновском полку, был убеждён, что «все полки были более или менее подготовлены к восстанию и подготовлены к нему неудовольствием, возбуждённым излишнею взыскательностию фронтовой службы»[195]. Таким образом, для пропаганды в войсках находились благоприятные условия. В известной семёновской истории (отказ подчиниться властям) размер и сущность агитации не выяснены, но она была несомненно. В переписке князя Васильчикова с императором и начальником его штаба Волконским находится немало любопытных указаний и намёков. Во время семёновских волнений был захвачен «пасквиль». В нём «проповедуют солдатам считать себя самих властителями; проповедуют, чтобы они удалили или отставили бы того, кто имел власть доныне, так же как всех офицеров или старших, и выбрали бы других между собою»[196]. Прокламация заканчивалась словами: «Спешите следовать сему плану, и я к вам явлюсь по зачатии сих действий. Любитель отечества и сострадатель несчастных. Единоземец». Автор прокламации остался неразысканным. Н. К. Шильдер делает предположение о том, что эту прокламацию сочинил один из будущих декабристов; что более предприимчивые из членов тайного общества намеревались воспользоваться смятением, возбуждённым семёновской историей, чтобы вызвать всеобщее восстание среди войск[197]. Вот любопытный отрывок из письма Волконского[198] к Васильчикову: «Я очень удивлён, что вы мне ни слова не говорите об арестовании полициею унтер-офицера гвардейского егерского полка Степана Гушеварова, который препровождён в Шлиссельбургскую крепость за веденные им разговоры с одним из своих товарищей и музыкантом Преображенского полка насчёт истории Семёновского полка и о том, что ежели не вернут арестованные батальоны, то они докажут, что революция в Испании ничто в сравнении с тем, что они сделают»[199]. В позднейшее время прокламационная литература была в большом ходу. У нас немного сведений о ней и ещё менее исследований о ней. Самый яркий документ этого рода представляет «Православный катехизис», написанный С. И. Муравьёвым-Апостолом и прочитанный перед войсками в день сражения под Белой Церковью. Вот некоторые отрывки из него:

«Вопрос: Для чего бог создал человека?

Ответ: Для того, чтобы он в него веровал, был свободен и счастлив.

Вопрос: Что значит веровать в бога?

Ответ: Бог наш Иисус Христос, сошедши на землю для спасения нас, оставил нам святое своё евангелие. Веровать в бога — значит следовать во всём истинному смыслу начертанных в нём законов.

Вопрос: Что значит быть свободным и счастливым?

Ответ: Без свободы нет счастия. Св. апостол Павел говорит: „Ценою крови куплени есте, не будете раби человекам“» и т. д.

Дальше идут вопросы о том, должно ли повиноваться власти, она поступает вопреки воле божией; каким образом ополчаться всем чистым сердцем; какое правление сходно с законом божиим; противны ли богу присяга, и т. д.[200]

Пропаганда в войсках, помимо пасквилей или листков, могла вестись систематическим путём в школах для солдат по ланкастерской системе, которые существовали в то время при многих частях войск. Раевский был преподавателем одной из таких школ, и ниже мы остановимся на этой сфере его деятельности.

Таким образом, быть может, приведённые выше слова С. Г. Волконского о «самоотвержении от аристократических начал, придававшем какую-то восторженность частным убеждениям», содержат свидетельство о том «хождении в войска», о котором осталось весьма мало сведений.

III

Ареной действий южного отдела Союза благоденствия, а с 1821 года Южного тайного общества, была вторая армия, состоявшая из двух корпусов, 6-го и 7-го, и расквартированная на юге России, в губерниях Киевской, Подольской, Херсонской, Екатеринославской, Таврической и Бессарабии. Душою дела и вождём движения на юге был П. И. Пестель, адъютант начальника штаба второй армии, П. Д. Киселёва. Квартира штаба была в местечке Тульчине, ставшем центральным пунктом движения. Другой пункт, памятный в истории декабристов,— поместье Раевских (известного генерала 12-го года) в Киевской губернии, Каменка. Здесь ежегодно собирались члены тайного общества. В первый период движения (1818—1821), период пропаганды, важным центром был Кишинёв. Здесь было управление наместника Бессарабии и штаб 16-й дивизии. Главным действующим лицом и руководителем был генерал Михаил Фёдорович Орлов, человек необыкновенной привлекательности и выдающихся способностей. Он был одним из влиятельнейших членов Союза благоденствия. Он деятельно пропагандировал идеи общества, занимаясь специально распространением просвещения в духе исповедуемых им истин, и был главным деятелем по устройству школ взаимного обучения[201]. Из других членов тайного общества, живших в Кишинёве, мы знаем Владимира Федосеевича Раевского, адъютанта Орлова, капитана Охотникова[202], подполковника Липранди[203]. Членами «Союза» был командир 32-го егерского полка Непенин[204], майор того же полка Юмин[205], поручик Таушев[206], гевальтигер дивизии и, конечно, многие другие, фамилии коих нам неизвестны.

До нас дошли скудные известия о кишинёвской жизни 1818—1825 гг. и ими мы обязаны только тому, что в Кишинёве жил Пушкин. Из отрывочных данных можно заключить, что кишинёвские члены общества самым точным образом исполняли обязанности, налагаемые на них «Союзом». К ним можно было применить слова Якушкина, сказанные им о главных членах Союза благоденствия в 1818—1819 гг.: «В это время они [члены] вполне ценили предоставленный им способ действия посредством слова истины, они верили в его силу и орудовали им успешно»[207]. Они настойчиво распространяли идеи, лёгшие в основу общества; в своих беседах постоянно направляли мысль на критику существующего порядка вещей и строя всей государственной жизни, говорили о необходимости реформ частичных и общих. Одно обстоятельство особенно подогревало пыл кишинёвских членов и придавало их речам резкое, боевое настроение. В порабощённой Греции шла в это время борьба за освобождение и подготовлялось восстание гетеристов, вспыхнувшее в 1820 году. В Кишинёве было очень много греческих патриотов: здесь именно и действовал их революционный комитет. Понятно, какой отзвук нашли в сердцах русских мечтателей призывные клики восстания, имевшие целью свержение турецкого ига. Раевский писал:

Простите, там для вас, друзья,

Горит денница на востоке,

И отразилася заря

В шумящем кровию потоке.

Под сень священную знамён

На поле славы боевое

Зовёт нас долг, добро святое;

Спешите, там волкальный звон

Поколебал подземны оводы,

Пробудит он народный сон

И гидру дремлющей свободы[208].

В Кишинёве была масонская ложа; надо думать, что члены «Союза» придавали её собраниям резкий политический характер. Когда Пушкин, в 1826 году, в своём письме к Жуковскому, припоминал все свои связи, могущие компрометировать его с точки зрения политической благонадёжности, он писал: «Я был массон в Киш<инёвской> ложе, т. е. в той, за которую уничтожены в России все ложи»[209]. Основателем ложи был бригадный командир, генерал П. С. Пущин.

К нему обращено послание Пушкина, начало которого стало нам известно только в 1912 году[210]:

В дыму, в крови, сквозь тучи стрел

Теперь твоя дорога;

Но ты предвидишь свой удел,

Грядущий наш Квирога!

И скоро, скоро смолкнет брань

Средь рабского народа,

Ты молоток возьмёшь во длань

И воззовёшь: свобода!

Хвалю тебя, о верный брат!

О каменщик почтенный!

О Кишинёв, о тёмный град!

Ликуй, им просвещенный!

(II, 204)[211]

Пропаганда оппозиционных идей шла всюду, где собирались члены общества, и когда они бывали друг у друга, и на обедах у генерала Орлова. Не ограничиваясь распространением идей в обществе, кишинёвские члены старались проложить им путь в среду солдат. Действуя в духе свободомыслия, они старались вывести жестокое обращение с солдатами, но от этих забот, обязательных для всякого, они переходили к заботам о духовной личности солдата. Старались стать в более близкие и искренние отношения к своим подчинённым, и, пытаясь расшатать чувство слепого подчинения, они признавали в солдате независимую личность,— и это был факт глубоко революционный. Орлов ставил своей задачей ввести в своей дивизии человеческое отношение к «людям»; преследовал начальников, жестоко обращавшихся; с известной точки зрения он являлся нарушителем военной дисциплины, принимая и поощряя жалобы нижних чинов на жестокость обращения и этим самым вызывая пробуждение сознания человеческого достоинства. Внимание Орлова было обращено на распространение грамотности и просвещения среди солдат. Им была открыта при дивизии школа взаимного обучения по ланкастерской методе для солдат, и он ревностно заботился о её процветании. В письмах П. Д. Киселёва, начальника штаба второй армии, от 1818—1822 годов, сохранились различные сведения о брожении в войсках. 22-го января 1822 года он писал А. А. Закревскому в Петербург: «Удалите от военной службы всех тех, которые не действуют по смыслу правительства; все они в английском клубе безопасны, в полках чрезмерно вредны; дух времени распространяется повсюду, и некое волнение в умах заметно; радикальные способы к исторжению причин вольнодумства зависят не от нас; но дело наше — не дозволять распространяться оному и укрощать, сколько можно, зло. Неуместная и беспрерывная строгость возродит его, а потому остаётся заражённых удалять и поступать с ними, как с чумными; лечить сколько возможно, но сообщение — воспрещать».

Распространение брожения побудило Киселёва, в 1821 году, учредить при армии тайную полицию. 15-го марта 1822 г. он писал об этой полиции Закревскому следующее: «Секретная полиция, мною образованная в июле 1821 года, много оказала услуг полезных, ибо много обнаружила обстоятельств, чрез которые лица и дела представились в настоящем виде; дух времени заставляет усилить часть сию». Вот ещё один отзыв из письма Киселёва от 22-го января 1822 г.: «Касательно армии я должен тебе сказать, что в общем смысле она, конечно, нравственнее других; но в частном разборе, несомненно, найдутся лица неблагомыслящие, которые стремятся, но без успеха, к развращению других; мнения их и действия мне известны, а потому, следя за ними, я не страшусь какой-либо внезапности и довершу из давно начатое»[212].

Секретные агенты доносили следующие характерные подробности о брожении в Кишинёве. «В ланкастерской школе, говорят, что, кроме грамоты, учат и толкуют о каком-то просвещении. Нижние чины говорят, дивизионный командир [М. Ф. Орлов] наш отец, он нас просвещает. 16-ю дивизию называют орловщиной… Пушкин ругает публично и даже в кофейных домах не только военное начальство, но даже и правительство… Липранди говорит часовым, у него стоящим: „Не утаивайте от меня, кто вас обидел, я тотчас доведу до дивизионного командира. Я ваш защитник. Молите бога за него и за меня. Мы вас в обиду не дадим, и, как часовые, так вестовые, наставление сие передайте один другому“. Охотского полка 3-я гренадерская рота при выходе со двора корпусного командира, рассуждала, и, между прочим, вот разговор одного унтер-офицера с рядовым за квартою водки. Рядовой: — Ну как принял нас корпусной. Это значит, что он не хочет подражать дивизионному, который желает образовать дивизию по своему вкусу, а корпусному то неприятно, но, даст бог, найдём правду. Унтер-офицер: — Меньше говорить, да больше думать, вот наше дело. Что-то наш полковой мошенничает, только вряд ли удастся корпусному утушить»[213].

Владимир Федосеевич Раевский был деятельным помощником Орлова и вполне оправдывал своё звание члена тайного общества. Он определённо и ясно заявлял свои взгляды, верный своему резкому характеру; между прочим, своими разговорами он влиял на Пушкина, жившего в это время в Кишинёве, и поддерживал в нём оппозиционное настроение; но об отношениях Раевского и Пушкина мы будем говорить особо. Конечно, в донесениях агентов имя Раевского попадалось нередко, и Киселёв в течение долгого времени до ареста имел под надзором Раевского, который ему был известен «вольнодумством, совершенно необузданным»[214]. Но, помимо постоянной устной пропаганды в среде, окружавшей Раевского, Раевский находился в тех особых отношениях к солдатам, при которых, пользуясь их любовью и уважением за гуманное обращение, он мог рассчитывать, что его слова найдут путь в головы солдат. Когда Орлов открыл при своём дивизионном штабе ланкастерскую школу, он выбрал преподавателем В. Ф. Раевского. Здесь Раевский (употребим специальный термин) «занимался» с солдатами. В 1821 г. Союз благоденствия был закрыт, и тайное общество, действовавшее в двух его организациях — северной и южной,— вступило на путь активной пропаганды с ясным сознанием тех целей, которых надо достигнуть. В это время уже ясно поняли, какой помощи в их деле нужно ждать от солдат, и что нужно делать, чтобы этой помощи добиться. Если прежде с солдатами толковали о просвещении, то теперь старались просветить их в духе исповедуемых обществом истин. Известно, что на съезде членов Союза благоденствия в феврале 1821 года в Москве М. Ф. Орлов, по личным соображениям, формально порвал связи с обществом и с этих пор уже не принимал участия в тайных обществах. Не следует думать, что он изменил всем своим убеждениям,— в своей основе его взгляды были убеждением человека гуманного и отрицательно относящегося к существующему порядку. Отдалившись от членов общества, он, понятно, знал об их работе, не препятствовал ей и оставил Раевского по-прежнему преподавателем школы. Раевский после закрытия «Союза» остался в числе членов общества и остался верен, по выражению князя С. Г. Волконского, «принятой им клятве»[215]. Он, очевидно, сочувствовал перевороту в направлении общества и понимал, какая работа предстояла теперь ему. Недаром он вспоминал впоследствии, что таинственность его дела объяснилась на Сенатской площади 14-го декабря 1825 г. Оставаясь учителем в дивизионной школе, Раевский рассчитывал на поддержку Орлова, но, по словам Якушкина, «в надежде на покровительство Орлова, слишком решительно действовал и впоследствии попал под суд»[216]. Когда Раевский был арестован, он ни словом не обмолвился об Орлове. Из тюрьмы он просил передать Орлову, что «он судьбу свою сурову с терпеньем мраморным сносил,— нигде себе не изменил».

Владимир Федосеевич Раевский был арестован 6-го февраля 1822 г. О возможности ареста он был предупреждён и успел почиститься. Кроме того, друзья его и сочлены постарались о скрытии вещественных доказательств. «В квартире моей,— сообщил Раевский в записках,— был шкаф с книгами более 200 экземпляров французских и русских. На верхней полке стояла „Зелёная книга“ — Статут общества общ<ественного> Союз[а] благоденствия и в ней четыре расписки принятых Охотниковым членов и маленькая брошюра „Воззвание к сынам Севера“. Радич [адъютант Сабанеева] спросил у Липранди: „Брать ли книги?“ Липранди отвечал, „что не книги, а бумаги нужны“. Как скоро они ушли, я обе эти книги сжёг и тогда был совершенно покоен»[217].

Началось продолжительное следствие. Главное внимание следственных властей привлекли действия Раевского в ланкастерской школе. «Необузданное вольнодумство» было известно и засвидетельствовано резкими заявлениями самого Раевского; искали преступных действий. Доказать, что Раевский принадлежит к тайному обществу, не удалось, хотя нити заговора были в руках судей.

На следствии назывался Союз благоденствия, упоминалась «Зелёная книга» — устав «Союза», были показания о вербовке в члены этого «союза». Но следователи не сделали из всего этого никаких выводов и не придали значения существованию того тайного общества, которое создало «14 декабря». Весьма любопытное известие сообщает Раевский в своих записках (рукопись). «Когда ещё производилось надо мною следствие, ко мне приезжал начальник штаба 2-й армии генерал Киселёв. Он объявил мне, что государь император приказал возвратить мне шпагу, если я открою, какое тайное общество существует в России под названием „Союза благоденствия“. Натурально я отвечал ему, что „ничего не знаю. Но если бы и знал, то самое предложение вашего превосходительства так оскорбительно, что я не решился бы открыть. Вы предлагаете мне шпагу за предательство?“ Киселёв несколько смешался.— „Так вы ничего не знаете?“ — „Ничего“…»[218]

При обыске, в бумагах Раевского нашли список всех тульчинских членов. Якушкин рассказывает удивительную историю об этом списке. Генерал Сабанеев отправил при донесении этот список, и члены ожидали очень дурных последствий по этому делу. Киселёв, который, без сомнения, знал о существовании тайного общества, призвал к себе Бурцева (Бурцев тоже был членом Союза благоденствия вплоть до его закрытия в 1821 году; потом он, подобно Орлову, не принимал никакого участия в делах Южного общества), «который был у него старшим адъютантом, подал ему бумагу и приказал тотчас же по ней исполнить. Пришедши домой, Бурцев был очень удивлён, нашедши между листами данной ему бумаги список тульчинских членов, писанный Раевским и присланный Сабанеевым отдельно; Бурцев сжёг список, и тем кончилось дело»[219].

Таким образом, следствию оставалось заниматься только делом о пропаганде Раевского среди солдат в ланкастерской школе. Тайные агенты в своё время доносили о том, что Раевский «в ланкастерской школе задобривает солдат… и что прописи включают в себе имена известных республиканцев: Брута, Кассия и т. п.»[220] Трудно было уловить следы преступной пропаганды, потому что она совершалась устно. Следственная комиссия хотела найти документальное подтверждение изветам шпионов в тех прописях, которые употреблялись в школе Раевского. Раевский воспользовался весьма остроумным средством для распространения своих идей. Прописи заключали в себе, кроме имён революционеров, известные сентенции, те истины, которые декабристы желали распространить в войсках. Фразы прописей воспринимались памятью без участия сознания, прочно оседали в памяти, и нужно было ждать известного момента, который ярко осветил бы содержание этой фразы, чтобы вслед последовала активная реакция на это содержание. Комиссия, производившая дознание, кинулась искать таинственных прописей, но нашла только дозволенные и обращавшиеся во всех ланкастерских школах печатные таблицы Греча. Тогда привлекли к делу гевальтигера 16-й пехотной дивизии, поручика Таушева. Ему поставили в вину то, что он, «получа от начальства предписание о принятии в ведение своё, после ареста Раевского, всех находившихся в школе таблиц, книг и разных вещей, взял только одни печатные таблицы Греча, а книги и письменные прописи, под предлогом ненужных, отдал служителю капитана Охотникова, который жил на одной квартире с майором Раевским и находился с ним в тесной связи»[221]. Нам известно, что Охотников был также членом Союза благоденствия, и только смерть спасла его от преследований. Как бы там ни было, но прописей, компрометирующих Раевского, не нашли. Остались только подозрения и доносы. Среди доносчиков были не только безыменные тайные агенты,— были и всем известные доносители. Об одном из них и мы знаем. Это был иркутский архиерей Ириней; его знали ещё по «иркутскому бунту». Будучи уже иркутским архиепископом, он отказался признать за подлинные синодские указы о своей отставке и обвинил губернские власти в злоумышлении на его жизнь и государственной измене и т. д.[222]. Он был сослан в Вологду, в Прилуцкий монастырь; здесь ему учинили допросы, и на этих допросах он сообщил следующее о своём разговоре с городским головой. Между прочим, городской голова сказал Иринею, что «есть в Иркутске [собственные показания Иринея] Р а е в с к и й[223] и что, когда я был ещё на пути из Пензы в Иркутск, распространилась молва, что я виною ссылки его, Раевского, в Сибирь, что он проводит часто время у Муравьёва…[224] При сём я вспомнил, что ещё когда был ректором в Бессарабии, то мною первоначально было открыто зловредное для государства учение, которое преподавал бывший тогда майором сей Раевский юнкерам в военном бессарабском лицее. Тогда дивизионным генералом был Мих<аил> Фёд<орович> О р л о в, а корпусным — С а б а н е е в. Раевский найден виновным и сослан в Сибирь»[225].

Для возбуждения дела против Раевского было достаточно причин на месте, но тут играли роль и другие обстоятельства. По характерному выражению Липранди, из главной квартиры настоятельно требовали открытия заговора. Почти с самого вступления в должность начальника штаба (в 1819 году) Киселёв получал обильные предостережения от Закревского относительно Пестеля: «Возьми свои меры,— писал Закревский 2 июня 1819 года: — государь о нём мнения не переменял и не переменит. Он его хорошо, кажется, знает»[226]. В 1821 году была подана имп. Александру I графом Бенкендорфом известная записка о тайных обществах. С самого начала своего служения во 2-й армии Киселёв был озабочен созданием правильно организованной секретной полиции. Ему ревностно помогал в этом деле корпусный командир Сабанеев. Полиция должна, была выслеживать нити заговора. О необходимости открытия общества писали, по всей вероятности, из Петербурга. Поиски разрешились арестом Раевского, который не пользовался симпатиями ни корпусного командира Сабанеева, ни начальника его штаба Вахтена. Вахтен уже давно имел свои причины негодовать на Раевского. При инспектировании полка, когда Раевский был ещё ротным командиром, Вахтен сообщал, — «что он много говорит за столом при старших и тогда, когда его не спрашивают; что он, на свой счёт, сшил для роты двухшовные сапоги; что он часто стреляет из пистолета в цель»[227]. Начиная данное расследование о преступной деятельности Раевского, рассчитывали открыть самый заговор. Пушкин, подслушавший разговор Сабанеева с Инзовым о Раевском накануне его ареста, ясно уразумел из последних слов Сабанеева, настаивавшего на арестовании Раевского, что «ему приказано, что ничего открыть нельзя, пока ты не арестован»[228]. Любопытно, что декабристы, знавшие Раевского и по его деятельности в тульчинском отделе, и по Сибири, очень глухо говорят о сущности его дела. Почему же глухо? Не по соображениям ли, внушённым осторожностью? Басаргин, сидевший в Петропавловской крепости рядом с Раевским и переговаривавшийся с ним, ограничивается только сообщением: «он мне рассказал подробности своего дела»[229]. Деталей своего дела не сообщает в письмах и сам Раевский.

Уже после появления в печати нашей работы в «Вестнике Европы»[230], мы ознакомились с огромнейшим производством по делу В. Ф. Раевского. Не имея возможности входить здесь в подробности, мы даём в приложениях заключительный всеподданнейший доклад, в котором изложена сущность дела и производство по оному. К нему мы и отсылаем читателя.

IV

История бурных лет кишинёвской жизни Владимира Федосеевича была бы неполна, если бы мы прошли молчанием важный в истории нашей литературы эпизод сношений Раевского и Пушкина, жившего в это время в ссылке в Кишинёве. Подробности этих отношений обрисовывают личность Раевского с других, ещё неизвестных нам сторон и помогут нам составить о нём более ясное представление.

Кажется, ни в одной истории провинциального русского города не разрабатывались с такими подробностями и таким вниманием события короткого, двух- или трёхлетнего периода городской жизни, как в летописях города Кишинёва 1820—1823 годов.

Особенный интерес именно этих лет кишинёвской летописи объясняется тем, что на это время падает пребывание в этом городе Пушкина. Эпизод его отношений к Владимиру Федосеевичу Раевскому — одна из наиболее интересных и значительных страниц истории кишинёвской жизни поэта. Среди массы кишинёвских приятелей, собутыльников, приятных и весёлых собеседников, знакомых просто — Раевский был одним из немногих людей, которых поэт дарил своей дружбой, и единственным человеком, который был достоин этой дружбы. К «друзьям» великих людей нужно относиться особенно осторожно: стоит только подумать о том, как много, например, было друзей у Пушкина, да таких, о дружбе которых с поэтом мы знаем не из их собственных рассказов только, а из свидетельства самого Пушкина. Истинных друзей, людей, которые вносили бы своё творчество, свою индивидуальность в отношения дружбы, у Пушкина было немного, а обилие друзей находит своё объяснение в богатстве и щедрости души поэта. Он не брал дружбы, а дарил её. Различные воспоминания о кишинёвских годах жизни Пушкина называют имена пяти лиц, с: которыми он был дружески близок и общение с которыми доставляло ему искреннее удовольствие; это — Алексеев, Горчаков, Вельтман, Липранди и Раевский. Алексеев и Горчакова платили поэту за его отношение чувствами искренней преданности, но вряд ли дружеские чувства, связавшие их с Пушкиным, были глубоки. Одна характерная фраза из письма Алексеева (от 1826 года) к Пушкину освещает характер их отношений; вспоминая о названиях: «лукавый соперник и чёрный друг», данных ему Пушкиным, Алексеев пишет: «Я имел многих приятелей, но в обществе с тобою я себя лучше чувствовал, и мы, кажется, оба понимали друг друга; несмотря на названия: лукавого соперника и чёрного друга, я могу сказать, что мы были друзья-соперники,— и жили приятно»[231]. С Горчаковым и Вельтманом Пушкин мог беседовать о литературе; сохранился ответ Пушкина Горчакову на его критические замечания о «Кавказском пленнике»,— ответ, по которому чувствуется, что Пушкин не очень ценил эстетические суждения своего приятеля. Липранди, в ту эпоху занимавшийся собиранием исторических данных о Бессарабии и выделявшийся своим радикализмом, тоже был дружен с Пушкиным. «Он мне добрый приятель,— писал о нём Пушкин Вяземскому,— и (верная порука за честь и ум) нелюбим нашим правительством и в свою очередь не любит его»[232]. В бумагах Пушкина сохранился ещё отзыв о Липранди как о человеке, «соединяющим учёность истинную с отличными достоинствами военного человека»[233]. Но и Липранди, и Вельтман, и Горчаков, и Алексеев были мало оригинальные фигуры, средние личности и, можно с уверенностью утверждать, ничего не дали поэту, кроме, быть может, воспоминаний о приятности совместной с ними жизни. Если был в Кишинёве человек, общение с которым могло быть плодотворно и значительно для Пушкина, то таким человеком был Раевский. Пушкин не знал о том, что Раевский был членом тайного общества, и его нелегальная деятельность оставалась неизвестной Пушкину. Он и впоследствии, очень интересуясь судьбой Раевского, никак не мог уяснить себе сущности его процесса, тайного и преступного элемента его деятельности. Но, без сомнения, от Пушкина не могло укрыться то идеалистическое возбуждение, которое привело Раевского к вступлению к тайное общество, и не оставляло его во всё время деятельности по делам общества; понятно, Раевский, как и все молодые заговорщики, не сознавал своих политических убеждений, своего образа мыслей. В эпоху 1820—1823 годов и в Кишинёве, и в Каменке, куда съезжались на свои собрания будущие декабристы, Пушкин жил в атмосфере политических разговоров: стоит только вспомнить, что в этот период в Кишинёве находились и Мих. Фёд. Орлов, и Раевский, и Охотников, и Липранди, принадлежавшие к Союзу благоденствия. Пушкину суждено было только подозревать своих знакомых и друзей в принадлежности к тайному обществу, только догадываться, что где-то вне сферы его зрения эти люди занимаются чем-то тайным, недозволенным и страшным, таким, что может кончиться очень плохо. Быть может, помимо политических убеждений, Пушкина тянул к этим людям ещё скрытый, но чувствуемый художником трагизм их жизни. Возможность трагического конца жизни освещала этих людей особым светом. В одной из черновых тетрадей Пушкина, хранящихся в Румянцевском музее (№ 2368, лист 38-й), мы встречаем следующий рисунок: вал и ворота крепости, на валу виселица и на ней пять повешенных, а сбоку страницы приписка: «я бы мог, как тут на…» Внизу опять тот же рисунок и начало фразы: «И я бы мог». В этой заметке, относящейся к 1826 г. и к казни пяти декабристов, набросанной невольно, не предназначенной для других, не нужно искать указаний на фактическую историю жизни Пушкина; рисунок и заметка свидетельствуют только о том волнении, которое возбуждал в нём трагизм деятельности декабристов. Дальше мы увидим, что Раевский был одним из немногих людей в Кишинёве, к которым поэт относился с полным уважением.

У Раевского была одна общая черта со многими декабристами, в особенности с декабристами-писателями,— своеобразный патриотизм. Возвысившись до идеального представления о высокой цели жизни и «благе родины», посвятив свою деятельность самоотверженной любви к своим соотечественникам,— и Раевский, и многие другие не могли освободиться от чувства национальной исключительности и нетерпимости. <…> Наряду с этой нетерпимостью необходимо отметить стремление к национальной самобытности,— борьбой за самобытное, национальное содержание определяется значение литературной деятельности декабристов. Раевский в своих разговорах с Пушкиным не раз утверждал, что в русской поэзии не должно приводить ни имён из мифологии, ни исторических лиц Греции и Рима,— что у нас то — и другое есть своё. К достоинствам Раевского нужно отнести его образованность, его солидные и большие знания, в особенности в области исторических наук. Наконец, Раевский был поэтом и, следовательно, мог быть судьёй поэтических произведений. Вот те данные, которые, во всей их совокупности, не были ни у одного из кишинёвских приятелей Пушкина и которые вызвали дружбу Пушкина к Раевскому и выдвигают последнего на первое место в кишинёвской толпе друзей поэта. В общении с Раевским на Пушкина мог ещё действовать темперамент поэта и заговорщика. Человек громадной энергии, редкой силы воли, пылкий и горячий, он всегда находился, по выражению Липранди, «в весело-мрачном» расположении духа.

Соберём теперь разбросанные данные, освещающие картину отношений Пушкина и Раевского[234]. В своём письме к Жуковскому от 13 января 1826 года Пушкин, перебирая все свои связи, могущие компрометировать его в глазах правительства, на первом месте вспоминает о Раевском. «В Кишинёве я был дружен с майором Раевским»,— пишет Пушкин. Вот его собственное показание о характере отношений к Раевскому. Пушкин бывал у Раевского и часто встречался с ним у Липранди. Эти встречи очень часто сопровождались спорами «всегда о чём-нибудь дельном»; из чтения «Воспоминаний» Липранди выносишь такое впечатление, будто споры — специфическая особенность отношений Раевского и Пушкина. Первый был очень резок в своих возражениях, но Пушкин, не переносивший резкостей со стороны собеседников, выслушивал их от Раевского и не обижался. Липранди подметил, что Пушкин иногда завязывал споры с видимым желанием удовлетворить своей любознательности; поэтому-то он не оскорблялся резкими выражениями своего оппонента, а, напротив, как казалось Липранди, «искал выслушивать бойкую речь Раевского». Пушкин, очевидно, находил пользу в этих спорах, так как не раз, через день, два после таких бесед, обращался к Липранди, обладавшему большой библиотекой, за книгами, которые имели отношение к предмету спора. Между прочим, Пушкин условился с Липранди на тот счёт, что если у него, Липранди, не найдётся нужных Пушкину книг, то Липранди будет доставать их у других лично для себя, скрывая, что они предназначаются поэту. Эти споры, по свидетельству Липранди, очень содействовали расширению умственного кругозора Пушкина и обогатили его знания, особенно в области исторических наук; очевидец приводит следующий любопытный факт: «Один раз как-то Пушкин ошибся и указал местность в одном из европейских государств не так. Раевский кликнул своего человека и приказал ему показать на висевшей на стене карте пункт, о котором шла речь; человек тотчас исполнил. Пушкин смеялся более других; но на другой день взял „Мальтебрюна“»[235]. Сохранилась записочка Пушкина к Раевскому, как раз свидетельствующая об их книжных отношениях: «Пришли мне, Раевский, Histoire de Crimée[236], книга не моя, и у меня её требуют. Vale et mihi faveas»[237]. Едва ли эта «История Крыма» не занадобилась во время работ над «Бахчисарайским фонтаном»[238].

В памяти Липранди осталось несколько споров Раевского с Пушкиным. Один раз Пушкин оспаривал приведённое выше мнение Раевского о том, что в русской поэзии не должно приводить не русские имена; не один раз в своих беседах они обращались к вопросу о месте ссылки Овидия (кстати, у Раевского было своё прозвище для Пушкина — «Овидиев племянник»). В спорах часто затрагивались, конечно, темы политические и исторические, но, кроме этих тем, Пушкин беседовал с Раевским о литературе. Липранди пишет об этих спорах: «Так как предмет этот меня вовсе не занимал, то я не обращал никакого внимания на эти диспуты, неоднократно возобновлявшиеся»[239]. Только один спор, по теме своей тоже отчасти литературный, сохранился в памяти Липранди. «Помню очень хорошо,— пишет он,— между Пушкиным и В. Ф. Раевским горячий спор (как между ними другого и быть не могло) по поводу „режь меня, жги меня“; но не могу положительно сказать, кто из них утверждал, что „жги“ принадлежит русской песне, и что вместо „режь“ слово „говори“ имеет в „пытке“ то же значение, и что спор этот порешил отставной фейервекер Ларин, который обыкновенно жил у меня. Не понимая, о чём дело, и уже довольно попробовавший за ужином полынкового, потянул он эту песню — „Ой жги, говори, рукавички барановые“. Эти последние слова превратили спор в хохот и обыкновенные с Лариным проказы»[240].

Пушкин и Раевский сыпали остроумием в своих беседах. В одну из них Раевскому пришла мысль приспособить известную песню о Мальбруге, отправившемуся в поход, к смерти известного фронтовика, подполковника Адамова. По почину Раевского и при усердном содействии Пушкина из переделки получилась сатира, затронувшая многих лиц по начальству.

Когда 6-го февраля 1822 года был арестован Раевский, — и совершенно внезапно порвались тогда и его личные сношения с Пушкиным,— Пушкину, жившему у Инзова, пришлось узнать о готовящемся аресте Раевского, и он за день до ареста, 5 февраля, предупредил своего друга. Вот как рассказывает сам Раевский об этом:

«1822 года, февраля 5-го в 9 часов пополудни, кто-то постучался у моих дверей. Арнаут, который стоял в безмолвии передо мною, вышел встретить или узнать, кто пришёл. Я курил трубку, лёжа на диване.

— Здравствуй, душа моя! — сказал мне, войдя весьма торопливо и изменившимся голосом Алекс<андр> Сергее<вич> Пушкин.

— Здравствуй, что нового?

— Новости есть, но дурные, вот почему я прибежал к тебе.

— Доброго я ничего ожидать не могу после бесчеловечных пыток С<абанеева>… но что такое?

— Вот что,— продолжал Пушкин.— С<абанеев> уехал от генерала [Инзова]. Дело шло о тебе. Я не охотник подслушивать, но, слыша твоё имя, часто повторяемое, признаюсь, согрешил — приложил ухо. С<абанеев> утверждал, что тебя непременно надо арестовать; наш Инзушко, ты знаешь, как он тебя любит, отстаивал тебя горою. Долго ещё продолжался разговор, я многого не дослышал, но из последних слов С<абанее>ва ясно уразумел, что ему приказано, что ничего открыть нельзя, пока ты не арестован.

— Спасибо,— сказал я Пушкину,— я этого почти ожидал, но арестовать штаб-офицера по одним подозрениям, отзывается какой-[то] турецкой расправой. Впрочем, что будет, то будет. Пойдём к Липранди,— только ни слова о моём деле»[241].

Раевский был отвезён в Тираспольскую крепость. Несмотря на строгие предписания, всё-таки была возможность видеться и говорить с ним. Липранди, в середине 1822 года, нашёл случай поговорить с Раевским во время его прогулки по глазису крепости. Раевский передал ему своё большое стихотворение «Певец в темнице» и поручил сказать Пушкину, что он пишет ему длинное послание[242]. «Певец в темнице» произвёл большое впечатление на Пушкина и, быть может, оказал непосредственное влияние на его произведения; мы не знаем, к сожалению, этого стихотворения в полном виде. Послание к Пушкину вовсе не дошло до нас; зато в сохранившемся «Послании к друзьям в Кишинёве», написанном в Тираспольской крепости 28 марта 1822 года, мы находим строки, относящиеся к Пушкину. В них дан как бы итог всех разговоров между друзьями; в них «певец в темнице» шлёт своё завещание поэту, оставшемуся на свободе. Раевскому приходят на мысль те страдания, которые готовит ему тюремное заключение, быть может, долголетнее, и он чувствует, что его сил не хватит на изображение этих страданий. Он вспоминает о Пушкине, и это обращение содержит в себе высокую оценку поэтического дарования поэта и выражает взгляд Раевского на задачи поэзии:

Но пусть, не я, другой певец,

Страстей высоких юный жрец,

Сия подземные картины,

Страданья, пытки Уголины[243],

Стихами Данта воспоёт!

Сковала мысль мою, как лёд,

Уже темничная зараза,

Жилец темницы отдаёт

Тебе сей лавр, певец Кавказа.

Оставь другим певцам любовь:

Любовь ли петь, где льётся кровь,

Где кат[244] с насмешкой и улыбкой

Терзает нас кровавой пыткой![245]

Пушкин очень интересовался судьбой «спартанца», как они прозвали Раевского. Он очень много, с видимым участием, расспрашивал о Раевском Липранди после его свидания с заключённым; но он, очевидно, никак не мог добиться точных и определённых разъяснений, за что же собственно был взят «спартанец» в крепость. Дело Раевского представлялось ему таинственным, важным и страшным. Во время известного свидания Ив. Ив. Пущина с Пушкиным в селе Михайловском, 11-го янв. 1825 года, в разговоре они незаметно коснулись опять подозрений насчёт общества. «Когда я ему сказал,— вспоминает Пущин,— что не я один поступил в это новое служение отечеству, он вскочил со стула и вскрикнул: „Верно, всё это в связи с майором Раевским, которого пятый год держат в Тираспольской крепости и ничего не могут выпытать“»[246].

Быть может, сложившееся у Пушкина представление о важности дела Раевского и было причиной того, что он в одном случае, о котором мы расскажем ниже, выказал неожиданное и несвойственное ему житейское благоразумие. В 1824 году Пушкину случилось заночевать в Тирасполе, и здесь ему представилась возможность иметь свидание с Раевским. Сабанеев, которому были известны дружеские отношения Раевского и Пушкина, дал на это согласие, но Пушкин решительно отвергнул предложение повидаться с Раевским, отговариваясь тем, что ему надо быть в определённый час в Одессе. В Одессе Липранди задал Пушкину вопрос, почему он не повидался с Раевским, когда ему было предложено это самим корпусным командиром. «Пушкин,— пишет Липранди,— как мне показалось, будто бы несколько был озадачен моим вопросом и стал оправдываться тем, что он спешил, и кончил полным признанием, что в его положении ему нельзя было воспользоваться этим предложением, хотя он был убеждён, что оно было сделано Сабанеевым с искренним желанием доставить ему и Раевскому удовольствие, но что немец Вахтен не упустил бы сообщить этого свидания в Тульчин, а там много усерднейших, которые поспешат сделать то же в Петербург» — и пр.[247]. Такое поведение было благоразумным с практической точки зрения и имело свои основания[248], но из стихотворений Раевского мы видим, как тяготило его во время пребывания в тюрьме безучастное отношение друзей:

Когда гром грянул над тобою,

Где были братья и друзья?

Раздался ль внятно за тебя

Их голос смелый под прозою?

Нет, их раскрашенные лица

И в счастье гордое чело —

При слове: казни и темницы —

Могильной тенью повело…

Всё же надобно думать, что Раевский не причислял Пушкина к тем друзьям, о которых он говорит в этих стихах…

* * *

Атмосфера, окружавшая Пушкина в кишинёвский период его жизни, атмосфера политических разговоров, бесед о «тех» и «той»[249], мечтаний о заре свободы золотой поддерживала оппозиционное настроение поэта и питала его гражданские стремления.

Вот евхаристия другая,

Когда и ты, и милый брат,

Перед камином надевая

Демократический халат,

Спасенья чашу наполняли

Беспенной, мёрзлою струёй

И за здоровье тех и той

До дна, до капли выпивали!..

Но те в Неаполе шалят,

А та едва ли там воскреснет…

Народы тишины хотят,

И долго их ярем не треснет,

и т. д. (II, 179).

Кишинёвский период был эпохой наибольшего воздействия на поэта оппозиционных течений первой четверти прошлого века; мы не ошибёмся, если скажем, что эти годы были поворотными в отношении Пушкина к движению, в котором принимали участие многие из его друзей. Быть может, то житейское благоразумие, которое поэт выказал в 1824 году в Тирасполе относительно свидания с Раевским, было результатом уже сложившегося в душе Пушкина решения о своих отношениях к заговорщикам. Ни в какой другой период Пушкина не занимали так сильно мысли и убеждения, разделявшиеся членами тайных обществ и людьми, радикально настроенными; никогда его так не волновали их чувства и настроения. В поэтических произведениях Пушкина, написанных в эти годы, мы найдём немало отражений политической атмосферы, окружавшей поэта. Его «поэзия,— по справедливому замечанию В. Мякотина,— и теперь не стала поэзией гражданской, тем менее политической, но в ней прорывались в эту пору более резкие и страстные звуки, чем когда бы то ни было»[250]. Стоит только вспомнить, что в это время написаны «Кинжал», стихотворение необыкновенной силы, известное послание к В. Л. Давыдову о «тех» и «той», «Наполеон», отрывок, заключающий сопоставление Наполеона с Александром и т. д. Ещё более драгоценные свидетельства о степени влияния политических настроений на творчество поэта — в отдельных фразах, заметках, стихах, начатых и брошенных рисунках, рассеянных в кишинёвских тетрадях поэта[251]. Все эти мелочи, набросанные на бумагу, быть может, совершенно непроизвольно, дают ключ к тому, что занимало и волновало поэта. Мы найдём в рукописях и многочисленные рисунки фригийских шапок, и рисунки голов с резкими чертами лица (одна в ночной повязке с надписью «Marat»; под другой, с длиннокудрыми волосами, подписано «Sand» и т. д.)[252]. Вот, напр<имер>,афоризм: «только революционная голова, подобная Мар. (Мир?). (И.?), может любить Россию так, как писатель может любить её язык… Всё должно творить в этой России и в этом русском языке»[253]. А вот отрывок: «Везде ярем, секира иль венец; везде злобный иль малодушный. Предрассуждения Тиран-льстец,— Предрассуждений раб послушный…»[254]

В рукописях поэта много подобных заметок, этих тайных и невольных свидетелей того, о чём думал их хозяин. Не будет, кажется, преувеличением утверждать, что мысли политического характера давали тон всему настроению поэта в течение его кишинёвской жизни. Нет сомнения, что одним из наиболее усердных, даже самым усердным и энергичным проводником и защитником политических идей перед Пушкиным — был Раевский. Мы, конечно, не можем точно определить степень влияния Раевского на склад политических убеждений и настроения поэта; невозможно уловить и фиксировать это влияние. Но есть другие области, в которых влияние Раевского сказывается гораздо ощутительнее.

Вспомним строфы из послания к Чаадаеву:

В уединении мой своенравный гений

Познал и тихой труд, и жажду размышлений.

Владею днём моим; с порядком дружен ум;

Учусь удерживать вниманье долгих дум;

Ищу вознаградить в объятиях свободы

Мятежной младостью утраченные годы,

И в просвещении стать с веком наравне.

(II, 187)[255]

К этим стихам, как к свидетельству самого поэта о своих занятиях с целью расширения кругозора, часто относились с недоверием; но вспомним о спорах Пушкина с Раевским и их значении для поэта. Вот своеобразно выраженное мнение Липранди о беседах с Раевским (кроме него ещё и с Охотниковым, Орловым и Вельтманом): «они, так сказать, дали толчок к дальнейшему развитию научно-умственных способностей Пушкина по предметам серьёзных наук». Раевский особенно интересовался историей и географией родной страны; этот интерес стоит в связи с чувствами своеобразного патриотизма и характерным для многих декабристов стремлением к самобытности. В литературе типичный образец этого обращения к национальному представляют «Думы» Рылеева. Мы знаем взгляды Раевского на необходимость русского содержания в поэтических произведениях. Надо думать, что Раевский не раз толкал Пушкина к подобным сюжетам; впоследствии и Рылеев побуждал Пушкина к ним. «Ты около Пскова,— писал он ему: — там задушены последние вспышки русской свободы; настоящий край вдохновения — и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы»[256] и т. д. Во всяком случае, Раевский, несомненно, обратил внимание Пушкина на русскую старину и содействовал обогащению его исторических знаний. Как раз в кишинёвских рукописях поэта мы найдём много свидетельств того, что поэта очень занимали в это время темы древней русской истории. Сохранился целый ряд исторических программ различных произведений об Олеге, Изяславе, Владимире и т. д. К этому времени относится и первый план для сказки о «Царе Салтане». Тогда же поэт делал вступительные наброски к поэме о Вадиме, но об этом скажем ниже. Наконец, к этому же периоду относятся заметки Пушкина о русской истории со времён Петра I; взгляды, высказанные в этих заметках, вполне соответствуют мнениям передовых элементов русского общества. Под известной «Песнью о Вещем Олеге» стоит дата: «1-го марта 1822 г.» Раевский был арестован 6-го февраля этого же года. Не вспомнил ли Пушкин о беседах с Раевским, о его проповеди самобытного содержания поэтических произведений, когда он набрасывал эту балладу?

Липранди записал в своём дневнике о том впечатлении, которое произвело на Пушкина первое чтение «Певца в темнице». Начав читать стихотворение, Пушкин «заметил, что Раевский упорно хочет брать всё из русской истории, что и тут он нашёл возможность упоминать о Новгороде и Пскове, о Марфе Посаднице и Вадиме, и вдруг остановился: „Как это хорошо, как это сильно; мысль эта мне нигде не встречалась; она давно вертелась в моей голове; но это не в моём роде, это в роде Тираспольской крепости, а хорошо“,— и пр. Он продолжал читать, но, видимо, более серьёзно». Прочитав стихотворение до конца, он продекламировал вслух недоумевающему Липранди отрывок, его поразивший:

Как истукан, немой народ

Под игом дремлет в тайном страхе:

Над ним бичей кровавый род

И мысль и взор казнит на плахе.

После чтения зашёл разговор ещё об одном четырёхстишии из стихотворения Раевского, но у Пушкина не проходило впечатление поразившего его отрывка. Он был в волнении… Вдруг начал бороться с Таушевым, потом схватил Таушева под руку и ушёл. На другой день Таушев передавал Липранди мнение Пушкина, что мысль этого отрывка едва ли Раевский не первый высказал[257].

Вслед за этим отрывком в стихотворении Раевского находятся обращение к русской старине и упоминания о Новгороде и Пскове, Вадиме и Марфе Борецкой. Так как в неоконченных набросках Пушкина из поэмы или трагедии из жизни Вадима можно проследить отдалённое влияние произведения Раевского и его теоретических рассуждений о поэзии, то мы остановимся несколько подробнее на истории темы о Вадиме в русской литературе и целиком приведём известные нам строфы послания Раевского, следующие за приведёнными отрывками:

К моей отчизне устремил

Я, общим злом пресытясь, взоры,

С предчувством мрачным вопросил

Сибирь, подземные затворы;

И книгу Клии[258] открывал,

Дыша к земле родной любовью;

Но хладный пот меня объял —

Листы залиты были кровью!

Я бросил свой смиренный взор

С печалью на кровавы строки,

Там был подписан приговор

Судьбою гибельной, жестокой:

«Во прах и Новгород и Псков,

Конец их гордости народной.

Они дышали шесть веков

Во славе жизнию свободной».

Погибли Новгород и Псков!

Во прахе пышные жилища!

И трупы добрых их сынов

Зверей голодных стали пища.

Но там бессмертных имена

Златыми буквами сияли;

Богоподобная жена,

Борецкая, Вадим, — вы пали!

С тех пор исчез, как тень, народ,

И глас его не раздавался

Пред вестью бранных непогод,

На площади он не сбирался…[259]

Конец стихотворения нам неизвестен.

Обращения к Новгороду, Пскову, Вадиму, столь обычные в нашей литературе первой четверти века, являются, без сомнения, результатом старательного желания создать самобытную, национальную русскую литературу; но у поэтов оппозиционного лагеря обращения именно к Пскову и Новгороду имели особый смысл. Искренно желая свободы своей стране, они искали свободного состояния своих сограждан в глубокой древности. История Новгорода и Пскова казалась им историей древней славянской свободы. В борьбе за свободу им нужен был легендарный эпический герой, и они нашли его в Вадиме, вожде новгородского восстания, убитом в 873 году[260]. Тема о Вадиме имеет любопытную литературную историю. За обработку её брались и Екатерина II, и Херасков, и М. Н. Муравьёв, и Княжнин, и Жуковский. Каждый из авторов, при полнейшем отсутствии исторических данных, решал вопрос о личности Вадима по-своему. И вот как изменился образ Вадима в нашей литературе. В то время как, по изображению Екатерины, Вадим является дерзким бунтовщиком против верховной власти Рюрика, представителя просвещённого абсолютизма,— Княжнин в своей трагедии выводит Вадима, новгородского гражданина, борца за свободу своих граждан, русского Брута. Приходит французская революция, и взгляды меняются. В поэме Хераскова, посвящённой Павлу I, Вадим — «юноша предерзкий, злобный, свирепством льву подобный», честолюбивый бунтарь и ярый республиканец. «Дней Александровых счастливое начало» будит вновь неясные, неопределённые мечты о свободе, и Вадим Муравьёва и Жуковского является сентиментально-романтическим ревнителем национальной свободы. Для Рылеева и лиц, разделявших его взгляды, Вадим является опять желанным героем, русским Брутом. Этот тип удовлетворял и их стремлениям к самобытности и чувству, требовавшему героя. Вадим стал своего рода паролем для радикалов Александровской эпохи, подобно тому, как Псков и Новгород были синонимами древнеславянской свободы. Темы о Вадиме касался Рылеев в своей «думе»[261]. В его «думе» Вадим является мощным и сильным борцом за свободу, крепко верящим в успех своего дела[262].

«Дума» Рылеева не была известна Пушкину во время его пребывания в Кишинёве; зато от Раевского, постоянно проповедовавшего о самобытности, Пушкин немало наслышался о древнеславянской свободе Новгорода, Пскова, о Вадиме. Принимаясь за обработку темы о Вадиме, Пушкин не только вспоминал рассуждения Раевского, но имел перед собой и «Певца в темнице». Из его планов ничего не вышло; до нас сохранилось, кроме программ, два отрывка: один предназначался для драмы о Вадиме, другой — для поэмы. В первом отрывке мы найдём кое-что и о древнеславянской свободе и о народе, влачащем своё ярмо. Вадим расспрашивает Рогдая: «Ты видел Новгород,— ты слышал глас народа: скажи, Рогдай, жива ль славянская свобода? — Иль князя чуждого покорные рабы — решились оправдать гонение судьбы?» Рогдай отвечает: «Народ нетерпеливый,— старинной вольности питомец горделивый, досадуя, влачит позорный свой ярем», и т. д. (VII, 245). Невольно вспоминается то впечатление, которое произвёл на Пушкина отрывок из стихотворения Раевского, рисующий положение народа под ярмом власти. В отрывке из поэмы образ Вадима развит подробнее и представляет уклонение от типа Вадима — героя-революционера; тут заметно влияние Вадима в изображении Жуковского. Между прочим, во сне Вадим Пушкина видит Новгород. Поэт рисует картину запустения: «Он видит Новгород великий,— знакомый терем с давних пор; но тын оброс крапивой дикой; обвиты окна повиликой,— в траве заглох широкий двор» и т. д. (IV, 369) Не приходили ли на память Пушкину стихи Раевского: «Погибли Новгород и Псков,— во прахе пышные жилища», и т. д.? Конечно, сближения отдельных стихов не могут дать прочных выводов: они всегда случайны, и они должны быть приводимы под знаком вопроса.

Мы исчерпали все данные об отношениях Раевского и Пушкина; нам кажется, что в биографии Пушкина Раевский должен быть помянут как человек, дружба которого была полезна Пушкину и оказала влияние на развитие его миросозерцания. Мы не должны забывать и попыток Раевского побудить Пушкина ввести русское содержание в поэзию,— но в этой области Пушкин был мастером, понимавшим самобытное в литературе бесконечно глубже и проникновеннее Раевского.

В заключение скажем несколько слов о стихах самого Раевского. Как поэт Раевский совершенно неизвестен, и мы впервые касаемся его поэтической деятельности. Опубликовано немного его стихотворений, и все они написаны им или в тюрьме, или в ссылке, в Сибири. В рукописях находится ещё много неизвестных стихотворений. Правда, стихотворения Раевского не появлялись в печати в момент их создания[263] и никакого влияния на развитие русской поэзии не могли оказать, но в истории русской поэзии имя В. Ф. Раевского должно быть упомянуто, потому что его стихи — исторический памятник гражданского направления поэзии, которое было выдвинуто и нашло деятельных представителей среди декабристов. Раевский должен быть поставлен рядом с А. И. Одоевским, с другим поэтом из декабристов, тоже не оказавшим влияния на современную ему литературу[264].

Из многочисленных отрывков из произведений Раевского, выше приведённых нами, читатель может составить известное представление о характере его дарования. Его стихи не блещут отделкой, красотой формы, но они производят сильное впечатление выразительностью и энергией стиля. Припомним, как восторгался Пушкин строфами «Певца в темнице». Неотъемлемое достоинство стихов Раевского — их простота и безусловная искренность. Во всех известных нам произведениях он говорит о себе и своих пережитках, или же с необыкновенной силой исповедует свои политические убеждения. Взгляды Раевского на сущность и значение поэзии нам уже известны. Он советовал Пушкину обратиться к социальным темам:

Любовь ли петь, где льётся кровь,

Где кат с насмешкой и улыбкой

Терзает нас кровавой пыткой!

Мы видели — Раевский, разделяя взгляды своих современников, стремился вложить национальное содержание в поэзию. Вместе с этим искусству он ставит задачу непосредственного служения жизни, служения определённому направлению. Обе эти черты сближают Раевского с Рылеевым и позволяют зачислить его в ряды первых по времени представителей того направления, которое распространилось в литературе шестидесятых годов.

V

Владимир Федосеевич Раевский, арестованный 6 февраля 1822 года и заключённый в Тираспольскую крепость, пробыл в заключении, в различных крепостях, почти 6 лет (5 лет и 8 1/2 мес.). Он вспоминал об этом времени:

Прошли темничной жизни годы,

И эти каменные своды,

Во тьме две тысячи ночей

Легли свинцом в груди моей[265].

За это время над майором Раевским произвели четыре военно-судных дела, в четырёх различных комиссиях. Дело всё время было неясно самим судьям, а он сам своими признаниями сознательно путал производство и отвечал судьям на их вопросы крайне резко, особенно в первой инстанции, в комиссии при 6-м корпусе, где дознание производили корпусный командир Сабанеев и начальник штаба Вахтен — люди, настроенные враждебно против Раевского. Продолжительность дознания и переход дела из одной комиссии в другую объясняются, очевидно, тем, что, пока Раевский сидел, правительство обогащалось всё новыми данными о тайных обществах, и дело Раевского хотели связать с новыми, возникающими делами. Когда начался процесс декабристов, майор Раевский был привлечён к суду комитета против государственных преступников и переведён из Тираспольской крепости в Петропавловскую. Когда закончилось расследование этого комитета, дело Раевского было передано в высочайше учреждённую в Царстве Польском комиссию, под председательством генерала Дурасова[266]. Все эти разыскания увенчались разбором дела при 1-м гвардейском корпусе, под председательством генерал-адъютанта Левашова и под наблюдением великого князя Михаила Павловича. Все перипетии производства изложены в докладе начальника штаба Дибича, помещаемом в приложении к книге[267]. Здесь даём только существенные подробности о свидетельстве самого Раевского о процессе.

В стихотворениях Раевского можно найти данные о первом расследовании дела при 6-м корпусе. В послании к друзьям в Кишинёв из Петропавловской крепости, от 28-го марта 1822 года, Раевский так очерчивает своё поведение во время следствия:

Скажите от меня Орлову,

Что я судьбу свою сурову

С терпеньем мраморным сносил!

Нигде себе не изменил

И в дни убийственные жизни

Не мрачен был, как день весной,

И даже мыслью и душой

Отвергнул право укоризны[268].

Дело осложнялось личным раздражением судей против Раевского и резкостью его ответов. В стихах Раевского рассеяны намёки, по которым всё-таки можно составить некоторое представление об обстановке допросов и о характере судебного следствия. Вот один отрывок, от 28 марта 1822 г., напечатанный в «Русской старине» с сокращениями:

Наёмной лжи перед судом

Я слышал голос двуязычной

И презрел вид её двуличной!

С каким-то рабским торжеством,

В пороках рабских закоснелый,

Предатель рабским языком

Дерзнул вопрос мне сделать смелый;

Но я замолк перед судом!

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

И этот тайный трибунал

Искал не правды обнаженной,

Он двух свидетелей искал

В толпе — — — презренной

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Но я сослался на закон,

Как на гранит народных зданий[269].

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Не раз упоминает Раевский о вражде и клевете, опутывавшей его своими сетями (1824 г.):

Вражда со клеветою

В суде шипели предо мною,

И тщетно я взывал права[270].

Любопытен ещё один отрывок из послания к дочери, писанного в 1846 году, но мы не можем решить, к какой инстанции из четырёх, разбиравших дело Раевского, относятся воспоминания Раевского:

О, помню я моих судей,

Их смех торжественный, их лицы.

Мрачнее стен моей темницы,

И их предательский вопрос:

«Ты людям славы зов мятежный,

Твой ранний блеск, твои надежды

И жизнь цветущую принёс,

Что же люди?..»[271]

Можно думать, будто Раевский открыл судьям идеалистические настроения своей души, рассказал о том, как он думал служить людям, исповедал свои убеждения, и с таким предположением совпадают заключения последней инстанции: Хотя «майор Раевский… и не принадлежал к составленному после 1821 года злонамеренному обществу, но за всем тем собственное его поведение, образ мыслей и поступки столь важны, что, он по всем существующим постановлениям, подлежал бы лишению жизни»[272].

Когда дело Раевского было ещё в первой инстанции и он сидел в Петропавловской крепости, с его братом, отставным корнетом Григорием Федосеевичем, случилась история, беспримерно печальная. Она имеет отношение к делу Раевского да, кроме того, и по своему глубокому драматизму заслуживает быть рассказанной. Дело Раевского производилось тайно, секретно, родные не могли узнать, за что он предан суду; кажется, они и не хотели знать или боялись предпринимать поиски. Младший брат, молодой, семнадцатилетний корнет в отставке, Григорий, неотступно умолял своего отца разрешить ему поехать в Одессу или Тирасполь и там разузнать о причинах заключения Владимира Федосеевича Раевского. Отказ отца только усилил желание молодого человека, и он решился поехать без разрешения; между бумагами он отыскал несколько старых, негодных подорожных братьев и, выбрав лучшую из них, подскоблил год и отправился в конце 1823 или 1824 года в Одессу, сказав отцу, что едет в Курск. Приехав в Одессу, по молодости и неопытности, он проговорился; а так как дело майора Раевского считалось очень важным, то о намерении Григория Раевского сейчас же донесли Ланжерону, бывшему генерал-губернатору. Ланжерон донёс по начальству. Корнета Раевского взяли и увезли в Шлиссельбургскую крепость. Его тоже заподозрили в преступной деятельности и привлекли к делу. В Шлиссельбургской крепости молодой человек сошёл с ума. Зная об аресте брата, Владимир Федосеевич, уже из Петропавловской крепости, писал о брате, объяснял причины его поступка: любовь к своему брату, желание видеться с ним и расспросить его, успокоить его и себя,— и просил его освободить. Быть может, в ответ на эту просьбу Григория Раевского перевезли из Шлиссельбургской крепости в крепость Замостье, в то время, как уже там находился Владимир Федосеевич, и посадили в камеру на одном коридоре. Видеться с ним он не мог ни тайно, ни явно, но велики были его горе и ужас, когда он каким-то образом узнал, что рядом с ним сидит его брат и что этот брат сошёл с ума. Но дело Григория Раевского всё продолжалось и окончилось только в 1827 году, одновременно с окончанием дела брата. Комиссия, разбиравшая дело, «почитая, что корнет Григорий Раевский столь продолжительным содержанием в заключении достаточно наказан уже за фальшивый поступок свой, на который решился он не по особенным каким-либо видам, но по незрелости лет и развращённому поведению. Притом же всё вышеозначенное учинено им до состояния ещё до всемилостивейшего манифеста 22-го августа 1826 года: полагает, освободя упомянутого корнета Григория Раевского из-под ареста, доставить в имение отца, где и быть ему под присмотром родственников»[273]. Великий князь Михаил Павлович согласился с заключением комиссии, и оно было высочайше конфирмовано 15 октября 1827 года[274].

Возвращаемся снова к Владимиру Федосеевичу. Из комиссии при 6-м корпусе дело Раевского было передано в высочайше учреждённую 17 декабря 1825 года комиссию для изысканий о злоумышленных обществах. Эта комиссия нашла Раевского непричастным к тайному обществу, действием которого было 14-е декабря. Поводом к такому заключению были прежде всего хронологические сопоставления: Раевский был арестован в 1822 году, а образование нового отдела общества, или реформирование старого Союза благоденствия, распущенного в 1821 г., не было точно датировано. Вообще, сведения комитета не отличались определённостью и точностью. Но расследование этой комиссии не было эпилогом дела; оно было передано для нового рассмотрения в высочайше учреждённую в Царстве Польском при крепости Замостье комиссию под председательством генерала Дурасова. Эта комиссия подтвердила заключение второй инстанции о непринадлежности майора к обществу и сочла возможным вынести следующий приговор: «Освободить майора Раевского из заключения, с вознаграждением или без вознаграждения за службу; а ежели затем остаются какие-либо подозрения, которых из дел не видно, то отправить в своё имение под надзор начальства». Этот приговор был конфирмован цесаревичем Константином Павловичем.

Заключения комиссии генерала Дурасова перешли на рассмотрение комиссии при 1-м гвардейском корпусе под председательством генерал-адъютанта Левашова и под наблюдением командующего гвардейским корпусом великого князя Михаила Павловича. Тут дело Раевского приняло совсем неожиданный оборот. Великий князь, рассмотрев заключения комиссии, не удовлетворился её приговором. Он нашёл, что «майор Раевский, хотя, по удостоверению Комиссии, и не принадлежал к составленному после 1821 года злонамеренному обществу, почему и дальнейшее о нём исследование по Комитету о государственных преступниках прекращено было; но за всем тем собственное его поведение, образ мыслей и поступки, изъяснённые в рапорте Комиссии, столь важны, что он, по всем существующим постановлениям, подлежал бы лишению жизни, и потому, насчёт его находя приговор Комиссии не сооответствующим обнаруженным преступлениям, полагал бы: оного майора Раевского, лиша чинов, заслуженных им: ордена св. Анны 4-го класса, золотой шпаги с надписью „за храбрость“, медали „В память 1812 года“ и дворянского достоинства, удалить, как вредного в обществе человека, в Сибирь на поселение»[275].

В своих заметках, писанных в Сибири в 1844 году и напечатанных в «Русской старине» (1873, № 3, с. 376—379), Раевский делает следующее примечание к этим строкам официальной бумаги: «Собственное (?) поведение и поступки, а в особенности образ мыслей (кто их проник?) столь важны, что ни одного из сих поступков и дум Комиссия и все суды не могли отыскать. В чём же состояла важность его поступков и дум? Для чего бы не сказать, не обнаружить хотя один поступок и одну или две мысли?»[276]

На всеподданнейший доклад начальника главного штаба графа Дибича, в котором было изложено вышеприведённое мнение великого князя Михаила Павловича, была положена 15-го октября 1827 года следующая высочайшая резолюция: «Быть по мнению его императорского высочества, командующего Гвардейским корпусом. Николай»[277].

Через месяц Раевского уже отправили на почтовых в Сибирь на поселение. «После шестилетнего крепостного заключения,— вспоминал он через сорок лет,— я, наконец, дышал свежим воздухом, видел людей, мог говорить с ними, мне дозволяли обедать на постоялых дворах, ночевать не в тюрьме, не под замком; чиновники и офицеры, которые назначались губернаторами тех губерний, через которые я проезжал, обходились со мною не только вежливо, но с непритворным уважением. Я потерял чины, ордена, меня лишили наследственного имения, но умственные мои силы, физическая крепость, моё имя, оставались при мне»[278].

Сибирь стала второй родиной Раевскому. Только в 1856 г. ему было разрешено вернуться в Россию, но он уезжал только на время и затем снова вернулся в Сибирь. Выброшенный за борт, ценой неимоверных усилий, человек сильной воли и могучей энергии, Раевский без всякой посторонней поддержки сумел устроить своё материальное благополучие, обзавёлся семьёй и поставил на ноги детей. Из ссылки он обращался за помощью к родным и писал сёстрам, но «сёстры,— пишет Раевский,— как бы судом семейным осудили меня на нищету. Александра Федосеевна на письма мои отвечала очень уклончиво, вовсе неудовлетворительно. Я понял, что ссылка моя отделила сестёр моих резко от меня, предоставила им право не признавать меня своим родным братом… Я прекратил переписку; восемь лет я не писал никому из вас»[279]. Когда у Раевского подросли дети и нужно было заботиться об их судьбе, Раевский возобновил сношения, но они, очевидно, не налаживались. Одна из сестёр, Вера, взяла на воспитание сына Раевского[280]. Сёстры Раевского, воспользовавшись официальным предлогом, не только отказали ему в доле наследства после отца, но даже совсем отказались помогать ему. О действиях сестёр Раевского было в своё время сообщено в одном заграничном журнале «Будущность», но мы не имели его под рукой и не можем сообщить подробностей[281]. В 1868 году Раевский писал о своих сёстрах: «Веригина имеет деньги на поездку в Париж и отказывает мне в такой незначительной помощи. О Бердяевой мне и говорить больно; она, после 40-летней разлуки, не хотела видеться со мною. Я ли виноват, что в „Будущности“ огласили их поступок со мною? Неужели они думают, что эта тайна? Не один раз мне предлагали подать прошение прямо на имя государя, так как это дело — дело совести, не юридиции. Начинать дело, бесславить имя моего отца, при моих правилах — очень тяжело»[282].

Когда в 1828 году Раевский прибыл в Сибирь, он был водворён на жительство в с. Олонках, недалеко от Иркутска. Нужно было самому зарабатывать свой хлеб, нужно было кормить свою семью[283], и Раевский ушёл в практическую деятельность; трудно представить себе, как мог пристроиться к практике жизни бывший офицер, богатый человек, не приученный к труду, заговорщик, которого до сих пор оживлял «страстей высоких пламень». Но в ссылке Раевский действительно развернул всю свою энергию и силу воли. Чтобы добыть средства к существованию, он брал подряды на поставку вина, сеял хлеб и занимался его продажей; когда эти дела пошли плохо, он взял на себя наём рабочих на Бирюсинские золотые промыслы. В своём письме к Вере Федосеевне от 21-го мая 1868 года он рассказывает подробно историю своей практической деятельности. Читая её, удивляешься его способности к приспособлению и необыкновенной выносливости. Приведём целиком соответствующее место письма:

«По водворении моём… в с. Олонках, [в] 1828 году, первоначально, по просьбе крестьян, взял небольшой подряд на перевозку вина из винокуренного завода, по одобрительному свидетельству или поручительству крестьян. Через полтора года, новый откупщик без одобрительного свидетельства вверил мне всю перевозку, с жалованьем 3000 р. в год. Восемь лет постоянно я занимался приёмкою вина и доставкою его во все места Иркутской губернии, Забайкальской и Якутской областей. Кроме 3000 р. жалованья я получал до двух тысяч награждения. Купил мельницу, дом в г. Иркутске, отстроился в Олонках, купил 30 десятин пашни. Когда откуп Пономарева кончился, а я сильно заболел затвердением печени, я оставил должность или звание доверенного по откупу и занялся хлебопашеством и торговлею хлебом[284]. Торговля эта давала от 4 до 5 тысяч дохода. Девять лет я занимался покупкою и продажею хлеба, но, с приездом нового генерал-губернатора Муравьёва, вместо покупки хлеба в казну, начался безбожный, насильственный налог. Крестьянам выдавались произвольно цены за хлеб, не окупавшие труда. Я должен был бросить и хлебопашество, и торговлю хлебом. Нечего было делать. Я взял на себя наём рабочих людей на Бирюсинские золотые промыслы, до 2000 человек, и получал до 3000 р<ублей> сер<ебром> в год. Но я должен был с ноября месяца по март ездить по округам и деревням, заключать контракты, выдавать билеты и в это время, проезжая несколько тысяч вёрст, останавливаться на квартирах в деревнях, рассчитывать каждого особо и лично, а в июне месяце ехать на промыслы тайгою, для расчёта с управляющими: 250 вёрст верхом и обратно, а всего 500 вёрст.

Новый откупщик предложил мне взять на себя приёмку вина я поставку этого вина, от 700 до 800 тысяч вёдер, во все города и дистанции Восточной Сибири. Я согласился и при двух откупщиках занимался этим делом по доверенности, как доверенный, 12 лет, получая до 2500 р<ублей> сер<ебром>. Мельница без собственного присмотра не обеспечивала домашнего содержания в Олонках. По окончании откупа, у меня осталось за всеми расчётами по пяти тысяч рублей серебром. Я взял подряд на поставку вина в города Иркутск и Нижнеудинск, 164 тысячи вёдер и, между прочим, склады вина и несколько питейных домов»[285].

Но с 1863 года житейское благополучие, на создание которого было затрачено столько трудов, начинает колебаться. Раевского преследуют жестокие испытания и несчастия, иногда просто неожиданные. Казна каким-то путём сочла возможным удержать залог в 3000 руб.; в одну из поездок Раевский подвергся нападению разбойников, которые сильно поранили его; сын его, в самую нужную для отца минуту, проиграл 1200 руб.; по неосторожности Раевский попал в огонь: у него обгорела половина тела, и он лежал без движения. Материальное благополучие рушилось мало-помалу; Раевский стал входить в долги. Письмо, единственное, дошедшее до нас, из которого мы выше почерпали биографические данные, было написано в 1868 году, с целью побудить сестёр помочь ему деньгами. Несчастья сломили гордую волю человека: желая получить деньги, он рассказывает в письме всю свою жизнь и в заключение пишет: «Чем скорее я получу, тем более буду благодарен. Если дом мой опишут, для меня места будет достаточно на кладбище… Но больная жена, но Сонечка… Я и то с некоторого времени ложусь спать и просыпаюсь, как осуждённый. Ты бы не узнала своего брата — он постарел…»[286] Не знаем, была ли исполнена просьба; этим письмом обрываются наши сведения о жизни Раевского.

В 1868 году ему исполнилось 73 года; четыре года спустя, в 1872 г., он скончался.

К этим данным, извлечённым из письма, нам уже почти нечего прибавить о жизни Раевского. Можно ещё сказать, что обвинения, вызвавшие его ссылку, продолжали тяготеть над ним в течение всей его ссылки. Многим из декабристов были даны различные льготы и сделаны смягчения их участи; Раевский не испытал милости. Только при вступлении на престол императора Александра II он получил прощение, но чин ему не был возвращён. Раевский не раз пытался вступить в службу по гражданской части; его энергия обращала на себя внимание генерал-губернаторов, и четверо из них, по рассказу Раевского, входили о нём с представлением к государю — но получали отказ. «Что ж было причиной такой немилости? Государь [Николай Павлович] считал меня виновнее других, но доказательств не было»[287]. Н. А. Белоголовый, воспитанник декабристов, знавший их жизнь, сохранил память о Раевском. Вот строки из его «Воспоминаний», относящиеся к Владимиру Федосеевичу и дающие несколько черт из истории его сибирской жизни и характеристики: На Камчатник к Волконским «несколько раз в лето приезжала семья Трубецких, зачастую привозя с собой двух барышень Раевских. Раевский тоже был политический сосланный, проживший также десятки лет в Сибири, и хотя был сослан одновременно с ними, но не считался принадлежащим к их кругу и, кажется, на каторге с ними не был. О нём и его семье я мало могу сказать: жил он в селе Олонках, в 60-ти верстах от Иркутска, и имел, кроме жены, двух дочерей[288] и двух сыновей[289]; дочерей он оставил при себе, а сыновей отправил для воспитания в Россию. Сам Владимир Федосеевич Раевский держал себя как-то особняком и, должно быть, редко выезжал из Олонок, потому что мне ни разу не пришлось его видеть ни у декабристов, ни в городе; репутацию он имел человека весьма умного, образованного и острого, но озлобленного и ядовитого»[290].

Таким образом, мощным ударом судьбы была разбита жизнь, с юных лет отданная подвигу деятельной любви:

Но гром ударил в тишине…

Как будто бы в ужасном сне,

На бреге диком и бесплодном,

Почти безлюдном и холодном,

Борьбой измученный пловец

Себя увидел, как пришлец

Другого мира…[291]

В «другом мире» всю жизнь заполнила тяжёлая борьба за существование… Но неужели и внутренняя жизнь была поглощена этой борьбой? Неужели исчез без возврата «высоких дум, страстей заветный пламень» и были изгнаны из памяти все надежды юной жизни?

Текут вперёд изгнанья годы,

Всё те же солнце и луна,

Такая ж осень и весна,

Всё тот же гул от непогоды…[292]

Как же теперь относился Раевский к книге своей жизни, к тем её страницам, на которых записана её трагедия, к тем убеждениям, которые одушевляли его в покинутом им мире? Ответы на эти вопросы дают стихотворения, писанные им в Сибири:

Я вопрошал у совести моей

Мою вину… она молчала,

И светлая заря в душе моей сияла!..

Но ведь он видел, что «цели он желанной не достиг»[293]; он знал, что осталось непонятым то, во имя чего он боролся; он не находил у людей признания ни своим трудам, ни своим мечтаниям. Много нужно было силы душевной и религиозного идеализма, чтобы не отчаяться в деле всей жизни…

И что ж от пламенных страстей,

Надежд, возвышенных желаний,

Мольбы и набожных мечтаний

В душе измученной твоей

Осталось?

Вера в Провиденье,

Познанье верное людей,

Жизнь без желаний, без страстей,

В болезнях сила и терпенье,

Всё та же воля, как закон,

Давно прошедшего забвенье,

И над могилой сладкий сон![294]

Идеалистические верования спасали от душевной гибели и Раевского и других декабристов. Отношение к ним, высказанное современниками, отсутствие сочувствия могли огорчать, но не убивали их. За подвиг свой, по оригинальному выражению Раевского, он ждал только улыбки людей!

С набожной мечтою

И с чистой верой — не искал

Я власти, силы над толпою;

Не удивленья, не похвал

От черни я бессильной ждал;

Что скажут люди — я не знал![295]

Я не был увлечён мечтою;

Раевский не сетовал на людей за их незаслуженное отношение к нему, и в своём послании он даёт дочери следующий завет:

Люби людей, дай руку им в пути,

Они слепцы, но, друг мой, наше дело

Жалеть о них и ношу их нести.

Нет, не карай судом и приговором

Ошибки их. Ты знаешь, кто виной,

Кто их сковал железною рукой

И заклеймил и рабством, и позором[296].

Сила религиозного чувства поддерживала идеализм в сердцах осуждённых и помогала им переживать все невзгоды жизни, а у Раевского было ещё одно утешение. У него была почти мистическая вера в то, что его дети посвятят свою жизнь служению высоким думам и страстям, и их жизнь станет непосредственным продолжением жизни отца:

Бог видел всё… Он труд мой освятил…

Он мне детей, как дар святой, заветный,

Как мысль, как цель, как мира ветвь, вручил!

Итак, мой друг, я волей безотчетной

И мысль, и цель тебе передаю.

Тот знает их, кто знает жизнь мою[297].

В представлениях Раевского между жизнью его детей и его загробною участью существует таинственная связь. Конец его послания к дочери — этого завета ей — грозное и мистическое откровение:

Когда я в мир заветный отойду,

Когда меня не будет больше с вами,

Не брошу вас, я к вам ещё приду —

И внятными, знакомыми словами

К отчёту вас я строго призову.

От вас мои иль вечные страданья,

Иль вечное блаженство — всё от вас!

Исполните надежды и призванье —

И труд земной пройдёт, как день, как час,

Для нераздельного небесного свиданья[298].

Возвращение декабриста. В. Ф. Раевский в 1858 году[299]

<…> Вот эти записки.

«После шестилетнего крепостного заключения, в 1828 году, приехал я в Иркутск в ссылку. Из Иркутска отправлен на поселение того же округа[300] в с. Олонки, где пробыл 30 лет. Высочайшим приказом 1856 года возвращено потомственное дворянство мне и детям моим, рождённым в Сибири, с дозволением возвратиться в Россию, кроме двух столиц: Москвы и Петербурга. Я долго думал, рассчитывал средства, я слишком сроднился с Сибирью: здесь я женился, у меня было 8 человек детей — 5 сыновей и 3 дочери. Две старшие дочери были замужем за чиновниками; старший сын был сотником Забайкальского войска, адъютантом генерала Корсакова, второй сын служил в Главном управлении Восточной Сибири; третий — юнкером в артиллерии; два младших в иркутской гимназии. Мне хотелось взглянуть на Россию. Я не видал её 36 лет, т. е. считая 6 лет крепостного заключения и 30 лет ссылки в Сибири. Мне хотелось увидеть моих родных сестёр[301], которых я знал, когда они были детьми на руках у нянек, посмотреть отцовский дом, в котором я родился и вырос, Москву, Петербург, и, наконец, в 1858 году я решился…

Взявши вид и подорожную, я возвратился из Иркутска домой в с. Олонки. Старший сын мой, Юлий, получил отпуск на 4 месяца, и я взял его с собою с намерением перевести его в регулярные войска. 20-го числа мая я отслужил молебен и простился с женою и детьми. Старшая дочь моя была замужем за смотрителем Александровского винокуренного завода в 15 верстах от Олонок. Обеспечив деньгами и средствами жизни жену и детей моих, я отправился. Не пробывши часа 3 в Нижнеудинске, 24-го числа я приехал в Канск, а 25-го в Красноярск. Здесь остановился я отдохнуть дня на 4. Губернатором был Падалка, с которым я был хорошо знаком в Иркутске, где он женился на дочери генерал-губернатора Руперта. На другой день вместе с сыном я явился к нему, и по приглашению оба мы обедали у него. Падалка приехал титулярным советником с ген<ерал>-губернатором Рупертом. Не имея приготовительного образования, но хитрый и деловой чиновник, он в несколько лет назначен был председателем губернского правления в Иркутске и после женитьбы, т. е. по прошествии 8 лет службы, губернатором Енисейской губернии. Весьма деятельный, хорошо знающий своё дело, он привёл в примерный порядок губернию. От 10 час. утра до 2 час. он объезжал все присутственные места, следил за ходом дел ежедневно. В доме его, как у президента Соединённых Штатов, не было ни караула, ни швейцара. К нему без различия входили и чиновники, и купцы, и крестьяне, и поселенцы. Эта доступность облегчала его управление. Он знал всё, что делается, и хорошо знал своих чиновников. Он водил меня в приют. Гимназии в Красноярске не было. На другой день он сделал мне визит, и я отправился также с визитами к некоторым знакомым. На другой день обедал и провёл вечер у председателя казённой палаты Политковского, с братом которого[302] я был знаком в Бендерах и Тирасполе. Последний день я не выезжал и приготовился к дальнему пути. Перед отъездом обедал у председателя губернского суда Н. К. Эрла[303].

Красноярск — главный город Енисейской губ<ернии> на реке Енисее. Жителей в нём до 8000. Расположен на гористом берегу. В нём также все присутственные места. Город чистый и зимою бесснежный. Сильный ветер сдувает снег. Чиновников полный комплект. Карточная игра после служебных занятий есть единственное развлечение, за неимением ни театра, ни библиотеки, ни концертов, ни общественных собраний. Красноярск есть центр золотопромышленных дел Енисейского, Канского и Минусинского округов. Но эти дела суть только принадлежности присутственных мест и не имеют влияния на довольство жителей, ни на торговлю, ни на постройки в городе. В Красноярском округе находится казачий полк, который содержит караулы в городе и на золотых промыслах. Порядок и производство дел в присутственных местах, произвол, взятки, притеснение народа или льготы зависят, как и везде в России, от личности губернатора. Законы ещё не вошли в основание народной жизни.

От Иркутска до Красноярска считают 1000 вёрст, от Красноярска до Томска 500. В Томск я приехал 3 июня. Это город уже Западной Сибири. Мы остановились в гостинице. Не имея знакомых, я только переночевал и на другой день отправился в путь. Губернатором был генерал Езерский, гордый чиновник[304]. Жителей в Томске считалось с лишком 20 000 — почти столько же, как и в Иркутске. Город торговый, но разбои, воровство и слабость полиции очень увеличились в сём городе и губернии вообще. В это время устроилось пароходство от Томска до Тюмени и обратно.

Из Томска я выехал 4-го числа июня и приехал в Омск 8-го. Омск — пустой город с крепостью, раскинутый или разбросанный. Жителей, вообще, считают до восемнадцати тысяч с войсками. Здесь есть кадетский корпус в самом жалком состоянии. Я решился переночевать в гостинице и на другой день выехал. Омск считается городом Тобольской губернии, но генерал-губернатор Западной Сибири имел в нём своё пребывание с разделения Сибири, по проекту Сперанского, на Восточную и Западную[305]. К несчастью Западного края, неудачный выбор генерал-губернаторов при самой производительной почве, при жизненном и бойком народонаселении не подвинулся вперёд. Губернатором был в то время Арцимович, генерал-губернатором Гасфорт, а потом Дюгамель.

12-го числа приехал я в Тюмень, г<ород> Тобольской губ<ернии>, торговый, имеющий 13 000 жителей. Отсюда начинается вольная притеснительная почта. Тюмень есть город, который сто лет назад был центром, куда собирались и селились раскольники разных сект. Здесь находятся кожевенные заводы, откуда отправляют сапоги, бродки и прочие кожаные изделия в Сибирь. Народ зажиточный, бойкий и развратный, как и во всей Сибири.

В Екатеринбург приехал я 16 июня. Огромные каменные дома, тротуары, берёзовые аллеи. Каменные двухэтажные гостиницы доказывают, что это город промышленный, где проживают денежные аристократы. В нём 20 тысяч жителей, отличные гранильные фабрики (прежде тайно торговали золотом) и центр, где живут главные заводчики Уральских гор и горное начальство. Начальник — генерал Глинка. Улицы неровные, выезд из города каменистый, крутой, опасный, но жители, эти богачи, очень покойно выслушивают рассказы, как при съезде убило двух человек, как одного изломало и отвезли назад и проч., а начальство, получив определённое положение, не обращает внимания на подобные случаи. Проехавши 3000 вёр[ст] от Иркутска, я почувствовал некоторую усталость. Жар был нестерпимый; мошки, оводы, комары не давали покоя. Пыль от засухи душила, свежей пищи трудно было достать. Я заболел расстройством желудка.

В Пермь приехали мы 18 июня. Я был совершенно болен. Я послал за доктором. Какой-то модный пермский эскулап явился, посмотрел, прописал рецепт и уехал. После принятия лекарства мне сделалось хуже. Губернатором был Огарёв, сын бывшего губернатора, как бы по наследству. Сын мой обедал у него. Ездил с ним в купальни и возвратился только вечером. Я остановился в гостинице, довольно порядочной. Жителей в Перми 13 000, безжизненный, несмотря что губернский город.

Отсюда отправились мы на пароходе до Нижнего Новгорода. При болезни моей я был очень доволен, что уеду водою, где жар не так чувствителен, пыли и толчков нет. Я расположился в № 1 и, кроме меня, никого не было. Сын мой взял билет во 2-м, где ему было веселей в довольно значительном обществе. Мне никто не мешал. Я почти ничего не ел, хотя буфет на пароходе был очень порядочный. Я познакомился с некоторыми лицами, которые с сыном моим приходили меня навещать. Поездка эта мне очень понравилась. Сколько удобств! Какая тишина! Мне не лучше было бы в гостинице или на хорошей квартире. Недоставало только доктора.

От Перми до Казани 573 — и от Казани до Нижнего Новгорода 380 вёрст, водою мы проехали тихим рейсом в 6 дней. Наконец я в Нижнем Новгороде — на земле великорусской. 26 июня остановился в лучшей гостинице на площади вблизи дворца, где местопребывание военного губернатора. Отсюда начинается для меня новая жизнь.

Военным губернатором был Александр Николаевич Муравьёв, товарищ по службе и товарищ по ссылке в Сибири[306]. Он был сослан без лишения прав полковником. Потом назначен городничим в Иркутске, потом председателем губернского правления, потом губернатором в Тобольске, оттуда губернатором в Архангельске. Из этого города причислен к министерству, переименован в генерал-майоры и определён военным губернатором в Нижний Новгород. По приезде в тот же день я послал сына моего явиться к военному губернатору и просить его прислать мне лучшего доктора в городе. Как удивился Муравьёв, когда мой сын объявил ему, что я — в Нижнем, что офицер, который явился ему, был мой сын, уже сотник, адъютант генерала Корсакова, имел крест и медаль на груди! Он обнял, поцеловал его и спросил:

— Какого доктора — гомеопата или аллопата?

— Отец мой не признаёт гомеопатии, позвольте аллопата.

— Скажите Владимиру Федосеевичу, что я завтра буду у него, а доктора пришлю сейчас.

Сын мой возвратился, а через час приехал и доктор. Молодой человек, немецкой фамилии, очень краткой, которой, к сожалению, не помню. Он понял мою болезнь, и в 5 или 6 визитов его я совершенно оправился.

В это время в Нижнем проживал бывший там вице-губернатором Максим Максимович Панов, товарищ мой по университетскому пансиону. Он служил прежде в кирасирах, перешёл в гражданскую службу и назначен был прокурором в г. Иркутске, где знакомство наше возобновилось. Он узнал о моём приезде и на другой день посетил меня. Во время моей болезни всякий день, часов в 10 утра, приходил ко мне. В это время из Сибири проезжал в Петербург старый мой знакомый горный офицер Дейхман[307] с женой, Катериной Николаевной. Оба они посещали меня. Директорша Нижегородского института М. А. Дорохова[308] также заезжала к нам. Панов познакомил меня с другими лицами, я не был один и вступил как будто в прежний род жизни.

По обещанию Александр Николаевич Муравьёв приехал ко мне. Если бы я не ожидал его, я бы нигде и никак не узнал его. Он выехал из Сибири свежий, полный, красивый; он тогда был лет 40. Ко мне вошёл старик, сухощавый, волосы на голове и усах были совершенно белые, сгорбившись, прихрамывая на одну ногу. Он был развалиной. Мне сделалось тяжело. Я был четырьмя годами моложе его, а у меня не было ни в голове, ни в бороде ни одного седого волоса. Мы обнялись, начались расспросы. С женою его, Прасковьей Михайловной, урождённой княжной Шаховской, я был в самой искренней приязни. Она была крёстная мать моей старшей дочери. Её уже не было. Она умерла в Архангельске во время его губернаторства. Она оттуда писала ко мне. Нельзя было не уважать этой благородной, образованной, добродетельной женщины. Она последовала в ссылку за своим мужем. Утрата любимой дочери ускорила её смерть. Я боялся начать разговор и расспросы о ней, но Муравьёв предупредил меня. Жизнь его была не светлой: он, после потери одной, потерял другую, старшую дочь, потерял жену, потерял всё состояние; у него оставался только один сын, который родился в Иркутске. При рождении его мы выпили по бокалу шампанского с Александром Николаевичем. В радости он послал за мной ночью. Муравьёв был честный, благомыслящий человек, но не имел практической жизни и потому нередко делал ошибочные заключения о людях и делах. К тому же он был мистик. Он более часу пробыл у меня. Сына моего пригласил обедать у него. Он был окружён дамами, его родственницами Шаховскими, Голынской и проч. Это вредило ему. Эти дамы брали на прогулку моего сына с собою. Сыну моему было очень весело в Нижнем.

По выздоровлении я был несколько раз у Муравьёва, у Панова, в институте у Дороховой. Панов, действительный статский советник, жил в отставке, с женою и тремя дочерьми. Сын его был в военной академии; он жил скромно. Вышедши из московского университетского благородного пансиона почти в одно время со мною, он не потерял времени напрасно; он продолжал следить за ходом вперёд, читать много. Несколько комической натуры, он насмехался очень остро. С ним мне было очень приятно. У Муравьёва в доме я познакомился с сыном Карамзина, с предводителем дворянства или депутатом Крюковым, который знал меня прежде. Наконец, надо было оставить гостеприимный Новгород.

Мы выехали 8 июля. От Новгорода до Москвы 441 верста. Я выехал на вольных; хотя и дороже, но мне дали хороший тарантас, везли хорошо, задержек не было. Во Владимире я переменил только лошадей ночью, а 10-го числа июля приехал в Москву. Я уже охолодел для поэтических восторгов. В 1803 году, т. е с восьмилетнего возраста до шестнадцати лет, я учился в тогдашнем университетском благородном пансионе; в 1812 году я проходил Москву в арьергарде Милорадовича и в ту же ночь видел её в пламени. Наконец, в 1827 году я был в губернаторском доме и в тюремном замке, когда ехал в ссылку. Въезжая[309] в 1858 году, я не чувствовал ни радости, ни оживления. Я любил Москву и не любил Петербурга, но в этот раз после 36 лет ссылки я видел только стены домов и ощущал мостовую. Я не имел права въезжать в Москву, но хорошо знал, что никто не спросит меня, и я мог отозваться, что я остановился проездом. На другой день рано я послал сына моего отыскать дом Сергея Григорьевича Волконского, которому, по возвращении из ссылки, дозволено было приезжать в Москву; дом Бибиковых. Младший брат Александра Ларионовича служил у нас в Иркутске при Муравьёве, а брат его Михаил был женат на дочери Никиты Михайловича Муравьёва, которую после смерти отца и матери увезли к бабушке[310] в Москву, где она вышла впоследствии за Бибикова. Она выросла на моих глазах. Отец этих Бибиковых был женат на сестре Апостолов-Муравьёвых. Затем узнать квартиру генерала Павла Петровича Липранди 2-го и действительного статского советника Александра Фомича Вельтмана. Сын мой часу ко второму возвратился с известием о квартирах. Волконского не было в Москве, но он на днях будет. Нянюшка дочери Волконского Неллиньки узнала сына моего, он оставил ей карточку, Вельтман приедет сам сегодня. Бибиковы живут за городом. Липранди ожидали сегодня из Петербурга. Мне нужно было видеться с сибирским откупщиком Рукавишниковым: его также ожидали из Петербурга.

Александр Фомич Вельтман не замедлил приехать. Он служил в свите его императорского величества в Кишинёве и был подпоручиком, когда меня арестовали. Горчаков, Владимир Петрович, его товарищ по службе и близкий знакомый, был также в Москве, помещик, в отставке. Кроме этих старых моих товарищей, мне сказали, что генералы Андриевский и Данзас Константин Карлович (товарищ и секундант Пушкина), с которым познакомил меня Пушкин в Кишинёве,— также в Москве. Как приезжий, я намерен был объехать сам моих знакомых, но на третий день ко мне приехал Сергей Григорьевич Волконский. Он рассказывал мне о скандале, который произвёл Занадворин во время похорон Молчанова.

— Я слышал, что Вам делал разные овации Кокорев, Ваш фотографический портрет раздавал близким знакомым?.

— Свинья!— ответил мне Волконский,— я был у него два раза, и он не отдал мне визита! Вот как люди зазнаются! Я прекратил с ним знакомство. Николай Тургенев был также в Москве[311], но он не был у меня, и я не поехал к нему — всё это авторитеты, законодатели! — заключил он.— Мы иначе жили, иначе понимали дело.

Волконский до ссылки был генерал-майор и бригадный командир во 2-й армии, женат на дочери известного генерала Раевского. Жена приехала к нему в ссылку, где они и жили сперва в Нерчинске в работе, потом в Петровском Заводе, а по освобождении от работы в с. Урике, в 20 вер<стах> от Иркутска, и, наконец, в самом Иркутске, куда перенесли и дом свой из Урика. Вследствие манифеста возвратились в Россию с сыном. Марии Николаевны Волконской не было в Москве. Князю Сергею Петровичу Трубецкому дозволено было также приезжать в Москву, но и его не было.

Рукавишников в тот же день был у меня. Он купил великолепный дом у Базилевского и пригласил меня посмотреть переделку. Действительно, дом превосходный и против бульвара, только места мало. Семейство его было в Петербурге.

Липранди (генерал от инфантерии) возвратился. Я в тот же вечер поехал к нему. Как дружески, как крепко обняли мы друг друга после 36-летней разлуки! Мы служили оба в 32-м Егерском полку майорами (он по производству моложе меня); оба находились при генерале Орлове до рокового дня, когда я арестован. Но он до ареста моего поступил к генералу Сабанееву, который арестовал меня. Честный, прямой, без унижения, без происков, ласкательств и лакейства. Во время польского восстания[312], командуя полком, он первый при штурме Варшавы взошёл на укрепления. Император Николай предложил ему в награду или генералом, или флигель-адъютантом. Он избрал второе и принял гвардейский Семёновский полк. У великого князя Михаила Павловича публично высказался о воровстве экономических денег в полках и указал на предместника своего, который положил себе в карман 40 000 рублей. Это обличение повело к открытию важных злоупотреблений. Вот почему многие не любили его. Но в замену того Семёновский полк любил его и был предан ему до фанатизма. Вообще, где ни служил он, в генеральских чинах, офицеры и солдаты не только почитали, но и любили его с привязанностью. Он был до того доступен, что ни вестовой, ни слуга не спрашивали приходящих, а тотчас отворяли двери. Между высшими властями и при дворе он имел хитрых врагов. Он командовал корпусом, но по возникшим неприятностям с губернатором Тамбовской губернии Данзасом, которого поддерживали министр и при дворе, он назначен был командиром другого корпуса. Липранди обиделся, сдавши свой корпус, подал в отпуск до излечения болезни. В это время я встретился с ним в Москве. Он имел одного сына и двух дочерей. Обе они были замужем, а сын в Военной академии. Ему предложили принять корпус, и Липранди согласился и в Москве ожидал только приказа.

15 июля были мои именины и в то же время Горчакова, о котором я сказал выше. И старые мои товарищи: Липранди, Ховен — сенатор (в Кишинёве, где я служил, тогда он был свитским[313] капитаном), Вельтман, Горчаков и сын мой с молодым человеком, вышедшим из Петербургского лицея, Бочковским, обедали у нас в гостинице. По окончании обеда выпили по бокалу шампанского. Я простился с ними этим. Прошлых 36 лет как не бывало! Мы были молоды по-прежнему. Они удивлялись „моей молодости“. Ни одного седого волоса, все зубы крепкие. Я был моложе с виду моих товарищей. Было о чём говорить, но некогда, и мысли мешались, и прошедшего как будто не было. Липранди шёл также трудной дорогой. Но я спешил в Петербург.

16-го числа выехал. До Петербурга 20 часов езды! И какое удобство: сидишь, можешь заснуть, читать, разговаривать, знакомиться, хорошо пообедать, не бояться ни дождя, ни грязи, ни остановки на станциях, ни грубости ямщиков и притеснений на почтах. В вагонах следовало бы иметь портрет изобретателей такого удивительно важного и полезного дела. В Петербург я приехал 17-го и того же дня по железной дороге отправился в Павловск, так как в манифесте сказано было: „Дозволяется возвратиться в Россию и жить, где пожелают, кроме столичных городов Москвы и Петербурга“[314]. В Павловске я остановился в единственной и пресквернейшей гостинице. На другой день отправил я сына моего в Петербург: 1) взять квартиру в гостинице и 2) явиться к князю Долгорукову (шефу жандармов). Князь Долгоруков был в Петергофе, где находилась вся царская фамилия. Начальник III Отделения канцелярии его величества Тимашев объявил сыну моему, чтобы я письменно просил разрешения и подал на имя князя Долгорукова. На другой день сын мой лично подал ему письмо моё[315]. Сын мой ежедневно ездил в Петербург и возвращался на ночь в Павловск. Ему приказано было явиться за получением ответа через три дня. Но, возвратясь в Павловск, он вдруг заболел холерой. Я послал за доктором, сдал больного доктору на руки и сам уехал в Петербург за получением ответа. Пока сын был болен, я приезжал ночевать в Павловск, а чтобы ему не скучно было, пригласил в Павловск товарища его по иркутской гимназии Пирожкова, вольного слушателя лекций в Петербургском университете, сына бурятского тайши идинских бурят, который погиб трагически насильственною смертью. Время было вакантное, и Пирожков прожил у него всё время.

В Петербурге я отправился в III Отделение, там получил письмо князя Долгорукова от действительного статского советника Кранца, в котором дозволено было мне пробыть в Петербурге 8 дней. Я отправился в гостиницу Палкина. Сын мой поправился и переехал в Петербург.

После 36 лет у меня было мало знакомых. Я записал имена тех, которые были живы и находились в Петербурге, и послал сына моего узнать квартиры: вдовы действ<ительного> тайн<ого> советника Буткова и сына её Владимира Петровича Буткова, которого я знал лет 10 или 12, когда они были в доме отца, и в настоящее время уже тайного советника генерала Владимира Гавриловича Политковского, с которым я был знаком до моего ареста. Он был тогда пионерным прапорщиком или подпоручиком. Действительного статского советника Липранди Ивана Петровича, с ним, как и с братом его Павлом Петровичем, мы служили вместе в Кишинёве и с обоими был в самых искренних, приязненных отношениях, и, наконец, Дмитрия Егоровича Бенардаки по сибирским откупным делам, который дал мне средства быть в России. И вот что я узнал: Варвара Ивановна Буткова уехала в Курскую губернию, в своё небольшое имение, которое находилось в 15 верстах от нашего имения. Сын её в Петергофе, Политковский также был в Петергофе, а в Петергоф не дозволено мне было выезжать. Иван Петрович Липранди жил на даче, на Чёрной речке, Бенардаки также на даче. Я знал, что Гизетти, с которым я познакомился в Иркутске, занимает значительную должность и уже действительный статский советник (в настоящее время сенатор)…»

Здесь обрываются записки В. Ф. Раевского. Были ли они; кончены, сохранилось ли их окончание, неизвестно.

А. С. Грибоедов и декабристы (По архивным материалам)[316]

Это исследование появилось впервые в «Литературном вестнике» в 1904 году и в отдельных отсюда оттисках. В 1905 году оно вышло в исправленном и дополненном виде. К этому изданию было приложено точное факсимиле подлинного дела о Грибоедове, хранящегося в Государственном архиве. Воспроизводя текст исследования, указываю на факсимиле, по которому читатель может воочию ознакомиться с порядком делопроизводства в знаменитой комиссии по расследованию декабрьского заговора и почувствовать тот колорит эпохи, который лежит на страницах подлинного дела и которого, конечно, не может передать печатная копия дела.

I

До последнего времени об эпизоде привлечения А. С. Грибоедова к следствию по делу о заговоре декабристов мы знали лишь со слов современников. Официальные данные заключаются в делах высочайше учреждённого 17 декабря 1825 года комитета по изысканию о злоумышленных обществах, делах, хранящихся ныне в Государственном Архиве. Здесь находится и целое «дело о Грибоедове» (I В. № 174)[317], состоящее из 24 пронумерованных листов.

Во главу расследования об отношении А. С. Грибоедова к декабристам, к следственной комиссии должно быть положено изучение этого дела. Воспроизводя с буквальной точностью текст дела, считаем необходимым сказать, что бумаги его не всегда расположены в хронологической последовательности; для сохранения стройности впечатления следовало бы читать дело в следующем порядке: бумаги № 1, 13, 3—6, 2, 7—12, 14 и дальше, как напечатано[318].

№ 1.

л. 1.

Извлечение из показаний о Грибоедове.

Полковник Артамон Муравьёв

Он с Грибоедовым приехал к Бестужеву-Рюмину с намерением познакомить его, Грибоедова, с Сергеем Муравьёвым, как с человеком умным, зная, что Грибоедов предполагал остаться в Киеве. Сергей Муравьёв приехал к ним в полдень и уехал на другое утро рано. При нём разговор был общий, не касающийся до Общества[319].

Оболенский (в письме к государю).

Что Грибоедов был принят в члены Общества месяца два или три пред 14-м декабря, а вскоре потом уехал; почему действий его в Обществе совершенно не было.

Трубецкой (во 2-м показании).

Слышал от Рылеева, что он принял Грибоедова в члены Тайного общества[320].

№ 2.

л. 2.

<Письмо Грибоедова к государю императору.>

Всемилостивейший государь!

По неосновательному подозрению, силою величайшей несправедливости, я был вырван от друзей, от начальника мною любимого, из крепости Грозной на Сундже, чрез три тысячи вёрст в самую суровую стужу притащен сюда на перекладных, здесь посажен под крепкий караул, потом был позван к генералу Левашову. Он обошёлся со мною вежливо, я с ним совершенно откровенно, от него отправлен с обещанием скорого освобождения. Между тем дни проходят, а я заперт. Государь! Я не знаю за собой никакой вины. В приезд мой из Кавказа сюда

л. 3.

я тщательно скрывал моё имя, чтобы слух о печальной моей участи не достиг до моей матери[321], которая могла бы от того ума лишиться. Но ежели продлится моё заточение, то, конечно, и от неё не укроется. Ваше императорское величество сами питаете благоговейнейшее чувство к Вашей августейшей родительнице[322].

Благоволите даровать мне свободу, которой лишиться я моим поведением никогда не заслуживал, или послать меня пред Тайный комитет лицом к лицу с моими обвинителями, чтобы я мог обличить их во лжи и клевете.

Всемилостивейший государь!

Вашего императорского величества

верноподданный

Александр Грибоедов.

15-го февраля 1826.

Помета на письме рукою А. Ивановского; на 1-й стр. вверху слева: «№ 662» и справа: «19 февраля 1826».

Рукою Дибича написано карандашом:

«Объявить, что этим тоном не пишут государю и что он будет допрошен»[323].

№ 3.

л. 4.

<Вопросные пункты Комитета с ответами 14-го февраля корнету князю Одоевскому.>

1826 года 14-го февраля, Высочайше учреждённый Комитет требует от г. корнета конной гвардии князя Одоевского показания:

Коллежский асессор Грибоедов когда и кем был принят в Тайное общество? с кем из членов состоял в особенных сношениях? что известно ему было о намерениях и действиях Общества и какого рода вы имели рассуждения о том?

Так как я коротко знаю г-на Грибоедова, то об нём честь имею донести совершенно положительно, что он ни к какому не принадлежит обществу.

Корнет князь Одоевский[324].

№ 4.

л. 5.

<Вопросные пункты Комитета с ответами 14-го февраля подпоручику Рылееву.>

1826 года 14-го февраля Высочайше учреждённый Комитет требует от г. подпоручика Рылеева показания:

Когда и где был принят вами в члены Тайного общества коллежский асессор Грибоедов? что именно было открыто ему о намерениях, видах и средствах Общества? Не было ли сделано ему поручения о свидании с кем-либо из членов Южного общества, а также о распространении членов оного в корпусе генерала Ермолова[325], и не имели ли вы от него уведомлений о успехах его действий?

С Грибоедовым я имел несколько общих разговоров о положении России и делал ему намёки о существовании Общества, имеющего целью переменить образ правления в России и ввести конституционную монархию; но как он полагал Россию к тому ещё неготовою и к тому ж неохотно входил в суждения о сём предмете, то я и оставил его. Поручений ему никаких не было делано, ибо хотя он из намёков моих мог знать о существовании Общества, но, не будучи принят мною, совершенно не имел права на доверенность Думы. Слышал я от Трубецкого, что во время бытности Грибоедова в прошлом году в Киеве некоторые члены Южного общества также старались о принятии его в оное, но не успели в том по тем же причинам, по каким и я принуждён был оставить его.

Подпоручик Кондратий Рылеев[326].

№ 5.

л. 6.

< Вопросные пункты Комитета с ответами 14-го февраля полковнику князю Трубецкому.>

1826 года 14-го февраля, Высочайше учреждённый Комитет требует от г. полковника князя Трубецкого показания:

В начальных ответах ваших между прочим сказано о слышанном вами от Рылеева, что он принял в Тайное общество Грибоедова. Рылеев, с своей стороны, говорит, что он намекал ему о существовании Общества, но видя, что он неохотно входил в суждения о перемене образа правления в России, то не открывал ему намерений своих и не принимал его в члены. К сему Рылеев присовокупляет, что слышал от вас, что во время бытности Грибоедова в прошлом году в Киеве некоторые члены Южного общества также старались о принятии его в оное, но не успели в том.— Объясните: точно ли Рылеев говорил вам, что он принял Грибоедова, и точно ли сообщили вы Рылееву вышесказанное и от кого именно сие известно вам было?

Разговаривая с Рылеевым о предположении не существует ли какое общество в Грузии, я также сообщил ему предположение, не принадлежит ли к оному Грибоедов? Рылеев отвечал мне на это, что нет, что он с Грибоедовым говорил; и сколько помню то прибавил сии слова «он наш», из коих я и заключил, что Грибоедов был принят Рылеевым. И тогда рассказал ему, что Грибоедов был в Киеве и что его там пробовали члены Южного общества, но он не подался; это слышал я от Полтавского пехотного полка поручика Бестужева, который кажется с Артамоном Муравьёвым, имели намерение открыть Грибоедову существование их общества и принять его, но отложили оное, потому что не нашли в нём того образа мыслей, какого желали. На это мне Рылеев ничего не отвечал; и я остался при мнении моём, что он принял Грибоедова.

Полковник князь Трубецкой.

№ 6.

л. 7.

<Вопросные пункты Комитета с ответами 14-го февраля штабс-капитану Бестужеву.>[327]

1826 года 14-го февраля, Высочайше учреждённый Комитет требует от г. штабс-капитана лб.-гв. Драгунского полка Бестужева показания:

Когда и кем был принят в члены Тайного общества кол. асессор Грибоедову что известно ему было о намерениях, видах и средствах Общества? не было ли сделано ему поручения о свидании с членами Южного общества и о распространении оных в корпусе генерала Ермолова?

С Грибоедовым, как с человеком свободомыслящим, я нередко мечтал о желании преобразования России. Говорил даже, что есть люди, которые стремятся к этому — но прямо об Обществе и его средствах никак не припомню, чтобы упоминал. Да и он, как поэт, желал этого для свободы книгопечатания и русского платья. В члены же его не принимал я, во-первых, потому, что он меня и старее, и умнее, а во-вторых, потому, что жалел подвергнуть опасности такой талант, в чём и Рылеев был согласен. Притом же прошедшего 1825 года зимою, в которое время я был знаком с ним, ничего положительного и у нас не было. Уехал он в мою бытность в Москве, в начале мая, и Рылеев говоря о нём, ни о каких поручениях не упоминал. Что же касается до распространения членов в корпусе Ермолова, я весьма в том сомневаюсь, ибо оный, находясь вне круга действия, ни к чему бы нам служить не мог.

Штабс-капитан Алекс. Бестужев.

№7.

л. 8.

< Вопросные пункты Комитета с ответами 19-го февраля подпоручику Бестужеву-Рюмину.>

1826 года 19-го февраля, Высочайше учреждённый Комитет требует от г. подпоручика Бестужева-Рюмина сведения:

Точно ли вами или кем другим был принят в члены Общества кол. асессор Грибоедов и когда именно? При том объясните, по какому поводу он был у вас и виделся с Сергеем Муравьёвым? что тогда сообщено ему было о намерениях Общества, какого он был о сём мнения и какое дал обещание насчёт содействия видам Общества и распространения членов оного в Грузинском корпусе?

Грибоедов в Общество принят не был по двум причинам, мною тогда Матвею Муравьёву изложенным. 1) Что, служа при Ермолове, он нашему обществу полезен быть не мог. 2) Не зная ни истиного образа мыслей, ни характера Грибоедова, опасно было его принять в наше Общество, дабы в оном не сделал он партии для Ермолова, в коем Общество наше доверенности не имело. На моё мнение согласились и предложения Грибоедову не делали. Был же он не у меня; а проезжал чрез Киев вместе с Артамоном Муравьёвым. И видел я его только два раза у Трубецкого. С<ергея >Муравьёва тогда я просил приехать в Киев, дабы ему вышесказанное мнение сообщить. Он его опробовал.

Подпоручик Бестужев-Рюмин.

№ 8.

л. 9.

<Вопросные пункты Комитета с ответами 19-го февраля подполковнику Муравьёву-Апостолу.>

1826 года 19-го февраля, высочайше учреждённый Комитет требует от г. подполковника Сергея Муравьёва-Апостола показания:

Точно ли вами принят в члены Общества кол. асессор Грибоедов и когда именно? Объясните при том, что было предметом свидания вашего с ним у Бестужева-Рюмина и что вы тогда сообщили ему, Грибоедову, о намерениях Общества? Какого он был мнения и какое дал обещание насчёт содействия видам Общества и распространения членов оного в Грузинском корпусе?

Я уже показал и теперь вторично подтверждаю моё показание что я с кол. асессором Грибоедовым не имел никаких сношений по Обществу, что не принимал его никогда в члены оного, что никогда не имел с ним свидания у Бестужева, у коего он, Грибоедов, кажется, и не был ногой. Что видел его в Киеве, когда приезжал я к Ар<тамону> Муравьёву, ибо он, Грибоедов, стоял с Муравьёвым в одном трактире и заходил к нему при мне; и наконец, что Грибоедов не был принят в члены Общества нашего.

Подполковник Муравьёв-Апостол.

№ 9.

л. 10.

<Вопросные пункты Комитета с ответами 19-го февраля генерал-майору кн. Волконскому.>

1826 года 19-го февраля, Высочайше учреждённый Комитет требует от г. генерал-майора князя Волконского сведения: Не известно ли вам, когда и кем был принят в члены Тайного общества коллежский асессор Грибоедов? и не было ли ему сделано поручение насчёт распространения членов в Грузинском корпусе?

Честь имею почтеннейше донесть что не могу дать никакого сведения по вышеозначенному по неизвестности мне сих обстоятельств. С господином Грибоедовым я лично весьма мало знаком, и лишь по одним встречам в светских собраниях в Москве — при временных моих проездах, чрез сей город. 19 февраля.

Генерал-майор князь Волконский 4.

№ 10.

л. 11.

<Вопросные пункты Комитета с ответами 19-го февраля штаб-ротмистру кн. Барятинскому.>

1826 года 19-го февраля, Высочайше учреждённый Комитет требует от г. штаб-ротмистра князя Барятинского сведения:

Неизвестно ли Вам, когда и кем был принят в члены Тайного общества коллежский асессор Грибоедов и не было ли ему сделано поручение насчёт распространения членов в Грузинском корпусе?

Ежели это Грибоедов сочинитель, то я его лично не знаю, а слыхал о нём как об авторе. Неизвестно также мне — член ли он Тайного общества и был ли он в Грузии. О другом Грибоедове никогда не слыхал.

Лб.-гв. Гусарского полка штаб-ротмистр князь Барятинский.

№ 11.

л. 12.

<Вопросные пункты Комитета с ответами 19-го февраля полковнику Давыдову.>

1826 года 19-го февраля, Высочайше учреждённый Комитет требует от г. полковника Давыдова показания:

Не известно ли Вам, когда и кем был принят в члены Тайного общества коллежский асессор Грибоедов и не было ли ему сделано поручение насчёт распространения членов в Грузинском корпусе?

Честь имею донести Высочайше учреждённому Комитету, что и никогда не слыхал, чтобы господин Грибоедов принадлежал к Обществу, или даже чтобы предлагали ему войти в оное. Я раз с ним виделся в Москве на большом обеде, где, кроме литературы, ни о чём не говорили.

Отставной полковник Давыдов.

№ 12.

л. 13.

<Вопросные пункты Комитета с ответами 19-го февраля полковнику Пестелю.>

1826 года 19-го февраля Высочайше учреждённый Комитет требует от г. полковника Пестеля сведения:

Не известно ли Вам, когда и кем был принят в члены Тайного общества коллежский асессор Грибоедов? и не было ли ему сделано поручение насчёт распространения членов в Грузинском корпусе?

О принадлежности коллежского асессора Грибоедова к Тайному обществу не слыхал я никогда ни от кого и сам вовсе его не знаю.

Полковник Пестель.

№ 13.

<Допрос, отобранный от Грибоедова

генерал-адъют<антом> Левашовым.>

№ 224. Коллежский асессор Грибоедов.

Я Тайному обществу не принадлежал, и не подозревал о его существовании. По возвращении моему из Персии[328] в Петербург в 1825 году я познакомился посредством литературы с Бестужевым, Рылеевым и Абаленским[329]. Жил вместе с Адуевским[330], и по Грузии был связан с Кюхельбекером. От всех сих лиц ничего не слыхал, могущего мне дать малейшую мысль о Тайном обществе. В разговорах их видел часто смелые суждения насчёт правительства, в коих сам я брал участие: осуждал, что казалось вредным, и желал лучшего. Более никаких действий моих не было, могущим на меня навлечь подозрение, и почему оное на меня пало истолковать не могу. <Подпись>: коллежский асессор Александр Грибоедов.

Генерал-адъютант Левашов.

Текст написан рукою ген.-ад. Левашова.

Пометки карандашом:

Опросить у Адуевского

Трубец.<кой> (21 ст.<раница>) знает от

Рылеева, что он принял

Грибоедова?

24-го февр.<аля>[331]

№ 14.

л. 15.

<Вопросные пункты Грибоедову 24-го февраля>

Пометка: Читано 25-го февр[332].

1826 года 24-го февраля в присутствии Высочайше учреждённого Комитета коллежский асессор Грибоедов спрашиван и показал:

1.

Как ваше имя, отчество и фамилия, какого вы исповедания, сколько вам от роду лет, ежегодно ли бываете на исповеди и у святого причастия, где служите, не были ль под судом, в штрафах и подозрениях и за что именно?

2.

Где воспитывались, каким наукам учились и кто преподавал вам оные?

3.

В начале первого показания своего вы, отрицаясь от принадлежности к числу членов злоумышленного Тайного общества, изъяснились далее так, что, будучи знакомы с Бестужевым, Рылеевым, Оболенским, Одоевским и Кюхельбекером, часто слышали смелые суждения их насчёт правительства, в коих сами вы брали участие, осуждали, что казалось вредным, и желали лучшего.

4.

В том же смысле, но с большою важностию и решительностию комитету известны мнения ваши, изъявленные означенным лицам.

Не только они, но князь Трубецкой и другие, по словам первых, равно считали вас разделявшим их образ мыслей и намерений, а следственно (по их правилам приёма в члены) принадлежащим к их Обществу, и действующим в их духе.

Убеждение сие основано было на собственных словах ваших особенно после того:

л. 16.

а) что Рылеев и Александр Бестужев прямо открыли вам, что есть Общество людей, стремящихся к преобразованию России и введению нового порядка вещей; говорили вам о многочисленности сих людей, о именах некоторых из них, о целях, видах и средствах Общества, и

б) что ответом вашим на всё то было изъявление одобрения, желаний и пр.

В такой степени прикосновенности вашей к злоумышленному Обществу, Комитет требует показаний ваших в том:

а) в чём именно состояли те смелые насчёт правительства означенных вами лиц, суждения, в коих сами вы брали участие?

б) что именно находили вы при том достойным осуждения и вредным в правительстве и в чём заключались желания ваши лучшего?

в) когда и что именно узнали вы особенно от Рылеева, Бестужева и Одоевского о существовании Общества людей, стремящегося к преобразованию России?

г) с тем вместе, что узнали вы о многочисленности сих людей, и кто из них был вам назван?

д) сказано ли вам было, где находились центры и отделения членов Тайного общества?

е) что именно сказано вам о цели, видах и средствах действий оного?

ж) объясните, в чём именно состояли ваши во всём том мнения и одобрения?

з) в каком смысле и с какой целью вы между прочим,

л. 17.

в беседах с Бестужевым, неравнодушно желали русского платья и свободы книгопечатания?

и) по показанию князя Оболенского вы, наконец, дня за три до отъезда вашего из Петербурга решительно были приняты в члены Тайного общества. Объясните, какого рода дали вы обещание неутомимо действовать в духе сего Общества; и какое вам дано поручение насчёт приготовления умов к революционным правилам, в кругу вашего пребывания, и распространения членов Общества?

i) По какому случаю вы, проезжая Киев, имели свидание с Бестужевым-Рюминым и Муравьёвыми, Артамоном и Сергеем, из коих за последним нарочито было посылаемо? Что было предметом вашего совещания и что открыто вам было о приготовлениях Южного общества к началу открытых возмутительных действий?

В заключение вы по совести должны показать всё то, что известно вам о составе тайных обществ, их цели и образа действий.

Вы ли писали письмо, которое перед собою видите, Кюхельбекеру?

Надворный советник А. Ивановский.

№ 15.

л. 18.

<Ответ Грибоедова.>

На данные мне вопросные пункты от Высочайше учреждённого Комитета имею честь ответствовать.

1.

Имя моё: Грибоедов Александр Сергеев.

Греко-кафолического исповедания, родился в 1790 году[333].

Обязанности мои, как сын церкви, исполняю ревностно. Если бывали годы, что я не исповедовался, и не приобщался святых тайн, то оно случалось непроизвольно.

Служу секретарём по дипломатической части при Главноуправляющем в Грузии.

Под судом, в штрафах и подозрении не бывал[334].

2.

Воспитывался частию дома, частию в Московском университете, под надзором профессора Буле, учился правам, наукам математическим и языкам[335].

3 и 4.

И теперь имею честь подтвердить первое моё показание.

Кн. Трубецкой и другие его единомышленники напрасно полагали меня разделявшим их образ мыслей. Если соглашался я с ними в суждениях о нравах, новостях, литературе, это ещё не доказательство, что и в политических моих мнениях я с ними был согласен. Смело могу сказать, что по ныне открывшимся важным обстоятельствам заговора, мои правила с правилами кн. Трубецкого ничего не имеют общего. Притом же я его почти не знал.

а.

Рылеев и Бестужев никогда мне о тайных политических замыслах ничего не открывали.

в.

И потому ответом моим на сокровенность их предприятий, вовсе мне неизвестных, не могло быть ни одобрение, ни порицание.

а} б}

Суждения мои касались до частных случаев, до злоупотреблений некоторых местных начальств, до вещей, всем известных, о которых всегда в России говорится довольно гласно. Я же не только неспособен быть оратором возмущения, много если предаюсь избытку искренности в тесном кругу людей кротких, и благомыслящих, терпеливо ожидая времени, когда моя служба или имя писателя обратят на меня внимание вышнего правительства, пред которым я был бы ещё откровеннее.

в} г} д} е} ж}

Ничего мне подобного не открывали. Я повторяю, что ничего не зная о тайных обществах, я никакого собственного мнения об них не мог иметь[336].

з}

Русского платья желал я, потому что оно красивее и покойнее фраков и мундиров, а вместе с этим полагал, что оно бы

л. 19.

снова сблизило нас с простотою отечественных нравов, сердцу моему чрезвычайно любезных.

Я говорил не о безусловной свободе книгопечатания, желал только чтобы она не стеснялась своенравием иных цензоров.

и}

Показание кн. Оболенского совершенно несправедливо. Не могу постигнуть на каких ложных слухах он это основывал, не на том ли, что меня именно за три дни до моего отъезда приняли в Общество Любителей Русской Словесности, общество, которое под высочайшим покровительством издаёт всем известный журнал: Соревнователь, и от вступления в которое я долго отговаривался, ибо поэзию почитал истинным услаждением моей жизни, а не ремеслом[337].

i}

Пребывание моё в Киеве было самое непродолжительное проездом в Крым и на Кубань: чрез эти места я возвращался к моей должности в Грузию. Где Муравьёвых и Бестужева-Рюмина видел мельком; разговоров не только вредных правительству, но в которых требуется хотя несколько доверенности я с ними не имел, потому что не успев ещё порядочно познакомиться, я не простясь уехал. Обстоятельство, что за одним из них был послан нарочный, для меня вовсе неизвестно; из сделанного мне теперь вопроса, узнаю об этом в первый раз.

Письмо, которое мне здесь показано, моей руки, писано к Кюхельбекеру.

Коллежский асессор Александр Грибоедов.

№ 16.

л. 20.

<Вопросный пункт князю Оболенскому с ответом 25-го февраля.>

1826 года 25 февраля, Высочайше учреждённый Комитет требует от г. поручика лб.-гв. Финляндского полка князя Оболенского показания:

Противу показания вашего о том, что кол. асессор Грибоедов был принят в члены Тайного общества месяца за два или за три до 14-го декабря, он точно был принят в Общество, но только в высочайше учреждённое, издающее журнал Соревнователь, а не в тайное. Объясните: ежели действительно он был принят в члены Тайного общества, то когда и кем именно и не было ли при том свидетелей?

О принятии Грибоедова в члены Общества я слышал от принявшего его Рылеева и более совершенно никаких подробностей принятия его не слыхал и не могу сказать кто был свидетелем при приёме его; о времени же принятия его я поистине показать не могу с точностию; но сколько помню, сие было за месяц или за два до отъезда его отсюда; вот всё что могу сказать о принятии Грибоедова в подтверждение прежнего показания моего; никакие, впротчем, подробности принятия его мне неизвестны; сам же лично, после принятия Грибоедова, сколько сие помню, с ним не встречался.

Князь Евгений Оболенский.

№ 17.

л. 21.

<Вопросные пункты Грибоедову с ответами 15-го марта.>

1) Вопросы.

Помета: — Читано 16 марта.

1826 года 15-го марта в присутствии Высочайше учреждённого Комитета коллежский асессор Грибоедов спрашиван и показал:

В дополнение сделанных вами ответов поясните откровенно следующее:

1) при отъезде вашем из Петербурга, не предлагал ли вам Рылеев или кто другой писем, для доставления к Муравьёву-Апостолу и Бестужеву-Рюмину и не сказано ли вам было о содержании оных?

2) равным образом, не поручал ли вам Рылеев или Александр Бестужев каких-либо стихов и прозаической статьи под названием «Катехизис», для доставления на Юг?

3) по какому именно случаю вы имели свидание в Киеве с Артамоном и Сергеем Муравьёвыми и Бестужевым-Рюминым? где и когда вы познакомились с ними? не имели ли вы с ними переписки из Грузии?

4) что говорили они вам о Пестеле и кто из них предлагал вам познакомиться с ним?

5) в бытность вашу в Киеве виделись ли вы с штабс-капитаном Корниловичем и что рассказывал он вам или писал о сделанном им на Юге открытии?

7[338] при возвращении вашем в Грузию где вы виделись с Сухачевым (служившим в Грузии)?

л. 22.

а) давно ли вы с ним знакомы и у кого бывали вместе?

б) что вам известно от него, или по слухам, о предложении, какое он делал некоторым из своих знакомых об основании Тайного общества в Отдельном Грузинском корпусе, и какие представлял он доказательства о возможности распространить там членов сего Общества?

в) что известно вам о намерении Сухачева поселиться в Ростове и о предприятии его ехать в Таганрог? от кого и когда вы слышали или узнали о сём?

<2) Ответы.>

На заданные мне вопросы Высочайше учреждённым Комитетом честь имею ответствовать:

1) 2)

При отъезде моём из Петербурга, сколько мне помнится, Бестужева вовсе не было в городе, по крайней мере то верно, что я с ним тогда не виделся; ни он, ни Рылеев и никто не делал мне никаких поручений в Киев, ни писем, ни книг никто мне не давал, ни на имя Муравьёва, о котором я даже не знал, что он там пребывает, ни на чьё-либо другое.

3)

Во время самого короткого моего пребывания в Киеве один Муравьёв туда приехал на встречу к жене; с которою дни два, три или менее пробыл в одном трактире со мною; потом они уехали. Другого я видел у Трубецкого, всё это было в присутствии дам, и мы, можно сказать, расстались, едва знакомыми. Переписки я с ним никогда не имел.

4)

О Пестеле ничего говорено не было.

5)

С штабс-капитаном Корниловичем я в Киеве не виделся.

7)

Я не знаком с Сухачевым, и никогда не слыхал о его существовании.

Коллежский асессор Грибоедов[339].

№ 18.

Записка о Грибоедове.

Копия[340].

О коллежском асессоре Грибоедове.

На докладной записке собственною его императорского величества рукою написано: Выпустить с очистительным аттестатом

Рукою барона Дибича присовокуплено:

«Высочайше повелено произвесть в следующий чин и выдать не в зачёт годовое жалованье».

Коллежский асессор Грибоедов

л. 24.

не принадлежал к Обществу и о существовании оного не знал. Показание о нём сделано князем Евгением Оболенским 1-м со слов Рылеева; Рылеев же ответил, что имел намерение принять Грибоедова; но, не видя его наклонным ко вступлению в Общество, оставил своё намерение. Все прочие его членом не почитают[341].

Верно. Надворный советник А. Ивановский.

II

1           ря[342] 1825 года император Николай Павлович подписал оставшийся неопубликованным указ на имя военного министра[343]. Этим указом учреждался комитет для следственных изысканий о злоумышленных обществах, под председательством военного министра графа Татищева. Членами комитета или, как обыкновенно говорили, следственной комиссии были назначены: великий князь Михаил Павлович, князь Голицын и генерал-адъютанты: Голенищев-Кутузов, Бенкендорф и Левашов. Впоследствии к ним были присоединены дежурный генерал Потапов, начальник главного штаба барон Дибич и Чернышёв. Комиссия деятельно принялась за розыски. Журналы комиссии представлялись государю и все исходящие бумаги подписывались военным министром. На первых же порах комиссии пришлось сделать очень много постановлений об аресте и привлечении к делу. Заподозренные свозились в Петербург со всех концов России.

Фамилия Грибоедова в первый раз в комитете была произнесена 23 декабря. Князю Трубецкому был предложен следующий вопрос: «не существуют ли подобные (т. е. тайные) общества в отдельных корпусах и в военных поселениях и неизвестными вам их члены?» Трубецкой дал следующий ответ: «Мне неизвестно, чтоб подобные общества существовали в отдельных корпусах или в военных поселениях. Я знаю только, что в 1-м корпусе есть полковник Вольский, с которым я не знаком. В других же корпусах я наименовал кого знал. Г<енерал>-м<айор> князь Волконский говорил мне, что есть или должно быть, по его предположению, какое-то общество в Грузинском корпусе, что он об этом узнал на Кавказе, но он неудовлетворительно о том говорил и, кажется, располагал на одних догадках. Я знаю только из слов Рылеева, что он принял в члены Грибоедова, который состоит при генерале Ермолове; он был летом в Киеве, но там не являл себя за члена; это я узнал в нынешний мой приезд сюда»[344].

Очевидно, это показание и дало повод привлечь к делу Грибоедова. В журналах комиссии этот повод указан не совсем точно. В протоколе IX заседания 26-го декабря сказано, что комиссия, выслушав письменные ответы Рылеева и допрос кап.-лейт. Бестужева и штабс-капит. Бестужева, положила взять под арест целый ряд лиц, оказывающихся, по их показаниям, соучастниками в обществе мятежников, и в том числе Грибоедова[345]. На самом деле, только в ответах Рылеева мы находим некоторые основания для постановления комиссии об аресте Грибоедова. 24-го декабря комиссия предложила Рылееву, между прочим, следующий вопрос: «когда и где вы приняли в члены Грибоедова?» Рылеев в своём показании дал следующий ответ: «Грибоедова я не принимал в Общество: я испытывал его, но, нашед, что он не верит в возможности преобразовать правительство, оставил его в покое. Если же он принадлежит Обществу, то мог его принять князь Одоевский, с которым он жил, или кто-либо на Юге, когда он там был»[346]. Как видно из письменных ответов Александра Бестужева, данных, правда, значительно позже, он был далёк от оговора Грибоедова. Очень трудно допустить оговор со стороны Николая Бестужева как по содержанию его позднейших показаний в комиссии, так и по его личному характеру. Несомненно, комиссия, делая постановление об аресте Грибоедова, руководствовалась только показаниями Трубецкого и Рылеева.

Уже 27-го декабря последовало высочайшее разрешение на приведение в исполнение постановления комиссии[347]. Пока шла бумага об аресте Грибоедова на Кавказ к Ермолову, пока его вёз фельдъегерь, следственная комиссия добыла следующий материал для обвинения Грибоедова.

21-го января 1826 года князь Евгений Петрович Оболенский обратился к государю с всеподданнейшим письмом. Замечательно цельный и искренний человек, он не вынес формальностей следствия и совершенно не был в состоянии остаться на обычной точке зрения подследственных, не был в состоянии говорить лишь немногое, умалчивать о многом, и поэтому решил сказать всё, что он знал. Он писал:

Ваше императорское величество

всемилостивейший государь!

Удостоившись получить ныне прощение царя небесного, и предстать ему с успокоенною совестию, я первым долгом поставляю пасть к ногам твоим, государь всемилостивейший, и просить тебя не земного; но душевного христианского прощения.— Как вышний мой судия земной, накажи меня за поступки мои: с терпением и любовью снесу я бремя тобою на меня наложенное; но, как отец твоих подданных, воззри на моё сердце, на мои намерения, и если ты не найдёшь злобы; в последних своекорыстия; то изреки прощение в душе заблудшему сыну твоему: я может быть никогда не удостоюсь услышать сие слово от тебя: но верь, о государь, что я ныне, по чувствам моим, достоин оного.

Ныне, одна вина осталась у меня пред тобою: — Доселе я представил Комитету, тобою учреждённому, только имена тех членов нашего общества, коих скрыть мне было невозможно, по поступкам их, или личным сношениям: — прочие остались скрыты в сердце моём: — Моё молчание ты счёл может быть, о государь, преступным упорством. Осмеливаюсь самого себя поставить судьёю поступка моего. Члены общества приняв меня в сотоварищи свои, честному слову моему, и клятвенному обещанию, вверили честь, благоденствие и спокойствие как каждого из них; так и семейств, к коим они принадлежат. Мог ли я тою самою рукою, которая была им залогом верности, предать их суду тобою назначенному, для сохранения жизни своей или уменьшения несколькими золотниками того бремени, которое промыслом Всевышнего на меня наложено. Государь, я не в силах был исполнить сей жестокой обязанности: — Но вера, примирив меня с совестию моею, вместе с тем представила высшие отношения мои; милосердие же твоё, о Государь, меня победило. В то время когда я лишился всех надежд, когда темница сделалась мой мир, а голые стены оной — товарищами моей жизни, манием благотворной руки твоей, письмо отца моего, как ангел-утешитель, принесло спокойствие и отраду душе моей. Благодаяние твоё, монарх милосердый, воззрение твоё на мольбу семидесятилетнего старца[348], останется незабвенным в душе моей. И потому, видя в тебе не строгаго судью, но отца милосердаго, я, с твёрдым упованием на благость твою, повергаю тебе жребий чад твоих, которые не поступками, но желаниями сердца могли заслужить твой гнев.

Прости, о государь, если я на несколько минут обратил внимание твоё на несчастного страдальца; но глас совести моей был для меня выше всех земных приличий, и потому воззри милосердым оком,

всемилостивейший государь

на верноподданного твоего

князя Евгения Оболенского.

21-го января 1826 года.

К этому письму был приложен длинный описок всех бывших членами тайного общества; в их числе был записан и Грибоедов. О нём князь Оболенский сообщал, что «он был принят месяца два или три пред 14-м декабрем, и вскоре потом уехал: — Посему действия его в обществе совершенно не было»[349].

Наконец, 30-го января некоторые сведения о Грибоедове дал Артамон Захарович Муравьёв, командир Ахтырского полка. Ему был предложен следующий вопрос: «кто именно был тот Грибоедов, с которым вы, приехав к Бестужеву (т. е. к Бестужеву-Рюмину, в Киеве.— П. Щ.), нетерпеливо желали видеться с Сергеем Муравьёвым, за которым Бестужев посылал нарочного, и в чём заключались как предмет требуемого свидания с ним, так и взаимные ваши разговоры?» А. 3. Муравьёв отвечал: «Грибоедов, которого желал познакомить с Муравьёвым тот самый, который при генерале от артиллерии Ермолове находится. Желание моё видеть Сергея Муравьёва тогда истинно было родственное и дружеское, касательно Грибоедова, то говоря о моём брате, как о особенно умном человеке, и зная, что Грибоедов предполагал остаться в Киеве, то хотел доставить ему этим удовольствие. С Муравьёвым Сергеем я виделся тогда коротко, ибо он приехал в полдень, а уехал на другое утро рано. Во время же его бытности сих нескольких часов, приехала моя жена[350], с которою я 6 месяцев не видался. При мне разговор их, в котором я участвовал урывками, был общий, и не касающийся до общества»[351].

Три момента должны были привлечь внимание следственной комиссии: принадлежность к обществу, цель пребывания в Киеве и отношения его к предполагаемому тайному обществу в корпусе генерала Ермолова.

III

27-го декабря 1825 года последовало соизволение на арест Грибоедова. Только 2-го января 1826 года было послано отношение, подписанное военным министром, на имя Ермолова за № 52 следующего содержания:

«По воле Государя Императора покорнейше прошу Ваше Высокопревосходительство приказать немедленно взять под арест служащего при вас чиновника Грибоедова со всеми принадлежащими ему бумагами, употребив осторожность, чтобы он не имел времени к истреблению их, и прислать как оные, так и его самого под благонадёжным присмотром в Петербург прямо к Его Императорскому Величеству»[352].

Ермолов в январе 1826 года предпринял движение на Чечню. 21-го января отряд из Червленой станицы выступил в крепость Грозную. Сюда прибыл Ермолов 22-го вечером. В этот же вечер в Грозную прискакал фельдъегерь Уклонский с бумагой военного министра. Грибоедов был в это время вместе с Ермоловым. Д. А. Смирнов, хорошо осведомлённый биограф Грибоедова, со слов его друга С. Н. Бегичева, рассказывает: «Курьер, прискакавший за Грибоедовым в Екатериноградскую станицу, застал Ермолова за ужином с обычным его обществом. Получив депешу, Ермолов вышел в другую комнату прочитать её и сейчас позвал туда Грибоедова. „Ступай домой и сожги всё, что может тебя компрометировать,— сказал он.— За тобой прислали, и я могу дать тебе только час времени“. Грибоедов ушёл, и, после назначенного срока, Ермолов пришёл арестовать его со всей толпой — с начальником штаба и адъютантами. Часть бумаг Грибоедова была в крепости Грозной,— Ермолов дал предписание коменданту взять их и вручить курьеру»[353]. Д. В. Давыдов в своих записках со слов достоверных свидетелей утверждает, что «Ермолов, желая спасти Грибоедова, дал ему время и возможность уничтожить многое, что могло более или менее подвергнуть его беде»[354]. Очевидец ареста, Шимановский, также утверждает, что Грибоедову удалось уничтожить компрометирующие бумаги: «если бы бумаги Грибоедова уцелели», то он не возвратился бы из Петербурга[355]. Рассказ Шимановского об обстоятельствах ареста исполнен крупных неточностей: он, например, относит его к 28-му декабря 1825 года. Но вообще можно считать установленным, что Грибоедов был предупреждён об аресте.

Но действительно ли уничтоженные бумаги были так опасны для Грибоедова? Е. Вейденбаум в своей статье об аресте Грибоедова, написанной по архивным данным, сомневается в этом[356], указывая, между прочим, и на то, что известие о событиях 14-го декабря было поручено Ермоловым 24-го декабря и, следовательно, Грибоедов имел возможность уничтожить их и раньше. Какого же содержания могли быть бумаги? Компрометировать Грибоедова могла только переписка, и её-то он и уничтожил[357]. Она, действительно, могла бы осложнить его дело.

Как бы там ни было, 22-го же вечером был произведён арест Грибоедова и осмотр его бумаг. Все бумаги были опечатаны и сданы под расписку фельдъегерю; вещи и книги Грибоедов получил обратно. Сохранился список найденных у него книг: в нём нет ни одной книги, которая намекала бы на то, что её владелец интересуется злободневными социальными вопросами. В его чемодане нашли: словарь российской академии, сочинения Державина, географическое и статистическое описание Грузии и Кавказа, описание Киево-Печерской лавры, краткое описание Киева, народные сербские песни, сербский словарь, старинные малороссийские песни, киевские святцы, путешествие по Тавриде и одну греческую книгу. Во Владикавказе, где курьер получил ещё часть бумаг Грибоедова, тоже нашли книги, именно: родословная история о татарах Абульгази[358], история Бургундии, правила славянского языка Добровского[359]и Зендавеста в немецком переводе[360]. Тут же оказалась топографическая карта Крыма[361]. Очевидно, все эти книги ехали с Грибоедовым из Петербурга.

23 января Ермолов секретно сообщил барону Дибичу: «Господин военный министр сообщил мне высочайшую государя императора волю взять под арест служащего при мне коллежского асессора Грибоедова и под присмотром прислать в Петербург прямо к его императорскому величеству. Исполнив сие, я имею честь препроводить г-на Грибоедова к вашему превосходительству.— Он взят таким образом, что не мог истребить находившихся у него бумаг, но таковых при нём не найдено, кроме весьма немногих, кои при сём препровождаются. Если же бы впоследствии могли быть отысканы оные, я все таковые доставлю. В заключение имею честь сообщить вашему превосходительству, что г. Грибоедов во время служения его в миссии нашей при персидском дворе и потом при мне как в нравственности своей, так и в правилах не был замечен развратным и имеет многие хорошие весьма качества»[362].

23 января фельдъегерь Уклонский вместе с Грибоедовым выехал из Грозной в Екатеринодар; здесь им пришлось ожидать, пока прибудут чемоданы Грибоедова, находившиеся во Владикавказе. Только 30 января фельдъегерь и Грибоедов выехали из Екатеринодара. Фельдъегерь оказался покладистым человеком, и ехать с ним было не особенно тяжело. В Москву прибыли в первых числах февраля[363]. Вот как С. Н. Бегичев рассказывал Д. А. Смирнову об этом пребывании Грибоедова в Москве:

«Грибоедов… чтобы не испугать меня, проехал прямо в дом брата моего Дмитрия Никитича, в Старой Конюшенной, в приходе Пятницы-Божедомской. В этот самый день у меня был обед: родные съехались провожать брата жены моей А. И. Барышникова, возвращавшегося из отпуска на службу. Дм<итрий> Никит<ич> должен был обедать у меня же. Ждали мы его, ждали и наконец сели за стол. Вдруг мне подают от брата записку такого содержания: „Если хочешь видеть Грибоедова, приезжай: он у меня“. Я, ничего не подозревая, на радостях, сказал эту весть во всеуслышание. Родные, зная мои отношения к Грибоедову, сами стали посылать меня на это так неожиданно приспевшее свидание. Я отправился.

Вхожу в кабинет к брату — накрыт стол; сидят и обедают. Грибоедов, брат и ещё какая-то безволосая фигурка в курьерском сюртуке.

Увидал я эту фигурку, и меня обдало холодным потом. Грибоедов смекнул дело и сейчас же нашёлся. „Что ты смотришь на него? — сказал он мне.— Или думаешь, что это… так… просто курьер? Нет, братец, ты не смотри, что он курьер — он происхождения знатного: это испанский гранд дон Лыско Плешивое ди Париченца!“

Этот фарс рассмешил меня и показал, в каких отношениях находился Грибоедов к своему телохранителю. Мне стало несколько легче. Отобедали, говорили. Грибоедов был весел и совершенно покоен. „А что, братец,— сказал он телохранителю,— ведь у тебя здесь родные; ты бы съездил повидаться с ними“. Телохранитель был очень рад, что Грибоедов его отпускает, и сейчас уехал.

Первым моим вопросом было выражение удивления, какими судьбами и по какому праву распоряжается он и временем, которое уже не принадлежало ему, и особою своего телохранителя. „Да что! — отвечал он мне: — я сказал этому господину, что если он хочет довезти меня живого, так пусть делает то, что мне угодно. Не радость же мне в тюрьму ехать!“»

«Грибоедов приехал в Москву около 4 часов пополудни и выехал в 2 часа ночи.

На третий день я отправился к Настасье Фёдор<овне> (матери Гриб<оедова>), и та с обыкновенной своей заносчивостью с первых же слов начала ругать сына на чём свет стоит: и карбонарий-то он, и вольнодумец и проч. и проч.

Проездом через Тверь, как я узнал от него после, он опять остановился: у телохранителя оказалась там сестра, к которой они и въехали. Грибоедов, войдя в комнату, увидал фортепьяно и,— глубокий музыкант в душе,— не вытерпел и сел к нему… Девять битых часов его не могли оторвать от инструмента!

По приезде в Петербург, курьер привёз его в главный штаб и сдал и его и пакет дежурному офицеру. Пакет лежал на столе… Грибоедов подошёл, взял его… Пакет исчез…

Имя Грибоедова было так громко, что по городу сейчас же пошли слухи: „Грибоедова взяли! Грибоедова взяли!“…»[364]

IV

Грибоедов прибыл в Петербург 11 февраля 1826 г. Генерал-адъютант Потапов 11 февраля доносил секретно военному министру: «Имею честь донести вашему высокопревосходительству, что сего числа привезён из крепости Грозной коллежский асессор Грибоедов, который и отправлен к генерал-адъютанту Башуцкому для содержания под арестом в главной гоубт-вахте»[365].

В главной гауптвахте, в здании главного штаба Грибоедов содержался всё время своего заключения. Сюда свозили арестованных, после того как крепость была переполнена, и оставляли здесь всех тех, кто, по ходу следствия, оказывался мало или совсем непричастным к делу. Условия заключения в главном штабе были довольно сносны; заключённые могли входить в сношения друг с другом и даже с находящимися на воле, могли тайно переписываться и т. д. Надзор за сидевшими в штабе был поручен армейскому офицеру Жуковскому, который был легко доступен подкупу[366].

Когда Грибоедов был доставлен в штаб, он нашёл здесь, по показанию Д. И. Завалишина, целую группу лиц: генерала Кальма, графа Мошинского, гвардейского полковника Сенявина, братьев А. и H. Н. Раевских, князя Баратаева, полковника Любимова, кн. Шаховского, Д. И. Завалишина и др[367].

По рассказу Д. И. Завалишина, вообще не отличающемуся точностью подробностей, полковник Любимов за десять тысяч рублей предложил Жуковскому выкрасть из его дела компрометирующие его бумаги. Жуковский это сделал и, понятно, оказался в большой зависимости от заключённых, чем они от него[368]. Достоверно во всяком случае то, что Жуковский не прочь был делать снисхождения и даже нарушения тюремных правил. Ф. В. Булгарин сохранил записочки, которые тайно пересылал к нему Грибоедов из своего заключения. В одной он убеждал его познакомиться с капитаном Жуковским: «nous sommes camarades, commes cochons[369],— писал Грибоедов,— может быть, удастся тебе и ко мне проникнуть». Из другой записочки видно, что Жуковский не брезговал и малым: Грибоедов просил Булгарина раздобыть ему для Жуковского народное издание Крылова, которое Жуковский собирался подарить в именины какой-то знакомой ему дамочке[370]. Снисходительность офицера доходила до того, что он водил Грибоедова и Завалишина в кондитерскую Лоредо на углу Невского и Адмиралтейской площади. Здесь Грибоедов услаждал его слух игрой на фортепьяно.

Прежде чем предстать перед следственной комиссией, всякий арестованный должен был дать первые показания немедленно же по арестовании или по прибытии в Петербург члену комиссии. Обыкновенно первый допрос снимал генерал-адъютант Левашов; по большей части, он собственноручно, или же писарь, записывали первые показания, а допрашиваемый только подписывался. Затем Левашов передавал бумагу в комитет, который её «заслушивал». Следующие допросы велись в заседаниях комитета или комиссии. Комиссия расспрашивала привлечённого и изредка заставляла его тут же записывать свои слова, но в большинстве случаев допрошенный отпускался в место своего заключения и вечером получал в запечатанном пакете вопросные листы. Ответы привлечённый тоже запечатывал и отправлял в комитет, в присутствии которого они читались. Эти приблизительные сведения о порядке производства следствия необходимы для выяснения ложности некоторых представлений.

Мы уже видели, что далеко не все бумаги Грибоедова были взяты[371], но кое-что, как это видно из донесения Ермолова, было отправлено вместе с Грибоедовым в Петербург. Д. А. Смирнов рассказывает, что Грибоедов умело «изъял из обращения» пакет с последними бумагами, какие оставались до сих пор не уничтоженными[372]. Мы просмотрели всё производство комиссии и нигде следа не нашли каких-либо бумаг Грибоедова: ни во входящих журналах, ни в делах по возвращению отобранных вещей и бумаг.

Грибоедов 11 февраля был доставлен в главный штаб и 11-го — надо думать — был снят генералом Левашовым первый допрос, потому что 15-го февраля Грибоедов в всеподданнейшем письме мог сказать: «я был притащен на перекладных, здесь посажен под караул, потом позван к генералу Левашову… от него отправлен с обещанием скорого освобождения. Между тем дни проходят, а я заперт». О первом допросе сохранилась легенда. Д. И. Смирнов, со слов Бегичева, сообщает: «Допрашивать его водили в крепость. На первом же допросе Грибоедов начал, письменно отвечая на данные ему вопросные пункты, распространяться о заговоре и заговорщиках: „я их знал всех и проч.“ В эту минуту к его столу подошло очень влиятельное лицо и взглянуло на бумагу. „Александр Сергеевич! Что вы такое пишете! — сказал подошедший: — Пишите „знать не знаю и ведать не ведаю““. Грибоедов так и сделал, да ещё написал ответ довольно резкий: „За что меня взяли? У меня старуха-мать, которую это убьёт“ и проч.»[373] Д. И. Завалишин отвергает правдивость этого рассказа и, соглашаясь, что первым побуждением Грибоедова было признать свои отношения к декабристам, утверждает, что не начальствующее лицо, а арестованный полковник Любимов подал мысль об изменении показания в совершенно противоположном смысле. «Когда Грибоедову принесли вопросные пункты, а он стал писать черновой на них ответ,— говорит Завалишин,— то Любимов, подойдя к нему, сказал: „…я знаю из всех наших здешних разговоров, что действия относительно комитета предполагаются различные, смотря по разным у всякого соображениям, и личным, и политическим. Не знаю, какой системы намерены держаться вы, но ум хорошо, а два лучше. Не по любопытству, а для вашей же пользы я желал бы знать, на какой системе вы остановились? Помните, что первые показания особенно важны…“ В ответ на это Грибоедов прочитал ему то, что успел уже написать. Прослушав написанное, Любимов с живостию сказал ему: „Что вы это! Вы так запутаете и себя и других. По-нашему, по-военному, не следует сдаваться при первой же атаке, которая, пожалуй, окажется ещё и фальшивою; да если и поведут настоящую атаку, то всё-таки надо уступать только то, чего удержать уже никак нельзя. Поэтому и тут гораздо вернее обычный русский ответ: „Знать не знаю и ведать не ведаю!““ и т. д.»[374] Д. И. Завалишин влагает в уста Любимову такую речь, которая уже своею пространностью внушает сомнения в её подлинности.

При проверке оба рассказа — и Д. А. Смирнова, и Д. И. Завалишина — оказываются одинаково не соответствующими истине. На первом же допросе 11-го февраля Грибоедов отозвался полнейшим неведением о существовании общества и признал чисто литературные знакомства с Бестужевым, Рылеевым и Оболенским. Эти первые показания, которые даже не были написаны им собственноручно, а только подписаны, были даны в обстановке, не допускавшей посредничества не только Любимова, но и важного лица. Генерал Левашов спрашивал Грибоедова, он отвечал, а писарь записывал. Если Завалишин говорит о вопросных пунктах, присланных Грибоедову от комитета 24-го февраля вечером, то нет никаких оснований предположить, что Грибоедов решил изменить свои показания, признать свою осведомлённость и свои отношения. А только при таком предположении и допустимо вмешательство комитета. Это же соображение сохраняет своё значение и при оценке правдивости рассказа Д. И. Смирнова. Но в общем, этот рассказ отразил действительность правдивее, чем сообщения Завалишина, и сохранил память о действительном факте, если не сочувственного, то во всяком случае совершенно не враждебного Грибоедову отношения членов комитета[375]. Быть может, тут сыграл некоторую роль и родственник Грибоедова Паскевич[376].

План защиты, в составлении которого совершенно излишне допускать постороннюю инициативу, чрезвычайно характерен для Грибоедова. Грибоедов — умнейший человек — взвешивал каждое своё слово и проектировал то впечатление, которое оно должно было произвести на слушателей. Наивно было бы думать, что он сколько-нибудь искренен. Но он держал себя хладнокровно и нисколько не растерялся: недаром он выразился в секретной записочке Булгарину: «бояться людей значит баловать их»[377]. Он очень умело пошёл по среднему пути между утверждением и отрицанием: не отрицая своего вольнодумства, он настаивал на своём неведении о существовании и целях общества. 15-го февраля Грибоедов написал письмо к государю. Многие из декабристов обращались к Николаю Павловичу с письмами: некоторые из них были порывами искреннего раскаяния, как, напр<имер>, вышеприведённое письмо Оболенского; другие — воплем наболевшего сердца о той общественной неправде, которая была неизвестна государю. Письмо Грибоедова — ни то, ни другое. Оно в некотором роде результат художественного творчества. Писано оно с расчётом произвести определённое впечатление на государя; центральное место письма — воззвание к сыновней любви государя. Грибоедов, действительно, очень любил свою мать и был послушным сыном, который не огорчал своей матери, но когда он писал о том, что мать не знает об его аресте, он говорил неправду. Его близкий друг Бегичев, с которым он виделся в Москве на пути в Петербург, на третий же день после его отъезда отправился к матери Грибоедова: «та с обыкновенной своей заносчивостью с первых же слов начала ругать сына на чём свет стоит: и карбонарий-то он, и вольнодумец и пр. и пр.» Уж Бегичеву-то Грибоедов должен был посоветовать скрывать от матери его арест. Кроме рассчитанной неискренности, в этом письме необходимо отметить ярко выраженное сознание собственного достоинства; это сознание — неотделимая черта личности Грибоедова — не покидало его в течение всей его жизни, ни в 1826 году, ни в Персии, в момент его трагической кончины.

Мы не знаем, какое впечатление произвело на Николая Павловича письмо Грибоедова, но во всяком случае оно его не растрогало. В комиссию оно было передано 19-го февраля и внесено во входящий журнал под № 662. Помета об исполнении: «передано к допросам»[378].

Грибоедов ждал результата своего письма; чувство нетерпения росло с каждым днём. 17 февраля он писал Булгарину: «Меня здесь заперли, и я погибаю от скуки и невинности… Я писал государю… ничего не отвечает». В следующей записке Грибоедов сообщает, что он сидит и проклинает своих гонителей. Но никакого утешения по своему делу Грибоедов не видел: его как будто забыли, и он начинал-таки сомневаться в исходе дела. У него вырвались в записке к Булгарину следующие слова: «кажется, что мне воли ещё долго не видать, и, вероятно, буду отправлен с фельдъегерем»[379].

Но комитет не бездействовал: 14-го и 19-го февраля он отбирал показания о Грибоедове от тех лиц, знакомство с которыми он признал на допросе у генерала Левашова. Кн. Одоевский, А. Бестужев, Рылеев решительно отвергали принадлежность Грибоедова к тайному обществу. Они не отрицали того, что Грибоедов человек свободомыслящий, который не прочь рассуждать о перемене правления в России. Бестужев пояснял, что Грибоедов желал этого для свободы книгопечатания в России и для русского платья. Допрошенные 19-го февраля декабристы, которые могли бы дать сведения о прикосновенности Грибоедова к Южному обществу, тоже решительно отрицали его участие.

Соответствовали ли действительности эти утверждения? Весьма правдоподобны слова Завалишина: «в старании товарищей не компрометировать Грибоедова не было также ничего особенного, исключительного. Это было лишь следствием наперёд условленного, общепринятого правила стараться не запутывать никого, кто не был ещё запутан»[380]. А Д. А. Смирнов сохранил в памяти следующее объяснение: «главные из заговорщиков,— факт в высшей степени замечательный,— уже сидевшие по разным углам, стало быть, не имевшие никакой возможности сговариваться, сказали одинаково, что Грибоедов в заговоре не участвовал, и что они не старались и привлекать его к заговору, который всего скорей мог иметь очень дурной исход, потому что берегли человека, который своим талантом мог прославить Россию»[381].

Обстоятельства складывались весьма благоприятно для Грибоедова, и, наконец, 24-го февраля он был вызван в комитет и давал пред ним устные показания[382]. Вечером ему были присланы вопросные пункты, и вечером же Грибоедов написал свои ответы, опять очень обдуманные и тонко рассчитанные. На них следует остановиться, потому что в них есть чёрточка его личности. Он давал справедливую, согласную с нашими сведениями, оценку своей личности, когда говорил, что, при всём своём свободомыслии, он далёк от образа действий 14-го декабря, что он не оратор возмущения. Тонкой иронией, от которой Грибоедов не мог избавиться даже и в официальных сношениях, звучат строки его ответа: «я ж не только не способен быть оратором возмущения, много если предаюсь избытку искренности в тесном кругу людей кротких и благомыслящих, терпеливо ожидая времени, когда моя служба или имя писателя обратят на меня внимание вышнего правительства!»

Грибоедов был глубоко верен себе, когда давал объяснения о русском платье. Любопытно, что комиссия заинтересовалась свидетельством Бестужева о пристрастии Грибоедова к русскому платью и увидела в этом что-то подозрительное. А Грибоедов отвечал очень просто: «русского платья желал я потому, что оно красивее и покойнее фраков и мундиров, а вместе с этим полагал, что оно бы снова сблизило нас с простотою отечественных нравов, сердцу моему чрезвычайно любезных». Это показание перед тайным комитетом невольно вызывает в памяти известный монолог Чацкого в гостиной Фамусова. Чацкий жалуется на пристрастие к иностранной одежде:

И чем наш Север лучше стал,

Что всё заветное наследье променял?

И нравы, и язык, и старину святую,

И величавую одежду на другую —

По шутовскому образцу.

Хвост сзади; спереди какой-то чудный выем!

и т. д.

А через несколько стихов Чацкий восклицает:

Воскреснем ли когда от чужевластия мод?

Чтоб умный, бодрый наш народ

Хотя по языку нас не считал за немцев[383].

Эта фраза показания ещё раз иллюстрирует архаическое своеобразие миросозерцания Грибоедова[384]. Правда, отсюда ещё далеко до обобщающего положения о Грибоедове — славянофил. Любовь к русскому платью, конечно, характерная, но не менее характерно и его желание государственных преобразований для свободы книгопечатания, о котором говорил на допросе Рылеев.

Как понимать ответ Грибоедова на вопрос: с какою целью он желал свободы книгопечатания в России? Вряд ли он был искренен, когда в своём ответе вносил поправку в показания Бестужева: «я говорил не о безусловной свободе книгопечатания, желал только, чтобы оно не стеснялось своенравием иных цензоров». Мы склонны заподозрить искренность этого показания Грибоедова по весьма простой причине: именно он больше, чем кто-либо другой, мог видеть, что дело всё-таки не в своенравии отдельных цензоров, а по соображениям общим, лежащим в основе цензурного института. А как остро чувствовал Грибоедов поражения, наносимые ему цензурой, можно видеть хотя бы из следующей записки, найденной проф. И. А. Шляпкиным в Берлине: «Напрасно, брат, всё напрасно. Я что приехал от Фока, то с помощью негодования своего и Одоевского, изорвал в клочки не только эту статью, но даже всякий писанный листок моей руки, который под рукою случился… Коли цензура ваша не пропустит ничего порядочного из моей комедии, нельзя ли вовсе не печатать? — Или пусть укажет на сомнительные места, я бы как-нибудь подделался к общепринятой глупости, урезал бы…»[385]

До сих пор мы останавливались на теоретической стороне показания Грибоедова; перейдём к разбору его фактического материала.

Итак, все показания участников заговора о принадлежности Грибоедова к их союзу были очень благоприятны для него, за исключением кн. Оболенского. Если бы комитет оценил безграничную искренность показания кн. Оболенского, он придал бы более веры его свидетельству о принадлежности Грибоедова к обществу. Кн. Оболенский в письме к государю утверждал, что Грибоедов был принят в члены общества месяца за два или три до 14-го декабря и вскоре потом уехал. Грибоедов же совершенно отрицал это свидетельство и высказывал предположение, не основано ли оно на том, что за три дня до своего отъезда, он был выбран членом Общества любителей российской словесности[386], как будто кн. Оболенский мог смешать тайное общество с литературным. Комитет переспросил кн. Оболенского; на этот раз он объяснил, что о принятии Грибоедова он слышал от Рылеева, но времени в точности не помнит: за месяц или за два до отъезда Грибоедова отсюда.

Мы навели справку в бумагах Общества любителей российской словесности, хранящихся в Академии наук, и нашли следующие данные об избрании Грибоедова в члены этого общества. Он был предложен в члены этого общества Д. М. Княжевичем 8-го декабря 1824 года и подвергся баллотировке в заседании 15-го декабря. В этом заседании присутствовали председатель общества Ф. Н. Глинка, секретарь А. А. Никитин, секретарь цензурного комитета П. А. Плетнёв, библиотекарь И. К. Аничков, казначей И. Д. Горяйнов, члены цензурного комитета — Н. А. Бестужев, Н. Г. Чеславский и действительные члены А. М. и В. М. Княжевичи и С. С. Шаплет. Вместе с Грибоедовым баллотировались, между прочим, Мих. А. Дмитриев, H. М. Языков, И. И. Козлов, Д. М. Перевощиков, H. М. Княжевич, К. П. Торсон и др. Грибоедов был избран единогласно в действительные члены. Об избрании было оповещено в XXIX книге «Трудов высочайше утверждённого Вольного общества любителей российской словесности», в отчёте о годичном собрании этого общества 29 декабря 1824 года[387]. Время отъезда Грибоедова из С.-Петербурга определяется датами двух его писем к С. Н. Бегичеву; одно — из С.-Петербурга от 18-го мая 1825 года, другое — из Киева от 4-го июня 1825 же года. Следовательно, Грибоедов выехал из Петербурга во второй половине мая.

Сопоставим эти данные с показаниями кн. Оболенского. Он ошибался в первом своём ответе, утверждая, что Грибоедов был принят месяца за два или за три до 14-го декабря; во втором он мог быть прав, говоря, что Грибоедов был принят за месяц или за два до его отъезда. Со стороны Оболенского эти неточности объясняются, конечно, невольным запамятованием, но Грибоедов, очевидно, полагаясь на то, что его слов проверять не станут, сказал совершенную неправду о том, что он был принят в члены литературного общества дня за два или за три до своего отъезда: мы уже видели что он был принят в члены Общества любителей российской словесности 15-го декабря 1824 года, и уехал во второй половине мая 1825 года. Забывчивостью Грибоедова никак нельзя объяснить этого разноречия. Нам кажется, можно объяснить противоречия показаний кн. Оболенского и Грибоедова, только предположив, что Грибоедов был действительно принят в члены тайного общества за несколько дней до своего отъезда из Петербурга. Его участие в обществе, вероятнее всего, было чисто номинальным. Быть может, при отъезде ему дали некоторые поручения в Киев, к членам Южного общества.

В ответах Грибоедова на вопросы о цели его пребывания в Киеве тоже видно стремление свести значение поездки в Киев до минимума. На самом деле, пребывание Грибоедова вовсе не было «самым непродолжительным». Приехал он сюда в самом конце мая[388]и 10-го июня был ещё в Киеве; от этого числа он писал Одоевскому: «меня приглашают неотступно в Бердичев на ярмарку… В Любаре семейство Муравьёвых устроивает мне самый приятный приём; боюсь сдаться на их веру, не скоро вернёшься»[389]. Можно думать, что знакомство с Муравьёвыми вовсе не было столь незначительным и мимолётным эпизодом, каким хотел выставить его Грибоедов[390].

Как бы там ни было, члены комитета, прочитавшие 25-го февраля ответы Грибоедова на вопросные пункты, остались совершенно удовлетворёнными. У них не было никакого сомнения в непринадлежности Грибоедова к заговору[391]. Даже скользкое показание об избрании его в члены Вольного общества любителей российской словесности осталось непроверенным, хотя это и не трудно было бы сделать, так как производителем дел в комиссии был некто Ивановский, позднее сподручный Бенкендорфа, который сам был членом этого общества. В журнале LXX заседания комиссии читаем: «Слушали:… 4) коллежского асессора Грибоедова, не принадлежал к обществу и существования оного не знал.— Показание о нём сделано кн. Евгением Оболенским I со слов Рылеева. Рылеев же отвечал, что имел намерение принять Грибоедова, но, не видя его наклонным ко вступлению в общество, оставили своё намерение; все прочие его членом не почитают. Положили: об освобождении Грибоедова с аттестатом представить его императорскому величеству»[392].

Журнал заседания был представлен Николаю Павловичу, но он не согласился с представлением комитета. На этом журнале рукою начальника штаба написано карандашом: «высочайше повелено Грибоедова содержать пока у дежурного генерала»[393]. Чем объяснить такое отношение императора Николая? Не лишнее отметить, что Николаю Грибоедов был лично известен. Грибоедов встретился с ним у Паскевича. Об этой встрече он писал Бегичеву 10 июня 1824 года[394]. Весьма вероятно, что в глазах Николая Павловича больше всего компрометировала Грибоедова его близость к Ермолову, к которому государь относился в высшей степени подозрительно. Эта неожиданная резолюция была выслушана комитетом в заседании 7-го марта[395]. Можно себе представить, как она смутила членов комитета и заставила их думать, что государю известны скрытые от них вины Грибоедова. Резолюция несколько отразилась на положении Грибоедова. Очевидно, к этому времени относится его записка к Булгарину: «Любезный друг. С нами чудные происшествия. Караул приставлен строжайший, причина неизвестная. Между тем, я комитетом оправдан начисто, как стекло. Ивановский, благороднейший человек, в крепости говорил мне самому и всякому гласно, что я немедленно буду освобождён. Притом обхождение со мною как его, так и прочих, было совсем не то, которое имеют с подсудимыми. Казалось, всё кончено. Съезди к Ивановскому, он тебя очень любит и уважает; он член Вольного общества любителей российской словесности и много во мне принимал участия. Расскажи ему моё положение и наведайся, чего мне ожидать. У меня желчь так скопляется, что боюсь слечь или с курка спрыгнуть. Да не будь трус, напиши мне, я записку твою сожгу, или передай сведения Ж., а тот перескажет А., а А. найдёт способ мне сообщить. Vale»[396].

V

Итак, император Николай оставил Грибоедова в подозрении. И наше предположение о том, что Николаю Павловичу Грибоедов казался подозрительным в силу своей близости к Ермолову, подкрепляется характером вопросов, предложенных Грибоедову 15-го марта.

Известно, что Ермолов очень не нравился Николаю Павловичу и даже внушал в нём серьёзные опасения. Донесения агентов тайной полиции могли только усилить подозрение императора. В январе 1826 года один из агентов доносил: «все питаются надеждой, что Ермолов с корпусом не примет присяги». Другой сообщал: «слух носился, что корпус под начальством Ермолова не присягал, как равно и вся Грузия — более,— что будто сам Ермолов объявил себя независимым: сии рассказы основываются на том, что якобы курьеры и фельдъегеря, посланные навстречу к нему, все им задержаны, и что якобы ни один оттуда назад не возвратился»[397].

Уже 12-го декабря 1825 года, в самый день своего воцарения, Николай Павлович писал Дибичу, что он не будет спокоен, пока не получит известий о присяге Ермолова и его корпуса. «Я виноват,— писал государь,— ему менее всех верю»[398]. Понятно, лишь только началось расследование заговора 14-го декабря, тревожной заботой Николая Павловича и следователей явилось желание выяснить размеры тайного движения в корпусе Ермолова и его прикосновенность к этому движению. Материал для расследования дали показания кн. Волконского; со слов А. И. Якубовича, он утверждал, что в Грузии в корпусе Ермолова существует тайное общество, что Ермолов во главе его[399]. В своих записках Волконский рассказывает, как он сошёлся с Якубовичем.

На Кавказе, пишет он,— «я встретился с Александром Ивановичем Якубовичем… При первом знакомстве с ним я убедился, что опала, над ним разразившаяся, явные, нескрываемые прогрессивные убеждения его и при этом заслуженное общее мнение сослуживцев его о нём, как об отличном боевом лице, угнетённом опалой,— всё это могло быть мне ручательством, что я встречу в нём сочувствие к общему затеянному делу того общества, в котором я был членом, и я решился узнать от него, точно ли есть тайное общество на Кавказе и какая его цель?

Постепенно ведя с ним переговоры интимные, судя по его словам, я получил, если не убеждение, то довольно ясное предположение, что существует на Кавказе тайное общество, имеющее целью произвести переворот политический в России, и даже некоторые предположительные данные, что во главе оного сам Алексей Петрович Ермолов, и что участвуют в оном большею частию лица, приближённые к его штабу. Это меня ободрило к большей откровенности, и я уже без околичностей открыл Якубовичу о существовании нашего тайного общества и предложил ему, чтобы кавказское общество соединилось с Южным всем его составом. На это Якубович мне отвечал: „Действуйте, и мы тоже будем действовать, но каждое общество порознь, а когда придёт пора приступить к явному взрыву, мы тогда соединимся. В случае неудачи вашей, мы будем в стороне, и тем будет ещё зерно, могущее возродить новую попытку. У нас на Кавказе и более сил, и во главе человек даровитый, известный всей России, а при неудаче общей, здесь край и по местности отдельный, способный к самостоятельности. Около вас сила, вам, вероятно, не сручная, а здесь всё наше по преданности общей к Ермолову“»[400].

Кн. Волконский поверил словам Якубовича и в отчёте своём верховной думе рассказал о кавказском обществе. То же он рассказал и перед комитетом. Комитет произвёл специальное расследование об обществе при Кавказском корпусе[401]. Это расследование обнаружило, что тайное общество существовало только в голове пылкого А. И. Якубовича. Конечно, прежде всего комитет запросил его. Он отвечал 6 января следующее: «Князь Сергей Волхонский в бытность свою на водах познакомился со мной, предлагал быть в обществе, и хотел знать, есть ли в Грузии таковое же? Ибо видел общее уважение ко мне войск и доверенность начальства; я желал знать подробности, и с кем буду иметь дело, и в чём будут состоять намерения; для сего, чтобы выведать, лгал князю; но я не принадлежу к обществу, и не знаю, есть ли оно в Грузии. Рад, что высокий тайный комитет знает о существовании такового в Грузии, ибо открыв членов увидят мою невинность.— Но я смеялся над князем Сергеем Волхонским, с которым даже по его предложению и в сношение по предмету общества не хотел входить, ибо не доверял, чтобы он мог принадлежать к благонамеренным замышляющим улучшить судьбу отечества.— Но не отрекусь, я бредил вздор, который давно истребился из моей памяти, и они запросы только что возобновили оные. Клятвенно и честно обязуюсь, подвергая себя возможнейшим истязаниям, что я не знаю о существовании какого-либо общества в Грузии…»[402].

Дальше были допрошены Пущин, кн. Оболенский, капитан Муравьёв, Рылеев, кн. Трубецкой. Все они отозвались полным неведением о существовании общества на Кавказе. Кн. Трубецкой, между прочим, показывал: «я спрашивал Рылеева, принадлежит ли Якубович к какому обществу, и есть ли какое общество в корпусе генерала Ермолова? Рылеев отвечал мне, что Якубович сего не открывает. Прибавил только, что у них было намерение уйти куда-то и сделать сечу (подобно бывшим Запорожским), но у кого у них, и кто они? и сколько их? Рылеев отозвался совершенным незнанием…»[403]

Казалось, эти данные, полученные в первой половине января 1826 года, должны были бы убедить комитет, что никакого общества нет, но 15 марта Грибоедов призывался в комитет, и вопросы, предложенные ему здесь, позволяют сделать заключение, что члены комитета всё ещё тревожились за Грузию. Правда, новый повод к тревогам подало дело Сухачева, о котором Грибоедову предложили целый ряд вопросов. Дело Сухачева совершенно неизвестно в нашей литературе, а так как оно представляет интерес, и бытовой и общественный, то мы позволим себе остановиться на нём несколько подробнее[404].

Во время путешествия Николая Павловича по югу России в Ростове появился некий Василий Сухачев, служивший в Грузии по гражданской части. Образ его жизни в Ростове показался тамошнему городничему весьма подозрительным: Сухачев вёл жизнь самую уединённую, никого к себе не принимал, занимался письмом и чтением и имел библиотеку из 600 томов. Этих данных оказалось достаточно для того, чтобы арестовать Сухачева и отправить его к таганрогскому градоначальнику Дунаеву. Дунаев разыскал в вещах и бумагах Сухачева кинжал, пару пистолетов, ружьё, саблю, злодейское клятвенное обещание, алфавит для тайной переписки, полученный из Одессы, и несколько писем, писанных шифром. Таганрогский градоначальник учинил Сухачеву допрос. Приводим список подлинного акта допроса.

«1826 года марта 1-го дня уволенный из Бендерского малороссийского общества Василий Сухачев, доставленный к его превосходительству господину таганрогскому градоначальнику от ростовского городничего, о жизни и бумагах сомнению подвергающихся, по роду своему заключающих приверженность к тайному обществу — таганрогскою градскою полицией) при бытности члена гражданского допрашиван и показал:

„От роду мне 28 лет, исповедания греко-российского, родился я в Екатеринославской губернии, в городе Новомосковске от отца, тогда бывшего тамошним купцом, Ивана, и матери Ирины Сухачевых, коими в 1809 или прежде того за год,— настояще не припомню — вывезен с другим моим меньшим братом Матвеем, в Кишинёве, должно быть, ныне находящимся, в Бессарабию, где в сословии бендерского малороссийского общества мы все состояли, из коего в конце 1823 года я и брат мой уволены обществом для поступления в статскую службу и получили увольнительное свидетельство. По документу сему, в копии у меня имеющемуся и в Ростове отобранному, засвидетельствованному в верховном грузинском правительстве по исполнительной экспедиции, куда прибыл я в октябре месяце 1824 года и из которого подлинный таковой отослан в Правительствующий Сенат с испрошением определения меня на службу, каковою я там приватно по определению экспедиции и занимался, когда, наконец, в последствии времени, я видел из письма приятеля моего чиновника Котова, прежде служившего в Одесской таможне, а ныне в С.-Петербурге в департаменте внешней торговли, что надежда моя по предмету сему есть тщетная, то в 4 день сентября 1825 года от занятия того увольнен, и с документом, от правительства полученным, отправился тогда же в Россию с тем, чтобы доехать до Одессы, где до отъезда в Грузию проживал семь лет, и там употребить себя по-прежнему в дела коммерческие; в сём намерении достиг в Новочеркасск 5 ноября и тут проживал в доме казака Колесникова вместе с знакомым мне издавна одесским купеческим сыном Александром Протасовым, в должности приказчика по торговле у тамошнего казака Алексея Мандрыкина находящимся, а 4 декабря прибыл в Ростов собственно для того, чтобы распродать библиотеку, которая заключается в шести стах с небольшим книгах, разных лучших сочинителей, и выруча за оную деньги, следовать за оные до Одессы; но как при прожитии в Ростове продать книг я не мог и издержался до крайности, то позаимствовал у вышесказанного Протасова сто рублей, для чего, пред взятием ныне меня ростовским городничим, ездил оттоль в Новочеркасск и за возвратом в Ростов взят под присмотр и отправлен в Таганрог, при взятии каковом отобраны у меня документы и бумаги. Сии последние заключаются: 1-е: в клятве, которая извлечена мною по точным словам из книги театра сочинителя Августа фон-Коцебу, для одного любопытства, да ремарка о добродетели извлечена оттоль без всякого злого умысла. 2-е: ремарка на двух листах о страдании человечества написана из бумаг, но каких, не помню; она извлечена для соображений, на случай встретиться могущих при переписке с приятелями. 3-е: ремарки особых изложений, состоящие на листах под № 16 и 17, заключают в себе описание предков, от коих я происхожу; они написаны от праздности и остались в черновых бумагах. 4-е: письмо, писанное мною к коллежскому секретарю Григорию Степановичу Радулову, служащему верховного грузинского правительства по исполнительной экспедиции в должности секретаря, который есть мне искренний друг и с которым дружество тесное веду я до отъезда его из Одессы в Грузию, то есть с 1822 года; составлено из литер греческих, еврейских, арабских, турецких, китайских, латинских, русских и других, выдуманных мною, сказанным другом моим Радуловым и третьим нашим другом же Михаилом Константиновичем Арестовым, уволенным из одесского купеческого общества и прибывшим из Одессы в Грузию вместе со мною: в нём заключающиеся слова как то, что началась уже общая наша независимая переписка, относились к признательности моей к нему за скорый успех в познании сего нового, нами составленного иероглифа, а советовал я ему, чтобы не жалел водки, вина и угольев подогревать самовар для насыщения лакомой утробы подьячих, по резону тому, что он жаловался мне письмом, которое должно быть в других моих или его бумагах, на притеснения, ему делаемые в каком-то присутственном месте проволочкою совершением по доверию крепостного акта на дом одесского купца Катле. 5-е: в письме другом, писанном к тому же Радулову 24 мая 1822 года тогда, когда он находился ещё в Херсоне, я выразил по вновь составленному иероглифу, что о свидетельстве надобно, чтобы оно было взято не от одного заседателя, а от всего суда; обстоятельство сие изобретённым нами литерами написано собственно с одной глупости и шалости, о документе же названном свидетельством, о котором писал я ему, он должен был по личным нашим советам вопросить членов тираспольского земского суда, в который я имел намерение поступить на службу, располагая о таковой, если бы тогда удалось быть определену получить сей документ. 6-е: некоторые извлечения из опытов нравственности Шатобриана и других писателей вчерне на 6 листах имелись у меня для одного любопытства. 7-е: письмо, писанное мною на пяти листах к служащему в канцелярии его сиятельства господина новороссийского генерал-губернатора графа Воронцова, неизвестного мне чина, Михайле Николаевичу Леонтьеву, коего я письмом сим уговаривал о невпадении в заблуждение православной религии; с чиновником сим знаком я с 1823 года, то есть со времени отъезда моего из Одессы в Тифлис, другой же переписки никакой с ним ведено не было. 8-е: бумаги под заглавием: „Несправедливое истребление воинства“, на 8 листах писана вышереченном другом моим Радуловым, с бумагами коего я при отъезде и сию захватил; но отколь она собственною его рукою выписана и на какой конец, мне неизвестно; и я у него не спрашивал. 9-е: рескрипт в списке покойного государя императора к княгине Кутузовой, писанный рукою Радулова, взят мною вместе с бумагою, под заглавием „несправедливое истребление воинства“; и для чего сия последняя присоединена к первой Радуловым — не знаю. 10-е: письмо, писанное мною на двух листах от 29 мая 1825 года к одесскому купцу Вонифатию Ивановичу Картамишеву, я уговаривал его удалять себя от печали по случаю потери им значительного по торговле капитала. 11-е: при письме на 2-х листах, писанном ко мне от служащего в одесском карантине чиновника Прядина, прислано описание Харьковского бульвара. 12-е: два письма, писанные, одно на немецком, а другое на польском диалекте служащим верховного грузинского правительства в исполнительной экспедиции чиновником Кульским к одесским жителям Бояти и Депау, но что они в себе заключают — перевести я не могу, получены же они мною для доставления по случаю отъезда в Одессу. 13-е: письмо, полученное мною от секретаря Радулова на 10 листах, коим он ещё приглашал меня в Грузию на службу и по коему туда было я и поехал. 14-е: другое письмо его же, Радулова, тоже пригласительное о скорейшем туда отъезде и при нём грузинская азбука, писанная его рукою, всё сие на 16 листах. 15-е: черновое письмо, писанное мною в Одессу к знакомому мне купцу Викулу Артемьевичу Пашкову, которым я его уведомлял о своих обстоятельствах, на 8 листах. 16-е: азбука гиероглифически писана рукою вышесказанного друга моего ныне уволенного из одесского купеческого общества, в Грузии находящегося, но в каком месте, о том знать должен Радулов, Михаилом Арестовым; в азбуке сей выражение „храм общества независимых“ означает союз трёх нас друзей и таковых же ещё собственною моею рукою писанных пять, да одна пустая записка, Арестовым писанная литерами гиероглифическими. 17-е: обнародование прав человека и гражданина, писанное рукою исправлявшего в одесском Ришельевском лицее должность профессора, г. Егором Шкляревичем, которым бумага сия и переведена из французского экземпляра, находящегося должно быть и ныне у Арестова и которое имею для одного любопытства, а ничуть не для руководства какого-либо на 2 листах. 18-е: каталог книг российских, французских, итальянских, латинских, арабских и, частию, немецких, которые принадлежат собственно мне и находятся в Ростове, я сделал для поверки. Сколько бумаги, у меня найденные по случившимся в прошлом годе в столице от вольнодумства мятежам, подвергают меня сомнению, столько я, не чувствуя сего пагубного за собою последствия, надеюсь оправдаться и правительство уверить, что всё то происходило от глупости и извлекалось для любопытства из книг разных сочинителей, коими все мы начитаны. Что касается до отобранных у меня в Ростове двух кинжалов, двух пистолетов, из коих один в серебряной оправе, одной черкесской шашки и ружья, то всё сие оружие вывезено мною из Грузии вместо редкостей, а более для предосторожности в горах и Кабардинских степях, чрез которые я проезжал. Судим по суду не был, к тайным обществам и масонским ложам не принадлежу и никогда не принадлежал, с людьми, общества сии основавшими или к оным принадлежащими, сношения не имел, и кто они такие, да и есть ли где, совершенно не ведаю. В действительной справедливости всего мною изъяснённого, подписался. Добавляю притом, что чиновника Леонтьева отвращать от заблуждения побуждался потому, что я, быв с ним в Одессе знаком, слышал не однажды от него, что он, придерживаясь философии женевского сочинителя Жан-Жака Руссо, не соглашался во всём с христианскою религиею и говаривал, согласно моему сочинению, что она хороша, но иногда может быть и вредна; принял же я, Радулов и Арестов на себя независимость и употребляли произношение сие в письмах не с умыслом каким-либо злым, а собственно потому, что мы считали себя независимыми в сотовариществе и дружестве по одной только переписке, что удостоверяется и тем, что ни один из знакомцев моих, исключая сказанных друзей, не употреблял в письмах у меня найденных гиероглифических слов, употребление коих тремя нами не во зло открылось поверкою, ибо во всех словах, под литерами сими найденных, ни одного вредного произношения не отыскано, исключая независимости и других глупостей.— Подлинное подписал уволенный из бендерского малороссийского общества Василий Иванов сын Сухачев своеручно. Присутствовали: полицмейстер Апсеитов, пристав Лохвицкий, заседатель Малаксианов“».

О деле Сухачева сообщил в Петербург ген.-ад. П. М. Волконский. Следственная комиссия собрала сведения, по которым оказалось, что никто из членов общества Сухачева не знал. Дальнейшее расследование этого дела было по высочайшему повелению поручено графу Воронцову. Граф Воронцов отвечал, что следствие по делу Сухачева уже кончено и что он, прочитав всё дело, не нашёл ничего, доказывающего злой умысел Сухачева. Дальнейшая сего «тайного человека» судьба неизвестна.

VI

Но возвращаемся к Грибоедову. Понятно, что комитет не мог найти за ним никакой вины по делу о тайном обществе при корпусе генерала Ермолова. На поставленные ему 15-го марта вопросы Грибоедов отвечал полнейшим отрицанием какого-либо его посредничества в сношениях между обществами, Южным и Кавказским. 16-го марта ответы Грибоедова были прочитаны и приняты к сведению[405]. На этом и было покончено расследование о Грибоедове, но обескураженный резолюцией царя Грибоедов продолжал сидеть под арестом в главном штабе. Только заканчивая свои занятия, комитет в CXIV заседания 31 мая решил возобновить представление об освобождении Грибоедова и представить государю о нём записку[406]. Эта записка была подписана флигель-адъютантом полковником Адлербергом 1[407]. На этот раз представление комитета увенчалось успехом.

2-го июня 1826 года за № 765 военный министр известил дежурного генерала Главного штаба об освобождении Грибоедова[408], и 2-го же июня за № 768 дежурный генерал получил предписание «представить к начальнику главного штаба освобождённого из-под ареста коллежского асессора Грибоедова при офицере»[409].

3-го июня[410] 1826 года за № 762 военный министр отправил командующему Кавказским отдельным корпусом следующую бумагу:

«Вытребованный сюда на основании известной вашему высокопревосходительству высочайшей воли коллежский асессор Грибоедов, на коего упадало подозрение в принадлежности к тайному злоумышленному Обществу, по учинённом исследовании оказался совершенно неприкосновенным к сему.

Вследствие чего по повелению его императорского величества освобождён из-под ареста с выдачею аттестата, свидетельствующего о его невинности, и на обратное следование к своему месту снабжён прогонными и на путевые издержки деньгами.

О чём долгом считаю ваше высокопревосходительство уведомить»[411].

4-го июня[412] Грибоедов был освобождён и через несколько дней получил следующий аттестат[413]:

«АТТЕСТАТ

По высочайшему его императорского величества повелению комиссия для изыскания о злоумышленном Обществе сим свидетельствует, что коллежский асессор Александр Сергеев сын Грибоедов, как по исследованию найдено, членом того Общества не был и в злонамеренной цели оного участия не принимал.

С.-Петербург Июня 9 дня 1826 года»[414].

Хотя военный министр и уведомил 3-го июня Ермолова, что Грибоедову выданы прогонные деньги, однако Грибоедов получил их ещё не так скоро. По крайней мере во входящий журнал следственной комиссии под 11-го июня за № 1200 внесён рапорт Грибоедова о «выдаче ему подорожной и прогонных денег». В журнале и находим и отметку об исполнении: «писано 8 класса Карасевскому 11-го июня № 855»[415].

Указ Сената о производстве Грибоедова в надворные советники был дан 8-го июля за № 32476.

Приведёнными сведениями исчерпываются официальные данные об участии Грибоедова в заговоре 1825 года. К материалам, извлекаемым из следственных дел, нужно относиться с большой осторожностью; каждое слово в них требует критической проверки. Даже после тех немногочисленных комментариев, которые мы дали, напрашивается вывод, как раз прямо противоположный сделанному комитетом. Надо думать, что Грибоедов не только идейно был близок к декабристам, но и был избран ими в члены тайного общества. За краткостью времени он не мог проявить деятельного участия, но соображая склад его миросозерцания, свойства его характера, можно допускать, что участие его в обществе было бы незаурядным: наверное, он был бы не рядовым членом, а вождём. Но вопрос о том, был ли принят Грибоедов в члены тайного общества, исполнил ли он некоторые тайные поручения или нет, мог интересовать следователей-современников, а в настоящее время представляет интерес для биографов Грибоедова, но для исследователей-историков русской общественной и литературной жизни — он не имеет большого значения. Нам важно отметить идейное влияние декабристов на жизнь и творчество Грибоедова. Пусть будет достовернейшим образом доказано, что Грибоедов не был членом тайного общества, но мы всё-таки не изменим нашего представления о том, что Грибоедова должно считать представителем общественного движения 20-х годов и близким сторонником декабристов, разделявшим во многом их теоретические убеждения.

Пушкин и H. М. Рылеева

(Письмо бар<она> А. А. Дельвига к А. С. Пушкину)[416]

В 1904 году С. Н. Шубинский передал в моё распоряжение[417] неизданное письмо барона А. А. Дельвига к Пушкину. Письмо это, переданное мной в Пушкинский Дом, следующего содержания:

«Здравия желаю Александру милому и поздравляю с Новым годом. „Цыганы“ твои пропущены цензурою дочиста[418]и мною доставлены Бенкендорфу. Выйдут от него и будут печататься[419]. Рылеевой я из своего долга заплатил 600 рублей. В остатке у меня осталось 1600 р., которые при появлении Цветов сполна заплатятся. За 19-е Октября благодарю тебя с Лицейскими скотами и братцами вместе. Пиши ради бога ко мне, ты ни на одно письмо моё не отвечаешь. Странно для меня, как ты не отвечал на последнее. Оно заключало другое письмо, которое, если не тронуло тебя, то ты не поэт, а камень[420]. Осипова тебе кланяется, я с ней часто говорю о тебе и вместе грустим. Нынче буду обедать у ваших, провожать Льва[421]. Увижу твою нянюшку и Анну Петровну Керн, которая (между нами) вскружила совершенно голову твоему брату Льву[422]. Ты, слышу, хочешь жениться[423], благословляю — только привози сюда жену, познакомиться с моею. Прощай. Дельвиг».

Дельвиг представил «Цыган» вместе с четырьмя другими пьесами Пушкина графу Бенкендорфу 23 февраля 1827 г. «А. С. Пушкин,— писал Дельвиг Бенкендорфу,— убедительно просит Ваше превосходительство скорее решить, достойны ли они и могут ли быть пропущены». Так говорил Дельвиг о «Цыганах», уже пропущенных 4 марта. Бенкендорф возвратил рукописи Дельвигу при следующем письме: «Возвращая при сём доставленные Вами ко мне сочинения А. С. Пушкина, долгом считаю присовокупить, что я ответ мой отправил прямо к Александру Сергеевичу. Сколько меня ни удивило посредничество Ваше в сём деле, но мне приятно Вас уверить в чувствах почтения, с коими имею честь быть» и т. д.[424]

Эти данные позволяют датировать письмо Дельвига. Оно написано в 1827 году, не раньше 23 февраля и не позже 4 марта[425].

П. А. Плетнёв, заведовавший изданием «Стихотворений Александра Пушкина» (вышли из цензуры 9 октября 1825 года), сообщал 21 января 1826 года своему доверителю о том, что из имевшихся в его распоряжении денег поэта Дельвиг выпросил на некоторое время 2000 рублей (XIII, 255).

Около 15 февраля 1826 года Пушкин писал Дельвигу: «Ты взял 2000 у меня и хорошо сделал, но сделай так, чтоб прежде вел<икого> поста они находились опять у Плетнёва» (XIII, 260)[426]. А 7—8 марта того же года Пушкин наказывал Плетнёву: «Деньги мои держи крепко, никому не давай. Они мне нужны.— Сдери долг и с <Дельвига>» (XIII, 266). Дельвиг 7 апреля отвечал Пушкину: «Деньги твои я взял, как хороший министр финансов, т. е. назначил Плетнёву источник уплаты: я купил у Баратынского Эду и его Сочинения, и Эда, продаваясь, в скором времени, погасит совершенно мой долг» (XIII, 271)[427]. А в письме кн. Вяземского к Пушкину от 12 июня 1826 года Дельвиг сделал приписку 14 июня и относительно денег сообщал своему другу: «От Эды деньги скоро накопятся. Отдам их Плетнёву или кому велишь» (XIII, 285).

Но деньги накопились не так скоро. 18 января 1827 года Плетнёв, давая Пушкину хозяйственный отчёт по его делам, указывал, что от Дельвига он не получил ещё данных ему в долг из денег поэта 2200 рублей (XIII, 318). Значит, кроме 2000, Дельвиг успел взять или взял раньше ещё 200 рублей.

Но Пушкин уже придумал назначение части своих денег. 13 июля 1826 года был казнён Кондратий Фёдорович Рылеев, и Пушкин пожелал помочь его жене. В не дошедшем до нас и не полученном Плетнёвым письме Пушкин просил его выдать вдове Рылеева 600 руб.; потом он напомнил об этом в письме, не дошедшем до нас. 2 января 1827 года Плетнёв писал Пушкину: «о выдаче 600 руб. вдове Кондрат<ия> никогда ты мне не писал и только в первый раз я это вижу в последнем твоём письме. След<овательно>, эта статья не числится у меня ни в расходе, ни в долгу» (XIII, 316). Когда Плетнёв отправил Пушкину это письмо, он получил от него новое послание, опять-таки до нас не дошедшее, в котором поэт запрашивал его, почему не вручены деньги H. М. Рылеевой. 18 января 1827 года Плетнёв должен был сообщить Пушкину: «В последнем к тебе письме своём от 2 января 1827 года (которого, кажется, ещё ты не получил) я объяснил, почему не мог ни во Псков послать 2000 рублей, ни доставить 600 руб. вдове Кондр<атия>» (XIII, 318). В этом письме Плетнёв сделал подсчёт всех сумм Пушкина и выслал ему все бывшие у него на руках деньги. Тогда Пушкин, в письме, до нас не дошедшем, просил Дельвига вручить 600 рублей H. М. Рылеевой. Дельвиг исполнил просьбу поэта, или, вернее, поручил её выполнение О. М. Сомову[428]. Сомов выплатил 300 рублей Прасковье Михайловне Бестужевой, матери А. А. Бестужева, и 300 рублей Анне Фёдоровне Федоровой, побочной сестре Рылеева[429]. Какие деньги выплачивались по настойчивому требованию Пушкина, ясно видно из той расписки, которую должна была дать О. М. Сомову H. М. Рылеева: «Я, нижеподписавшаяся, дала сию расписку О. М. Сомову в том, что получила я чрез него от Александра Сергеевича Пушкина денег шесть сот рублей, возвращённые им за взятые обратно его стихотворения, кои должны были помещены быть в Альманахе Звёздочка. Из сих денег г. Сомов по поручению моему доставил триста рублей Прасковье Михайловне Бестужевой, следовавших на часть сына её Александра Александровича; а другую половину, по моему же назначению, г. Сомов доставил девице Анне Федоровне Фёдоровой. В чём и подписуюсь»[430].

Альманах «Звёздочка» должен был продолжать «Полярную звезду», по мысли её редакторов и издателей К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева, но после событий декабрьской революции 1825 года альманах «Звёздочка» уже не мог увидеть света.

О «Русских женщинах» Некрасова.

В связи с вопросом о юридических правах жён декабристов[431]

I

Всем нам, конечно, хорошо известна вдохновенная поэма Н. А. Некрасова о подвиге любви и самоотвержения двух «русских женщин» — княгини Екатерины Ивановны Трубецкой (урождённой графини Лаваль) и княгини Марии Николаевны Волконской (урождённой Раевской)[432]. Для так называемой большой публики эта поэма является чуть ли не единственным источником сведений о жёнах декабристов. Правда, эта художественное произведение, вопреки всяким толкам о преувеличениях, очень точно и правдиво в своих описаниях и, как увидим ниже, до некоторой степени может заменять официальные документы. Но, понятно, сообщаемые в «Русских женщинах» фактические данные слишком недостаточны; за героическими образами Трубецкой и Волконской не видно лиц других «русских женщин», последовавших за своими мужьями в безвестную Сибирь, на каторжную жизнь и не уступавших в героизме героиням поэмы.

Жёны декабристов не дождались ещё своей истории, которой они так достойны. Воспитанник декабристов доктор Н. А. Белоголовый в своих воспоминаниях ярко рисует то значение, которое должна бы иметь история этих героических женщин: «Нельзя не пожалеть,— пишет он,— что такие высокие и цельные по своей нравственной силе типы русских женщин, какими были жёны декабристов, не нашли до сих пор ни должной оценки, ни своего Плутарха, потому что, если революционная деятельность декабристов мужей, по условиям времени, не допускает нас относиться к ним с совершенным объективизмом и историческим беспристрастием, то ничто не мешает признать в их жёнах такие классические образцы самоотверженной любви, самопожертвования и необычайной энергии, образцы, какими вправе гордиться страна, вырастившая их, и которые без всякого зазора и независимо всякой политической тенденциозности могли служить в женской педагогии во многих отношениях идеальными примерами для будущих поколений»[433].

Было бы очень жаль, если бы жёны декабристов не дождались своего Плутарха и умерли для нас, как живые женщины своей эпохи. Они уже готовы войти в историю в обычной маске эпических героинь, для характеристики которых в историческом арсенале всегда хранится целый ряд постоянных эпитетов. Наши данные о жёнах декабристов, к сожалению, не только скудны и незначительны, но и односторонни. У нас слишком мало фактических сведений, и авторы воспоминаний и записок, преклоняющиеся перед подвижничеством женщин, ограничиваются искренними общими местами; они, правда, не знают, какие ещё подобрать эпитеты для их самоотречения, энергии, доброты, любви, но, за крайне редкими исключениями, не дают ярких черт, которые обрисовали бы перед нами живого человека. До полнейшей абстракции в характеристике жён декабристов дошёл кн. А. И. Одоевский в своём известном трогательном и красивом стихотворении «Кн. М. Н. Волконской». Когда говорят о героических женщинах, неизменно цитируют это стихотворение:

Был край, слезам и скорби посвящённый,

Восточный край, где розовой зарей

Луч радостный, на небе том рождённый,

Не услаждал страдальческих очей;

Где душен был и воздух вечно ясный,

И узникам кров светлый докучал,

И весь обзор обширный и прекрасный,

Мучительно на волю вызывал.

Вдруг ангелы с лазури низлетели

С отрадою к страдальцам той страны,

Но прежде свой небесный дух одели

В прозрачные земные пелены.

И вестники благие Провиденья

Явилися, как дочери земли,

И узникам, с улыбкой утешенья,

Любовь и мир душевный принесли.

И каждый день садились у ограды,

И сквозь неё небесные уста

По капле им точили мёд отрады…

С тех пор лились в темнице дни, лета;

В затворниках печали все уснули,

И лишь они страшились одного,

Чтоб ангелы на небо не вспорхнули,

Не сбросили покрова своего[434].

Конечно, эти стихи так выпукло рисуют всё, что эти женщины сделали для декабристов, но мы не улавливаем их образов. А как раз для того, чтобы их история имела для нас то значение, о котором говорит доктор Н. А. Белоголовый, нужно, чтоб они ожили, встали перед нами, облечённые плотью и кровью.

Нас интересуют их живые лица и те глубокие психологические мотивы, которые заставили их порвать нить своей жизни и идти в неизвестность. Одни из них стремились воплотить идеалы кроткой супружеской любви и верности; для них подвиг самоотречения является в известном смысле пассивным, так как с необходимостью вытекал из обязанностей, налагаемых супружеской связью. Таковы были княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая, умная и необыкновенно кроткая женщина; баронесса Анна Васильевна Розен (урождённая Малиновская); Александра Ивановна Давыдова; Елизавета Петровна Нарышкина (урождённая графиня Коновницына), нервная, болезненная и замкнутая женщина, которая чувствовала себя одинокою в ссылке; Александра Васильевна Ентальцева. К ним, кажется, нужно прибавить и Марью Казимировну Юшневскую, о которой мы почти ничего не знаем[435].

Для Прасковьи Егоровны Анненковой (урождённой Гебль) и Камиллы Петровны Ивашевой (урождённой Ле-Дантю) путешествие в Сибирь было подвигом страстной любви. Одна, Ивашева, до отъезда в Сибирь, ни слова не сказала о своей любви к Ивашеву, но она буквально сгорала от любви к нему. После осуждения Ивашева она занемогла, долго болела, отказывала женихам и никому, даже матери, не говорила о своём тайном горе. Только в марте 1830 года — почти через четыре года после отправления Ивашева в Сибирь — она открыла своё сердце матери и просила разрешить ей отправиться в Сибирь.

«Могу ли я,— говорила она,— разделить участь человека, которого я долго любила, как брата, и которого я продолжала уважать за его несомненные достоинства, хотя несчастие и обрушилось на него по воле судьбы? Скажите, дорогая матушка, способны ли вы расстаться с дочерью, если б я хоть чем-нибудь могла утешить Базиля?

— Я бы не поколебалась, — отвечала ей мать, — если б была уверена, что жертва моя может возвратить тебе здоровье, успокоить тебя и послужить к доставлению счастья тем, кто так его достоин. Но, милая дочь, ты любишь того, кто и не подозревает о твоём чувстве. Ты о нём думаешь, а твоё присутствие, может быть, было бы ему в тягость; наконец, если б даже он и обратил внимание на твоё предложение, полагаешь ли ты, что он так же готов принять его и не имеет весьма основательных причин отказаться от счастия именно из-за жертвы, на которую ты готова?

Камилла предвидела все эти возражения и, оправдываясь в скрытности, которою упрекала её мать, говорила ей: „Я сама считала свои надежды неосуществимыми вследствие голоса рассудка, который доказывал мне то же самое, что и вы. Но бросим разговор об этом. Если мне суждено отказаться от любимой мечты, то я постараюсь преодолеть своё безрассудное желание. Мне ничего не нужно. Я отказываюсь от сватовства г. Санси. Я не могу выйти замуж“[436].

История Полины Поль, дочери французского полковника George Geable, убитого в Испании гверильясами, тоже необыкновенна. 16-го мая при проезде императора Николая I через Вязьму Полина Поль подала государю прошение, в котором просила разрешения отправиться в Сибирь для вступления в брак с государственным преступником Анненковым, отцом её дочери. Прошение ярко рисует личность Полины Поль. „Ваше величество! — писала она.— Позвольте матери припасть к стопам вашего величества и просить как милости, разрешения разделить ссылку её гражданского супруга (époux naturel). Религия, ваша воля, государь, и закон научат нас, как исправить нашу ошибку. Я всецело жертвую собою человеку, без которого я не могу долее жить: это самое пламенное моё желание. Я была бы его законной супругою в глазах церкви и перед законом, если бы я захотела преступить правила деликатности. Я не знала о его виновности; мы соединились неразрывными узами. Для меня было достаточно его любви… Милосердие есть отличительное свойство царской семьи. Мы видим столько примеров этому в летописях России, что я осмеливаюсь надеяться, что ваше величество последуете естественному внушению своего великодушного сердца.

В ссылке я буду, ваше величество, благоговейно исполнять все ваши повеления. Мы будем благословлять священную руку, которая сохранит нам жизнь, бесспорно, весьма тяжкую! Но мы употребим все силы, чтобы наставить нашу возлюбленную дочь на путь добродетели и чести. Мы будем молить бога о том, чтобы он увенчал вас славою. Мы будем просить его, чтобы он излил на ваше величество и ваше августейшее семейство все свои благодеяния.

Соблаговолите, ваше величество, открыть ваше великое сердце состраданию, дозволив мне в виде особой милости, разделить его изгнание. Я откажусь от своего отечества и готова всецело подчиниться вашим законам. У подножия вашего престола молю на коленях об этой милости… надеюсь на неё!..“[437]

Император Николай был милостив: он не только разрешил ей ехать в Сибирь, но и приказал выдать 3000 рублей на расходы.

По сложности и тонкости духовной организации из женщин выделяются Марья Николаевна Волконская и Наталья Дмитриевна Фонвизина (урожд. Апухтина). У Волконской была неукротимая и боевая натура: для неё подневольное путешествие в Сибирь являлось подвигом борьбы. Её очень хорошо характеризует барон Розен в своих записках: „М. Н. Волконская, молодая, стройная, более высокого, чем среднего роста, брюнетка с горящими глазами, с полусмуглым лицом, с немного вздёрнутым носом, с гордою, но плавною походкою получила у нас прозванье „la fille du Gange“, девы Ганга; она никогда не выказывала грусти, была любезна с товарищами мужа, но горда и взыскательна с комендантом и начальником острога“[438]. Она любила жизнь и брала её с бою.

Не менее Волконской привлекательна для нас личность Н. Д. Фонвизиной, прямо противоположная ей во многих отношениях. Экзальтированная натура, мистик по своему внутреннему существу, Н. Д. Фонвизина жаждала подвига самоотречения и самоистязания. Многими чертами своего характера, поэтического и набожного, она напоминает Катерину в „Грозе“. „Виды природы, тишина полей и лесов всегда на меня действуют,— писала она.— Особенно люблю я воду! Не знаю, отчего, но, когда я вижу реки или озёра, мне становится как-то тоскливо по небесной отчизне…“[439] Ей нужен был подвиг, не тот, так другой. В юности, за год до своего замужества, она стремилась к аскетическому подвигу, и она сделала попытку бежать в мужской одежде в монастырь. „Жизнь в миру, какою все живут, этот житейский быт, показался ей смертью“. Когда она вышла замуж и мужу предстояла ссылка, подвиг представился сам собой. „Как птица, вырвавшаяся из клетки, полечу я к моему возлюбленному, делить с ним бедствия и всякие скорби и соединиться с ним снова на жизнь и смерть“,— писала она о себе. Любопытно, что в жизни Н. Д. Фонвизиной был эпизод, напоминающий о пушкинской Татьяне; по крайней мере, она сама и её друзья, среди которых был и И. И. Пущин, были убеждены, что Пушкин с неё писал Татьяну…[440]

Есть у подвига крылья,

И взлетишь ты на них

Без борьбы, без усилья

Выше мраков земных…

На крыльях подвига взлетела Н. Д. Фонвизина. Её сибирская жизнь полна сложнейших, мистических переживаний. Как трогательно и грустно звучат её признания: „Терзаюсь, страдаю — и только!.. Верно ты подумаешь: почему бы не молиться, и я так же думаю. Да ведь господь даёт молитву молящемуся. Я как будто и молюсь, и сердце до краёв полно, да что толку? лучше бы уж прежняя пустота, чем теснота теперешняя… Свет-то мои цветочки прежние! Прекрасные творения божии! Как легко было бы мне любить их! Как дитя неразумное возилась с ними! И горе, и заботы, и душевные волнения исчезали при виде их и тонули в их благоухании!.. А теперь, Боже, Боже мой! И цветы бы мои все разнесло и поломало внутренним ураганом, всё коверкающим, всё исторгающим до корней в моей духовной области“[441].

II

В дальнейшем изложении мы остановимся на одном моменте в истории жён декабристов — на отношениях к ним высшей власти. Известно, что император Николай Павлович имел непосредственный надзор над всем, что так или иначе касалось отбывающих наказание декабристов: все изменения, даже самые малейшие, в их житейском обиходе, совершались только на основании высочайших распоряжений. Перебирая все мероприятия о декабристах, совершённые по инициативе Николая Павловича, нужно признать, что он до самого конца дней своих не изменил своему отношению к ним, суровому и жестокому. До самой своей смерти император смотрел на декабристов не только как на государственных преступников, но как на своих личных врагов. В известном труде Н. К. Шильдера читаем следующие строки: „Происшествия 14-го декабря произвели на него тяжкое впечатление, отразившееся на характере правления всего последовавшего затем тридцатилетия. Укажем здесь на подходящее к разбираемым событиям явление: императору Александру I никогда не удалось одолеть прискорбное припоминание о событиях 11-го марта 1801 года, среди которых совершилось его воцарение, как преемника Павла I. К несчастию, самый факт немирного воцарения повторился снова в 1825 году, хотя и в иной форме. „Никто… не в состоянии понять ту жгучую боль, которую испытываю я и буду испытывать во всю жизнь при воспоминании об этом ужасном дне“,— признался Николай Павлович французскому послу Лаферронэ вскоре после своего воцарения“[442]. Таким образом, „несомненно устанавливается факт, что воспоминание о мятеже 14-го декабря и связанном с ним обширном заговоре должно было оставить в уме императора Николая неизгладимые следы, от которых он действительно не мог освободиться до смертного одра“[443].

Понятно, что отношения Николая Павловича к декабристам, осложнённые чисто личными переживаниями, были слишком нервны и неровны и, в первую очередь, не могли не отразиться на отношениях к их жёнам, представлявшим в глазах всех окружавших государя замечательный пример супружеской любви и самоотвержения. В 1851 году и Николай Павлович признал их подвижничество, сказав в разговоре: „C’était un trait dé dévouement digne de respect, d’autant plus qu’on voyait si souvent le contaire“[444]. Но нужно сказать, что в 1826—1830 годах Николай Павлович сделал всё возможное, чтобы убедить жён декабристов отказаться от совершения подвига. Правда, манифест, подписанный в самый день казни декабристов, кончался следующими строками: „Наконец, склоняем мы особенное внимание на положение семейств, от коих преступлением отпали родственные их члены. Во всё продолжение сего дела, сострадая искренно прискорбным их чувством, мы вменяем себе долгом удостоверить их, что в глазах наших союз родства передаёт потомству славу деяний, предками стяжанную, но не омрачает бесчестием за личные пороки или преступления. Да не дерзнёт никто вменять их по родству кому-либо в укоризну: сие запрещает закон гражданский, а более ещё закон христианский“. Мы увидим ниже, что само высшее начальство не последовало благому воззванию манифеста и сочувствие жён декабристов своим мужьям готово было считать преступлением.

После казни декабристов император Николай писал князю А. Н. Голицыну: „Tout est fini; restent les veuves, c’est mon cher Galitzine que je charge de ce dont vous chargerez, j’en suis bien sûr, avec plaisir; faites savoir des nouvelles de la pauvre Riléeff et dites lui que je lui demande qu’elle dispose de moi en toute occasion et que j’espère qu’elle ne me refusera pas de m’en informer toujours de ce dont elle peut avoir besoin. De même sachez, je vois prie, ce que font la Mourawiew Nikita et la Troubetzkoy. Que Dieu soit béni de ce que tout est fini. L’on me tourmente de tous côtes: ce matin madame Konovnizine est presque entrée dans ma chambre; c’est ces femmes que je redoute le plus. Tout à vous Nicolas“[445].

Во второй половине письма речь идёт о жёнах Муравьёва, Трубецкого и Нарышкина (Коновницына — её мать), желавших добиться разрешения последовать за мужьями в Сибирь. Из тона письма видно, как досадительны были для Николая Павловича жалобы и просьбы этих женщин. Казалось бы, о чём просить? Мужья идут в каторгу, жёны следуют за ними, но Николай Павлович решительно не желал, чтобы жёны шли в каторгу. Поэтому разрешения буквально „вырывались“ у государя мольбами, слезами, просьбами и ходатайствами. Нельзя забывать того, что среди окружавших трон было много ближайших родственников осуждённых. Но почему жёны декабристов встречали такое противодействие со стороны Николая Павловича? Не думал ли он, что жёны разделяют мнения мужей? О большинстве последовавших за мужьями мы положительно знаем, что до ареста мужей они ровно ничего не знали о заговоре. Правда, в одном из донесений полицейских агентов от 9 августа 1826 года находим следующее сообщение: „между дамами две самые непримиримые и всегда готовые разрывать на части правительство,— княгиня Волконская и генеральша Коновницына. Их частные кружки служат средоточием для всех недовольных, и нет брани злее той, какую они извергают на правительство и его слуг“[446]. Но столь оппозиционное настроение могло быть вызвано именно слишком суровым отношением к декабристам и их жёнам. Но основным мотивом в отношениях к последним было присущее императору представление, что само сочувствие к лицам, исходившее хотя бы от их жён, является выражением преступного сочувствия к совершённому ими. Такое мнение подтверждается дальнейшими мероприятиями Николая Павловича.

Итак, разрешения отправиться за мужьями в Сибирь „вырывались“ у Николая Павловича, но даже от уже данных разрешений находили возможным уклоняться. Положение Николая Павловича в этом вопросе ярко характеризует эпизод с женой Якушкина. И. Д. Якушкин взял с своей жены слово, что она не поедет за ним, если только ей не дадут разрешения взять с собой и детей. А при разрешении поездки одновременно предъявлялось запрещение брать с собой детей. После усиленных просьб жена Якушкина получила от Дибича за его подписью следующую записку: „Государь император соизволил разрешить Якушкиной ехать к мужу, взявши с собой и детей своих, но при сём приказал обратить её внимание на недостаток средств в Сибири для воспитания её сыновей“. У Якушкиной был болен сын, и она не могла выехать тотчас же. Тем временем, Анна Васильевна Розен, прослышав о полученном Якушкиной позволении, явилась к графу Бенкендорфу и, ссылаясь на прецедент, просила и ей дать разрешение взять с собой в Сибирь детей. Граф Бенкендорф решительно отказал ей и сказал, что Дибич поступил очень необдуманно, ходатайствуя за Якушкину, которая, вероятно, не получит уже из третьего отделения всего нужного для своего отправления, и потому также не поедет в Сибирь. На вопрос Розен, что было бы с Якушкиной, если бы она, получив высочайшее позволение, тотчас вместе с детьми, отправилась к мужу: в таком случае, отвечал шеф жандармов очень откровенно, её, конечно, не вернули бы назад». Когда выздоровел ребёнок Якушкиной, ей запретили воспользоваться данным раньше разрешением. В бумаге шефа жандармов было сказано, что «так как Якушкина не воспользовалась своевременно доизволением, данным жёнам преступников следовать за своими мужьями, и так как её пребывание при детях более необходимо, чем пребывание с мужем, то государь император не соизволил разрешить ей ехать в Сибирь»[447].

Разрешения на поездку в Сибирь давались только жёнам и никому другому. Так сестре Бестужевых Елене Александровне в ответ на её просьбы[448] было сообщено, что «государь император, по некоторым причинам, и для собственной нашей пользы к отъезду для жительства с братьями не соизволяет»[449].

III

Каково юридическое положение женщин, последовавших за своими сосланными на каторгу мужьями? — Вот вопрос, который должен был возникнуть у лиц, власть имеющих, лишь только они удостоверились в непреклонном желании некоторых из них отправиться в Сибирь. Действующие узаконения, не предвидевшие случаев, подобных данному, не представляли ручательства в том, что своею суровостью они могут остановить решившихся. «Устав о ссыльных» 1822 года определял положение жён ссыльно-каторжных в следующих статьях: «Ст. 222. Женщины, идущие по собственной воле, во всё время следования не должны быть отделяемы от мужей и не подлежат строгости надзора. Они получают кормовые деньги. Ст. 231. Женщины, по собственной воле пришедшие, в случае смерти мужей, имеют свободу вступать в брак, с кем пожелают, и с ведома местного начальства остановиться там, где признают за лучшее, или возвратиться к своим родственникам без всякого препятствия. Ст. 232. Женщинам, по собственной воле пришедшим, Тобольский Приказ о ссыльных выдаёт особливые письменные виды».

Эти статьи показались недостаточными и «в 1826 году,— говорит кратко и глухо официальная бумага,— вскоре по отправлении государственных преступников в Сибирь, когда последовала туда жена преступника Трубецкого, признано было нужным принять меры к отклонению от сего намерения жён прочих подобных Трубецкому преступников». Выработка правил, которые достигли бы цели, была поручена Особому комитету, учреждённому для составления правил о содержании государственных преступников в Сибири. Так как комитет должен был считаться с действующим законодательством, которое в данном случае оказывалось недостаточным, то он избрал следующий образ действий: комитет поручил своему члену генерал-губернатору Восточной Сибири тайному советнику Лавинскому «дать от себя предписание, на законном основании составленное, иркутскому гражданскому губернатору». Но так как это предписание вышло за пределы действующего закона, то предварительно начальник штаба его величества Дибич представил его на усмотрение императора Николая Павловича. Предписание было высочайше одобрено и отправлено по адресу от имени Лавинского. Таким образом, одобренное государем, оно приобрело силу закона, но оно не было объявлено и оставалось под секретом — это во-первых, а во-вторых, о высочайшем одобрении не было упомянуто в тексте самой бумаги. Это предписание, которое явилось главным руководством в отношениях местных властей к жёнам декабристов, до сих пор не было опубликовано, а между тем этот своеобразный законодательный документ представляет по своему содержанию значительный исторический интерес и весьма важен для характеристики истинного положения высшей власти в вопросе о жёнах декабристов.

Но этот документ несколько неожиданно получает и другое значение: он даёт материалы для характеристики поэтического творчества Н. А. Некрасова. При своём появлении поэма «Русские женщины» вызвала обличения автора в тенденциозном преувеличении страданий княгини Е. И. Трубецкой и кн. М. Н. Волконской. Придирчивая критика указывала на то, что Некрасов совершенно измыслил знаменитый диалог между кн. Трубецкой и губернатором[450]. Читатель помнит те убеждения, с которыми обращается в поэме губернатор к несчастной княгине. В резких стихах губернатор рисует опасности, которые ждут княгиню:

«Но хорошо ль известно вам,

Что ожидает вас?

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Пять тысяч каторжников там,

Озлоблены судьбой,

Заводят драки по ночам;

Убийства и разбой…

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Но вы не будете там жить:

Тот климат вас убьёт!

Я вас обязан убедить,

Не ездите вперёд!

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Быть так!

Вас не спасёшь, увы!..

Но знайте: Сделав этот шаг,

Всего лишитесь вы!..

За мужем поскакав,

Вы отреченье подписать

Должны от ваших прав!

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Бумагу эту подписать!

Да что вы?.. Боже мой!

Ведь это значит нищей стать

И женщиной простой!

Всему вы скажете прости,

Что вам дано отцом.

Что по наследству перейти

Должно бы к вам потом!

Права имущества, права

Дворянства потерять!»[451]

Этих стихов достаточно для того, чтобы читатель воскресил в своей памяти мучительные сцены объяснений княгини Трубецкой с губернатором. В начале и конце этой сцены поэт даёт нам понять, что губернатор действовал не за свой страх, а по полученному им из Петербурга предписанию. В ответ на первую просьбу княгини о лошадях губернатор отвечает:

«Но есть зацепка тут:

С последней почтой прислана

бумага».

Объяснения заканчиваются следующим признанием губернатора:

«Простите! Да, я мучил вас,

Но мучился и сам,

Но строгий я имел приказ

Преграды ставить вам!

И разве их не ставил я?

Я делал всё, что мог,

Перед царём душа моя

Чиста, свидетель бог!

Острожным, жёстким сухарём

И жизнью взаперти,

Позором, ужасом, трудом

Этапного пути

Я вас старался напугать;

Не испугались вы!

И хоть бы мне не удержать

На плечах головы,

Я не могу, я не хочу

Тиранить больше вас…

Я вас в три дня туда домчу…»[452]

Некоторые из критиков Некрасова сомневались в существовании подобного приказа и готовы были приписать его появление в поэме художественному измышлению поэта. Только Н. А. Белоголовый в своих воспоминаниях указал, что такой приказ существовал, и по памяти приводил его содержание. Н. А. Белоголовый очень сожалел, что он не мог снять копию с этой бумаги[453]. Этот приказ и есть то высочайше одобренное предписание, которое было послано за подписью тайного советника Лавинского иркутскому гражданскому губернатору на бланке Главного управления Восточной Сибири (от 1-го сентября 1826 года. По путевому журналу № 842 из Москвы). Мы имеем возможность напечатать дословно этот любопытный документ; при чтении просим читателя сопоставить соответственные стихи из поэмы Некрасова.

«Из числа преступников, Верховным Уголовным Судом к ссылке в каторжную работу осуждённых, отправлены некоторые в Нерчинские Горные Заводы.

За сими преступниками могли последовать их жёны, не знающие ни местных обстоятельств, ни существующих о ссыльно-каторжных постановлений и не предвидящие, какой, по принятым в Сибири правилам, подвергнут они себя участи, соединясь с мужьями в теперешнем их состоянии.

Местное начальство неукоснительно обязано вразумить их со всею тщательностью, с каким пожертвованием сопрягается таковое их преднамерение, и стараться, сколько возможно, от оного предотвратить.

Притом легко может статься, что многие из них, имея достаточное состояние, возьмут с собою значительные суммы и драгоценные вещи — ввоз коих в край бедный, населённый людьми буйными и развратными, не обещает добрых последствий и потому не должен быть дозволен.

Самые крепостные люди, которые могли бы за ними прибыть, не обязаны разделять участи, добровольно госпожами их принимаемой.

Сообразив сие и зная, что жёны осуждённых не иначе могут следовать в Нерчинск, как через Иркутск, я возлагаю на особенное попечение вашего превосходительства употребить все возможные внушения и убеждения к оставлению их в сём городе и к обратному отъезду в Россию.

Внушения могут состоять в том:

1) Что следуя за своими мужьями и продолжая супружескую с ними связь, они естественно сделаются причастными к их судьбе и потеряют прежнее звание, то есть будут уже признаваемы не иначе, как жёнами ссыльно-каторжных, а дети, которых приживут в Сибири, поступят в казённые крестьяне.

2) Что ни денежных сумм, ни вещей многоценных, взять им с собою, как скоро отправятся в Нерчинский край, дозволено быть не может, ибо сие не только воспрещается существующими правилами, но необходимо и для собственной безопасности их, как отправляющихся в места, населённые людьми, на всякие преступления готовыми, и следственно, могущих подвергнуться при провозе с собою денег и вещей опасным происшествиям.

3) Что с отбытием их в Нерчинск уничтожаются также и права их на крепостных людей с ними прибывших.

С тем вместе должно обратиться к убеждениям, что переезд в осеннее время чрез Байкал чрезвычайно опасен и невозможен, и представить, хотя мнимо, недостаток транспортных казённых судов, безнадёжность таковых у торгующих людей состоящих, и прочие тому подобные учтивые отклонения; а чтобы успех в оных вернее был достигнут, то ваше превосхотельство не оставите принять и в самом доме вашем, который без сомнения будут они посещать, такие меры, чтобы, в частных, с ними разговорах находили они утверждение таковых убеждений.

По исполнении сего с надлежащею точностью, если и затем окажутся в числе сих жён некоторые непреклонные в своих намерениях; в таком разе не препятствуя им в выезде из Иркутска в Нерчинский край, переменить совершенно ваше с ними обращение, принять в отношении к ним, как к жёнам ссыльно-каторжных, тон начальника губернии, соблюдающего строго свои обязанности[454], и исполнить на самом деле то, что сперва сказано будет предостережение и вразумление, и именно:

а) Все имеющиеся у них деньги, драгоценные вещи, серебро и прочее, по надлежащем описании лично при них и по утверждении описи собственноручным подписанием тех, кому сие имущество принадлежать будет, отобрать от тех и, опечатав, отдать к хранению в иркутское губернское казначейство. Но меру сию для отклонения всякого сомнения привести в действие чрез нарочитую Комиссию, состава оную под председательством вашим из одного или двух членов Главного управления и губернского прокурора. Впрочем, прогоны на проезд до Нерчинска выдать им из числа собственных их денег.

в) Из крепостных людей, с ними прибывших, дозволить следовать за каждою токмо по одному человеку, но и то из числа тех, которые добровольно на сие согласятся и дадут или подписки собственноручные, или за неумением грамоте личные показания в полном присутствии губернского правления. Остальным же предоставить возвратиться в Россию и снабдить их пропускными[455].

Указав с моей стороны средства, на законных постановлениях основанные, которые служат руководством в действиях по сему предмету и ожидая от вашего превосходительства исполнения оных в совершенной точности, и надеясь, что Вы и по собственной предусмотрительности своей не оставите употребить всех возможных способов к достижению собственно той цели, чтобы последовавших за осуждёнными преступниками жён решительно отвратить от исполнения их намерения, происшедшего от незнания местных обстоятельств Сибири и постановлений о сём крае существующих. Но если бы все усилия ваши оказались тщетными, то ваше превосходительство, действуя в отношении к ним по назначению сему, не оставьте немедленно уведомлять меня о всех обстоятельствах, к сим жёнам относящихся и вообще о мерах, какие вами будут принимаемы.

Наконец, если бы которая-либо из них проехала Иркутск прежде, нежели вы сие получите, в таком разе прошу ваше превосходительство принять на себя труд отправиться лично для возвращения её в губернский город или приказать остановить в Верхнеудинске, ибо пример одной может побудить и других к домогательствам о равномерном пропуске их в Нерчинск.

Генерал-губернатор Лавинский».

Эта бумага не требует никаких комментариев. Довольно сделать только два замечания. Угрозы, перечисленные в этой бумаге, очевидно, имел в виду Николай Павлович, когда 21 декабря 1826 года писал княгине М. Н. Волконской: «J’ai reçu, Princesse, la lettre que Vous m’avez écrite du 15 de ce mois, jyvi avec plaisir l’expression des sentiments que Vous me témoignez pour l’intérêt que je Vous porte, mais c’est à cause de cet intérêt même que je prends à Vous, que je crois devoir renouveler ici les avertissements, que je Vous ai déjà communiques sur ce qui Vous attend une fois passe Irkoutsk. Au reste j’abandonne entièrement à Votre propre conviction, Madame, de Vous décider à tel parti que Vous jugerez le plus convenable, dans votre situation».

Votre affectionné.

(Signe) «Nicolas».

1826, le 21 Décembre[456].

Любопытно сопоставить, что писал в 1832 году тот самый Цейдлер, который в 1827 году должен был убеждать жён декабристов, что они отправляются в места, населённые людьми, на всякие преступления готовыми, и следственно могут подвергнуться опасным происшествиям. Родителей Н. Д. Фонвизиной[457] очень пугали опасности путешествия по Забайкалью, которое предстояло их дочери с мужем. «Цейдлер… счёл своим долгом успокоить Марью Павловну [мать Фонвизиной.— П. Щ.] любезным письмом, доказывая, что в Нерчинске есть врачи и что там всё можно достать», а относительно разбойников он прибавлял: «ужасы, описываемые в письме к Вам, доказывают только болезненное состояние Натальи Дмитриевны: край Забайкальский спокойный и злодейств, описываемых ею, никогда не бывает»[458].

IV

Бумага, подписанная Лавинским, оставляет странное впечатление и не разрешает основного вопроса о юридическом положении последовавших по своей воле в каторгу за мужьями жён декабристов. Предписание предлагает губернатору пустить в ход убеждения, хотя бы они и не имели оснований в действительности, внушения, цель которых — чисто временная — отвратить женщин от исполнения их намерения. На тот же случай, если бы и внушения, и убеждения не подействовали, предлагалось исполнить то, что «сперва сказано будет в предостережение»: отобрать деньги и отпустить крепостных. Но об реализации главного пункта внушений в предписании ничего не сказано. Предписание тайного советника точно так же, как и данные в 1827 году московскому губернатору[459] и тоже оставленные под секретом правила относительно отправлявшихся за мужьями жён декабристов, выставляло следующее положение: «следуя за своими мужьями и продолжая супружескую с ними связь, они естественно сделаются причастными их судьбе и потеряют прежнее звание, то есть будут уже признаваемы не иначе, как жёнами ссыльно-каторжных, а дети, которых приживут в Сибири, поступят в казённые крестьяне». Образ жизни жён декабристов в Сибири, в Нерчинских горных заводах можно было совершенно точно определить инструкциями и правилами, которые вытекали из вполне определённого представления о положении их мужей-каторжников: и, действительно, в этих инструкциях, высочайших повелениях и правилах регламентированы все подробности быта жён декабристов. Но, несмотря на категоричность, общее положение об их юридических правах оставляло неразрешёнными много вопросов. Раз жёны декабристов рассматриваются как жёны ссыльно-каторжных, сопричастные их судьбе и, следовательно, последствиям лишения прав, то какой ответ нужно было дать на вопросы: теряют ли они безвозвратно права своего прежнего состояния или только на время их сожительства с мужьями, лишаются ли совершенно права пользования собственностью? Вопрос о правах жён декабристов усложнялся ещё и тем, что документы, в которых высказано было общее положение об юридической дееспособности жён декабристов, оставались не объявленными публично.

Итак, несмотря на предписание Лавинского, несмотря на правила, данные в 1827 году московскому губернатору, вопрос оставался вопросом для современных юристов и имел любопытную историю.

В конце 1828 года он был выдвинут на очередь в общей форме. По высочайшему повелению от управлявшего министерством юстиции князя Долгорукого было затребовано основанное на существующих узаконениях мнение, к разрешению вопросов, сделанных некоторыми жёнами государственных преступников, желающими отправиться к мужьям со своими детьми или без детей, но только на некоторое время. Князь Долгорукий высказался следующим образом. Он находил, что дворянские жёны и дети, не участвовавшие в преступлениях мужей и отцов своих, по осуждении сих, остаются в прежних своих правах и жёны могут с разрешения духовного правительства вступить в новый брак. При этом министр ссылался на указ 16-го августа 1720, 29-го марта 1753, 15-го июля 1767, 28-го апреля 1804, 16-го августа 1807 годов. «Впрочем,— продолжал в своей записке князь Долгорукий,— закон не возбраняет невинной жене следовать за мужем в Сибирь, но в сём случае, по 231 § Устава о ссыльных, она не прежде может вступить в брак или возвратиться к родственникам своим, как по смерти мужа; о временном же посещении жёнами ссыльных мужей в законах нет постановления. Что же касается до детей, то оным дозволяется следовать за отцами в таком только случае, если они были крестьяне государственные или помещичьи; причём требуется дозволение для первых от своих обществ, а для последних от помещиков». Но, по мнению кн. Долгорукого, «сие постановление не может быть распространено на детей дворянских, как по точным словам оного, так и по тому уважению, что дети сии, принадлежа к высшему сословию в государстве, должны получить приличное роду их образование, для вступления со временем на службу. Отцы же, находясь в ссылке, не только лишены способов дать им воспитание, но ещё могут подать им пример худой нравственности». Так думал кн. Долгорукий, и имп. Николай Павлович написал карандашом на его записке: «согласен». (Записка от 7-го ноября 1828 года.)

Таким образом, по мнению князя Долгорукого, одобренному государем, выходит, что жёны декабристов лишаются прав своего прежнего состояния лишь временно, до смерти мужа. По смерти мужа — так, по крайней мере, говорит кн. Долгорукий — жена может вступать в новый брак и возвратиться к родственникам. Вопрос о праве жены декабриста владеть собственностью рассматривался в конце 1831 года: он был поднят по поводу дела о доверенности, данной тайному советнику Давыдову женой декабриста Давыдова, жившей в Нерчинске. В этом случае император Николай I согласился опять-таки с мнением министра юстиции: «Согласно коренным установлениям Давыдова не лишается прав наследственных, а с тем вместе имеет власть располагать своею собственностью». В декабре же 1831 года по мнению Государственного совета состоялось высочайшее повеление «о предоставлении Стройниковой именоваться женой бывшего капитана 2 ранга по тому уважению, что наказание мужа не должно распространяться на жену, непричастную его преступлению, и о принятии его за правило на все подобные случаи».

Вот все те прецеденты, не решившие окончательно вопроса о правах жён декабристов, которые были налицо в 1832 году, когда этот вопрос подвергся новому и основательнейшему пересмотру. Повод был дан всеподданнейшей просьбой статс-дамы княгини Волконской. На этот раз вопрос о том, имеет ли жена государственного преступника право на распоряжение недвижимой собственностью, рассматривался довольно долго, прошёл несколько инстанций, вызывая в каждой из них различные решения. Дело неоднократно восходило на усмотрение императора Николая, и окончательное решение, данное им самим, запечатлело в памяти потомства характер его отношений к жёнам декабристов. Заключая, таким образом, материалы для характеристики императора Николая Павловича, дело это даёт яркую иллюстрацию отношения правительственных органов к вопросам права в тридцатых годах прошлого столетия. Вместе с тем оно исчерпывает вопрос о юридических правах жён государственных преступников. Так как в нашей литературе данные об этом деле не были до сих пор опубликованы, то мы считаем необходимым подробнее изложить весь ход дела[460].

23-го ноября 1832 года мать С. Г. Волконского, статс-дама княгиня Волконская, урождённая княжна Репнина, обратилась к императору Николаю Павловичу с следующим прошением:

«Августейший монарх, всемилостивейший государь!

Милости вашего императорского величества обильно на меня изливающиеся,— преисполняя меня верноподданическою, глубочайшею благодарностью, облекают смелостью повергнуть к подножию престола вашего величества всеподданнейшую просьбу мою.

По силе духовного завещания сына моего Сергея Волконского имение его: родовое в Нижегородской и Ярославской губерниях 2127 мужеского пола душ и благоприобретённый дом в Одессе, хутора близ сего города и деревня Новорепьевка в Таврической губернии, поступили в 1827 году: родовое,— как принадлежащее малолетнему сыну его князю Николаю Волконскому,— в опекунское управление, а благоприобретённое,— следующее жене его же Сергея Волконского Марии, урождённой Раевской,— в управление отца её генерала Раевского, сообразно данной ему от дочери его доверенности, коею Раевской уполномочен был принять впоследствии и подлежащую Марии Волконской из родового имения 7-ю часть.

По кончине показанного внука моего[461], дети мои, генерал от кавалерии князь Репнин и двора вашего императорского величества егермейстер князь Волконский, будучи законными наследниками вышепоказанного родового имения, заблагорассудили оставить оное в пожизненном владении у супруги брата их Сергея, разделяющей с ним судьбу его, и потому, руководствуясь согласием родителя её, генерала Раевского, уполномочили его 12-го марта 1829 года, представляемой при сём в копии доверенностью, как на уплату казённых и частных долгов посредством мер в оной доверенности означенных, так и на принятие в его заведывание, управление и распоряжение всего помянутого имения по полученной им от дочери указанной доверенности; но за последовавшей в том году кончиною его, Раевского, все сии предположения остались без исполнения.

После сего дети, сохраняя те же чувствования о неприкосновенности к имению брата их, в продолжение жизни жены его, а сия, принимая то с благодарностью, поручили мне все трое распоряжение означенным имением и исполнение всех мер в помянутой доверенности заключающихся.

Желая ускорить развязку долговых дел, отягощающих имение, принадлежавшее Сергею Волконскому, и так как братья его передали оное в пожизненное владение невестке нашей, которая письмом её ко мне, хотя продажу частию вышепоказанных имений и предоставила усмотрению моему, но продажи сей, без формального с её стороны уполномочия, я не только не могу совершить, но и получить оного по настоящему её положению не предвидится никакой возможности, в таковом положении дел не находя к скорейшей уплате долгов и к устройству имения другого средства кроме милосердного воззрения вашего императорского величества, как на вышеизложенные обстоятельства, так и на преклонные лета мои, повергаюсь священным стопам вашего величества и умоляю благость вашу, всемилостивейший государь, о высочайшем повелении учредить для распоряжения помянутыми имениями попечительство с определением в оное членами вместе со мною действительного тайного советника Оленина и тайного советника Булгакова, которые изъявили на сие своё желание.

Попечительству сему поставить в обязанность, действуя с полною властию по распоряжению имением, удовлетворить долги, ежели нужным найдётся, и продажею назначенных частей имения; просить о перезаложении сделанного займа в С.-Петербургском Совете на больший срок, и учинить заём; вообще исполняя все меры в вышеупомянутой доверенности, данной Раевскому, изложенные, стараться о возможном благосостоянии имения, совершая на случай приобретения имения в пользу невестки моей законные на то акты.

Монаршее снисхождение к сей моей всеподданнейшей просьбе доставят мне душевное спокойствие в продолжение немногих уже лет земного моего существования.

Всемилостивейший государь, вашего императорского величества верноподданная княгиня Волконская, урождённая княжна Репнина. 23-го ноября 1832 года».

Затруднения статс-дамы Волконской вытекали из того обстоятельства, что ни одна инстанция не решалась засвидетельствовать доверенности, выданной женой государственного преступника княгиней Волконской. На основании точного смысла предписания тайного советника Лавинского, жена, последовавшая за мужем в каторгу, теряла права прежнего звания, и должна была быть признаваема женою ссыльно-каторжного и, следовательно, лишалась права состояния. Но предписание, вводившее радикальные изменения в законодательство о правах состояния, не было объявлено и держалось под секретом; немудрено, что сами власти останавливались в недоумении перед приведением в исполнение бумаги Лавинского. Мы уже видели, что по поводу дел Давыдовой и Стройниковой, был заявлен принцип непричастности жён государственных преступников вине их мужей. Следовательно, просьба статс-дамы Волконской могла бы быть решена на основании прецедентов, но на этот раз император Николай заблагорассудил приказать произвести пересмотр положений о правах жён декабристов.

26-го ноября 1832 г. граф А. X. Бенкендорф, по высочайшему повелению, препроводил просьбу кн. Волконской министру юстиции Д. В. Дашкову с просьбой дать по содержанию этой просьбы заключение, имеет ли жена государственного преступника Сергея Волконского право на распоряжение имением, по кончине сына её Николая Волконского оставшимся. Министру юстиции оказалось неизвестным предписание Лавинского; правда, основное положение о том, что жёны государственных преступников, признанные жёнами ссыльно-каторжных, теряют права состояния, находилось ещё и в правилах, сообщённых московскому военному генерал-губернатору, но эти правила были знакомы министру юстиции только по частной копии[462], оказавшейся в делах департамента министерства юстиции. Таким образом, при ответе графу Бенкендорфу, министр юстиции должен был основываться на существующих узаконениях, которые, как мы видели, не содержали никаких ограничений прав жён, следующих по собственной воле за лишёнными прав мужьями, на относящихся к сему вопросу постановлениях, из которых министру юстиции было известно только одно, и на бывших примерах (дела Давыдовой и Стройниковой). Действующие узаконения и бывшие примеры коренным образом расходились с «постановлением», и министр юстиции, знакомый лишь из частной копии с актом, изменявшим действовавший закон, не решился придать ему буквальное толкование. Пытаясь согласить постановление с законом, министр юстиции старался основать свои мнения на том, что «в правилах не сказано, чтобы жёны государственных преступников, разделяющие судьбу своих мужей, безвозвратно теряли права своего прежнего состояния»[463]. Бывшие же примеры (дела Давыдовой и Стройниковой.— П. Щ.) давали возможность министру юстиции истолковывать высочайшую волю в том смысле, что невинные жёны преступников могут по желанию сохранять своё прежнее положение в обществе; следовательно, и те из них, которые добровольно разделяют участь мужей, не лишаются совершенно пользования собственностью и ограничиваются в этом праве особыми мерами, имеющими в виду не жён, а самих преступников. На основании всех этих соображений, по данному вопросу министр юстиции полагал, что жена преступника Волконского, располагавшая доселе имением, доставшимся ей по завещанию мужа её, «не лишается прав наследства и может располагать доходящими ей на законном основании имениями, посредством способов, законом дозволенных».

Таким образом, мнение Д. В. Дашкова оказалось в значительной мере противоречащим основному пункту правил, одобренных государем. Все свои соображения и заключение министр юстиции изложил в отношении от 30-го ноября 1832 года.

Граф А. X. Бенкендорф доложил мнение Д. В. Дашкова государю. В официальном письме от 24-го декабря 1832 г. (№ 6196) граф Бенкендорф сообщил Д. В. Дашкову следующее:

«Отношение вашего превосходительства от 30-го минувшего ноября № 14500… я имел счастие представлять государю императору.— Его величество, усматривая из оного, что к разрешению вопроса: имеют ли жёны государственных преступников, в работу сосланных, последовавшие за их мужьями,— не существует положительного постановления, отчего впоследствии времени могут возникнуть многие тяжебные дела, и находя, что удовлетворение настоящей просьбы княгини Волконской может подать повод ко многим подобным просьбам, высочайше повелеть мне соизволил: всеподданнейшее прошение княгини Волконской передать вашему превосходительству с тем, чтобы вы, милостивый государь, представили об оном Комитету гг. министров с мнением вашим насчёт прав жён государственных преступников, последовавших за мужьями, располагать своими имениями, — на тот конец, дабы Комитет гг. министров, учинив по сему предмету постановление, разрешил на основании оного и всеподданнейшую просьбу княгини Волконской, причём не должно терять из виду условий, на основании которых дозволено было жёнам следовать за преступниками мужьями, и которые не были доселе отменяемы.

О такой высочайшей воле сообщая вашему превосходительству для вашего к исполнению по оной распоряжения, имею честь препроводить при сём к вам и всеподданнейшее прошение княгини Волконской в подлиннике. С совершенным почтением и преданностью имею честь быть вашего превосходительства покорнейший слуга граф Бенкендорф».

Из этой бумаги мы вправе заключить, что государю не понравилось заключение Д. В. Дашкова. Понятно, почему не понравилось: Д. В. Дашков потерял из виду условия, на которых жёнам декабристов разрешено было следовать за мужьями. Но в то же самое время, принимая мнение министра юстиции о том, что не существует положительного постановления к разрешению вопроса о правах жён государственных преступников, император Николай Павлович сознательно закрывал глаза на изменение коренных законов, сделанное, с его одобрения, в предписании Лавинского. Уж слишком легко оно было совершено; получив высочайшую санкцию, это изменение не могло возвыситься на степень закона по той причине, что оно не было объявлено, не было даже известно министру юстиции. Нельзя забывать и того, что в предписании Лавинского, это изменение законодательства было сделано в форме внушения, угрозы: «если вы пойдёте за своими мужьями, то знайте, что с Вами поступят так-то и так-то». Но ведь не всякое внушение, не всякая угроза приводится в исполнение. По всей вероятности, эти соображения были у императора Николая, когда, рассмотрев отзыв министра юстиции, он поставил вопрос — не общий, о правах состояния жён декабристов, а частный — о праве распоряжаться имением.

V

Министр юстиции, получив бумагу графа Бенкендорфа, прежде всего должен был ознакомиться с условиями, на которых было дозволено жёнам декабристов следовать за мужьями в Сибирь. 30-го декабря 1832 года министр юстиции обратился к военному министру с просьбой доставить ему сведения об этих условиях и других изданных в разное время правилах. 16-го января 1833 г. при отношении за № 125 военный министр граф Чернышёв препроводил Д. В. Дашкову в копии самый главный документ — предписание Лавинского — и выписки из состоявшихся по бывшему Главному штабу его величества в разное время и по особым случаям высочайших повелений насчёт тех жён государственных преступников, которые, несмотря на все убеждения, пожелали жить с своими мужьями. Только два документа давали материал для решения общего вопроса о правах жён декабристов; они известны нам: предписание иркутскому губернатору от имени Лавинского и одобренное государем мнение князя Долгорукого о детях дворян-преступников. Остальные же постановления касались регламентации быта жён декабристов на каторге; сущность их известна из записок декабристов, а некоторые опубликованы в подлинниках в разное время и по разным поводам. Сделаем краткий обзор всех мероприятий по отношению к жёнам декабристов.

Первой по времени мерой является инструкция коменданту при Нерчинских рудниках, высочайше утверждённая 19-го сентября 1826 года. Относительно жён в ней сказано, что жёны, желающие жить с мужьями в остроге, не могут иметь прислуги, а желающие жить отдельно, вне острога, получают свидание со своими мужьями через два дня один раз и могут держать прислугу, но не более одного мужчины и одной женщины. Коменданту предписывалось «строго наблюдать, чтобы преступники и их жёны не могли привезти с собою или получать после от кого бы то ни было больших сумм, ни в наличных деньгах, ни в ценных вещах, исключая только такой суммы, которая необходима для их содержания, но и то не иначе, как чрез коменданта, который отдаёт им таковое пособие по частям, смотря по надобности». Переписку жёны декабристов вели через III Отделение и через коменданта. Крепостным людям, пришедшим с жёнами в Сибирь, инструкция разрешала возвратиться в Россию, если бы они не пожелали остаться с своими господами. Более подробные указания о переписке и суммах, которые могли быть выдаваемы жёнам декабристов, даны в высочайших повелениях, объявленных генерал-губернаторам Сибири, Восточной и Западной, в отношении начальника Главного штаба от 24-го сентября 1826 года. На этот раз был установлен размер суммы: от своих родственников жёны декабристов могли получать на первое обзаведение не более 2 тысяч и на содержание ежегодно не более тысячи рублей.

На основании инструкции и высочайших повелений комендант при Нерчинских рудниках генерал-майор Лепарский отобрал от каждой из жён декабристов особое обязательство. Текст его приведён в приложении к «Запискам С. Г. Волконского» (СПб., 1901, с. 460—462). Любопытно то, что Лепарский сам составил эту подписку и на свой страх решился предложить её для подписи прибывшим жёнам. Впрочем, он тогда же в особом рапорте донёс о своих действиях. Начальник Главного штаба во всеподданнейшем докладе писал, что Лепарский, «не быв уверенным, чтоб все жёны государственных преступников, прибывшие в Нерчинские рудники для жительства и разделения участи своих мужей, всегда в точности исполняли правила, какие предписаны в данной ему инструкции, решился брать от каждой из них особое обязательство, дабы впоследствии не могли отговариваться неведением того, что исполнять они обязаны; но опасаясь, чтобы жёны преступников не сочли меру сию притеснением и не принесли на оную жалобы, генерал-майор представляет о сём предварительно на рассмотрение». 6-го мая 1827 года государь одобрил действия Лепарского.

Последующие постановления имели в виду облегчение участи жён декабристов. Нужно признать, что инициатива подобных смягчений исходила от коменданта Нерчинских рудников. Так, в 1829 году ген<ерал>-майор Лепарский обратился с рапортом, в котором просил всемилостивейшего соизволения на дарование прочим жёнам государственных преступников тех же правил, коими пользуется ныне Муравьёва, в неразлучном соединении с мужем своим находящаяся, основанных на высочайше утверждённых правилах. На этом рапорте государь написал: «я никогда не мешал им жить с мужьями, лишь бы была на то возможность». 1-го июня 1829 года ген<ерал>-майор Лепарский доносил, что на основании высочайшей резолюции он позволил всем жёнам декабристов иметь ежедневное свидание с их мужьями. 15-го июля 1829 года Лепарский вошёл с рапортом относительно пересылки жёнам государственных преступников денег в виде подаяния государственным же преступникам, в других местах на поселении находящимся и не получающим оных от родных. Лепарский высказал в рапорте предположение, чтобы жёнам государственных преступников не дозволять пересылку одному таковому поселенцу более 150 руб., а также платья и белья, сколько для употребления в течение года нужно. Государь согласился с предположением Лепарского (предписание дежурного генерала Главного штаба ген<ерал>-ад<ъютанта> Потапова Лепарскому от 8-го сентября 1829 года за № 562)[464].

В своих записках декабристы с признательностью и уважением вспоминают о Лепарском. Пересматривая официальные бумаги, видишь, как этот достойный человек мало-помалу изменял участь декабристов к лучшему, стараясь в своих рапортах и отношениях представить дело так, будто бы просимые им смягчения вовсе не были смягчениями. Таков его рапорт от 30-го сентября 1830 года. Читая его, можно подумать, что он прибегает к защите правительства от могущих последовать жалоб на его суровое обращение, а на самом деле этот рапорт имел в виду окончательное освобождение от тех пут, которые налагала высочайше утверждённая инструкция на совместную жизнь мужей с жёнами. Лепарский доносил:

«В исполнение высочайше утверждённой моей инструкции статьи 10-й я дозволил всем девяти жёнам государственных преступников при команде моей живущим, по настоятельной просьбе первых, проживать в казарме со своими мужьями, на правилах той же инструкции предписанных, определив им особые от холостых преступников отделения комнат, со дворами, имеющимися при оных внутри казарм. При том воспретил жёнам иметь детей при себе для того, что сии последние денно и ночно требуют особенного призрения, как-то: ночью освещения комнат, когда с пробитием вечерней зари, повсеместно при запирании арестантских комнат тушится огонь, как равно и на кухне, где оный в случае болезни детей нужно было бы иметь для грения воды на ванны, припарки, приготовления лекарств, и другие необходимые потребности к подаче помощи детям, чем совершенно изменяться должен в ночное время заведённый по общим постановлениям порядок. Детям же с положенною для их присмотра прислугою, назначено мною находиться в купленных или нанятых матерями домах, куда им одним представлено ежедневно ходить, а в случае болезни детей или же их самих, в тех домах оставаться, до времени выздоровления. О сём имея честь донести на благорассмотрение вашего сиятельства, осмеливаюсь испросить в разрешении повеления в следующем: когда случится, что которая из жён преступников сделается, действительно, одержима тяжкою и продолжительною болезнью, или сблизится время её родов, а находясь в том же положении в своём доме, лишится она всякого способа пользоваться высочайше дозволенным свиданием с мужем, могу ли в таком случае допустить за караульню мужа, в дом жены его для свидания?

При сём же представляю долгом моим донести до сведения вашего сиятельства с предоставлением копии взятого мною от всех жён преступников при помещении в казарму с мужьями обязательства, что необходимость заставила меня оное истребовать для предупреждения и ограничения различных требований и претензий, могущих впоследствии времени от них возродиться, насчёт якобы стеснения мною их положения, хотя ничего лишнего от них не требую, кроме усматриваемого нужным к порядку и устройству.

Генерал-майор Лепарский».

Управляющий Главным штабом граф А. Чернышёв 19-го ноября 1830 года сообщил Лепарскому, что государь одобрил его распоряжения и разрешил государственным преступникам иметь свидания с жёнами в квартирах их, в случае, если последние по тяжкой болезни или приближающихся родов лишены будут возможности находиться при мужьях своих в казармах.

Вот содержание всех тех особых правил о правах жён декабристов, которые военный министр сообщил министру юстиции. Соображаясь с ними, последний должен был разработать своё мнение для представления в Комитет министров.

VI

Министр юстиции передал дело о правах жён декабристов в департамент министерства юстиции, директором которого в это время был Дегай. III Отделение департамента (2-й стол) изготовило доклад и 22 февраля поднесло его министру. Министр утвердил его, и заключения доклада целиком вошли в Записку, которую министр юстиции представил в Комитет министров. Юристы департамента, прежде всего, указали, что мнение министра юстиции, высказанное им на первый запрос графа Бенкендорфа, основывалось на частной копии правил, сообщённых московскому генерал-губернатору. Мы видели уже, что в этих правилах как раз нельзя было найти оснований для мнения министра юстиции. Рассмотрев постановления, присланные военным министром, департаментские юристы вполне верно заметили, что только два из них могут относиться к обстоятельствам, подлежащим разрешению. По поводу высочайше одобренного предписания Лавинского, имевшего весьма определённый и ужасный смысл и лишавшего жён декабристов прав состояния, III Отделение департамента, имея в виду ослабить их значение, высказалось на следующих, весьма неясных выражениях: «предписание на имя губернатора имело целию удержать жён государственных преступников от принятого ими намерения следовать за их мужьями, постановляя на сей случай внушения, какие поручалось делать им для отклонения от того намерения; главное из сих внушений состояло в том, что они, следуя за своими мужьями и продолжая супружескую с ними связь, естественно сделаются причастными их судьбе и потеряют прежнее звание: т. е. будут признаваемы не иначе, как жёнами ссыльно-каторжных, а дети, которых приживут в Сибири, поступят в казённые крестьяне». Министерство юстиции подчеркнуло в основном пункте предписания характер внушения и предостережения[465] и, отказываясь придавать ему значение положительного законодательства, в высочайше одобренном мнении Долгорукова отмечало следующую фразу: «невинная жена, следуя за своим мужем преступником в Сибирь, по 231 § Устава о ссыльных не прежде может вступить в брак или возвратиться к родственникам, как по смерти мужа». Поэтому автор доклада министру юстиции делал следующее заключение, дословно внесённое в записку министра: «Обе сии бумаги [предписание Лавинского и мнение Долгорукова] удостоены высочайшего утверждения; но доныне служили руководством только для одного местного начальства и, не быв оглашены во всеобщее известие, не могут быть принимаемы в виде закона; впрочем, в самих бумагах сих, хотя и содержится установление, что жёны государственных преступников, следуя за своими мужьями, должны находиться при них до их смерти и, теряя прежнее звание, быть почитаемы жёнами ссыльно-каторжных, однако ж не сказано, что они лишались прав распоряжаться принадлежащею им собственностью». Толкуя таким образом высочайшую волю и ссылаясь на резолюцию государя по делу Давыдовой, министр юстиции «полагал постановить на будущее время общим правилом, что сии жёны, разделяющие супружескую связь с мужьями, хотя и должны в настоящем их положении, до смерти мужей признаваемы быть жёнами ссыльно-каторжных, но они не лишены права наследовать доходящею им собственностью и вообще располагать принадлежащим им имением, через доверенных лиц способами, законом дозволенными; по смерти же мужей сами они могут возвратиться в Россию и в таком случае сохраняют прежнее звание[466]; но дети, которых приживут в ссылке, поступающие в казённые поселяне, должны оставаться в сём состоянии, в распоряжении местного начальства». Записка министра юстиции была отослана в Комитет министров 9 марта 1833 г. за № 2933 (по департаменту).

Комитет министров слушал записку министра юстиции в заседании 14 марта 1833 года. Комитет высказался определённее и жёстче министра юстиции. Находя, что последствия добровольного сожития жены с её сосланным мужем совершенно точно указаны и в уставе о ссыльных 1822 года, и в высочайше одобренном предписании иркутскому губернатору, комитет следующим образом комментировал их: «в личном отношении права состояния невинной жены ссыльного, по рождению или по браку ей принадлежащие, если сама она добровольно за ним последует, должны, до смерти мужа, считаться в действии их приостановленными и что и в отношении к имуществу своему она должна подвергаться тем предосторожностям и ограничениям, какие для общественной безопасности признаются необходимыми; но других ограничений в праве собственности таковых жён не постановлено; из чего само собою следует, что при жизни мужей они не устраняются от права наследования, а со смертию их вступают в полное обладание всех прочих, прежде принадлежавших им прав». Поэтому комитет министров согласился с мнением министра юстиции относительно общего правила о жёнах декабристов. Кроме этого, комитет давал ряд указаний по частному вопросу — об учреждении попечительства над имением княгини Волконской.

VII

Но все труды, потраченные и юристами департамента юстиции и Комитетом министров на обоснование законодательства о жёнах декабристов, несколько неожиданно оказались совершенно бесплодными. Вопрос во всём его объёме был разрешён императором Николаем Павловичем, который пренебрёг всеми соображениями, до сих пор высказанными.

«В заседании 18 апреля,— читаем мы в журнале Комитета министров,— председатель комитета объявил, что государь император, по рассмотрении заключений Комитета министров о правах жён государственных преступников, добровольно последовавших за мужьями в ссылку на каторжную работу,— обращаясь к условиям, на коих сие дозволено было, находить изволит, что в помянутых условиях именно предписывалось, что, следуя за мужьями и продолжая супружескую с ними связь, они соделаются причастными их судьбе и потеряют прежнее звание, т. е. будут признаваемы не иначе, как жёнами ссыльно-каторжных, а дети, которых приживут в Сибири, поступят в казённые крестьяне. За сим, хотя в тех же условиях присовокуплено, что невинная жена, следуя за мужем преступником в Сибирь, должна оставаться там до его смерти; но правительство, чрез таковую ссылку на общий закон, собственно до обыкновенных[467] уголовных преступников относящийся (устав о ссыльных § 231), постановляя только, что невинные жёны государственных преступников прежде смерти мужей не могут оставлять Сибири, отнюдь не принимало ещё на себя непременной обязанности, после смерти их, дозволить всем их вдовам возврат в Россию.

По сему его императорское величество, разделяя представляющийся здесь общий вопрос на два, и именно: 1) о праве состояния и 2) о праве избрания места жительства, в разрешении того и другого полагать изволит:

1) Что невинные жёны государственных преступников, разделяющие супружескую с ними связь, согласно прежним повелениям и настоящему заключению Комитета министров, до смерти мужей должны быть признаваемы жёнами ссыльно-каторжных и с сим вместе подвергаться всем личным ограничениям, составляющим необходимое последствие сожития их с преступниками; причём, хотя и не лишаются права наследовать доходящею им собственностью и вообще располагать своим имением чрез доверенных лиц, способами, в законах дозволенными; но во всё время продолжения жизни мужей, нужная на содержание жене часть из доходов прежде принадлежавшего им или вновь наследованного имения должна быть выдаваема не им непосредственно, а в распоряжение того начальства, которому поручено заведование государственными преступниками, для употребления в пользу их по правилам, какие на сие предписаны могут быть.

2) Что после смерти государственных преступников, жившим с ними невинным жёнам их, на основании существующих узаконений, хотя и должны быть возвращаемы лично все прежние их права, вместе с предоставлением в непосредственное уже распоряжение их принадлежащих им имений и доходов с оных; но действие всех этих прав имеет ограничиваться одними пределами Сибири, дозволение же вдовам государственных преступников возврата в Россию, безусловно или с известными ограничениями, зависеть будет от особого усмотрения правительства и не иначе каждой из них дано быть может как с высочайшего разрешения.

Его величество, повелевая, принял правила сии к непременному впредь руководству, в отношении собственно к просьбе статс-дамы княгини Волконской изъясниться изволил, что просьба сия не иначе, как на законном рассмотрении и на основании законов разрешена быть должна.— Его величество не предполагает в делах сего рода допускать каких-либо исключений».

Это высочайшее мнение, по постановлению Комитета министров было сообщено министру юстиции к исполнению выпискою из журнала заседания (в бумаге от 18-го апреля 1833 года, за № 762).

Отныне сомнения о правах жён декабристов уже не могли иметь места. Положение Комитета министров, конечно, не осталось только на бумаге и было приведено в исполнение. Имущественные права сильно ограничивались администрацией, и местной, и высшей. Любопытно, что местные власти как-то стеснялись по своей инициативе пользоваться правом, предоставленным им означенным положением, и всегда восходили с своими докладами к высшей власти. В 1835 году император Николай I ещё раз высказался по вопросу о правах владения жён декабристов. Он «изволил найти неудобным дозволить госпоже Розен купить землю в 10 000 руб., ибо по ценам, существующим в Сибири, она может приобресть на сию сумму обширное пространство земли, для обрабатывания которой необходимо должна будет нанимать посторонних людей или отдавать в наймы, а сие, дав ей некоторый вид помещицы и поставив её в необходимость входить в сношения разного рода, по положению её неприличные,— было бы несообразно цели существующих правил о государственных преступниках и жёнах их, за ними последовавших в Сибирь»[468].

Остаётся сказать несколько слов о судьбе женщин, последовавших в Сибирь и разделявших судьбу своих мужей. Три из них умерли, не дождавшись амнистии, объявленной при восшествии на престол Александра II: это — А. Г. Муравьёва (ум. 22-го ноября 1833 года), К. П. Ивашева (ум. 28-го декабря 1839 года) и кн. Е. И. Трубецкая (ум. 14-го октября 1854 года). Е. П. Нарышкина и А. В. Розен выехали в 1837 году вслед за своими мужьями, переведёнными на Кавказ для отбывания военной службы в чине рядового. При жизни императора Николая одна только Фонвизина выехала из Сибири в Россию, в 1852 году, после того, как её мужу было разрешено возвратиться на родину. М. Н. Волконская и П. Е. Анненкова отбыли в Россию вместе с своими мужьями только по воспоследовании всемилостивейшего манифеста 26-го августа 1856 года. Хуже всего пришлось, конечно, тем, мужья которых умерли в Сибири: А. В. Ентальцевой (её муж умер в 1845 году) и М. К. Юшневской (А. П. Юшневский скончался в 1844 году.) В «Положении Комитета Министров» сказано, что «дозволение вдовам государственных преступников возврата в Россию, безусловно или с известными ограничениями, зависит от особого усмотрения правительства и не иначе каждой из них дано быть может, как с высочайшего разрешения». Но все ходатайства Ентальцевой и Юшневской о возвращении в Россию были решительно отклоняемы. О Ентальцевой знаем, что она находилась, после смерти мужа, во всё время своего пребывания в Сибири под полицейским надзором. Только в 1857 году, после манифеста, Ентальцева и Юшневская получили возможность возвратиться в Россию.

Примечание. Портреты Ивашевой, Розен, Трубецкой, Давыдовой, Фонвизиной и Нарышкиной воспроизводятся впервые[469]. Считаем долгом выразить глубокую признательность Петру Александровичу Ефремову и Евгению Ивановичу Якушкину, предоставившим в наше распоряжение оригиналы из своих коллекций.

Встречи с Толстым[470]

В 1894 году жил я в Воронеже, учился в местной классической гимназии, был уже в седьмом классе, давал уроки или, как тогда говорили, репетировал. Мой самый приятный «урок» был в семье Русановых[471], где я состоял репетитором 12-летнего мальчика из второго или третьего класса. 1 апреля явился я в обычное время — часов в 6 — к Русановым, начал урок и сразу же заметил, что мой Коля находится в необычайно возбуждённом состоянии: он всё время ёрзал, был рассеян, порывался что-то сказать, что-то открыть, но с большим трудом удерживался. Всё-таки проговорился, сначала едва-едва, общё: «а вам будет сюрприз, если останетесь пить чай», а затем под большим секретом, взяв слово, что сделаю вид, будто ничего не знаю, сказал: «приехал к нам Лев Николаевич Толстой, сейчас пошёл гулять, а к чаю вернётся». После такого сообщения трудно было вести «репетицию»: и учитель, и ученик сидели, как на иголках, поджидая, когда кончится назначенный для занятий час и нас позовут к чаю. И теперь мне памятно то волнение, которое переживал семнадцатилетний гимназист при мысли, что вот сейчас, через несколько минут он увидит Льва Толстого, самого Льва Толстого[472]…

В то время обаяние имени Толстого было необычайно. Очарование его художественного гения было беспредельно, а борьба, поднятая им против церкви и царизма, против православия и самодержавия, покрыла его деятельность революционным ореолом. В эпоху политического безвременья разрушительная толстовская критика устоев жизни давала толчок, питала революционные настроения в слоях, далёких от толстовства. Конечно, я сразу и навсегда был покорён художником, и Толстой стал для меня великим человеком. С философским и этическим учением Толстого я начал знакомиться позднее, с класса чётвертого, пятого гимназии,— значит, с 1892 года. Теперь не припоминаю хода моих чтений Толстого. Все эти сочинения Л<ьва> Н<иколаевича> были в то время запретными, нелегальными; ходили в изданиях гектографированных или заграничных. В гимназические годы нелегальная, революционная литература доходила до нас, правда, в ничтожном количестве, но, несомненно, ни одно т<ак> н<азываемое> нелегальное произведение не производило на меня такого впечатления, как сочинения Л<ьва> Н<иколаевича> — «Исповедь», «В чём моя вера», «Так что же нам делать», «Церковь и государство», «Тулон и Кронштадт»[473]. Последняя вещь и до сих пор кажется мне первоклассным памфлетом. Интерес к Толстому поддерживала во мне и снабжала книгами семья Гаврилы Андреевича Русанова, восторженного и убеждённого почитателя Льва Николаевича, состоявшего с ним в переписке и лично знакомого с ним. В этой семье было 5 человек детей — все сыновья[474]. Все дети в то время находились под влиянием идей Л<ьва> Николаевича >, которые были знакомы из книг и из рассказов родителей. В этом доме становилась известной всякая новая строка Толстого. Я помню то нетерпение, с каким ожидалось получение нового рассказа, нового письма Л<ьва> Н<иколаевича>. Произведения Л<ьва> Н<иколаевича>, запрещённые в России, были известны здесь по большей части в тщательно переписанных и выправленных текстах.

Несомненно, что революционные настроения создаются в значительной мере критикой политического строя; нравоучительные сочинения Толстого били дальше той цели, в которую метил автор. Подрывание основ строя у нас в России было выполнено Толстым с замечательной силой и блеском. Эффект получался неожиданный в сторону подъёма революционного настроения.

Наконец нас позвали к чаю. За столом сидела вся семья. Было как-то наряднее и светлее, чем обыкновенно; видно было, что кого-то ждали. Глава семьи не без лукавства поглядывал на меня. Послышался шум в передней, все насторожились. Вошёл Толстой.

Поздоровался, меня представили. Волнуясь, комкая слова, еле слышно я назвал свою фамилию. Совершенно неожиданно Лев Николаевич, вглядываясь пристально, переспросил: «Как ваша фамилия?» Глубокий, проницательный взор. Первое впечатление: показалось, о чём бы ни спросил этот человек, на всё ответил бы, не умолчал, не скрыл, не солгал.

Разговор шёл общий, главным образом на литературные темы. Лев Николаевич интересовался, что читаем мы, подрастающее поколение. Читали мы все много, я в особенности. Некоторое время Льву Николаевичу не удавалось назвать ни одного произведения, которое было бы нам не известно. Но на Диккенсе мы были пойманы: мы читали, понятно, все популярные вещи, но вынуждены были дать отрицательные ответы на вопросы: «а читали роман „Наш общий друг“?, ну а „Большие ожидания“? — Ну, я вам завидую,— сказал Лев Николаевич,— какое вам предстоит удовольствие, а я уже прочёл».

Разговор перешёл на критику, и много читавший гимназист седьмого класса длительно занял внимание Льва Николаевича пересказом только что прочитанной и недостаточно усвоенной книги Геннекена «Опыт построения научной эстетики»[475]. Лев Николаевич терпеливо слушал, задавал вопросы и убеждался, что гимназист не очень разбирался в дебрях эстопсихологии[476], но хотел показать свою учёность, хотел поразить его, Льва Николаевича, именами и мнениями авторов, названиями книг. Толстой не ценил мнений критиков, не высоко ставил и наших знаменитых вождей. Шутливо сказал о Белинском: «Я признаюсь, только никому об этом не рассказывайте: я хотел прочесть всего Белинского, начинал читать, но на шестом томе бросил, дальше не мог». Когда на другой день Лев Николаевич уезжал, мы, школьники, приступили к нему с просьбой написать «на память». Он исполнил просьбу и много читавшему гимназисту написал на клочке бумаги: «Желаю вам думать самому. Лев Толстой». Это наставление оказало на меня значительное влияние.

Первая встреча с Толстым оставила сильнейшее впечатление и вызвала интерес и увлечение чисто толстовскими идеями. Их влияние продолжалось в гимназические годы и первые годы студенческой жизни, пока не уступило места влиянию революционных идей того времени (1897—1899 в Петербурге). Толстой некоторое время был учителем жизни.

Прошло полтора года со времени первой встречи с Толстым, и зимой 1895 года, проезжая Москву по дороге из С.-Петербурга в Воронеж, после многих колебаний и сомнений я решил навестить Толстого и побеседовать с ним по вопросам его этического учения. Я не знал, примет ли он меня, узнает ли. И вот я стою в прихожей Хамовнического дома Льва Николаевича, спрашиваю робко у лакея, дома ли Лев Николаевич и принимает ли он. Лакей собирается ответить отрицательно, но в этот момент на лестнице с верхнего этажа вниз в прихожую показывается Лев Николаевич. «Да вот их сиятельство сами!» Тут меня поразила память Льва Николаевича. Он вспомнил не только меня, но и мою фамилию, сказал: «А, Щёголев, здравствуйте! Ну, пойдёмте». Лев Николаевич вернулся вместе со мной в свой кабинет. Помимо беседы о морали, был разговор и о литературе. Повод к разговору дали книги, лежащие на столе. Среди них были самые необычайные авторы. Мне запомнилась книжка московского «символиста» Емельянова-Коханского «Кровь растерзанного сердца»[477]. Символист был большим шарлатаном, и стихи его были шарлатанским издевательством над здравым смыслом. И на этой книге красовалась надпись Толстому: «Твоя от твоих тебе приносяще».

Лев Николаевич говорил о скудости современной литературы, о современных писателях, говорил о том, что у нас никто не выдвигается и не обещает многого. Это было зимой 1896—1897 года. Из уст Льва Николаевича я услышал классическое суждение:

— Что вы говорите о русской литературе! Кто же у нас? Ну, Пушкин, Гоголь, Достоевский, Тургенев, я — вот и вся литература.

Не ручаюсь за то, что Лев Николаевич назвал эти имена в таком порядке, но самое перечисление со включением самого себя резко запечатлелось в моей памяти,— да, и понятно, не могло не запечатлеться.

В 1899 году мне пришлось навестить Л<ьва> Н<иколаевича> по особому поводу. Мне пришлось принять самое близкое участие в историческом университетском движении, когда впервые было применено новое средство протеста — забастовка, в качестве члена комитета, организовавшего студенческое движение[478]. Одной из задач организаторов было привлечь внимание и симпатии «общественных» кругов к делу студентов и воздействовать на «общественное» мнение. Первые же дни было решено отправить специального посла к Л. Н. Толстому. Посол должен был рассказать Л<ьву> Н<иколаевичу> причины и историю движения, выяснить мирный характер студенческого протеста и просить его высказаться за студентов. Делегатом, как любили тогда выражаться, был выбран С. Н. Салтыков, позднее член 2-й Государственной Думы, по процессу социал-демократической фракции осуждённый на 6 лет каторжных работ[479]. С. Н. Салтыков нашёл в семье Л<ьва> Н<иколаевича> самый радушный приём, а у Л<ьва> Н<иколаевича> встретил самое живое сочувствие движению. Л<ев> Н<иколаевич> был особенно заинтересован той формой, в которую вылилось движение, и студенческая забастовка представлялась ему одной из форм «непротивления злу насилием»[480]. Беседа С. Н. Салтыкова с Л<ьвом> Н<иколаевичем> дала материал для следующей заметки, появившейся в гектографированном «Бюллетене 7-го дня по закрытии университета» от 16 февраля 1899 года:

«Л. Н. Толстой, по собственным его словам, присоединяется всей душой к нашему движению. Он шлёт нам своё полное одобрение, называет средство, избранное нами, самым целесообразным и обещает в скором времени дать гласный отзыв о нашем движении. По мнению Л<ьва> Н<иколаевича>, настоящее движение открывает новую эпоху в истории студенческих движений, становящихся на разумную общественную почву».

Так в изменённой и сгущенной окраске сообщил студенческий агитационный листок о сочувствии Л<ьва> Н<иколаевича>[481].

Когда, после назначения комиссии П. С. Ванновского[482], была начата новая забастовка, симпатии «общества» к студентам раскололись. Стали говорить, что движение уже принесло практический результат и что продолжение его означало бы просто беспринципные беспорядки. Те, кто раньше был в числе сочувствующих, стали порицателями. Для того, чтобы вновь повернуть «общественное» мнение в сторону студенчества, организационный комитет поручил мне (С. Н. Салтыков был в это время уже арестован) посетить Л. Н. Толстого и вновь выяснить его взгляды.

Я пришёл к Л<ьву> Н<иколаевичу> с одним московским студентом из группы, руководившей движением[483]. Мы изложили Л<ьву> Н<иколаевичу> всё происшедшее в Петербурге и Москве, выяснили причины, которые заставили нас агитировать не за прекращение, а за возобновление и продолжение забастовки. Л<ев> Н<иколаевич> очень поражался организованностью движения и той связью, которая установилась между учебными заведениями различных городов. Ему нравилось чувство товарищества, которое побуждало к протесту, по крайней мере, до возвращения в университет высланных и арестованных товарищей. И на этот раз Л<ев> Н<иколаевич> отнёсся сочувственно к движению, о котором подробно рассказал ему я и мой московский товарищ. Понятно, сочувствие было выражено в общей форме, и вряд ли было понято и верно освещено в следующем сообщении «Бюллетеня 23 дня от 19 марта»:

«Какое впечатление произвело на всех честных людей наше действие, видно из слов Толстого, переданных нам сегодня одним из посетивших его товарищей… Л<ев> Н<иколаевич> говорил, что факт солидарности всех наших учебных заведений настолько замечателен, что мы должны им дорожить, и теперь студенты не имели права прекратить движение, не считаясь с провинциальными товарищами. Необходимо было узнать мнение учебных заведений всей России и только тогда принимать то или другое окончательное решение. Затем он возмущён административными высылками и считает нашей обязанностью протестовать против них всеми силами».

Конечно, в этом сообщении надо отделить сообщение о факте сочувствия Л<ьва> Н<иколаевича> от толкования, которое было продиктовано агитационными целями[484].

* * *

Беседа с Л<ьвом> Н<иколаевичем> происходила наверху, в кабинете Льва Николаевича, наедине. Когда я и мой московский товарищ кончили свой доклад Л<ьву> Н<иколаевичу>, вошёл слуга и доложил о Борисе Николаевиче Чичерине. Л<ев> Н<иколаевич> сделал досадливое движение плечами, выражавшее как будто нежелание видеть Чичерина. Вошёл Чичерин, крепкий старик, убелённый сединами.

— Здравствуй, Лев. Как живёшь? — спросил Чичерин.

Л<ев> Н<иколаевич> отвечал односложно, не желая втягиваться в разговор. Но Чичерин настойчиво желал разговора.

— Что пишешь теперь? — спрашивал Чичерин, но Л<ев> Н<иколаевич>, уклоняясь от беседы[485], сказал Чичерину:

— Нет, ты послушай, что делается в Петербургском университете. Пожалуйста, расскажите ещё раз всё, что говорили мне,— обратился ко мне Л<ев> Н<иколаевич>.

Я должен был повторить свой рассказ. Чичерин слушал его с видимой неохотой, и лишь только я кончил, как он вновь обратился к Л<ьву> Н<иколаевичу> с тем же вопросом.

— А что же ты теперь пишешь?

И Л<ев> Н<иколаевич>, опять уклоняясь от ответа, перебил вопрос Чичерина:

— А что делается в Московском университете! Это очень интересно. Ты послушай. Расскажите,— сказал Л<ев> Н<иколаевич> моему московскому товарищу.

И московский студент во второй раз рассказал о происшествиях в Московском университете Чичерину, которому это было совершенно неинтересно.

Не знаю, как вышел бы из положения Л<ев> Н<иколаевич>, когда рассказ был бы окончен, и Б. Н. Чичерин снова вопросил бы Л<ьва> Н<иколаевича> о его работах. Но в эта время пригласили всех, бывших наверху, вниз к чаю…

* * *

Внизу мы ещё раз послужили Льву Николаевичу тараном против наступлений на него Чичерина и рассказали ещё раз об университетских событиях в Петербурге и Москве. Чичерин завязал беседу с Софьей Андреевной. Софья Андреевна рассказывала о своей поездке в Петербург, о разговоре с Победоносцевым, о запрещении сочинений Толстого. У неё вырвалась фраза: «Ведь это же крупный убыток». Льву Николаевичу стало неприятно, он досадливо сказал: «Вечно ты о деньгах!»[486]

* * *

В 1905 году я напечатал работу о Грибоедове и декабристах. Она была издана А. С. Сувориным, и к изданию было приложено необычайно тщательно выполненное факсимиле хранившегося в Государственном архиве дела о Грибоедове, производившегося в следственной комиссии по делу декабристов[487]. О точности факсимиле можно судить по следующему инциденту. Директор архива С. М. Горяинов, получив от меня книгу с факсимиле, вызвал чиновника архива, в ведении которого были дела декабристов, и, показывая ему факсимиле, сделал ему выговор за небрежное хранение, за то, что «дело» оказалось не на месте, а в его, директора, кабинете, и приказал положить «дело» на место. Чиновник (милейший А. А. Привалов) был ошарашен, вертел в руках факсимиле, ничего не мог привести в оправдание и, очевидно, мучимый угрызениями совести, удалился из кабинета его превосходительства. Не прошло двух минут, как он, нарушая правила субординации, без доклада, ворвался снова в начальственный кабинет и, потрясая факсимиле, восклицал: «Ваше превосходительство, подлинник дела на месте, а это копия».

Зная, что Толстой интересуется и занимается декабристами[488], я послал ему свою книгу вместе с факсимиле. В ответ я получил от него следующее письмо:

«Очень благодарен вам, Павел Елисеевич, за присланное прекрасное издание о Грибоедове и за обещание (если я верно понял) прислать „Русск[ую] Правду“ Рылеева[489].

Если декабристы и не интересуют меня, как прежде, как матерьял работы, они всегда интересны и вызывают самые серьёзные мысли и чувства.

В вашей присылке есть „Дело о Грибоед[ове]“. Благодарю за него. Что с ним делать?

Ещё раз благодарю Вас за ваш подарок, остаюсь уважающий и помнящий Вас Лев Толстой. 8 июня 1908 г.»[490]

И Лев Николаевич был обманут воспроизведением «дела» и принял его за подлинник.

II.

«Зелёная лампа»[491]

Общество «Зелёной лампы» совершенно не привлекало внимания историков нашей общественности; им интересовались только биографы Пушкина, столкнувшиеся с фактом значительного влияния этого кружка на творчество и склад мировоззрения поэта. Об этом влиянии свидетельствуют неоднократные упоминания поэта о «Зелёной лампе», а главное — ряд поэтических произведений, связанных между собой с внешней стороны тем обстоятельством, что они имеют в виду членов этого кружка, а с внутренней единством тем и настроений. Но вопрос об истинных задачах и о действительной деятельности общества «Зелёной лампы» окончательно не решён. П. И. Бартенев[492] на основании устных сплетен пустил в ход версию об оргиастическом направлении кружка «Зелёной лампы»; П. В. Анненков, очень щекотливый и строгий в вопросах нравственности, подхватил версию П. И. Бартенева и утвердил её своим авторитетом. Вот его рассказ о «Зелёной лампе». «Какие разнообразные и затейливые формы принимал тогдашний кутёж, может показать нам общество „Зелёной лампы“, основанное Н. В. Все<волжски>м и у него собиравшееся. Разыскания и расспросы об этом кружке обнаружили, что он составлял, со своим прославленным калмыком, не более, как обыкновенное оргиаческое общество, которое в числе различных домашних представлений, как изгнание Адама и Евы, погибель Содома и Гоморры и проч., им устраиваемых в своих заседаниях (см. статью г. Бартенева „Пушкин на юге“), занималось ещё и представлением из себя, ради шутки, собрания с парламентскими и масонскими формами, но посвящённого исключительно обсуждению планов волокитства и закулисных проказ. Когда в 1825 г. произошла поверка направлений, усвоенных различными дозволенными и недозволенными обществами, невинный, т. е. оргиаческий характер „Зелёной лампы“ обнаружился тотчас же и послужил ей оправданием. Дела, разрешавшиеся „Зелёной лампой“, были преимущественно дела по Театральной школе»[493].

С лёгкой руки Бартенева и Анненкова легенда об оргиазме «Зелёной лампы» внедрилась в пушкинскую литературу и долгое время повторялась писавшими о Пушкине. Влияние этого общества признавалось в высшей степени отрицательным и вредным. Правда, исследователи, искавшие фактических подтверждений, должны были взвесить тот факт, что и Бартенев, и Анненков, всегда очень точно указывающие свои источники, в этом случае оперлись на тёмные «расспросы и разыскания» у лиц, нам неизвестных. П. А. Ефремов особенно резко отзывался о россказнях Анненкова и ссылался на протоколы «Зелёной лампы», с которыми он мог в своё время познакомиться.

В своём исследовании об Я. Н. Толстом (1899 г.) Б. Л. Модзалевский также отказался довериться огульной оценке П. В. Анненкова[494]. В последнее время П. О. Морозов и А. Н. Веселовский[495] пытаются окончательно разорвать с легендой о «Зелёной лампе». Казалось бы, на этот кружок начал устанавливаться в специальной литературе надлежащий взгляд. Тем неожиданнее и тем печальнее было встретить в книге В. Сиповского (Пушкин. Жизнь и творчество. СПб., 1907, с. 110) возвращение к старому взгляду и даже усугубление его.

А вопрос о «Зелёной лампе» особенно важен для биографии поэта. Он даже имеет кардинальное значение. То или иное решение вопроса есть угол зрения, под которым нужно смотреть на творчество Пушкина 1818—1820 гг., на развитие его мировоззрения.

* * *

Казалось бы, ещё скорее, чем отсутствие каких-либо фактических подтверждений, легенду должно было бы разрушить непосредственное обращение к произведениям Пушкина, связанным с «Зелёной лампой». Они с совершенной достоверностью открывают, что политический характер, по меньшей мере, был далеко не чужд общению членов кружка. Исследователи, поддерживающие точку зрения Бартенева и Анненкова, должны были бы крепко помнить известные стихи, обращённые Пушкиным к Каверину, бывшему членом кружка:

Молись и Вакху и любви

И черни презирай ревнивое роптанье;

Она не ведает, что дружно можно жить

С Киферой, с портиком, и с книгой, и с бокалом;

Что ум высокий можно скрыть

Безумной шалости под лёгким покрывалом

(II, 27).

Вот это-то лёгкое покрывало безумной шалости до сих пор ещё не сдёрнуто с разгульного и вольнолюбивого кружка.

Даже описание собраний кружка, сделанное Пушкиным в 1822 году в письме к Я. Н. Толстому, по своей прелестной выдержанности несовместимое с содомскими представлениями, не заставило исследователей сдать в архив россказни Бартенева и Анненкова.

Вот он, приют гостеприимный,

Приют любви и вольных муз,

Где с ними клятвою взаимной

Скрепили вечный мы союз,

Где дружбы знали мы блаженство,

Где в колпаке за круглый стол

Садилось милое равенство,

Где своенравный произвол

Менял бутылки, разговоры,

Рассказы, песни шалуна —

И разгорались наши споры

От искр и шуток, и вина,—

Я слышу, верные поэты,

Ваш очарованный язык…

(III, 47)[496]

В этом кружке Пушкин отмежевывал себя

От мёртвой области рабов

Капральства, прихотей и моды.

(Н. В. Всеволжскому, 1819 г.; II, 101).

Покидая летом 1819 года Петербург, Пушкин уже мечтал об удовольствиях возвращения под тень «Зелёной лампы»:

Приеду я

В начале мрачном сентября:

С тобою пить мы будем снова,

Открытым сердцем говоря

Насчёт глупца, вельможи злого,

Насчёт холопа записного,

Насчёт небесного царя,

А иногда насчёт земнова.

(В. В. Энгельгардту, 1819 г., июль; II, 83—84)

С именем П. Б. Мансурова и Ф. Ф. Юрьева, тоже членов «Зелёной лампы», связаны самые распущенные, с точки зрения житейской морали, стихотворения этого цикла. Но и с этими людьми Пушкина связывало какое-то единство свободолюбивых веяний. Даже в известном послании к Юрьеву, проникнутому какой-то особой беззаветностью удали, находим отблески «свободы»:

Здорово, рыцари лихие

Любви, Свободы и вина!

Для нас, союзники младые,

Надежды лампа зажжена!..

(1819 г.) (II, 95)

Мы, быть может, не решились бы отыскивать политику в этом послании, но «лампа надежды» заставляет нас делать это. Немного дальше мы разъясним почему. Не лишнее упомянуть, что даже в письме к Мансурову, которое и до сих пор печатается с многочисленными точками по соображениям моральным, встречаем такой конец: «поговори мне о себе — о военных поселениях — это всё мне нужно — потому что я люблю тебя — и ненавижу деспотизм»[497].

Из всего цикла стихотворений встречаем только одно послание М. А. Щербинину, совершенно свободное от каких-либо политических намёков.

* * *

От свидетельств Пушкина перейдём к фактическим данным. Пожалуй, единственный факт Анненкова — ссылка на расследование Следственной комиссии по делу декабристов: «произошла поверка направлений, усвоенных различными дозволенными и недозволенными обществами, невинный, т. е. оргиаческий характер „Зелёной лампы“ обнаружился тотчас же и послужил ей оправданием»[498]. Действительно, если бы общество имело исключительно этот характер, то, ввиду страха, нагнанного на всю Россию следователями Николая I, проще и естественнее всего было бы ожидать, что будут ссылаться на разгульный тон всего общества. Но при расследовании, как мы увидим ниже, следственная комиссия не получила ни одного указания на оргиазм «Зелёной лампы».

В составленном в 1827 году для Николая I «Алфавите членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам прикосновенным к делу, произведённому высочайше учреждённою 17 декабря 1825 года Следственною комиссиею»[499], находим и имя Никиты Всеволодовича Всеволжского. Против этого имени записано: «по указанию кн. Трубецкого, Бурцова и Пестеля Всеволжский был учредителем общества Зелёной Лампы, которому название сие дано от лампы, висевшей в зале его дома, где собирались члены, коими (по словам Трубецкого) были: Толстой, Дельвиг, Родзянко, Барков и Улыбышев. По изысканию Комиссии оказалось, что предметом сего общества было единственно чтение вновь выходящих литературных произведений, и что оно уничтожено ещё до 1821 года. Комиссия, видя, что общество сие не имело никакой политической цели, оставило оное без внимания»[500]. В «Алфавите» занесены и все поименованные тут лица, и против фамилии каждого из них, за исключением Я. Н. Толстого, повторяется та же самая запись. Запись же против фамилии Я. Н. Толстого указывает только принадлежность его к Союзу благоденствия и не упоминает о «Зелёной лампе».

Никто из лиц, оговоренных Трубецким в принадлежности к «Зелёной лампе», не допрашивался; все они оставлены без внимания, за исключением Я. Н. Толстого, который в это время был за границей и не мог быть допрошен.

В этом итоге разысканий Комиссии нет упоминаний об оргиастических особенностях сообщества, но обратимся к другому итогу, подведённому уже в 1827 году, более полному.

В «Кратком описании различных тайных обществ, коих действительное или мнимое существование обнаружено Следственною комиссиею»[501], находим следующее описание общества «Зелёной лампы».

«В 1820 году камер-юнкер Всеволжский завёл сие общество, получившее своё название от лампы зелёного цвета, которая освещала комнату в доме Всеволжского, где собирались члены. Оно политической цели никакой не имело; члены съезжались для того, чтобы читать друг другу новые литературные произведения, свои или чужие, и обязывались сохранить в тайне всё, что на их собраниях происходило, ибо нередко случалось, что там слушали и разбирали стихи и прозу, писанные в сатирическом или вольном духе. В 1822 году общество сие, весьма немногочисленное и по качествам членов своих незначащее, уничтожено самими членами, страшившимися возбудить подозрение правительства. Камер-юнкер Всеволжский, равно как и прочие его сообщники оставлены без внимания».

В этом свидетельстве встречаем указания и на тайну, соблюдавшуюся в обществе, и на сатирический или вольный дух читанных на собраниях стихотворений, и на исключительно литературный характер общества.

Перейдём теперь к тем показаниям, которыми располагала следственная комиссия, составляя свои заключения об обществе «Зелёной лампы». Первый итог основан на показаниях Трубецкого, Бурцова и Пестеля.

Впервые о «Зелёной лампе» Комиссия услышала, по-видимому, от Пестеля. В своих дополнениях к ответам, данным генералу В. В. Левашову, 6 января 1826 года Пестель, между прочим, пишет: «Слыхал я ещё о существовании двух тайных обществ под названием Русские рыцари и Зелёная Лампа. О членах и подробностях ничего не слыхал и не знаю, уничтожились ли они или ещё продолжаются. О первом слыхал от ген<ерала> Орлова, а о втором, за давностью времени, никак не упомню, кто мне говорил, ибо это было ещё в 1817 или 1818 году. Но кажется, что Трубецкой о том знал». Через несколько дней Комитет предложил Пестелю «объяснить с подробностию и чистосердечием всё то, что ему известно о существовании, действиях и взаимных сношениях с другими обществами „Зелёной Лампы“». 13 января Пестель отвечал: «О „Зелёной Лампе“ никак не могу припомнить, кто мне говорил, ибо сие было ещё в 1817 или 1818 годах, но тогда же было мне сказано, что князь Сергей Трубецкой имеет сведение о сём обществе. Я впоследствии никогда о том с Трубецким не говорил, ибо совершенно забыл о сей Зелёной Лампе, да и полагаю, что её общество было весьма незначащее, ибо после того никогда более ничего про неё не было слышно»[502].

Не получив никаких указаний от Пестеля, Комиссия обратилась, конечно, к Трубецкому. 12 января Трубецкому был предложен следующий вопросный пункт:

«Комитет имеет определительное показание, что вы известны о существовании в России особого тайного общества под названием Зелёная Лампа, по сему требует от вас:

1) Где сие Общество существует, когда возимело своё начало и кем именно основано?

2) Какая цель и намерение сего Общества, какими средствами полагали достигнуть цель свою?

3) Кто именно члены сего Общества?

4) С какими другими обществами оное имеет сношение?

5) На каких правилах или законах Общество сие составлено?»

Князь Трубецкой дал следующие ответы на эти пункты.

«1) Общество Зелёной Лампы возимело начало в 1818-м году и основано было камер-юнкером Никитою Всеволодовичем Всеволожским.

2) Цель сего общества была просто собираться читать сочинения, которые члены приносили для чтения в оном; а политической цели никакой, сколько мне известно, не было.

3) Из бывших членами сего общества, кроме меня и Всеволожского, известны мне ещё были: Улыбышев, служащий ныне в коллегии иностранных дел; Дельвиг (барон), где служит не знаю, но известен литературными своими произведениями; Яков Николаевич Толстой, старший адъютант Главного штаба его величества; кажется, был Родзянко, служивший в л.-гв. Егерском полку; Барков, служивший в оном же полку. Ещё кто был, упомнить не могу. Я был недолго членом сего общества, не более двух месяцев пред отъездом моим в чужие края в 1819-м году и после, когда оно расстроилось, я достоверного ответа дать не могу.

4) Сколько мне известно, оно ни с какими другими обществами сношения не имело.

5) Особых правил и законов, сколько я знаю, оно никаких не имело; только в члены принимались не иначе как по общему согласию; каждый член был обязан сочинения свои прежде читать в сём обществе, до издания их. Собирались у Всеволожского, кажется, раз в две недели»[503].

13 января члены Комиссии заслушали ответы князя Трубецкого и положили «иметь в виду, не откроется ли насчёт „сего общества“ каких-либо дальнейших пояснений»[504]. Но дальнейшие объяснения не увеличили запаса сведений Комиссии. Зубков в то же время показал, что «слыхал о каком-то обществе „Зелёной Лампы“, но не помнит от кого»[505]. 16 января полковник Бурцов в своих показаниях написал: «О других [кроме Союза благоденствия.— П. Щ.] тайных обществах в России и Малороссии существующих я совершенно ничего не знаю, кроме того, что при исследовании происшествия Семёновского полка открыто было полициею в Петербурге много тайных обществ и из них одно именовалось „Зелёной Лампы“, в котором был членом камер-юнкер Всеволожский. Это я слышал от полк<овника> Глинки. Также говорили, что есть большое общество мистическое, в котором действовал г. Лабзин. Но обо всём этом я поистине ничего точного не знаю»[506]. Ввиду отсутствия дальнейших сведений, Комиссия оставила без внимания «Зелёную Лампу», составив приведённое нами выше и прописанное в «Алфавите» заключение. Комиссия не потребовала даже к ответу влиятельного члена Союза Благоденствия Я. Н. Толстого, хотя принадлежность его к Союзу была известна Комиссии. Император Николай I приказал Толстого, находившегося за границей, «поручить под секретный надзор начальства и ежемесячно доносить о поведении»[507].

После окончания дела декабристов и приведения приговора в исполнение Я. Н. Толстой, сидя за границей в самом бедственном положении, без денег, без писем с родины, под вечным подозрением, задумал реабилитировать себя. 26 июля (очевидно, по новому стилю) 1826 г. из Парижа Толстой обратился с всеподданнейшим письмом, в котором дал объяснения о своих отношениях к тайным обществам. Письмо это, очевидно, не подействовало. 17 октября того же года Толстой обращается уже с всеподданнейшим прошением и прилагает записку, в которой не совсем дословно повторяет объяснения письма от 26 июля[508]. В приложениях мы даём текст письма и записки, но здесь нас не интересует история реабилитации Толстого и не занимает вопрос, как и насколько верно изображает Толстой свои отношения к тайным обществам. Мы остановимся только на его рассказе о «Зелёной лампе». Заметим, однако, что Толстой старается свести к нулю своё участие во всех тайных обществах, предпочитая подробнее рассказать о «Зелёной лампе». Такой метод оправдания, надо думать, был подсказан неглупому Толстому известной ему судьбой товарищей по «Зелёной лампе» и, прежде всего, Всеволожского. Вот что говорит Толстой о «Зелёной лампе». Воспроизводим рассказ письма, в скобках указывая изменения и дополнения записки, приложенной к прошению[509].

«В 1818 [или 1819 году] составилось общество в доме камер-юнкера [Никиты] Всеволжского. Цель оного состояла в чтении литературных произведений. Я был одним из первых (главнейших) установителей сего общества и избран первым председателем.— Оно получило название „Зелёной Лампы“ по причине лампы сего цвета, висевшей в зале, где собирались члены.— Под сим названием крылось однако же двусмысленное подразумение и девиз общества состоял из слов: Свет и Надежда. Причём составлены (составились) также кольца, на коих вырезаны были лампы; члены обязаны были иметь у себя по кольцу.— Общество Зелёной Лампы [невзирая на то] не имело никакой политической цели.— Одно обстоятельство отличало его от прочих учёных обществ: статут приглашал в заседаниях объясняться и писать [последнего слова нет] свободно и каждый член давал слово хранить тайну.— За всем тем в продолжение года общество Зелёной Лампы не изменилось и кроме некоторых республиканских стихов и других отрывков там читанных, никаких вольнодумческих планов не происходило; число членов доходило до 20-ти или немного более. Заседания происходили, как я выше сказал, в доме Всеволжского, а в отсутствие его в моём.— Однажды член, отставной полковник Жадовский, объявил обществу, что правительство (полиция) имеет о нём сведения и что мы подвергаемся опасности, не имея дозволения на установление общества.— С сим известием положено было прекратить заседания и с того времени общество рушилось.— Но из числа членов находились некоторые, движимые политическими видами, и в 1819 [или в 1820] году (кажется) коллежский асессор Токарев и полковник Глинка сошлись на квартире первого, пригласили меня и, присоединив к себе князя Оболенского, титулярного советника Семенова и прапорщика Кашкина (последней фамилии нет), положили составить общество под названием „Добра и Правды“. Уложение уже было написано кол. ас. Токаревым; оно состояло в прекращении всякого зла в государстве, в изобретении новых постановлений в правительстве и, наконец, в составлении конституции».

Очевидно, составитель того заключения о «Зелёной лампе», которое мы выше привели из составленного в 1827 году «Краткого описания тайных обществ», уже имел в виду донесение Толстого. Трудно предположить, что Толстому были известны показания Трубецкого о «Зелёной лампе», а отсутствие противоречий в его объяснениях этим показаниям свидетельствует о том, что представление об этом кружке, данное Трубецким и Толстым, соответствует действительности. Толстой только углубляет и дополняет сообщение Трубецкого. Но где же в этом рассказе сказочный разгул и разврат, о котором сообщил нам П. И. Бартенев? Вспомним о том, что Толстой написал свои объяснения с целью своего оправдания: если бы хоть наполовину были верны россказни П. И. Бартенева, то неужели же Толстой упустил бы случай окрасить кружок «Зелёной лампы» в антиполитический тон? Не забудем и того, что в расчёты Толстого, основательно исказившего в своих объяснениях свои отношения к тайным обществам, входило быть искренним в рассказе о «Зелёной лампе».

Итак, главнейшая задача кружка — чтение литературных и, преимущественно, на политические темы произведений. Это заключение подтверждается и рассказом П. А. Ефремова о протоколах и бумагах «Зелёной лампы», которые ему пришлось видеть у М. И. Семевского. Покойный П. А. <Ефремов> неоднократно высказывал пишущему эти строки сожаления, что он не воспользовался в своё время хоть частью этих бумаг[510]. Из этих протоколов и бумаг было видно, что в «Зелёной лампе» читались стихи и прозаические сочинения членов (как, напр., Пушкина и Дельвига), представлялся постоянный отчёт по театру (Д. Н. Барковым), были даже читаны обширные очерки самого Всеволжского из русской истории, составленные не по Карамзину, а по летописям. «В этих протоколах — продолжает П. А. Ефремов — я видел указание на чтение стихотворения бар<она> Дельвига: „Мальчик, солнце встретить должно“, неоднократно приписывавшееся Пушкину, и тут же приложено было и самое стихотворение, написанное рукою барона и с его подписью»[511].

Общество при наличности некоторой политической пропаганды усвоило себе и некоторые особенности тайных обществ: соблюдение тайны, обмен кольцами. Но в сплетне, сообщаемой Анненковым о «Зелёной лампе», не отразилась ли эта таинственность и обрядность в упоминании о парламентских и масонских формах? И вообще весь рассказ Анненкова не напоминает ли тех баснословных и нелепых обличений масонов, которыми была полна последняя четверть XVIII века? Анненков, которому вообще нельзя отказать в историческом чутье, был введён в обман, прежде всего, присущим ему ханжеством в вопросах морали и религии. Это ханжество — мы знаем — заставляло его вычёркивать, да — вычёркивать строки Пушкина из подлинных рукописей. И тут из-за этого свойства своей натуры Анненков не заметил, что разгул и разврат и Пушкина, и «Зелёной лампы» вовсе не были необыкновенны даже до грандиозности, а умещаются в исторических рамках. Время такое было, но Пушкин — не алкоголик и не садист.

Познакомившись с объяснениями Толстого, мы можем осветить два места из стихотворений цикла «Зелёной лампы», которые до сих пор были несколько неясны. Вспомним

Для нас, союзники младые,

Надежды лампа зажжена!..

(II, 95)

По словам Толстого, название «Зелёной лампы» было двусмысленно, и девиз общества был: Свет и Надежда.

В письме к Толстому Пушкин о кружке говорит

Приют любви и вольных муз[512],

Где с ними клятвою взаимной

Скрепили вечный мы союз.

(XIII, 47)

Союзники, союз и клятвы… у Пушкина; тайное общество вольнолюбивых людей, связанное клятвами, обменом колец… в объяснениях Толстого.

* * *

Обратимся к составу «Зелёной лампы». До опубликования официальных документов мы знали в числе членов, кроме Н. В. Всеволжского и его брата[513], Як. Н. Толстого, офицера л.-гв. Егерского полка Дм. Ник. Баркова, ген. штаба М. А. Щербинина, лейб-улана Ф. Ф. Юрьева, лейб-гусара П. П. Каверина, адъютанта П. Б. Мансурова, А. И. Якубовича, В. В. Энгельгардта, А. С. Пушкина и позднее его брата Льва[514]. Теперь мы должны прибавить к ним кн. С. П. Трубецкого, Улыбышева, барона Дельвига, А. Г. Родзянко (по показаниям Трубецкого), полк<овника> Жадовского, полк<овника> Ф. Н. Глинку и Токарева. Пожалуй, к ним нужно прибавить и Н. И. Гнедича[515]. Толстой, назвав поименно только трёх, говорит о 20 членах или немногим более. Нам известно сейчас 20 фамилий.

О том, кто такие были братья Всеволжские, Дм. Ник. Барков, Ф. Ф. Юрьев, М. А. Щербинин, П. Б. Мансуров, В. В. Энгельгардт, А. Г. Родзянко, мы знаем из комментариев к сочинениям Пушкина[516]. Только тут они и оставили свои фамилии. Стоит подчеркнуть участие в кружке «Зелёной лампы» Александра Дмитриевича Улыбышева, известного знатока музыки, автора биографии Моцарта, вышедшей в 1843 году на французском языке[517]. В период «Лампы» он служил в министерстве иностранных дел и редактировал «Journal de St. Pétersbourg», в котором он помещал свои музыкальные рецензии. Искусство было главным интересом жизни Улыбышева во всём её течении. Нельзя не указать, что Улыбышев всегда высказывался против крепостного права[518]. О полковнике Жадовском Б. Л. Модзалевский любезно сообщил нам следующее: «Иван Евстафьевич Жадовский служил в л.-гв. Семёновском полку; 11-го мая 1817 г. переведён из капитанов Семёновского полка полковником в Гренадерский короля Прусского (потом С.-Петербургский Гренадерский) полк; состоя в этом же чине, 25 марта 1819 г. уволен от службы „за ранами, с мундиром и пансионом полного жалованья“. Полк этот в 1817—20 годах большею частью был в Петербурге и его окрестностях»[519].

К тому, что мы знаем о П. П. Каверине, лейб-гусаре и Геттингенском студенте, нужно добавить, что он был членом Союза благоденствия[520]. Наконец, князь С. П. Трубецкой, Я. Н. Толстой, Ф. Н. Глинка и умерший в 1821 году в Орле в должности губернского прокурора Александр Андреевич Токарев были деятельнейшими членами Союза благоденствия в то самое время, когда они появлялись в собраниях «Зелёной лампы». Все то, что мы теперь узнали о «Зелёной лампе», невольно наводит на мысль, что этот кружок был для них местом пропаганды их идей. Отметим, что председателем кружка был Я. Н. Толстой. Он и в стихах Пушкина отличается от других сочленов: к чему Пушкин относится с особым почтением.

Философ ранний, ты бежишь

Пиров и наслаждений жизни,

На игры младости глядишь

С молчаньем хладным укоризны.

Ты милые забавы света

На грусть и скуку променял

И на лампаду Эпиктета —

Златой Горациев фиал.

(II, 109)

Но нельзя ли ещё подробнее определить те отношения, которые привязывали членов тайного общества к кружку «Зелёной лампы».

В цитованном нами «Кратком описании» находим следующее заключение о «вольных обществах»: «По уставу Союза благоденствия каждые десять членов Союза, составляющие т. н. Управу, долженствовали заводить вольные общества. Сии общества, управляемые одним или двумя членами Союза, коего существование им не открывалось, не входили в состав оного. Им не была предназначена никакая политическая цель и от учреждения их ожидалась только та польза, что руководимые своими основателями или начальниками, они особенною своею деятельностью по литературе, художествам и так далее могли бы способствовать достижению цели Коренной Управы. Таковых вольных обществ было заведено три: два л.-гв. в Измайловском полку, одно Семеновым (надворным советником, служившим тогда л.-гв. в Егерском полку), другое кн. Евг. Оболенским и Токаревым; третье полк<овником> Фёдором Глинкою. Все три существовали недолго и разрушились совершенно с уничтожением Союза благоденствия. Члены сих обществ, не принадлежавшие Коренной Управе Союза, ниже к другим тайным обществам, по высочайшему повелению не требовались к следствию и оставлены без внимания».

Нас сейчас, конечно, не интересуют указанные вольные общества; попробуем поставить вопрос, не было ли вольным обществом Союза Благоденствия и общество «Зелёной лампы». Под определение «вольного» оно подходит без всяких оговорок: один из установителей — Я. Толстой, член Союза благоденствия; существование последнего не было открыто; особенной же своею деятельностью «Зелёная лампа» могла бы способствовать достижению целей «Союза».

Нужны бы только фактические подтверждения этого предположения. Они найдутся в записках М. А. Фонвизина. «Члены Союза,— пишет он,— учреждали и отдельные от него общества под влиянием его духа и направления; таковы были общество военное, которого члены узнавали друг друга по надписи, вырезанной на клинках шпаг и сабель: „за правду“, литературные — одно в Москве, другое в Петербурге, последнее под названием „Зелёной лампы“, и две масонских ложи…»[521] Мы доверяем этому свидетельству, произнесённому не для следователей и не в застенке. Но есть и другое современное указание на связь «Зелёной лампы» с политическим обществом. В известном доносе, поданном гр<афом> Бенкендорфом имп<ератору> Александру I в 1821 году и не получившем никакого хода, находим следующие строки: «члены, приготовляемые мало-помалу для Управы [Союза Благоденствия] или долженствовавшие только служить орудиями, составляли Побочные управы, под председательством одного члена Коренной,— назывались для прикрытия разными именами (Зелёной лампы и пр.) и, под видом литературных вечеров или просто приятельских обществ, собирались как можно чаще»[522].

На основании всех приведенных данных мы имеем право установить связь «Зелёной лампы» с Союзом благоденствия. Мы лично принимаем кружок «Зелёной лампы» за «вольное общество», но и несогласные с нами именно в этом не могут отрицать его связи с «Союзом». Кружок как бы являлся отображением «Союза»; неведомо для Пушкина, для большинства членов, «Союз» давал тон, сообщал окраску собраниям «Зелёной лампы». Пушкин не был членом Союза благоденствия, не принадлежал ни к одному тайному обществу, но и он в кружке «Зелёной лампы» испытал на себе организующее влияние тайного общества.

Этот вывод чрезвычайно важен для истории жизни и творчества Пушкина 1818—1820 годов, ибо он устанавливает тот угол зрения, о котором мы говорили в начале заметки. Басни же о «Зелёной лампе», распущенные П. И. Бартеневым и П. В. Анненковым, должны быть раз навсегда устранены из биографии Пушкина.

Но «Зелёная лампа», занимавшая до сих пор только пушкинистов, получает теперь интерес и для историков русской общественности. Рисуя историю общественного движения 1816—1825 гг., историк не должен забыть и «Зелёной лампы» — этого «вольного общества» Союза благоденствия.

Приложения

Как мы сообщали выше, 26 июля 1826 года Я. Н. Толстой обратился с всеподданнейшим письмом, в котором он рассказывал о своих отношениях к тайным обществам. Письмо было оставлено без ответа. 17 октября того же года Толстой отправляет уже всеподданнейшее прошение и прилагает записку, в которой с некоторыми дополнениями, подчёркивающими его лояльность, повторяет свой рассказ, изложенный в письме. Результат был тот, что 25 ноября 1826 года Толстой был уволен от службы с сохранением чина. Так как письмо или записка заключают показания Толстого о тайных обществах, в делах Следственной комиссии отсутствующих, и являются таким образом первоисточником, то мы воспроизводим целиком письмо, указывая в прямых скобках дополнения и изменения, сделанные Толстым в записке. Прошения Толстого от 17 октября не печатаем, так как исторического материала оно не содержит, а характеризует скорее личность самого Толстого — в очень непривлекательных чертах.

К показанию Я. Н. Толстого нужно отнестись критически. Он старается скрыть всякую принадлежность к тайным обществам и прикидывается ничего не понимающим мальчиком, между тем, по выражению кн. Оболенского в позднейших записках, он был «первоначальным» членом, т. е. членом Союза благоденствия, и не прекращал своих сношений с членами до самого отъезда за границу в половине 1823 года, т. е. до начала организационных заседаний по реорганизации Северного общества. Из объяснений Толстого видно, что Ник. Ив. Тургенев действительно приглашал его, по его — Толстого — выражению, вступить в общество, неизвестное ему даже по имени; в действительности же не бросать общества после роспуска. Между прочим, Тургенев ссылается в своей книге («La Russie et les russes», t. 1, p. 197—198) на письмо Я. Толстого, в котором тот сообщал Тургеневу, что его принял в общество не Н. И. Тургенев, а Семенов. Письмо это Толстой написал 5 июня 1827 года, а годом раньше, как мы теперь знаем, в своём прошении он весьма определённо обрисовал роль Тургенева. В Тургеневском архиве сохранилась переписка А. Ив. Тургенева с Я. Н. Толстым, о которой упоминает Н. И. Тургенев. Для сопоставления приводим и её, причём письма А. И. Тургенева с копий, а письма Я. Н. Толстого — с подлинника. Вообще же надо заметить, что в 1826 году Толстой уж приготовлялся к той роли, в какой мы знаем его позже.

Нам кажется, что после статьи Б. Л. Модзалевского о Я. Н. Толстом и материалов, опубликованных нами раньше (во II-м вып. изд. «Пушкин и его современники»), на личности и деятельности Толстого до 1825 года больше не придется останавливаться ни пушкинистам, ни историкам. Для истории же Толстого № 2-й нужно будет рассмотреть кипы (буквально) его донесений из Франции, хранящихся ныне в архиве III Отделения (что ныне департамент полиции). Быть может, они представят даже интерес для историков Франции, ибо Толстой обстоятельно знакомил своих хозяев с политической жизнью Франции, с революциями и сообщал даже «списки канальям» (буквально!), принимавшим в них участие.

I. Всеподданнейшее письмо Я. Н. Толстого от 26 июля 1826 года

Всемилостивейший государь!

Уповая на мудрое милосердие вашего императорского величества, дерзаю изложить чистосердечное объяснение, касающееся до сношений моих с тайными обществами. «Сердце царево в руце божией», от коего проистекает благодать и всякое милосердие, а мы суть стадо вверенное царскому попечению, мы суть дети великого семейства, над коим он поставлен главою от бога; итак да окажет он нам отеческое снисхождение.

В 1818 [или 1819 году] составилось общество в доме камер-юнкера [Никиты] Всеволожского.— Цель оного состояла в чтении литературных произведений.— Я был один из первых [главнейших] установителей сего общества и избран первым председателем. Оно получило название «Зелёной Лампы» по причине лампы сего цвета, висевшей в зале, где собирались члены. Под сим названием крылось однако же двусмысленное подразумение и девиз общества состоял из слов: «Свет и Надежда»; причём составлены [составились] также кольца, на коих вырезаны были лампы; члены обязаны были иметь у себя по кольцу. Общество Зелёной Лампы [невзирая на то] не имело никакой политической цели.— Одно обстоятельство отличало его от прочих учёных обществ: статут приглашал в заседаниях объясняться и писать [этого слова нет] свободно и каждый член давал слово хранить тайну [о существовании оного].— За всем тем в продолжение года Общество Зелёной Лампы не изменилось и кроме некоторых республиканских [вольнодумственных] стихов и других отрывков [подобных статей] там читанных никаких вольнодумческих планов [никаких законопротивных действий] не происходило. Число членов простиралось до 20 или немного более [этой фразы нет].— Заседания происходили как я выше сказал в доме Всеволожского, а в отсутствии его у меня. Однажды член отставной [этого слова нет] полковник Жадовский объявил обществу, что правительство [полиция] имеет о нём сведения и что мы подвергаемся опасности, не имея дозволения на установление Общества.— С сим известием положено было прекратить заседания и с того времени общество рушилось.— Но из числа членов находились некоторые, движимые политическими видами, и в 1819 году (кажется) [и в 1819 или 1820 году] коллежский асессор Токарев и полковник Глинка сошлись на квартире первого, пригласили меня и, присоединив к себе князя Оболенского, титулярного советника Семенова и прапорщика Катенина [последней фамилии нет] положили составить политическое общество под названием Добра и Правды. Уложение уже было написано колл. ас. Токаревым: оно состояло в прекращении всякого зла в государстве, в изобретении новых постановлений в правительстве и, наконец, в составлении конституции [Уложение было уже заблаговременно написано Токаревым. Оно состояло в том, что каждому члену поставлялось в обязанность стараться искоренять зло в государстве, заниматься изобретением новых постановлений, сочинением проектов для удобнейшего средства к освобождению крестьян и присвоении новых прав различным сословиям государства, наконец в сочинении полных конституций, приспособленных к нравам и обычаям народа]. Несколько дней спустя после сего сходбища Токарев назначен был прокурором в Орёл и оставил Петербург [и вскоре после того умер]. С отъездом его прекратилось и сие общество. Год после того (если не ошибаюсь) [Несколько месяцев после того] коллежский асессор Капнист, с коим познакомил меня кн. Оболенский, предложил мне вступить в общество, составленное в Измайловском полку на тех же почти основаниях [условиях]. Я явился к нему в назначенный день; но видя из слов его, что правила общества и состав его были весьма нерассудительны, я не присоединился к ним [но заметя, что Общество составлено по большей части из молодых людей, коих неосновательные суждения обнаруживали незрелые понятия о столь важном предмете; словом сказать, основание сего общества не сходствовало с моими правилами; вследствие чего я решительно отказался, не присоединился к ним] и не был ни на одном заседании, хотя в донесении правительству я несправедливо назван установителем сего общества [хотя в донесении Следственной комиссии я назван установителем сего общества, по показанию тит. советника Семенова, который, я полагаю, ошибся или совершенно не помнит сего обстоятельства]. В одно и то же время составилось другое подобное же общество в доме офицера Измайловского полка Миклашевского.— Будучи приглашён к нему на квартиру я нашёл там статского советника Николая Тургенева, полк<овника> фон-Бриггена, кн<язя> Оболенского и титулярного советника Семенова [Семенова и полковника Глинку]. Увлечён будучи убеждением и красноречием первого, я вступил в их сообщество, цель коего была постановление конституции.— Однако же во время сего собрания я долго колебался, находя основание несоответствующим моему образу мыслей. Несмотря на то, что я против воли вступил и дал подписку. [Я склонился на приглашения их и вступил в Общество, название коего мне даже неизвестно; но цель оного была постановление конституции; прежде нежели я дал подписку, я долго колебался, с жаром оспаривал их в том, что каждый член свободен оставить Общество, не подвергаясь мщению прочих; я объявил им, что никогда не буду принадлежать сословию, где будут совершаться убийства; (тогда толковали только о мщении долженствующем воспоследовать за измену и предательство неверных членов, но отнюдь и нисколько не помышляли об ужасном цареубийстве и даже о никаких насильственных и законопреступных мерах, коих я бы никак не допустил и в случае донёс бы правительству с пожертвованием собственной жизни)]. На другой день назначено было сойтись у полк<овника> Митькова, но я, чувствуя уже раскаяние, не поехал к нему, [но обмыслив здраво, накануне, безумство и опасность наших предприятий, я к нему не поехал]. С тех пор, клянусь богом, честью и государем моими, нога моя ни одного раза [ни однократно] не вступала в сии сословия и невзирая на убеждения прежних моих товарищей [Тургенева, князей Оболенского и Трубецкого] постоянно отказывался от сношений с ними.— Однажды объявил я Тургеневу [этого слова нет] на приглашение его, что не могу уже соучаствовать в их сходбищах, ибо дал подписку правительству, что не буду принадлежать ни к каким масонским ни тайным обществам.— С сего времени Тургенев совершенно ко мне охладел и перестал ко мне ходить; они называли меня недовольным потому, что я часто жаловался на службу, на которую употребил 17 лет моей жизни, расстроил состояние, утратил здоровье и не дослужил даже до штаб-офицерского чина. [Вместо последней фразы, начиная с сего времени читаем: Сии обстоятельства были некоторым образом причиною отъезда моего за границу, где нахожусь близ трёх с половиной лет, томимый жесточайшей болезнью и мучительнейшей горестью. Яков Толстой].

Вот в чём состоит моё преступление; оправдывать я себя не дерзаю, но повергая участь мою к освященным стопам вашего императорского величества смею удостоверить, что ежели бы все подданные были столь же преданы своему государю, то, конечно бы, Россия благоденствовала и пагубные злоумышления не возмутили бы ни разу драгоценных минут царствования вашего величества. К величайшему несчастию моему, жестокая болезнь лишает меня средств доказать на деле всю приверженность мою к престолу.

Всемилостивейший государь!

В. И. В. верноподданный Яков Толстой,

л.-гв. Павловского полка штабс-капитан.

Париж.

26 июля 1826 года.

II. Письмо А. И. Тургенева (черновое) Я. Н. Толстому от 31 мая 1827 года

Милостивый Г. М. Яков Николаевич,

Из рапорта Следственной комиссии, так, как и из приговора верховного уголовн<ого> суда, вам известно, что брат мой Н<иколай> Т<ургенев> был обвинён и осуждён между прочим и как распространитель тайного общества и что в числе тех лиц, коих якобы он принял в члены общества, находитесь и вы. Вместе с сим, конечно, дошли и до вас слухи, что некоторые почитали брата моего сочинителем какой-то статьи о тайных обществах во франц<узском> журнале «La France Chrétienne»[523] напечатанной! Слух сей, вероятно, повредивший брату моему в лице нашего правительства, дошёл, чрез меня, и до брата. В объяснении своём и в письмах своих ко мне он утверждает, что никогда никакой статьи в иностранных журналах не печатал.

Брат мой поручил мне просить вас, М. Г. мой, чтобы вы приняли на себя труд дать письменный отзыв, были ли вы когда-нибудь приняты моим братом в члены какого бы то ни было тайного общества.

Я же с моей стороны, слышав, что те же, кои прежде статью, во франц<узском> журнале напечатанную, приписывали брату моему, впоследствии показали, что она сочинена вами, решил покорнейше просить вас дать также письменный отзыв: вы или кто другой сочинитель статьи, о которой я упомянул выше [появление коей содействовало, может быть, весьма много бедствию, брата постигшему.

Сердцевидец слышит каждое слово, видит каждую мысль нашу. Он будет судить и вас и судей ваших. Одна истина, наконец, торжествует и только с чистой совестью, не отягчённою нещастием ближнего, можно жить и умереть спокойно][524]. С полною доверенностью к вашим правилам буду ожидать ваш отзыв и не скрою от Правл. Ген-ства.

С искл. поч. ч. и б.

М. Г. М.

в. п. с. А. Т.

Париж мая 31 дня.

III. Ответ Я. Н. Толстого от 5 июня 1827 года

Милостивый государь Александр Иванович!

Письмо, коим вашему превосходительству угодно было почтить меня прошлого 31 мая, заключает в себе следующие вопросы: — Во-первых: был ли я когда-либо принят братом Вашим Николаем Ивановичем Тургеневым в члены какого бы то ни было тайного Общества? На сие честь имею ответствовать: что никогда братом Вашим Николаем Ивановичем в члены никакого тайного общества принят не был; а полагаю, что причины, подавшие повод сему заключению Следственной комиссий и приговору Верховного Уголовного суда, основаны на следующих обстоятельствах. В 1820 году секретарь Семенов пригласил меня к г. Миклашевскому, служившему тогда офицером л.-гв. Измайловском полку, с тем чтобы участвовать в предполагаемом составлении тайного Общества. Пришед к упомянутому Миклашевскому, я нашёл там, между прочим, брата вашего; совещанья наши длились несколько часов, в продолжение коих я от брата вашего не слыхал никакого предложения о вступлении в составляемое общество и помню только, что он (брат ваш) предлагал и в суждениях своих с жаром поддерживал один предмет, целью коего было освобождение крестьян; в прочих прениях он мало участвовал и, как мы все тогда заметили, одна мысль господствовала и управляла его разговорами, сия мысль, о коей я уже упомянул, состояла в освобождении крестьян. Впрочем, в продолжение сего совещания, никакой мятежной ниже преступной цели обнаруживано не было, сие мнимое общество в одно и то же время началось и прекратилось; ибо сие было первое и последнее или, лучше сказать, единственное его заседание; оно не имело никакого устава и не отличалось никаким названьем; правда, что на сём совещании, по предложению одного из присутствовавших, требовали от нас подписки для хранения тайн касательно наших совещаний, в чём я и подписался, не знаю, последовали ли прочие моему примеру.— После того неоднократно виделся я с братом вашим Николаем Ивановичем; но никогда от него собственно не слыхал ничего относительно тайных обществ; хотя, по уверению секретаря Семенова, брат ваш препоручал будто бы ему убеждать меня не оставлять общества: но если б слова Семенова были справедливы, то почему же брат ваш, с коим я часто виделся, сам мне о том никогда ни слова не говорил? Из сего я заключаю, что брат ваш отказался от участия в тайных обществах в одно время со мною, т. е.: после данной нами правительству подписки в том, что не будем принадлежать ни к каким масонским и тайным обществам.

Во-вторых: Касательно статьи, напечатанной в парижском журнале «La France Chrétienne», сочинителем коей по словам вашего превосходительства, некоторые почитали первоначально брата вашего Николая Ивановича, а впоследствии подозревали меня, я имею честь отвечать вашему превосходительству, что по мнению моему, статья сия не могла быть сочинена русским, уповающим ещё на справедливость и милосердие Августейшего императора нашего, а вероятно, родилась в голове буйного и дерзкого иностранца. Тот, кто дерзает гордиться званием изгнанника (так изъясняется сочинитель сей статьи) не может быть Россиянином, отрицающим помилованье; я же ласкаю себя надеждою, что та рука, которая укротила возмущенье и спасла отечество, прольёт также источники благодати и милосердия. Я с моей стороны не мог быть автором помянутой статьи также и по той причине, что она напечатана здесь 10 апреля 1826, я же в это время находился в Неаполе, в чём удостовериться можно по паспорту моему, выданному мне в Неаполе в исходе марта того же года. Пересылка возмутительной и противозаконной статьи из Неаполя в Париж столько же затруднительна, как и пересылка из Петербурга в сей последний город, да и сверх того, в Неаполе мы в означенное время: т. е. в начале апреля, не имели ещё никаких сведений о Следственной комиссии, сочинитель же сей статьи говорит о труд[е] оной, как о деле ему известном.

Вот, М. Г., ответы мои; в истине оных ручаюсь честью и готов под присягою подтвердить всё то, что сказал ваш< ему> превосх<одительству> в сём моём письме.

Мил. гос. ваш. прев.

Всепокорн. слуга

Яков Толстой.

Париж.

5 июня 1827.

Его пр <евосходительству>

Александру Ивановичу Тургеневу.

IV. Письмо А. И. Тургенева Я. Н. Толстому (копия) 1830 года

Милостивый государь Яков Николаевич!

За две недели пред сим я сообщил брату копию с письма вашего от 5-го июня 1827 года, в коем вы утверждаете, что вы от брата моего никогда не слыхали никакого предложения о вступлении в составляемое общество; но что секретарь Семенов приглашал вас в общество и что в единственном заседании, в коем по приглашению Семенова, вы находились и видели брата моего, он ни о каких преступных предметах не рассуждал, а говорил только о пользе освобождения крестьян; вместе с сим вы, в виде предположения, упоминаете, что, вероятно, брат мой отказался от участия в тайных обществах в одно время с вами; то есть после данной правительству подписки в том, что не будет принадлежать ни к каким масонским и тайным обществам.

Брат, прочитав ныне письмо ваше со вниманием, отвечает мне, что он никогда не говорил об учреждении нового общества, и что этого и потому быть не могло, что в 1820 году существовало ещё старое общество и что, вероятно, секретарь Семенов предлагал вам о вступлении в старое общество. Желая привести сии обстоятельства в возможную ясность, я покорнейше прошу вас, мил. гос. мой, удостоить меня отзывом на сие письмо.

Подл. подп. Александр Тургенев.

Париж 1830.

С подлинным верно Александр Тургенев.

V. Ответ Я. Н. Толстого от 6 мая 1830 года

Милостивый государь Александр Иванович!

Я имел честь получить письмо вашего превосходительства, содержащее в себе два вопроса, относящиеся к пояснению прежнего письма моего, писанного к Вам в прошлом 1827 году. Отвечая на оные вопросы, я подтверждаю

Во-первых: Что приглашал меня вступить в Общество, не брат ваш, а г. Семенов, который неясно истолковал мне, вновь ли составляется Общество или предлагают мне вступить в старое, а потому я и думал, что дело идёт о каком-нибудь ещё не совершенно устроенном обществе; ныне же по внимательном прочтении рапорта Следственной комиссии я удостоверил, что общество, в которое приглашал меня секретарь Семенов, не что иное как старое, известное под именем Зелёной книги.

Во-вторых: Касательно предположения моего, что брат ваш оставил общество в одно время со мною, я разумел, что со времени единственного собрания, о коем я упоминал, происходившего в 1820 году на квартире Миклашевского, брат ваш никогда со мною о никаких обществах не говорил; следственно, полагаю совершенно от оных отказался.

Подписка же, данная впоследствии правительству, вероятно, для брата вашего, так как и для меня запечатлела твёрдые намерения наши впредь никогда не участвовать ни в каких обществах.

С истинным высокопочитанием, честь имею быть милостивый государь вашего превосходительства всепокорнейший слуга

Яков Толстой.

Париж.

6 мая.

1830 года.

Его превосходительству

Александру Ивановичу

Тургеневу.

К истории пушкинской масонской ложи[525]

«Я был масон кишинёвской ложи, т. е. той, за которую уничтожили в России все ложи»,— писал А. С. Пушкин В. А. Жуковскому в 1826 г.[526] Весьма долгое время все наши сведения об этой ложе ограничивались этой фразой Пушкина. Не так давно — год или полтора тому назад — исследовательница русского масонства Т. О. Соколовская на страницах «Русской старины» ставила вопрос об источниках и материалах, из которых можно было бы почерпнуть сведения об этой ложе[527]. А материалы хранились в Военно-учёном архиве, и только часть их, менее важная, была опубликована в начале 80-х годов в той же «Русской старине»[528]. Наконец, Н. К. Кульман использовал их в 1907 г. в своей статье «К истории масонства в России. Кишинёвская ложа» (в «Журнале Министерства народного просвещения» и отд.: СПб., 1907, с. 37)[529]. Пользуясь в архиве теми же материалами, что были под рукой Н. К. Кульмана, и прибавив к ним кое-что из списанных Н. Ф. Дубровиным документов, рассказал историю этой ложи и В. И. Семевский на страницах «Минувших годов» (1908, март, с. 162—170)[530]. Не пересказывая этой истории и предполагая её известной, остановимся на одном обстоятельстве, которое повергает в недоумение исследователей и читателей. Основатель ложи генерал П. С. Пущин дал совершенно противоречащие показания об этой ложе. Инзов с его слов донёс, что в Кишинёве ложа и не открывалась, а Киселёв тоже с его слов донёс, что Пущин «изъявил готовность свою отказаться от всякого участия в учреждении или существовании сих лож и обещал без потери времени сие исполнить». Это противоречие в невыгодном свете рисует личность П. С. Пущина — и не только в невыгодном, а и в несоответствующем тому представлению, которое есть у нас. Помянутые исследователи не останавливались на разъяснении этого противоречия, а прямо, на основании архивной переписки ложи Астреи с братьями кишинёвской ложи, изложили историю этой ложи, сообщили даты возникновения, учреждения и т. д.

Но возникает вопрос, была ли открыта ложа к Овидию № 25, и не прав ли был Инзов, утверждая, что в Кишинёве ложа не существует? Этот вопрос кажется парадоксальным после заявления Пушкина, после публикаций и статей Н. К. Кульмана и В. И. Семевского. Но тут нужно войти в подробности масонской техники, оставшейся неизвестной исследователям.

Дело в том, что новая ложа фактически и юридически правильно действующей считалась в масонстве только после её принятия, после её инсталляции. Принятие же было формальным обрядом, который должен был совершаться в присутствии делегатов, командированных на этот случай главной ложей из её членов. Ввиду крайней невозможности разрешалось поручить открытие кому-либо на месте из бывших уже членами другой ложи, но к этому масоны прибегали крайне неохотно, в особенности потому, что обряд инсталляции был очень ценим ими, ибо он символизировал действенность их работ.

Была ли принята или инсталлирована кишинёвская ложа? Принимая во внимание объяснения Пущина и Инзова, а также документ, о котором мы сейчас скажем, мы должны на этот вопрос ответить отрицательно. Действительно, вся процедура, предшествовавшая принятию, была выполнена: позволение открыть ложу дано, было принято постановление о посылке патента и самое наименование ложи; генеральный секретарь Астреи даже почёл своим долгом уведомлять о заседаниях Астреи; наконец — с некоторым нарушением устава — ложа № 25 была даже занесена в списки Астреи. Но инсталляции совершено не было. Исследователи, изучавшие архивный материал, отнеслись к нему без должного внимания и не прочли до конца всех бумаг этого архивного дела или просто просмотрели самый интересный документ. Это тем удивительнее для Н. К. Кульмана, в приложениях к своей статье перепечатавшего ряд документов и среди них сообщение генерального секретаря Астреи от 20 сентября 1821 г.[531] Ни Н. К. Кульман, ни В. И. Семевский ни одним словом не обнаруживают знакомства с находящимся в том же деле официальным письмом того же секретаря Вевеля от 13 октября 1821 года.

А из всех его писем, хранящихся при этом деле, это — самое интересное и важное как вообще для истории масонства, так и специально для истории кишинёвской ложи. При этом письме секретарём был отправлен ряд документов, необходимых для возникающей ложи, и целая «литература», которой должна была она руководствоваться. В самом письме секретарь обращал внимание новых братьев на особенно важные пункты «Уложения ложи Астреи», подчёркивал необходимую формальную обрядность и, наконец, давал счёт тем денежным уплатам, которые должна была сделать новая ложа. Уже из этого краткого перечисления можно видеть, как любопытно это письмо, сохраняющее для нас столько живых данных для бытовой истории масонства. Но кроме всех этих подробностей, мы читаем следующее: «Les travaux d’une Loge nouvellement fondée faits avant son installation ne pouvant être regardés d’après le N 154 du Code que commeprovisoirs et restant seuls lorsque l’installation n’a pas lieu, la Grande □ Astrée aurait déjà dans sa séanse du 17 septembre nommé un frère pour effectuer l’installation de Votre atelier, si elle aurait su sur qui fixer son choix; je suis par conséquent anthorisé le Très Jll. Gr. Maître de Vous inviter à nous indiquer quelques frères distingués soit de Votre atelier, soit de quelque autre □ régulière réconnue par Vous Comme telle, pour cette honorable charge afin que la Grande □ puisse sans déelai procéder à la nomination de Votre installateur en lui envoyant les pleinpouvoirs et les instructions nécéssaires. D’après les §§ 151 et 153 un seul frère pourra souffire pour répresenter la Grande □ Astrée pour cet acte.

Le Très Jll. Gr. Maître Vois fait proposer comme Candidats pour Représentant de votre atelier les T. T. R. R. ffs Augustin Prévôt de Lumian, Charles Ritter, Romain Mouin et George Hodenius parmi lesquels Vous pourrez choisir; ce sont tous des frères très respectables qui sont bien dignes de Votre confiance»…[532]

Параграф 154-й Уложения, на который ссылается секретарь, гласит следующее: «Прежде нежели которая Ложа будет таким образом принята, производимые ею работы почитаются временными и остаются недействительными, если принятие не совершится, потому что каждая ложа уже после принятия своего вносится в список Великой Астреи».

Таким образом 13 октября 1821 года у ложи Овидия не было ещё ни представителя в совете Великой ложи, ни инсталлятора.

На это письмо от 13 октября кишинёвские братья должны были ответить указанием того брата или братьев, которые должны были инсталлировать ложу; на их ответ Великая ложа должна была прислать или самих лиц из Петербурга или же полномочия и инструкции бывшим на месте. Нужно сообразить, сколько времени потребовали бы эти сношения, а в конце ноября Пущина уже потянули к допросам и Инзов и Киселёв. При отсутствии дальнейшей переписки и, приняв в соображение вышеуказанное, можно с достоверностью заключить, что так инсталляции и не произошло. Следовательно, Инзов имел право донести, а Пущин утверждать, что масонской ложи в Кишинёве открыто не было. Записка его к Киселёву, в которой он объясняется по поводу своего масонства, нам неизвестна, но уже из того изложения, которое даёт Киселёв в своём донесении П. X. Витгенштейну, можно видеть, что Пущин изъявлял готовность свою отказаться от всякого участия в учреждении или существовании сих лож. У Пущина с Киселёвым речь, очевидно, шла о приготовлениях к открытию, а не об открытой уже ложе.

Конечно, то или иное решение этого вопроса имеет больше цены для историка масонства, чем для историка общественности. Для последнего то же значение сохраняют и бывшие предварительные совещания и собрания кишинёвских братьев, хотя бы, по Уложению Великой ложи Астреи, они и почитались временными. Но дело в том, что пока, кроме выяснения фактических дат и фактических событий истории кишинёвской ложи (а для этого то или иное решение верно приобретает известную цену), исследователи ничем другим не занимаются. Догадки о том, что именно в этой ложе казалось столь антиправительственным Пушкину, остаются только догадками: разгадку же свою они найдут в изучении пёстрого состава ложи; для этого же изучения материалы найдутся и в наших архивах, и в источниках западных.

Задача нашей заметки — остановить внимание исследователей на материалах, от которых оно могло бы ускользнуть по тем простым соображениям, что эти материалы могли показаться уже использованными после работ Н. К. Кульмана и В. И. Семевского.

Из семейных воспоминаний о кишинёвской жизни Пушкина[533]

«Всё, что я лично знаю о жизни великого русского поэта, относится к 1820—1823 годам и пересказано мне моей тётушкой, покойной Екатериной Захарьевной Стамо, родной сестрой моего отца Константина Захарьевича Ралли, который умер, когда мне едва минуло 7 лет и которого я очень мало знал.

— Твой отец,— передавала мне тётушка,— был близок к Александру Сергеевичу, и в свою бытность в Кишинёве Пушкин проводил целые дни в доме твоего отца[534]. Там я и познакомилась с ним. Мы с мужем[535] жили в доме генеральши Грабовской, который наняли тотчас после свадьбы. Дом Грабовской был на спуске к Фонтану, а сзади его, на взгорье стоял дом генерала Инзова[536], где жил Александр Сергеевич, так что сад инзовского дома приходился смежным с задним двором нашего дома. Отец твой в молодости был чист, как невинная девушка, он много читал, и любимыми его писателями были Вольтер, Жан-Жак Руссо, Кондильяк и Байрон, которого он знал наизусть и любил декламировать; отец твой говорил прекрасно по-французски и по-гречески и всегда очень сожалел, что не знает по-немецки[537]. В доме твоего отца никогда не играли в карты, отец этого не выносил; зато по вечерам гости занимались политикой или музыкой, так твой отец играл на мелодиуме, и я с Александром Сергеевичем зачастую готовы были слушать его по целым часам…

— Пушкин был большой повеса,— прибавляла после небольшой паузы тётушка,— а я к тому же ещё на беду считалась в молодости красавицей. Большого труда мне стоило сдерживать молодого человека в его годы. Я всегда была самых строгих правил,— такое нам всем было дано воспитание,— ну, а Александр Сергеевич имел взгляды на женщину довольно-таки лёгкие, и потом всё же надо принять во внимание, что среда наша для него, русского, была совершенно чужда. Благодаря, с одной стороны, моему личному такту, а с другой, благодаря влиянию твоего отца, я сумела в конце концов поставить себя с Александром Сергеевичем так, что он не повторял более своей déclaration[538], которую сделал раз мне, замужней женщине. Мы считались приятелями, и наша дружба длилась даже после отъезда его в Одессу[539].

Такова в общих чертах характеристика отношений моей семьи к А. С. Пушкину по словам моей тётушки, которая имела в обыкновение в разговоре пересыпать свою речь целыми французскими фразами. Конечно, я передаю здесь лишь скелет всего слышанного мною и за давностью лет во многом перезабытого.

— Однажды,— рассказывала мне тётушка Катерина Захаровна,— твой отец собрался посетить одно из отцовских[540]имений — Долну. Между этим имением и другим, Юрченами, в лесу находится цыганская деревня. Цыгане этой деревни принадлежали твоему отцу. Вот, помню, однажды, Александр Сергеевич и поехал вместе с отцом твоим в Долну, а оттуда они потом поехали лесом в Юрчены и, конечно, посетили лесных цыган. Табор этот имел старика булибашу (старосту), известного своим авторитетом среди цыган; у старика булибаши была красавица дочь. Я прекрасно помню эту девушку, её звали Земфирой; она была высокого росту, с большими чёрными глазами и вьющимися длинными косами. Одевалась Земфира по-мужски: носила цветные шаровары, баранью шапку, вышитую молдавскую рубаху и курила трубку. Была она действительно настоящая красавица, и богатое ожерелье из разных старых серебряных и золотых монет, окружавшее шею этой дикой красавицы, конечно, было даром не одного из её поклонников. Александр Сергеевич до того был поражён красотой цыганки, что упросил твоего отца остаться на несколько дней в Юрченах. Они пробыли там более двух недель, так что отец мой даже обеспокоился и послал узнать, не приключилось ли чего с молодыми людьми. И вот, к нашему общему удивлению, пришло из Долны известие, что отец твой и Александр Сергеевич ушли в цыганский табор, который откочевал к Варзарештам. По получении такого известия отец мой послал тотчас другого нарочного с письмом к брату Константину, и мы ждали с нетерпением ответа, который, помню, долгонько-таки запоздал. Наконец, пришло письмо от брата к отцу,— оно было писано по-гречески,— и отец, прочитавши его, объявил нам, что ничего особенного не случилось, но Александр Сергеевич просто-напросто сходит с ума по цыганке Земфире. Недели через две наши молодые люди, наконец, вернулись. Брат рассказал нам, что Александр Сергеевич бросил его и настоящим-таки образом поселился в шатре булибаши. По целым дням он и Земфира бродили в стороне от табора, и брат видел их держащимися за руки и молча сидящими среди поля. Цыганка Земфира не знала по-русски, Александр Сергеевич не знал, конечно, ни слова на том цыганско-молдавском наречии, на котором говорила она, так что они оба, по всему вероятию, объяснялись более пантомимами. Если бы не ревность Александра Сергеевича, который заподозрил Земфиру в некоторой склонности к одному молодому цыгану,— говорил брат нам,— то эта идиллия затянулась бы ещё на долгое время, но ревность положила всему самый неожиданный конец. В одно раннее утро Александр Сергеевич проснулся в шатре булибаши один-одинёшенек, Земфира исчезла из табора. Оказалось, что она бежала в Варзарешты, куда помчался за нею и Пушкин; однако её там не оказалось, благодаря, конечно, цыганам, которые предупредили её. Так-то окончилась эта шалость Пушкина.

Потом, когда Александр Сергеевич уехал от нас,— передавала мне после небольшой паузы тётушка,— он прислал мне своих „Цыган“ — прекрасно написанную поэму[541], и мы все много смеялись над пылкой фантазией поэта, создавшего из нашей Земфиры свою свободолюбивую героиню; что же касается неисправимого эгоиста Алеко, то, по-моему, он был не прав; такому эгоисту вовсе не следовало идти в цыганский табор наших бедных юрченских дикарей. С Александром Сергеевичем я не говорила об этой его amourette[542], да и он по приезду из деревни не промолвился ни одним словом про всю свою эскапад с цыганкой Земфирой. Отец твой писал Пушкину в Одессу про дальнейшую судьбу его героини[543]; дело в том, что Земфиру зарезал её возлюбленный цыган, и бедная его героиня действительно трагически покончила свою короткую жизнь.

На мои расспросы о политическом образе мыслей Пушкина тётушка всегда отвечала мне на эти мои вопросы французской фразой: „Oh, il était tout-à-fait rouge“[544]. Когда затевался какой-либо вопрос политического характера, Александра Сергеевича просили говорить по-французски. „Pour que les domestiques ne comprennent pas“[545] — прибавляла Екатерина Захарьевна, так как в нашем доме была привычка говорить про все вещи по-гречески, но при Пушкине, который по-гречески не знал, все из вежливости говорили по-французски.

— Александр Сергеевич был человек скомпрометированный политически; он сам любил всегда, говоря о себе, цитировать следующую фразу какого-то французского поэта, которая à la longue[546] была известна всем в нашем обществе и всегда повторялась, лишь только зайдёт речь о Пушкине. Вот это двустишие, запиши его:

Il m’a a dit: choisis d’être oppresseur ou victime.

J’embrassai le malheur et lui laissai le crime![547]

— Тогда это двустишие y нас долго повторялось всеми. Неблагонамеренность Пушкина и его дружба с твоим отцом,— говорила мне тётушка,— была причиной тому, что отец твой был не на хорошем счету у правительства, и поэтому по службе он не пошёл далеко; при губернаторе Фёдорове о нём даже был запрос официальный, в котором указывалось на вредный образ мыслей бывшего друга Пушкина[548]. Вследствие всего этого отец твой уехал потом за границу, где прожил много лет.

Таковы вкратце все те отрывки воспоминаний, которые сохранились в моей памяти из рассказов моей тётушки о великом русском поэте».

Замфир Ралли-Арборе.

* * *

Автор этих воспоминаний, Замфир Константинович Ралли, имеет крупное революционное имя; он принимал деятельнейшее участие в революционном движении 70-х годов, был ближайшим приверженцем Бакунина, состоял членом редакций издававшихся за границей русских газет «Работник» (1875—1876 гг.) и «Община» (1876—1879 гг.)[549]. Просматривая воспоминания 3. К. Ралли о Бакунине[550], которые были присланы им в 1907 г. в редакцию журнала «Былое»[551], я встретил упоминание о том, что Бакунин интересовался рассказами 3. К. из семейной хроники Ралли. Одна из двоюродных сестёр М. А. Бакунина, Анна Павловна Полторацкая, вышла замуж за дядю 3. К. — Ивана Ралли и с мужем уехала в Кишинёв, где в это время жило всё семейство Ралли. В двадцатых годах жил в этом городе и А. С. Пушкин. Вот рассказы о Пушкине, сохранившиеся в семье Ралли, и интересовали в высшей степени Бакунина. Пушкин, пишет в своих воспоминаниях о М. А. Бакунине 3. К. Ралли,— «был очень дружен с моим отцом, Константином Рали, и много хлопот наделал моей тётушке, Екатерине Стамо, в которую вздумал влюбиться. Тётушка Екатерина Захарьевна была, однако, женщиной строгих нравов и до конца жизни своей не согласилась отдать мне сохранившиеся у неё два письма поэта, в которых Пушкин lui a fait sa déclaration[552]. Моя старая тётушка до своей смерти так и не читала иных книг, кроме старых французских романов, рекомендованных ей для прочтения ещё Пушкиным. Рассказы мои, даже анекдотического характера про Пушкина, сохранившиеся в семье нашей, утешали Бакунина и Зайцева в отшельнической жизни в Локарно»[553]. Полагая, что рассказы эти могут представлять интерес и иметь ценность для биографии поэта, мы обратились к 3. К. Ралли с просьбой сообщить всё, что удержала его память из рассказов его тётки Е. 3. Стамо, а также поискать эти письма. 10 апреля 1908 г. в ответ на обращение 3. К. Ралли сообщил: «я написал дочери Екатерины Захарьевны Стамо, которая живёт в Париже — и если существуют ещё какие-либо письма, то вы их, по всему вероятию, получите; написал я также и в другое место, в Черновцы, где я отыскал тому назад более 35 лет старое издание Ж.-Ж. Руссо, принадлежавшее покойному поэту, там его рукою на полях существуют заметки, писанные то по-русски, то по-французски. Книги эти лежат или, лучше сказать, лежали на полке в имении моей двоюродной сестры вместе с другими книгами моего отца. Но я не удосужился никогда проехать туда, чтобы взять этот старый сундук с старым хламом. Что сундук существовал тому назад ещё несколько лет, об этом писали мне. Во всяком случае сделаю всё зависящее от меня и напишу вам несколько страниц про Пушкина в нашей семье». 3. К. любезно отозвался на нашу просьбу и прислал свои семейные воспоминания о Пушкине, напечатанные в «Минувших годах».

Не противореча достоверно известному нам из кишинёвской жизни поэта, эти записки сообщают несколько новых подробностей о Пушкине и, между прочим, новую версию о происхождении «Цыган». Новая версия выгодно отличается от других известных нам, весьма удалённых от действительности и дающих простор для фантазии автора. Вот факт, имевший место: «Однажды Пушкин исчез и пропадал несколько дней. Дни эти он прокочевал с цыганским табором, и это породило впоследствии поэму „Цыганы“» [Воспоминания брата Пушкина Льва Сергеевича]. А в эпилоге к «Цыганам» читаем:

За их ленивыми толпами

В пустынях часто я бродил,

Простую пищу их делил,

И засыпал пред их огнями;

В походах медленных любил

Их песен радостные гулы,

И долгой милой Мариулы

Я имя нежное твердил[554].

Из всех известных рассказов о том, как Пушкин бродил среди цыган, только от рассказа Е. 3. Стамо веет жизненной правдой[555].

Об авторе рассказа Екатерине Захарьевне Стамо сохранились упоминания и в пушкинской литературе. Если она до самой смерти упоминала о поэте, то и Пушкин много лет спустя после своего отъезда из Кишинёва вспоминал о ней как о женщине, «близкой его воспоминанию». Именно такой эпитет находим в письме Пушкина к своему кишинёвскому приятелю H. С. Алексееву от 26 декабря 1830 года. В этом письме Пушкин настоятельно просит Алексеева сообщить ему о кишинёвских событиях и лицах и в том числе о Стамо. 14 января 1831 года Алексеев отвечал поэту, что «мадам Стамо овдовела и наконец свободна от мужа» (XIV, 136). Память о Е. 3. Стамо сохранилась и в следующих современных кишинёвских куплетах, которые приписывались Пушкину:

Музыка Варфоломея,

Становись скорей в кружок,

Инструменты строй живее,

И играй на славу джок.

Наблюдая нежны связи,

С дамой всяк ступай любой,

В первой паре Катакази

С скромной Стамовой женой[556].

Любопытные сведения о семействе Ралли сообщил И. П. Липранди. «Из других семейных домов Пушкин довольно часто посещал семейство Рали… У Рали, или Земфираки [прозвище, произведённое от Земфир], кроме трёх сыновей (из коих в особенности один был очень порядочный молодой человек) было две дочери: одна Екатерина Захарьевна, лет двадцати двух, была замужем за коллежским советником Апостолом Константиновичем Стамо, имевшим более пятидесяти лет. Пушкин прозвал его bellier conducteur[557], и действительно, физиономия у него как-то схожа была с бараньей, но он был человек очень образованный, всегда щеголевато одетый. Жена его, очень малого роста, с чрезвычайно выразительным смуглым лицом, прекрасными большими глазами, очень умная и начитанная и резко отличалась от всех своими правилами; была очень любезна, говорлива и преимущественно проповедовала нравственность. Пушкин любил болтать с нею, сохраняя приличный разговор. Сестра её Марья (Мариола) была девушка лет осьмнадцати, приятельница Пулхерицы [Варфоломей], но гораздо красивее последней и лицом, и ростом, и формами, и к тому двумя или тремя годами моложе. Пушкин в особенности любил танцевать с нею. У Рали танцевали очень редко, но там были чаще музыкальные вечера»[558].

Но любопытство, раззадоренное сообщением о двух письмах Пушкина к Е. 3. Стамо, осталось неудовлетворённым, и я вновь просил 3. К. Ралли поискать эти письма. В начале 1909 г. я получил следующий ответ: «Относительно Ал<ександра> Сер<геевича> Пушкина ничего пока не могу вам сказать, т. к. только летом будущим надеюсь побывать в старом замке в Красне, что в Буковине. Дело в том, что все старики перемерли, а мой племянник, будучи австрийским посланником в Венецуэле, живёт за океаном; в Красне же никого нет, кто бы мог перерыть весь тот хлам книг и бумаг, что находится там, я писал уже туда и мне прислали целый сундук старого журнала „Москвитянин“ вместо того, что я требовал. Без меня лично следовательно нельзя ничего сделать; относительно писем Пушкина я писал своей двоюродной сестре Марии Зилотти, дочери Кат<ерины> Захар<ьевны> Стамо, но получил ответ, что кузина живёт в Париже опять, а адреса мне не прислали. Будем надеяться, что в конце концов найдём письмена Пушкина». На новое моё обращение 3. К. Ралли отвечал 27 мая 1909 года: «…в июле месяце этого года я еду специально на родину в Буковину, для того чтобы разобрать весь тот старый хлам книжный и бумажный, который лежит в кладовых старого замка села Красны со смерти моих родителей. Но был я там вот уже более 40 лет. Всё, что найдётся интересующего Вас, буду иметь особенное удовольствие переслать Вам заказной посылкой».

Но тут оборвалась моя переписка с 3. К. Ралли. Судьба его поисков мне неизвестна.

А. С. Пушкин и гр<аф> М. С. Воронцов[559]

Публикуемые ниже извлечения из дела коллегии иностранных дел «о коллежском секретаре Пушкине» за 1824 г.[560] представляют собой семь документов, из которых четыре известны исследователям по копиям или отпускам, а три являются новостью и дают несколько новых деталей и штрихов к истории высылки Пушкина из Одессы.

Дело о высылке Пушкина освещает преимущественно роль графа Воронцова. Первое хронологическое упоминание о Пушкине, исходящее от Воронцова, находится в письме графа Воронцова начальнику штаба 2-й армии П. Д. Киселёву из Одессы от 6 марта 1824 г. Воронцов отражал здесь выдвинутые против него обвинения в том, что он поддаётся влиянию лиц неблагонадёжных и склонных к беспорядкам. Обвинение, которое могло быть чреватым последствиями в 1824 г., когда император Александр уже был объят настроениями мрачного, реакционного мистицизма. Стараясь отгадать, кого имел в виду его обвинитель, Воронцов писал: «Относительно же тех людей (на которых намекают) я хотел бы, чтобы взглянули, кто находится при мне и с кем я говорю о делах. Если имеют в виду Пушкина и Александра Раевского, то по поводу последнего скажу вам, что я не могу помешать ему жить в Одессе, когда ему того хочется, но с тех пор, что мы говорили о нем с Вами, я только еле-еле соблюдаю с ним формы, которые требует благовоспитанность в отношении старого товарища и родственника[561], и уж, конечно, мы никогда не разговариваем о делах или о назначениях по службе,— по всему, что до меня о нём доходит, он благоразумен и сдержан во всех своих речах и понимает, я полагаю, своё положение и, главным образом, тот вред, который он причинил своему отцу. Что же касается Пушкина, то я говорю с ним не более 4 слов в две недели, он боится меня, так как знает прекрасно, что при первых дурных слухах о нём, я отправлю его отсюда и что тогда уже никто не пожелает взять его на свою обузу; я вполне уверен, что он ведёт себя много лучше и в разговорах своих гораздо сдержаннее, чем раньше, когда находился при добром генерале Инзове, который забавлялся спорами с ним, пытаясь исправить его путём логических рассуждений, а затем дозволял ему жить одному в Одессе, между тем как сам оставался в Кишинёве. По всему, что я узнаю на его счёт и через Гурьева[562], и через Казначеева[563], и через полицию, он теперь очень благоразумен и сдержан; если бы было иначе, я отослал бы его и лично был бы в восторге от этого, так как я не люблю его манер и не такой уж поклонник его таланта — нельзя быть истинным поэтом, не работая постоянно для расширения своих познаний, а их у него недостаточно»[564].

Отношения графа Воронцова к Пушкину обрисованы в этом письме ярко и точно. Он совсем невысоко ценит поэтический талант Пушкина[565], лично он ему неприятен весьма, и он был бы в восторге не видеть его около себя; отношения графа к поэту высокомерны: едва два слова в неделю процедит граф поэту. Он бы и отослал его, если бы поведение его не было благоразумно и сдержанно. Но Пушкин был знаком не только с графом Воронцовым, но и с графиней тоже[566]. Об его увлечении графиней по Одессе говорили усиленно[567]. Прошло три недели, и отношение Воронцова к Пушкину круто переменилось. Надо сказать, что во второй половине марта Пушкин ездил из Одессы в Кишинёв[568], а в начале апреля Воронцов с женой уезжает в свои именья в Белую Церковь[569]. В сношениях Пушкина с Воронцовой происходит таким образом перерыв. В последние дни марта Воронцов принимает решение удалить Пушкина из Одессы. 28-м марта датировано письмо графа Воронцова графу Нессельроде — первый документ публикуемого нами дела. Этот документ был известен нам до сих пор лишь по копии или отпуску, сохранившемуся в деле новороссийского и бессарабского генерал-губернатора о высылке Пушкина. Дело это находится ныне в Одесском историческом архиве[570]. Текст подлинника публикуется здесь впервые. В копии имеется несколько разночтений, отвергнутых в окончательной беловой редакции. Так как нет никакого сомнения, что письмо, если не составлено самим Воронцовым, то [во] всяком случае тщательно им проредактировано, отступления копии приобретают некоторый интерес для характеристики автора письма. Даём перевод подлинника (на франц. языке), отмечая в примечаниях варианты черновика.

«Его сиятельству графу Нессельроде.

Одесса, 24 марта 1824 г.

Граф! Ваше сиятельство осведомлены об основаниях, по которым молодой Пушкин был послан несколько времени тому назад с письмом графа Каподистрии к генералу Инзову. При моём приезде сюда этот генерал, если можно так выразиться, вручил его мне, и он жил с тех пор постоянно в Одессе, где находился ещё до моего прибытия и в то время, когда генерал Инзов был в Кишинёве. Никоим образом я не приношу жалоб на Пушкина, справедливость даже требует сказать, что он кажется гораздо сдержаннее и умереннее, чем был прежде, но собственный интерес молодого человека, не лишённого дарований, недостатки которого происходят, по моему мнению, скорее от головы, чем от сердца, заставляют меня желать, чтобы он не оставался в Одессе. Основной недостаток г. Пушкина — это его самолюбие. Он находится здесь и за купальный сезон приобретает ещё множество восторженных поклонников своей поэзии, которые, полагая, что выражают ему дружбу лестью, служат этим ему злую службу, кружат ему голову и поддерживают в нём убеждение, что он замечательный писатель, между тем он только слабый подражатель малопочтенного образца (лорд Байрон), да кроме того, только работой и усидчивым изучением истинно великих классических поэтов он мог бы оправдать те счастливые задатки, в которых ему нельзя отказать[571]. Удалить его отсюда — значит оказать ему истинную услугу. Возвращение к генералу Инзову не поможет ничему, ибо всё равно он будет тогда в Одессе, но без надзора[572]. Кишинёв так близко отсюда, что ничто не помешает этим же почитателям поехать туда; да и, наконец, в самом Кишинёве он найдёт в боярах и в молодых греках достаточно скверное общество.

По всем этим причинам я прошу ваше сиятельство испросить распоряжений государя по делу Пушкина. Если бы он был перемещён в какую-нибудь другую губернию, он нашёл бы для себя среду менее опасную и больше досуга для занятий. Я повторяю, граф, исключительно в его интересах я обращаюсь с этой просьбой. Я надеюсь, что моя просьба не будет истолкована ему во вред, и убеждён, что, только согласившись со мною, ему можно будет дать более средств обработать его рождающийся талант, удалив в то же время от того, что может ему сделать столько зла.

Я говорю о лести и о столкновении с сумасбродными и опасными идеями.

Имею честь быть с глубоким уважением вашего сиятельства преданнейший и покорнейший слуга.

Граф Михаил Воронцов».

Сравнивая это письмо к Нессельроде с письмом к Киселёву, написанным тремя неделями раньше, нельзя не отметить совпадения: и там и здесь отмечается умеренность и сдержанность Пушкина и необходимость для него усидчивого труда и расширения познаний. Но Воронцов в письме к Киселёву обещал отправить Пушкина при первых дурных слухах. Но никаких таких мотивов в письме к Нессельроде, новых по сравнению с отзывом в письме к Киселёву, Воронцов не указывает. Он умоляет только об одном, чтобы Пушкин был удалён из Одессы; почти не скрывая своего лицемерия, он пытается убедить министра и царя, что просьба его вызвана исключительно заботами о благе Пушкина. Но что произошло за эти три недели? Произошёл перерыв общения, и Воронцов решил его продлить, хотя бы ценой доноса. Возбудив вопрос об удалении Пушкина, Воронцов проявляет необычайную настойчивость и стремительность. Помимо официального обращения к Нессельроде, Воронцов пытается воздействовать в этом вопросе и через своего клеврета в Петербурге, друга и благоприятеля H. М. Лонгинова, занимавшего место управляющего канцелярией жены Александра I Елисаветы Алексеевны[573]. 8 апреля Воронцов из Белой Церкви сообщал Лонгинову: «Я писал к гр. Нессельроде, прося, чтоб меня избавили от поэта Пушкина.— На теперешнее поведение его я жаловаться не могу, и, сколько слышу, он в разговорах гораздо скромнее, нежели был прежде, но, первое, ничего не хочет делать и проводит время в совершенной лености, другое — таскается с молодыми людьми, которые умножают самолюбие его, коего и без того он имеет много: он думает, что он уже великий стихотворец, и не воображает, что надо бы ещё ему долго почитать и поучиться прежде, нежели точно будет человек отличный. В Одессе много разного сорта людей, с коими эдакая молодёжь охотно видится, и, желая добра самому Пушкину, я прошу, чтоб его перевели в другое место, где бы он имел и больше времени, и больше возможности заниматься, и я буду очень рад не иметь его в Одессе…»[574] Но никакого движения по делу Пушкина не было, и 29 апреля Воронцов вновь напоминает Лонгинову: «О Пушкине не имею ещё ответа от гр. Нессельроде, но надеюсь, что меня от него избавят. Сегодня к вечеру отправляюсь в Кишинёв дней на пять». Из Кишинёва Воронцов писал 2 мая графу Нессельроде о наводнявших Молдавию греческих выходцах, подозрительных для русского правительства, и об установлении над ними секретного наблюдения. По этому случаю он возобновил свое ходатайство об удалении Пушкина: «По этому поводу я повторяю мою просьбу — избавьте меня от Пушкина; это, может быть, превосходный малый и хороший поэт, но мне бы не хотелось иметь его дольше ни в Одессе, ни в Кишинёве. Прощайте, дорогой граф»[575]. А через два дня 4 мая Воронцов из Кишинёва же снова инспирировал Лонгинова: «Казначеев мне сказывал, что Туманский [чиновник Воронцова, поэт и приятель Пушкина] уже получил из П[етер]бурга совет отдаляться от Пушкина, и я сему очень рад, ибо Туманский — молодой человек очень порядочный и совсем не Пушкинова разбора. Об эпиграмме, о которой вы пишете, в Одессе никто не знает, и, может быть, П<ушкин> её не сочинял; впрочем нужно, чтоб его от нас взяли, и я о том ещё Нессельроду повторил»[576].

Время шло. Пушкин, ничего не подозревавший, пребывал в Одессе. В конце апреля вернулись в Одессу Воронцовы, и нетерпение графа Воронцова росло с каждым днём. В середине мая Воронцов назначил свой отъезд с семьёй в Крым, но болезнь дочери[577] помешала поездке и держала его и жену в Одессе. Воронцов должен был удалить Пушкина во что бы то ни стало. Тогда он прибегнул к необычайному способу и использовал свою власть начальника в личных целях. Пушкин считал себя числящимся на службе лишь номинально, да так смотрели на его службу и все его начальники. В письме, о котором будет сейчас речь, к А. И. Казначееву Пушкин говорил о себе: «7 лет я службою не занимался, не написал ни одной бумаги, не был в сношении ни с одним начальником»[578]. Поэтому Пушкина не могло не уколоть и не ошарашить неожиданно полученное им предписание графа Воронцова от 22 мая 1824 г. за № 7976: «Желая удостовериться о количестве появившейся в Херсонской губернии саранчи, равно и том, с каким успехом исполняются меры, преподанные мною к истреблению оной, я поручаю вам отправиться в уезды Херсонский, Елисаветградский и Александрийский. По прибытии в город Херсон, Елисаветград и Александрию, явитесь в тамошние общие уездные присутствия и потребуйте от них сведения: в каких местах саранча возродилась, в каком количестве, какие учинены распоряжения к истреблению оной и какие средства к тому употребляются. После сего имеете осмотреть важнейшие места, где саранча наиболее возродилась, и обозреть, с каким успехом действуют употреблённые к истреблению оной средства и достаточны ли распоряжения, учинённые уездными присутствиями.

Обо всём, что по сему вами найдено будет, рекомендую донести мне»[579] (XIII, 355).

Пушкин весьма оскорбился, возмутился крайне и почувствовал, что он должен протестовать, но как? Не подчиниться приказу начальника, потребовать отставки? Сохранились в бумагах Пушкина два черновика его письма к правителю воронцовской канцелярии А. И. Казначееву, вернопреданному чиновнику. В этом письме, писанном в день получения предписания, 22 мая, Пушкин сдерживает волнующие его чувства. Излагая свой взгляд на службу, Пушкин остерегается сделать решительный вызов. «Будучи совершенно чужд ходу деловых бумаг, не знаю, вправе ли отозваться на предписание е<го> с<иятельства>…» — как будто бы Пушкин и не думает о неподчинении приказу! — «Знаю, что довольно этого письма, чтоб меня, как говорится, уничтожить. Если граф прикажет подать в отставку, я готов; но чувствую, что, переменив мою зависимость, я много потеряю, а ничего выиграть не надеюсь…» — как будто в этих словах Пушкин отклоняет от себя инициативу в вопросе об отставке! Кончается письмо жалобным воплем, ссылкой на неизлечимую болезнь — аневризм: «ужели нельзя оставить меня в покое на остаток жизни, которая, верно, не продлится?»[580] Во всяком случае предписание Воронцова было им выполнено, и в командировку он отправился[581]. Впоследствии, месяца через два, когда угроза высылки стала реальной, княгиня В. Ф. Вяземская, с 7 июня жившая в Одессе и установившая с Пушкиным дружеские и откровенные отношения, писала мужу о Пушкине: «Он виноват только в некотором ребячестве и довольно справедливой досаде за то, что его послали на открытие саранчи, а всё же он послушался»[582]. В командировку Пушкин отправился 23 мая; в этот день он расписался в получении 400 рублей прогонных денег[583]. Но Воронцов обманулся в своих ожиданиях. Если принять во внимание обширность территории, на которой должен был действовать Пушкин (Херсон, Александрия, Елисаветград), и крупные размеры суммы, полученной им на прогоны, то надо думать, что Пушкину была предложена командировка значительной длительности. Очевидно, в расчёты Воронцова входило продержать Пушкина возможно дольше вне Одессы, пока не придёт решение из Петербурга. Но Пушкин в конце мая был уже в Одессе: в «Journal d’Odessa» от 2 июня 1824 г. в числе прибывших 31 мая в Одессу значится «коллежский секретарь Пушкин»[584]. Максимальная длительность командировки — неделя, но в этот срок предписание Воронцова не могло никак быть выполнено, даже при бешеной езде на почтовых.

Итак, Пушкин опять оказался около Воронцова. Но как раз в это время Воронцов уже читал датированное 16 мая и шедшее до Одессы недели две (не больше) письмо от графа Нессельроде: «Я представил императору ваше письмо о Пушкине. Он был вполне удовлетворён тем, как вы судите об этом молодом человеке, и дал мне приказание уведомить вас о том официально[585]. Но что касается того, что окончательно предпринять по отношению к нему, он оставил за собою дать своё повеление во время ближайшего моего доклада»[586]. Сообщение не очень ясное: правда, оно не предвещало ничего хорошего для Пушкина, но в то же время не подавало графу Воронцову категорической надежды на устранение Пушкина из Одессы. Воронцову надо было нажимать. У Пушкина возникала мысль об отставке, но он не привёл её в исполнение немедленно по получении приказа о командировке. Мы не знаем, что произошло по возвращении Пушкина из командировки, в промежуток до 8 июня. Княгиня Вяземская писала мужу (19 июля): «Пушкин был там [„на саранче“] и, вернувшись, подал в отставку, так как самолюбие его было уязвлено»[587].

Сам Пушкин излагал своё дело в письме к князю П. А. Вяземскому (от конца июня): «Я поссорился с Воронцовым и завёл с ним полемическую переписку, которая кончилась с моей стороны просьбою в отставку. Но чем кончат власти, ещё неизвестно. Тиверий рад будет придраться; а европейская молва о европейском образе мыслей графа Сеяна обратит всю ответственность на меня. Покамест не говори об этом никому. А у меня голова идёт кругом»[588]. Позже, 14 июля, Пушкин писал А. И. Тургеневу: «Вы уж узнали, думаю, о просьбе моей в отставку; с нетерпением ожидаю решения своей участи и с надеждой поглядываю на ваш север. Не странно ли, что я поладил с Инзовым, а не мог ужиться с Воронцовым; дело в том, что он начал вдруг обходиться со мной с непристойным неуважением, я мог дождаться больших неприятностей и своей просьбой предупредил его желания. Воронцов — вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое[589]. (XIII, 102—103)[590].

Прошение Пушкина об отставке до сих пор не было известно исследователям. Оно находится в названном выше деле и печатается впервые. Вот его текст:

„Всепресветлейший, державнейший, великий государь император Александр Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший.

Просит коллежский секретарь Александр Пушкин, а о чём, тому следуют пункты:

I.

Вступив в службу вашего императорского величества из Царскосельского лицея, с чином коллежского секретаря в 1817 году, июня 17 дня, в коллегии иностранных дел продолжал оную в Санкт-Петербурге до 1820 году, потом волею вашего императорского величества откомандирован был к уполномоченному наместнику Бессарабской области.

II.

Теперь, по слабости здоровья не имея возможности продолжать моего служения, всеподданнейше прошу.

III.

Дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было сие моё прошение принять и меня, вышепоименованного, от службы уволить.

IV.

Всемилостивейший государь, прошу ваше императорское величество о сём моём прошении решение учинить. Июня 2 дня 1824 года. Одесса.

К подаче подлежит через Новороссийского генерал-губернатора и полномочного наместника Бессарабской области в государственную коллегию иностранных дел.

Сие прошение сочинял и писал коллежский секретарь Александр Сергеев сын Пушкин“[591]. (XIII, 355—356).

8 июня просьба Пушкина находилась в руках Воронцова и на другой же день (какая спешка!) была препровождена графу Нессельроде при следующем письме Воронцова (на франц. языке), тоже впервые нами печатаемом. Даём перевод.

Одесса, 9 июня 1824.

Дорогой граф,

Пушкин представил прошение об отставке. Не зная, по справедливости, как поступить с этой просьбой, и необходимо ли представить свидетельство о болезни, я посылаю вам её в частном порядке и настоятельно вас прошу либо дать ей ход, либо мне её возвратить, в зависимости от того, как вы рассудите. И в последнем случае благоволите мне сказать, должна ли она быть ему возвращена, или же она должна быть сопровождена аттестатом и послана по форме.

…Ваш Воронцов.

В сущности прошение Пушкина могло быть и лишним в деле, но повредить ему должно было. Воронцов сознавал это: извилистый тон его письма достаточно свидетельствует об этом. И притом, как прав был Пушкин: при собственноручном прошении об отставке ответственность падала на него, а не на Воронцова. О перенесении ответственности именно на Пушкина постарался и вернопреданный правитель канцелярии А. И. Казначеев. Не без инспирации со стороны графа — нужно так думать, Казначеев письменно выразил Пушкину огорчение по поводу подачи прошения и сожаление по поводу могущих быть последствий. Сохранился черновик ответа Пушкина: „Что касается ваших опасений относительно последствий, которые может повлечь эта отставка, то я не нахожу их основательными… Вы говорите мне о покровительстве и о дружбе — двух вещах, по моему мнению, несовместимых. Я не могу, да и не хочу претендовать на дружбу графа Воронцова, ещё менее — на его покровительство, ничто, сколько я знаю, не принижает более, чем покровительство, и я слишком уважаю этого человека, чтобы пожелать унижаться перед ним. У меня есть на этот счёт демократические предрассудки, которые стоят предрассудков аристократической гордости. Я жажду только независимости… Я устал зависеть от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника. Мне наскучило, что ко мне в моём отечестве относятся с меньшим уважением, чем к первому попавшемуся дураку, мальчишке-англичанину, который является к нам, чтобы среди нас проявить свою (зачёркнуто: глупость) плоскость (зачёркнуто: небрежность) и своё бормотанье. Нет никакого сомнения, что граф Воронцов, — человек умный,— сумеет (зачёркнуто: сделать меня виновным) выставить меня в глазах общественного мнения виноватым: победа весьма лестная,— и я предоставляю ему наслаждаться ею в своё удовольствие, ибо так же мало забочусь об общественном мнении, как и о брани и о восторгах наших журналов“[592]. Последняя фраза о Воронцове была повторена, как мы видели, в письме к Вяземскому. Пушкин и не подозревал в этот момент, что участь его была предрешена Воронцовым ещё в марте месяце, не подозревал того деятельного обмена письмами, который шёл между Одессой и Петербургом, но одно он знал: просьба, поданная им как будто бы и добровольно, в действительности вынуждена образом действий Воронцова. Не разгадывал Пушкин и мотива, руководившего Воронцовым: ему казалось, что цель Воронцова — в уязвлении его самолюбия — и только, но он не предполагал, что основная цель действий — непременное удаление его, Пушкина, из Одессы, из пределов генерал-губернаторства. И тут, конечно, в Воронцове говорил не наместник края, а муж, имевший основание опасаться близости, создавшейся между его женой и Пушкиным. Не будет далёким от истины предположение, что Пушкин не представлял себе размеров осведомлённости графа Воронцова об интимных своих делах. Не ревность возбуждала активность мужа, а честолюбие высокопоставленного вельможи. Любовный быт четы Воронцовых отличался необычайной распущенностью — в духе времени. По свидетельству современников, „жена Воронцова не отличалась семейными добродетелями и так же, как и муж, имела связи на стороне“[593]. Приведу красноречивую цитату из неизданных воспоминаний другого современника, барона А. К. Боде, хорошо знавшего Воронцовых как раз в пушкинские времена: „Граф Воронцов очень любезен, когда захочет, но, по упорномстительному его нраву, не дай бог попасться ему в когти, когда он на кого думает иметь право быть в претензии, хотя бы то было и без всякого основания… Графиня Воронцова — женщина светская, очень любезная и любит заняться любовниками, на что её муж вовсе не в претензии; напротив того, он покровительствует их, потому что это доставляет ему свободу заняться беспрепятственно любовницами“. Мотивировка покровительства, может быть, и неверна, а в случае — предположительном — с Пушкиным, может быть, и неприемлема: слишком велико было расстояние между вельможей и ссыльным поэтом. О Воронцове можно сказать, что и до сих пор он ещё не разоблачён окончательно, особенно у пушкинистов. Уж слишком давил он исследователей авторитетом имени, сана, богатства, английского воспитания, и они никак не могли принять полностью на сто процентов высказывания о нём Пушкина: „Полу-герой, полу-невежда, к тому ж ещё полу-подлец!.. Но тут однако ж есть надежда, что полный будет, наконец“[594].

14 июня Воронцовы, наконец, покинули Одессу[595]. Свою роль Воронцов сыграл. С момента доклада (в первой половине мая) письма Воронцова, о судьбе Пушкина стал думать сам царь, и роль Александра I — не последняя в драме высылки поэта. С характеристикой неблагонадёжного поэта, данной Воронцовым, царь был согласен, но разрешение вопроса о каре Пушкину оставил до ближайшего доклада. 27 июня граф Нессельроде сообщил Воронцову о дальнейшем высочайшем движении по делу Пушкина: „Император решил и дело Пушкина. Он не останется при вас; при этом его императорскому величеству угодно просмотреть сообщение, которое я напишу вам по этому предмету, что может состояться лишь на следующей неделе, по возвращении его из военных поселений“[596]. Воронцов мог быть доволен: Пушкина от него убирали. Но куда будет направлен Пушкин, ещё не было известно.

Друг и покровитель Пушкина в Петербурге Александр Иванович Тургенев в конце июня узнал о бедах, которые стряслись над головой Пушкина, и бросился помогать. „Граф Воронцов,— писал он князю П. А. Вяземскому 1 июля,— прислал представление об увольнении Пушкина. Желая, coûte, qui coûte[597], оставить его при нём, я ездил к Нессельроде, но узнал от него, что это уже невозможно; что уже несколько раз, и давно, граф Воронцов представлял о сём et pour cause[598]; что надобно искать другого мецената-начальника. Долго вчера толковал я о сём с Севериным, и мысль наша остановилась на Паулуччи, тем более, что Пушкин — и псковский помещик. Виноват один Пушкин. Графиня его отличала, отличает, как заслуживает талант его, но он рвётся в беду свою. Больно и досадно! Куда с ним деваться?“[599] Вяземский, по письмам жены из Одессы, представлял себе дело иначе и полагал, что инициатива в вопросе об отставке исходила от Пушкина. Отвечая 7 июля Тургеневу на его письмо, Вяземский процитировал из письма жены от 13 июня: „Ничего не могу тебе сказать хорошего о племяннике Василия Львовича; это сумасбродная голова, которая никого не признаёт; он наделал новых глупостей; после чего попросил об отставке: во всём виноват он сам. Я знаю из хорошего источника, что он отставки не получит. Я делаю всё возможное, чтобы его успокоить, браню его за тебя, уверяя его, что ты, конечно, первый осудил бы его; его последние проказы — поступки ветренника. Он высмеял важную для него персону, об этом узнали и теперь на него косятся, что и понятно. Он меня очень огорчает, так как я ни в ком не встречала столько легкомыслия и наклонности к злословию, как в нём; вместе с тем я думаю, что у него доброе сердце и что он большой мизантроп; не то, чтобы он избегал общества, но он боится людей; это, может быть, результат несчастья и вина родителей, которые сделали его таким“. Любопытно, что в своей цитате Вяземский опустил слова, набранные у нас разрядкой, об осмеянии Пушкиным важной персоны, т. е., конечно, Воронцова. А приведя цитату, Вяземский добавил: „Разумеется, будь осторожен с этими выписками. Но, видно, дело так повернули, что не он просится: это неясно! Грешно, если над ним уже промышляют и лукавят. Сделай одолжение, попроси Северина устроить, что можно, к лучшему. Он его, кажется, не очень любит: тем более должен стараться спасти его; к тому же, верно, уважает его дарование, а дарование не только держава, но и добродетель“[600]. На это письмо Тургенев ответил 15 июля: „Письмо твоё от 7 июля получил. О Пуш<кине> ничего ещё не знаю, ибо не видел ни Нес<сельроде>, ни Сев<ерина>. Последний совершенно отказался принимать участие в его деле, да ему и делать нечего. Решит, вероятно, сам государь; Нессельроде может только надоумить. Спрошу его при первом свидании. Вчера пронёсся здесь слух, что Пушкин застрелился; но из Одессы этого с вчерашней почтой не пишут, да и ты бы от жены лучше знал“[601].

Публикуемое нами дело приносит неизвестный ещё документ, свидетельствующий о моменте, нашедшем отражение в письме Тургенева. Это маленькая справка о семье А. С. Пушкина, предлагавшая материал для решения вопроса (даём её в переводе с франц.):

„Г. Александр Пушкин, сын Сергея Львовича Пушкина, некогда исполнявшего должность чиновника комиссариата, где он имел чин 5-го класса, и в настоящее время отставленного от службы. У него должна быть недвижимость в Псковской губернии. Мать его, госпожа Пушкина — урождённая Ганнибал.

Это фамилия малосостоятельная, и молодой Пушкин, ничего не получая от своих родителей, был вынужден жить на своё скромное жалованье в 700 рублей в год и на доходы со своих сочинений“.

Когда Александр Павлович придумывал кару Пушкину, пред ним лежало не только представление Воронцова, но ещё добытая путём перлюстрации выписка из письма Пушкина. Вот эта выписка:

„Читая Шекспира и Библию, святых дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гёте и Шекспира. Ты хочешь знать, что я делаю — пишу пёстрые строфы романтической поэмы[602] и беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я ещё встретил[603]. Он исписал листов 1000, чтобы доказать qu’il ne peut exister d’ètre intelligent Créateur et régulateur[604], мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к нещастию, более всего правдоподобна“[605].

Письмо в подлиннике нам неизвестно; самая же выписка стала известна по копии, присланной графом Нессельроде Воронцову, и полностью оглашена в помянутом выше лейпцигском издании „Материалы для биографии Пушкина“, в 1875 г.[606] Перлюстрированный отзыв Пушкина об „афеизме“ сыграл, конечно, известную роль в решении царя, но замечательно то, что перлюстрация совершенно затушевала роль Воронцова. Сам Пушкин искренне и простодушно приписывал свою ссылку этой перлюстрации. „Я сослан за строчку глупого письма…“ (письмо к Жуковскому от 29 ноября 1824 г.) (XIII, 124). „Покойный император сослал меня в деревню за две строчки нерелигиозности… Его величество, исключив меня из службы, приказал сослать в деревню за письмо, писанное года три тому назад, в котором находилось суждение об афеизме“ (письмо к Жуковскому 7 марта 1826 г.) (XIII, 265). Уже в ноябре 1824 г., как видим, Пушкин уже знал о перлюстрированном письме, о выписке из него. Где же он мог познакомиться с ней? Конечно, в Одессе, в канцелярии генерал-губернатора, которому копия выписки была прислана. Эта выписка и заслонила инициативу графа Воронцова.

В Одессе Пушкин и его друзья ещё долго ничего не знали о конце дела Пушкина. 18 июля Вяземская писала мужу: „Мы ничего не знаем, что происходит в Петербурге по поводу него“. А 19 июля поясняла: „Из-за отсутствия гр. Воронцова мы ничего о нём не знаем“. Воронцовы отсутствовали из Одессы с 14 июня. 23 июля вернулась графиня Воронцова, а 27 июля Вяземская писала мужу: „Мы продолжаем ничего не знать про судьбу Пушкина. Даже графиня знает, что и ты, что он должен уехать из Одессы. Её муж просто сказал, что в Одессе ничего нельзя было сделать для него, но мы не знаем, чем это кончится“[607].

Но как раз в это время это уже кончалось. 6 июля на Каменном острове, в Елагином дворце, Александр I просмотрел проект письма, написанного Нессельроде графу Воронцову, и одобрил его. 11 июля письмо было подано на подпись Нессельроде и в тот же день отправлено в Одессу. В руках Воронцова оно было 24—25 июля. В публикуемом здесь деле письмо находится в „отпуске“. Подлинник его — в названном деле новороссийского и бессарабского генерал-губернатора. Даём перевод документа.

„Граф, я не преминул представить государю письма, которые ваше сиятельство мне направили, по поводу коллежского секретаря Пушкина. Его величество в полной мере одобрил предложение удалить его из Одессы, вследствие соображений весьма справедливых, на которых вы основывались и которые за это время получили подтверждение ещё другими сообщениями об этом молодом человеке, дошедшими до его величества.

Совокупность обстоятельств обнаруживает, к несчастью, в настоящее время, что он далёк от отречения от дурных принципов, которые таким губительным образом отметили его первые шаги на общественном поприще.

Вы в этом убедитесь, граф, пробегая прилагаемое при сём письмо, которое его величество поручил мне сообщить вам и о котором московская полиция поставлена в известность вследствие той огласки, которую оно получило.

Вследствие этого император, дабы дать почувствовать ему всю тяжесть его вины, приказал мне вычеркнуть его из списка чиновников министерства иностранных дел, мотивируя это исключение недостойным его поведением. С другой стороны, его величество не считает возможным согласиться предоставить его самому себе, так как, не будучи немедленно подвергнут наблюдению, он будет пытаться, без сомнения, распространять, в той или иной степени, опасные взгляды, которые он исповедует, и этим самым поставит правительство в необходимость применить к нему, наконец, строжайшие меры.

Чтобы отдалить насколько возможно эти последствия, его величество не соизволил ограничиться исключением его со службы, но почёл нужным выслать его в имение, которым его родители владеют в Псковской губернии, и водворить его там под надзор местных властей. Да благоволит ваше сиятельство поставить в известность господина Пушкина обо всех решениях, которые его касаются, наблюсти, чтобы они были выполнены со всею точностью, и отправить его без промедления в Псков, обеспечив ему путевые издержки.

Примите, граф, уверение в моём высоком уважении…“

Итак, Александр I пошёл дальше Воронцова: он не только удалил Пушкина из Одессы, но исключил со службы, правда, номинальной, и изолировал его в псковской деревне. Весть о высылке Пушкина разнеслась по Петербургу и в Москве довольно скоро. Уже 31 июля Вяземский сообщал так: „Из Петербурга пишут, что он выключен из службы, и велено ему жить у отца в деревне. Правда ли? Надобно было дарование уважать! Грустно и досадно“. А 5 августа Тургенев писал Вяземскому: „Ты уже знаешь, что Пушкин отставлен; ему велено жить в псковской деревне отца его под надзором Паулуччи. Это не по одному представлению графа Воронцова, а по другому делу, о котором скажу после, на словах. О приезде его туда ещё ничего не слышно, и не знаю ещё, приехал ли?“[608]

„Решительное“ письмо графа Нессельроде было получено графом Воронцовым в отсутствие его из Одессы. Немедленно он предписал одесскому градоначальнику привести в исполнение волю царя[609]. 29 июля эта воля была объявлена Пушкину. С него взята была следующая подписка:

„Нижеподписавшийся сим обязывается, по данному от г. одесского градоначальника маршруту, без замедления отправиться из Одессы к месту назначения в губернский город Псков, не останавливаясь нигде на пути по своему произволу, а по прибытии в Псков явиться лично к г-ну гражданскому губернатору. Одесса, 29 июля 1824 г. Коллежский секретарь Александр Пушкин“.

[И второй документ»:]

«По маршруту от Одессы до Пскова исчислено вёрст 1621. На сей путь прогонных на три лошади триста восемьдесят девять рублей четыре копейки получил коллежский секретарь Александр Пушкин»[610].

Псковская губерния находилась в то время в составе Рижского военного генерал-губернаторства. Управляющий Прибалтийским краем и Псковской губернии маркиз Паулуччи был уже предупреждён о прибытии Пушкина письмом от 12 июля (последний документ нашего дела). Даём перевод документа.

«Господин маркиз.

Император повелевает мне препроводить вашему превосходительству прилагаемую копию депеши, отправленную мною господину новороссийскому генерал-губернатору касательно коллежского секретаря Пушкина, который несколько лет тому назад был сослан в полуденные края империи за некоторые заблуждения, в которых он провинился в Петербурге. Надеялись, что с течением времени удаление от столицы и в связи с тем деятельность, которую могла предоставить этому молодому человеку служба, сначала при генерале Инзове и потом при графе Воронцове, будут в состоянии привезти его на стезю добра и успокоят избыток воображения, к несчастью не всецело посвящённого развитию русской литературы — природному призванию г-на Пушкина, которому он уже следовал с величайшим успехом. Ваше превосходительство, усмотрите, прочитав бумаги, которые я имею честь вам сообщить, что это ожидание не оправдалось. Император убедился, что ему необходимо принять по отношению к г-ну Пушкину некоторые новые меры строгости, и, зная, что его родные владеют недвижимостью в Псковской губернии, его величество положил сослать его туда, вверяя его вашим, господин маркиз, неусыпным заботам и надзору местных властей. От вашего превосходительства будет зависеть, по прибытии молодого Пушкина в Псков, дать этому решению его величества наиболее соответствующее исполнение.

Примите, господин маркиз, уверение в высоком уважении.

Нессельроде».

В деле сохранился отпуск письма, а подлинник его находится в деле о высланном из столицы коллежском секретаре Пушкине, хранившемся раньше в архиве Рижского военного генерал-губернаторского управления, которое в 1900 г. поступило в Публичную библиотеку в Петербурге[611].

Отпуском письма графа Нессельроде маркизу Паулуччи заключается «дело коллегии по иностранным делам о коллежском секретаре Пушкине» за 1824 г.

Амалия Ризнич в поэзии А. С. Пушкина[612]

I

Всё в жертву памяти твоей:

И голос лиры вдохновенной,

И слёзы девы воспаленной,

И трепет ревности моей,

И славы блеск, и мрак изгнанья,

И светлых мыслей красота,

И мщение, бурная мечта

Ожесточённого страданья.

(II, 433)

Полный текст этого стихотворения был опубликован впервые в книге проф. И. А. Шляпкина «Из неизданных бумаг Пушкина»[614]. До тех пор мы знали из него только четыре первых строки; издатели относили их к 1826 году. На автографе этого стихотворения, принадлежавшем И. А. Шляпкину, находим точную дату: «1825 Триг. 23 Тригорск. 22»[615].

К кому относится это стихотворение? Чьей памяти поэт приносит в жертву все драгоценные порывы своей души? П. А. Ефремов в издании 1882 г. (т. II, с. 398) высказал предположение, что эти стихи вызваны воспоминанием об одесской знакомой Пушкина, Амалии Ризнич[616]. И. А. Шляпкин полагает, что ввиду даты: «1825 год», раньше неизвестной, окончательно падает предположение П. А. Ефремова, и высказывается положительно за то, что оно относится к известной Анне Петровне Керн. То или иное решение вопроса о том, к кому относятся различные стихотворения Пушкина, имеет важное значение для биографии поэта. Несомненными являются указания его самого, но они редки, и приходится делать одни предположения,— а между тем, в собраниях сочинений, даже самых новейших, мы встречаем не мало таких догматических «усвоений» стихотворений Пушкина тому или другому лицу,— усвоений, которые каким-то неведомым путём повысились из догадок на степень достоверных свидетельств. В особенности мало достоверны и спутаны указания при стихотворениях, связанных с семьёй Раевского и с пребыванием Пушкина на юге, при посланиях кн. М. А. Голицыной, урожд. Суворовой, при стихах, посвящённых Амалии Ризнич[617]. Попытаемся разобраться в том, кому же именно посвящено стихотворение: «Всё в жертву памяти твоей» и т. д.

Относится ли оно к А. П. Керн? Об её отношениях к Пушкину, по крайней мере, в тот 1825 год, к которому относят это стихотворение, мы можем судить по письмам к ней А. С. Пушкина, напечатанным во всех изданиях. Не вдаваясь в подробности этих отношений, отметим только общий, чувственный характер увлечения Пушкина[618]. Невозможно допустить, чтобы Пушкин и «мщенье — бурную мечту ожесточённого страданья» — принёс в жертву той, которую он называл «вавилонской блудницей», которой он писал в таком лёгком тоне: «Перечитываю ваше письмо вдоль и поперёк и говорю: „милая! прелесть! божественная!..“ и потом: „ах мерзкая!“ Простите, прекрасная и нежная, но это так»[619], и т. д. Вряд ли бы стал Пушкин выражаться: «всё в жертву памяти твоей», в то время, как Керн была недалеко от него: в Тригорском, или в Риге, или в С.-Петербурге (с момента встречи 1825 года, Керн только в этих местах и была в этот год). Все эти соображения приводят к следующему выводу отрицательного характера: предположение о посвящении стихотворения А. П. Керн не может быть допущено. И такой вывод имеет своё значение.

Прежде чем обратиться к предположению П. А. Ефремова, остановимся на комментариях И. А. Шляпкина, которые могут послужить образцом того, как не следует делать комментарии. Разбор их поможет нам вникнуть в содержание стихотворения, а выяснение содержания имеет существенное значение для нашей цели. Высказавшись предположительно о посвящении стихов А. П. Керн, И. А. Шляпкин без оговорок распределяет партии: «на Е. Н. Вульф намекает поэт, когда говорит о слезах воспалённой девы. „Трепет ревности моей“ — конечно, намёк на А. Н. Вульфа, уехавшего с А. П. Керн в Ригу». Необходимо указать, что подобные комментарии могут опошлять стихи Пушкина и лишать их всякого художественного смысла. Стихотворение прекрасно именно по глубокому чувству, его проникающему: поэт приносит в жертву памяти о любимой женщине всё самое ценное для его души, и слёзы воспалённой любовью девушки, всякой девушки, и мучения ревности, всякие мучения, и блеск, и славы и т. д. И. А. Шляпкин низводит стихотворение почти до эпиграммы: — увы, поэт готов пожертвовать памяти любимой им только слёзы Евпраксии Николаевны Вульф; поэт готов ради памяти отказаться ревновать её к Алексею Николаевичу Вульфу.

Но прав ли П. А. Ефремов, утверждая, что это стихотворение относится к Ризнич?

II

Эпизод одесского увлечения Пушкина Амалией Ризнич принадлежит к интереснейшим и запутаннейшим пунктам биографии поэта.

Все фактические данные о А. Ризнич исчерпывались до последнего времени всего-навсего двумя сообщениями. Первое принадлежит проф. К. П. Зеленецкому, и оно появилось в 1856 году в «Одесском вестнике»[620] и тогда же было перепечатано в «Русском вестнике»[621]. Проф. Зеленецкий заявил себя как осторожный исследователь и на достоверность его сообщений можно полагаться, но необходимо обратить внимание на особенность источника его сведений: он разузнал о Ризнич от одесских старожилов,— а следовательно, узнал то, что говорилось о ней в Одессе. Второе сообщение принадлежит проф. М. Е. Халанскому: оно появилось в «Харьковском университетском сборнике» 1899 года[622]. Со слов проф. Сречковича[623], пр[оф.] Халанский передаёт рассказы мужа Ризнич. По этим двум сообщениям история Ризнич выясняется в следующих чертах.

Иван Ризнич, сын богатого сербского купца, человек отлично образованный в итальянских университетах, сначала имел банкирскую контору в Вене, а потом переселился в Одессу и занялся хлебными операциями. С Ризничем Пушкин познакомился в один из своих приездов в Одессу из Кишинёва. В 1822 году Иван Ризнич уехал в Вену жениться и весной 1823 года возвратился с молодой женой. В начале июня этого года Пушкин переселился на жительство в Одессу[624]. Тогда же начинается его знакомство с женой негоцианта. Кто же была она? Пушкин и его одесские современники считали её итальянкой; проф. Зеленецкий сообщает, что она — дочь венского банкира Риппа, полунемка, полуитальянка, с примесью, быть может, еврейской крови. Сречкович со слов мужа Ризнич утверждает, что она была итальянка, родом из Флоренции. Нет оснований не верить словам Сречковича. Относительно необыкновенной красоты А. Ризнич все современники согласны: высокого роста, стройная, с пламенными очами, с шеей удивительной формы, с косой до колен. Она ходила в необыкновенном костюме: в мужской шляпе; в длинном платье, скрывавшем большие ступни ног. Среди одесских женщин она была поразительным явлением. В. И. Туманский писал 16 января 1824 года из Одессы своей приятельнице[625] об одесских дамах: «недостаток светского образования гораздо чувствительнее в одесских дамах. Женщины — первые создательницы и истинные подпоры обществ. Следовательно, им непростительно упускать всякую малость, способствующую выгодам сего нового их отечества. Все приманки ума, ловкости просвещения должны быть употреблены, дабы внушить в мужчине и охоту к светским удовольствиям, и сердечную признательность к дамам. У нас ничего этого нет: замужние наши женщины (выключая прекрасную и любезную госпожу Ризнич) дичатся людей» и т. д.[626] Ризнич, очевидно, подходила к тому идеалу женщины, который рисует Туманский. Амалия Ризнич не была принята в высшем одесском обществе, которое и сосредоточивалось-то в одном доме графини Воронцовой[627]. Что преграждало ей доступ в высший свет: эксцентричность одежды, необыкновенность поведения или социальное положение, или, наконец, другие обстоятельства, о которых глухо говорит проф. Зеленецкий? На этот вопрос мы ответить не можем. Поклонники её собирались в доме Ризнич. Их было немало: среди них особенно настойчивым был Пушкин. По выражению мужа Ризнич, Пушкин увивался около Амалии, как котёнок (као маче,— по-сербски). Одесские старожилы передавали проф. Зеленецкому, что Пушкин встретил соперника в польском шляхтиче Собаньском. Иван Ризнич называет князя Яблоновского. Пользовался ли Пушкин взаимностью Амалии Ризнич? Молва утверждает, а Ризнич, приставивший к жене для наблюдения старого своего слугу[628], отрицает. Ризнич пробыла в Одессе недолго: муж говорит, что она расстроила своё здоровье и уехала лечиться. 30 апреля 1824 года из одесского городского магистрата было выдано свидетельство на право выезда за границу г-ну Ивану Ризничу с семейством, а в первых числах мая г-жа Амалия Ризнич вместе с маленьким сыном Александром, слугою и двумя служанками выехала в Австрию, Италию и Швейцарию. 30 июля Пушкин уехал в Михайловское. В Одессе рассказывали, что вскоре после отъезда Ризнича выехал и соперник Пушкина, Собаньский; за границей он догнал её, проводил до Вены и бросил. Муж Ризнич говорит, что за Ризнич последовал во Флоренцию князь Яблоновский и здесь добился её доверия. Ризнич недолго прожила на родине. По всей вероятности, в начале 1825 года она умерла, «кажется, в бедности, призренная матерью мужа», как говорили в Одессе. Но, по словам мужа, она не получала от него отказа в денежных средствах во время жизни в Италии. Этим ограничивались все наши фактические сведения об Амалии Ризнич. В 1927 году Сиверс опубликовал письмо Ризнича от 7/19 июня 1824 года, содержащее следующее любопытное сообщение об Амалии Ризнич:

«У меня тоже большое несчастье со здоровьем моей жены. После её родов ей становилось всё хуже и хуже. Изнурительная лихорадка, непрерывный кашель, харканье кровью внушали мне самое острое беспокойство. Меня заставляли верить и надеяться, что хорошее время года принесёт какое-нибудь облегчение, но, к несчастию, случилось наоборот. Едва пришла весна, припадки сделались сильнее. Тогда доктора объявили, что категорически и не теряя времени она должна оставить этот климат, так как иначе они не могли бы поручиться за то, что она переживёт лето. Само собой разумеется, я не мог выбирать и стремительно решился на отъезд. Действительно, я отправил её вместе с ребёнком и проводив её до Броды, вынужден был вернуться сюда из-за моих дел, а она отправилась своей дорогой. Она поедет в Швейцарию, а осенью я присоединюсь к ней и отправлюсь с ней в Италию провести зиму. Лишь бы только бог помог ей восстановить здоровье!»

Амалия Ризнич имеет все права на внимание по тому влиянию, которое оказала она на душу поэта и, следовательно, на его творчество. Быть может, когда-нибудь мы будем иметь биографию поэта,— не фактическую только историю внешних событий его жизни, а историю движений его души, её жизни. И будущий биограф должен будет определить, что внесла в эту жизнь Ризнич, и выяснить, в чём была индивидуальность этой любви Пушкина. Первый вопрос, на котором нужно остановиться — вопрос о том, какие же произведения Пушкина вызваны этой женщиной. Тут царит большая путаница: с именем Ризнич связывают различные стихотворения, иногда прямо противоположные по содержанию; Анненков создал даже «трёхчленную лирическую песнь» из стихотворений: «Элегия. 1825» («Под небом голубым»), «Заклинание» и «Для берегов отчизны дальной» — и связал эту песнь с именем Ризнич. Впрочем, он осторожно заметил, что трёхчленная лирическая песнь обращена к одной или двум особам, умершим за границей. Осторожные замечания Анненкова были расширены и перетолкованы позднейшими исследователями, и Амалия Ризнич получила исключительное значение в жизни Пушкина; комментаторы и биографы стали принимать её за ту таинственную женщину, которая внушила Пушкину вечную любовь к ней. Для решения поднятого в начале нашей заметки вопроса о том, можно ли отнести к Ризнич отрывок «Всё в жертву памяти твоей»,— необходимо разобраться в путанице различных приурочений поэтического материала к Амалии Ризнич. Нам представляется далеко не лишней попытка определить характер отношений поэта к жене одесского негоцианта и выяснить, какие именно стихотворения Пушкина запечатлены её влиянием.

III

Нам кажется, что внимательный анализ стихотворений Пушкина поможет нам разобраться в биографических вопросах, вызываемых ими. Начнём с элегии «Под небом голубым»; относительно этого стихотворения можно с достоверностью сказать, что оно относится к Амалии Ризнич. Обратим внимание на обстоятельство, при которых оно написано.

Амалия Ризнич выехала из Одессы за границу в первых числах мая 1824[629], а Пушкин отправился в ссылку 30 июля,— должно быть, раньше, чем распространились слухи о том, что вслед за Ризнич отправился его соперник. Последние месяцы своего пребывания в Одессе мысли Пушкина были заняты другой женщиной. В стихотворении «К морю», написанном непосредственно перед отъездом, в июле, поэт обращается к морю:

Ты ждал, ты звал… Я был окован;

Вотще рвалась душа моя:

Могучей страстью очарован,

У берегов остался я…

(II, 331—333)

Эти строки никак нельзя считать свидетельством отношений Пушкина к Ризнич, которая в это время была за границей: если бы он был окован могучей страстью к Ризнич,— незачем было бы оставаться у берегов! Из этого можно было бы сделать следующий вывод: увлечение Ризнич нужно отнести к начальному периоду пребывания Пушкина в Одессе. В стихотворениях 1830 года «Заклинание» и «Для берегов отчизны дальной» поэт рисует следующими чертами разлуку с неизвестной нам женщиной, в которой комментаторы видят Ризнич.

Явись, возлюбленная тень,

Как ты была перед разлукой,

Бледна, хладна, как зимний день,

Искажена последней мукой.

(«Заклинание»). (III, 1, 246)

Для берегов отчизны дальной

Ты покидала край чужой;

В час незабвенный, в час печальный

Я долго плакал над тобой.

Мои хладеющие руки

Тебя старались удержать;

Томленье страстное разлуки

Мой стон молил не прерывать.

Но ты от горького лобзанья

Свои уста оторвала:

Из края мрачного изгнанья

Ты в край иной меня звала,

и т. д. (III, 1, 257)

Но если принять во внимание, что поэт в это время был очарован могучей страстью, приковывавшей его к берегам Чрного моря, если вспомнить, что вслед за Ризнич уезжал и соперник поэта, то придётся усомниться в том, что оба эти стихотворения вызваны воспоминанием о разлуке с Ризнич.

Если бы момент расставания поэта с Ризнич соответствовал описанному в этих строках, то мы вправе были бы предположить, что и в Михайловском в своих воспоминаниях поэт обращался всё к той же Амалии Ризнич, страсть к которой была так могуча. «Но в это время,— пишет Анненков,— настоящая мысль поэта постоянно живёт не в Тригорском, а где-то в другом — далёком, недавно покинутом крае. Получение письма из Одессы всегда становится событием в его уединённом Михайловском: после XXXII строфы 3 главы „Онегина“ он делает приписку: „5 сентября 1824 года — Une lettre de[630]“. Сестра поэта, О. С. Павлищева, рассказывала Анненкову, что когда приходило из Одессы письмо с печатью, изукрашенною точно такими же кабалистическими знаками, какие находились и на перстне её брата,— последний запирался в своей комнате, никуда не выходил и никого не принимал к себе[631]. Памятником его благоговейного настроения при таких случаях осталось в его произведениях стихотворение „Сожжённое письмо“ 1825 года (II, 1, 373). К первым месяцам пребывания в Михайловском относится элегия „Ненастный день потух“. Она и самим поэтом отнесена, в издании стихотворений 1826 года, к 1823 году — и всеми издателями печатается под этим годом, но анализ содержания даёт несомненные указания на то, что элегия написана в Михайловском. В первых четырёх стихах поэт рисует обстановку, которая окружает его:

Ненастный день потух; ненастной ночи мгла

По небу стелется одеждою свинцовой;

Как привидение, за рощею сосновой

Луна туманная взошла…

Всё мрачную тоску на душу мне наводит.

(II, 1, 348)

Пейзаж, несомненно, северный, и в 1823 году поэт не мог видеть его перед своими глазами. Этому пейзажу поэт противополагает следующую картину:

Далеко, там луна в сиянии восходит;

Там воздух напоён вечерней теплотой,

Там море движется роскошной пеленой

Под голубыми небесами…

Вот время[632]: по горе теперь идёт она

К брегам, потопленным шумящими волнами,

Там, под заветными[632] скалами,

Теперь она сидит, печальна и одна…

(II, 1, 348)

Некоторые комментаторы относили эти стихи к Ризнич, но это неверно, потому что Ризнич в это время была в Италии, в стране, в которой не было для Пушкина „заветных“ скал. Речь идёт, конечно, об Одессе, и под скалами тут нужно понимать не скалы гор, а скалы гротов. П. О. Морозов делает совершенно неосновательное предположение, что „она“ — это Мария Николаевна Раевская, та Раевская, о которой 18 октября 1824 года кн. Сергей Григорьевич Волконский, декабрист, писал из Петербурга Пушкину: „имев опыты вашей ко мне дружбы и уверен будучи, что всякое доброе о мне известие будет вам приятным, уведомляю вас о помолвке моей с Марией Николаевной Раевской. Не буду вам говорить о моём счастии“[633]. Вряд ли может быть отнесено к М. Н. Раевской это стихотворение, в особенности заключительные его строки.

Там, под заветными скалами,

Теперь она сидит, печальна и одна…

Одна… Никто пред ней не плачет, не тоскует.

Никто её колен в забвеньи не цалует;

Одна… Ничьим устам она не предаёт

Ни плеч, ни влажных уст, ни персей

белоснежных,

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Никто её любви небесной не достоин.

Не правда ль: ты одна… ты плачешь… я спокоен;

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Но если.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

(II, 1, 348)

Точки поставлены самим Пушкиным; рукопись этого стихотворения нам неизвестна. Итак, этой элегии нельзя отнести ни к М. Н. Раевской, ни к Амалии Ризнич. Не относится ли она к той особе, о которой так туманно говорит Анненков?

Среди стихотворений, написанных в Михайловском, мы встретили ещё одно, которое также даёт доказательство того, что не Ризнич владела мыслью поэта в его уединении, что не она была могучей страстью Пушкина в Одессе. Это — „Желание славы“ (7 июля 1825 года); лицо, к которому обращено это стихотворение, опять-таки мы должны искать не в Тригорском, а там, где поэт был до ссылки в Михайловское; стихотворение заключает, по нашему мнению, важное автобиографическое свидетельство, указание на обстоятельства, сопровождавшие разлуку поэта с этой особой, и намёк на какую-то связь этой любви поэта с его высылкой из Одессы:

Когда любовию и негой упоённый,

Безмолвно пред тобой коленопреклонённый,

Я на тебя глядел и думал: ты моя;

Ты знаешь, милая, желал ли славы я;

Ты знаешь: удалён от ветреного света,

Скучая суетным прозванием поэта,

Устав от долгих бурь, я вовсе не внимал

Жужжанью дальному упрёков и похвал.

Могли ль меня молвы тревожить приговоры,

Когда, склонив ко мне томительные взоры,

И руку на главу мне тихо наложив,

Шептала ты: „Скажи, ты любишь, ты счастлив?

Другую, как меня, скажи, любить не будешь?

Ты никогда, мой друг, меня не позабудешь?“

А я стеснённое молчание хранил;

Я наслаждением весь полон был, я мнил,

Что нет грядущего, что грозный день разлуки

Не придет никогда… И что же? Слёзы, муки,

Измены, клевета,— всё на главу мою

Обрушилося вдруг… Что я, где я? Стою,

Как путник молнией постигнутый в пустыне,

И всё передо мной затмилося[634]! И ныне

Я новым для меня желанием томим:

Желаю славы я, чтоб именем моим

Твой слух был поражён всечасно; чтоб ты мною

Окружена была; чтоб громкою молвою

Всё, всё вокруг тебя звучало обо мне;

Чтоб, гласу верному внимая в тишине,

Ты помнила мои последние моленья

В саду, во тьме ночной, в минуту разлученья.

(II, 1, 392—393).

О минуте разлученья идёт речь и в отрывке, который находится в одесской тетради Пушкина.

Всё кончено: меж нами связи нет.

В последний раз обняв твои колени,

Произносил я горестные пени.

Всё кончено — я слышу твой ответ.

Обманывать себя не стану вновь,

Тебя <роптанием>[635] преследовать не буду,

<И невозвратное>[636], быть может, позабуду —

(Я знал: не для меня) блаженство,

Не для меня сотворена любовь.

Ты молода; душа твоя прекрасна,

И многими любима будешь ты.

(II, 1, 309).

И в этом, и в предыдущем стихотворении любовная связь прекращается в силу каких-то неясных для нас, внешних обстоятельств. „Последние моленья в саду, во тьме ночной, в минуту разлученья“ первого стихотворения („Желание славы“) напоминают „горестные пени“ отрывка. В стихотворении взаимная горячая любовь гибнет от неожиданных внешних событий… „Слёзы, муки, измены, клевета“, всё вдруг обрушилось на голову поэта. В отрывке, по неясным причинам, любимая поэтом приходит к мысли о необходимости разорвать свои интимные отношения с ним.

Наблюдения над рукописями этих пьес могут, при дальнейшем расследовании истории увлечений Пушкина, дать материал для любопытных выводов. Отрывок по положению его в тетради (2369-й) датируется 1824 годом: если от датировки требовать точности, то его можно было бы отнести и к 1823 году, но во всяком случае, его не должно относить ко времени позже 8 февраля 1824 года, ибо на той странице тетради, где он вписан, сейчас же вслед за ним находится несомненно писанный позже отрывка черновик письма к Бестужеву, которое в беловом помечено 8 февраля 1824 года[637]. Следовательно, то действительное событие, о котором идёт речь в отрывке, случилось до 8 февраля 1824 года.

„Желание славы“ напечатано в издании 1826 года под 1825 годом, в беловом автографе стоит помета „7 июля“. В тетради 2369 на об. 39 листа сохранился черновик, вверху, перед этим находим черновик к 39-й строфе 2-й главы „Онегина“, которая, как известно, дописывалась в конце ноября, в начале декабря 1823 года; а на следующей 40-й странице тетради черновик письма к А. И. Тургеневу от 1 декабря 1823 года[638]. Таким образом, если только конец страницы 39-й об. не был заполнен как-нибудь случайно позже, если на этих страницах Пушкин пользовался своей тетрадью систематично, то время появления черновика относится к декабрю 1823 года. Обращаясь к перечёркнутому тексту, мы должны считать набросок на стр. 39-й об. не столько черновой редакцией элегии „Желание славы“, сколько первоначальной редакцией иного замысла, редакцией, которая послужила потом для обработки элегии в позднейшее время, именно в 1825 году. Фактические обстоятельства в это время даже изменились. И если вступительные стихи наброска в 1823 году говорили о настоящем времени: „когда [любовию] желанием и [щастьем] негой упоённый Я на тебя гляжу коленопреклонённый“, то в 1825 году поэт пользуется уже прошедшим временем. Самое содержание первоначальной редакции очень любопытно. Набросок читается с большим напряжением, и вот что можно разобрать среди полузачёркнутых и под зачёркнутыми строками

В пушкинской литературе укрепилось предположение, что та особа, к которой летела мысль поэта в Михайловском и о которой так туманно говорит Анненков,— жена начальника по одесской службе Пушкина, графиня Елизавета Ксавериевна Воронцова; отношения её к Пушкину совершенно не обследованы биографами поэта[639]. Такому расследованию долго мешало, конечно, то обстоятельство, что графиня была жива и умерла только в 1880 году. „Предания той эпохи,— писал в 1874 году Анненков,— упоминают ещё о третьей женщине, превосходившей всех других по власти, с которой управляла мыслью и существованием поэта. Пушкин нигде о ней не упоминает, как бы желая сохранить про одного себя тайну этой любви. Она обнаруживается у него только многочисленными профилями прекрасной женской головы, спокойного, благородного, величавого типа, которые идут почти по всем его бумагам из одесского периода жизни“[640]. К сожалению, до сих пор мы не имеем критического расследования отношений Пушкина к княгине Е. К. Воронцовой, которое дало бы нам право прийти к определённому на этот счёт мнению[641]».

IV

Одесские новости доходили до Пушкина очень туго; он постоянно жалуется в своих письмах из Михайловского на их отсутствие и просит их. Не много знал он и о Ризнич. 21 августа 1824 года А. Н. Раевский сообщал Пушкину о муже Ризнич, о том, что он «опять принял бразды театрального правления, и актрисы ему одному повинуются»[642]. Профессору Зеленецкому рассказывали люди, близкие к Ивану Ризничу, что он был в переписке с Пушкиным; трудно поверить этому известию: что же было общего между обманутым мужем и любовником его жены? Вряд ли к кому другому, а не к Амалии Ризнич, может быть отнесён отрывок из описания Одессы в «Евгении Онегине»:

А только ль там очарований?

А разыскательный лорнет?

А закулисные свиданья?

A prima donna? а балет?

А ложа, где красой блистая,

Негоциантка молодая,

Самолюбива и томна,

Толпой рабов окружена?

Она и внемлет, и не внемлет

И каватине и мольбам,

И шутке с лестью пополам…

А муж — в углу за нею дремлет,

Впросонках фора закричит,

Зевнёт — и снова захрапит.

(VI, 205)

С этим-то мужем вряд ли бы стал переписываться Пушкин, и не из его писем узнал Пушкин о смерти Амалии Ризнич за границей. Ризнич умерла в первой половине 1825 года. Муж Ризнич, по крайней мере, получил известие о её смерти 8—9 июня: 8 июня в письме к П. Д. Киселёву он сделал приписку: «я сейчас только получил печальную весть о смерти моей бедной жены»[643]. Итак, 8—10 июня 1825 года в Одессе уже знали о её смерти и об обстоятельствах, предшествовавших смерти: говорили и о том, что Иван Ризнич предоставил ей умереть в нищете (мы видели, что сам Ризнич, в разговоре с Сречковичем, отрицал это). Подпись: «июль 1825», мы встречаем под сонетом одного из поклонников Ризнич, В. И. Туманского: «На кончину Р.» Этот сонет напечатан в альманахе Раича и Ознобишина: «Северная лира на 1827 год»[644] (цензурное разрешение на печатание дано 1 ноября 1826 года) с посвящением А. С. Пушкину. Трудно допустить, чтобы Пушкин прочёл этот сонет только в печати. Пушкин переписывался с В. И. Туманским: до нас дошло по нескольку писем того и другого, между прочим, и письмо Пушкина к Туманскому, от 13 августа 1825 года. Анализируя содержание этого письма, мы не найдём в нём ни одной фразы, которая обнаруживала бы, что это письмо Пушкина к Туманскому — не первое, им писанное. Между прочим, Пушкин писал в нём[645]: «Об Одессе, кроме газетных известий, я ничего не знаю, напиши мне что-нибудь»[646]. Последняя фраза даёт основание думать, что ответ Туманского был первым его письмом к Пушкину. Вполне естественно предположить, что Туманский поделился с Пушкиным своим стихотворением, написанным на смерть Ризнич и посвящённым Пушкину. Своё стихотворение он должен был сопроводить некоторыми фактическими разъяснениями, без которых не всё в нём было бы понятно Пушкину. Вот что писал Туманский о Ризнич:

Ты на земле была любви подруга:

Твои уста дышали слаще роз,

В живых очах, не созданных для слёз,

Горела страсть, блистало небо Юга.

К твоим стопам с горячностию друга

Склонялся мир — твои оковы нёс;

Но Гименей, как северный мороз,

Убил цветок полуденного луга.

И где ж теперь поклонников твоих

Блестящий рой? Где страстные рыданья?

Взгляни: к другим уж их влекут желанья,

Уж новый огнь волнует душу их;

И для тебя сей голос струн чужих —

Единственный завет воспоминанья![647]

Посвящая Пушкину это стихотворение, не думал ли о нём Туманский, когда писал о рассеявшихся поклонниках, которых уже к другим красавицам влекут желанья и души которых волнует новый огнь? Если думал, то ведь он разумел под новыми увлечениями поэта не увлечения сельца Михайловского, а одесские увлечения, которые одни только и могли быть ему известны. В стихах Туманского необходимо отметить лёгкий оттенок сожаления, укора, обращённого к умершей.

Ответом на известие о смерти Ризнич, полученное поэтом или от Туманского или от кого-либо другого (мы больше склонны к первому предположению), была известная элегия: «Под небом голубым страны своей родной она томилась, увядала». Уже первые строки показывают, что поэту была известна одесская версия рассказа о смерти Ризнич, в бедности, брошенной и любовником, и мужем.

Увяла, наконец, и верно надо мной

Младая тень уже летала;

Но недоступная черта меж нами есть.

Напрасно чувство возбуждал я:

Из равнодушных уст я слышал смерти весть,

И равнодушно ей внимал я[648].

(III, 1, 20)

Нам необходимо запомнить то впечатление, с которым поэт принял известие о смерти когда-то любимой им женщины. Он был равнодушен; в его сердце уже не было любви к ней. В этих стихах обращает внимание выражение: «из равнодушных уст я слышал смерти весть»; эти слова хочется сопоставить с той характеристикой, которую даёт своему сонету Туманский: «сей голос струн чужих». Но откуда же такое полнейшее равнодушие у Пушкина, который когда-то был страстно увлечён Ризнич? Её образ запечатлелся в его представлении; не затмили ли его те сведения, которые сообщил ему или Туманский, или кто-нибудь из одесских приятелей, по слухам, циркулировавшим в Одессе?

Так вот кого любил я пламенной душой,

С таким тяжёлым напряженьем,

С такою нежною, томительной тоской,

С таким безумством и мученьем!

Где муки, где любовь? Увы, в душе моей

Для бедной, легковерной тени,

Для сладкой памяти невозвратимых дней

Не нахожу ни слёз, ни пени.

(III, 1, 20)

Какое тяжёлое осуждение тому, кто был так любим прежде! Бедная легковерная тень! Легковерная, потому что легко верила в клятвы любви… Трудно поверить, что на Пушкина так подействовало только одно сообщение о том, что его соперник уехал вслед за Ризнич: было что-то и другое, для нас исчезнувшее.

Итак, эта элегия, несомненно относящаяся к Ризнич, даёт немногочисленные, правда, но определённые указания на характер увлечения Пушкина Амалией Ризнич и свидетельство о судьбе его отношений к ней после отъезда из Одессы. Опираясь на эти данные, можно уже прямо выбрасывать из цикла Ризнич те стихи, в которых мы найдём противоречащую характеристику Ризнич; но прежде чем перейти к дальнейшему разбору, остановимся ещё на разобранной элегии. Когда написана она? В издании 1829 года элегия отнесена самим поэтом к 1825 году, но автограф элегии, вновь найденный в 1899 году, даёт указание на 1826 год, как на год создания этой пиесы[649]. В этой рукописи вверху перед стихотворением имеется помета «29 июля 1826 года». Кроме того, под стихотворением читаем ещё следующие пометы.

Усл. о см. 25.

У. о с. Р. П. М. К. Б. 24.

Пока этот автограф считался утерянным и мы знали о нём только по неточным сообщениям Анненкова, можно было толковать о том, что помета «Усл. о см. 25» содержит указание на год (1825), в который Пушкин услышал о смерти Ризнич. Но теперь, когда мы можем прочитать пометы на новонайденном автографе, мы, кажется, не должны сомневаться, что «Усл. о см. 25» означает «услышал о смерти [Ризнич] 25 июля», а «У. о с. Р. П. М. К. Б. 24», «услышал о смерти Рылеева, Пестеля, Муравьёва, Каховского, Бестужева 24 [июля].[650]

Чтобы покончить с историей этого стихотворения, нужно указать, что Пушкин в рукописи сообщил его Туманскому; по крайней мере, в письме от 2 марта 1827 года В. И. Туманский писал Пушкину: „Одна из наших новостей, могущая тебя интересовать, есть женитьба Ризнича на сестре Собаньской, Виттовой любовнице. В приданое за ней получил Ризнич в будущем 6000 черв<онцев>, а в настоящем — Владимирский крест за услуги, оказанные Одесскому лицею. Надобно знать, что он в лицее никогда ничего не делал. Новая м-м Ризнич, вероятно, не заслужит ни твоих, ни моих стихов по смерти: это — малютка с большим ртом и с польскими ухватками“[651]. Очевидно, тут говорится об элегии „Под небом голубым“, потому что никаких других мы не знаем. А эта элегия появилась в печати лишь в „Северных цветах на 1828 год“. Пушкин отослал её Дельвигу только при письме от 31 июля 1827 года (XIII, 334—335).

V

Ещё раз остановимся на той строфе элегии, которая рисует характер увлечения Пушкина Ризнич. В 1828 году Пушкин писал о себе:

Вы знаете, друзья,

Могу ль на красоту взирать без умиленья,

Без робкой нежности и тайного волненья,

Уж мало ли любовь играла в жизни мной?

Уж мало ль бился я, как ястреб молодой,

В обманчивых сетях, раскинутых Кипридой…

(III, 1, 143)

Но всякая любовь индивидуальна.

Какой же характер имела любовная схватка Пушкина в 1823 году? Страсть к Ризнич оставила глубокий след в сердце Пушкина своею жгучестью и муками ревности.

Так вот кого любил я пламенной душой,

С таким тяжёлым напряженьем,

С такою нежною, томительной тоской,

С таким безумством и мученьем!

(III, 1, 120)

Тяжёлое напряженье любви, нежная томительная тоска, безумство и мученье — вот характерные признаки увлечения Пушкина, его страсти.

Последнее — вернее. Современники рассказывали проф. Зеленецкому, что Ризнич любила быть окружённой толпой поклонников, что Пушкину приходилось соперничать из-за её любви. Яркое изображение своих рук Пушкин оставил в элегии „Простишь ли мне ревнивые мечты“. Многочисленные намёки на действительность объясняются только при предположении, что элегия обращена к Ризнич; проф. Зеленецкий в своей статье доказал это вполне убедительно»[652].

Простишь ли мне ревнивые мечты,

Моей любви безумное волненье?

Ты мне верна: зачем же любишь ты

Всегда пугать моё воображенье?

Окружена поклонников толпой,

Зачем для всех казаться хочешь милой,

И всех дарит надеждою пустой

Твой чудный взор, то нежный, то унылый?

Мной овладев, мой разум омрачив,

Уверена в любви моей несчастной,

Не видишь ты, когда в толпе их страстной,

Беседе чужд, один и молчалив,

Терзаюсь я досадой одинокой;

Ни слова мне, ни взгляда… друг жестокой!

Хочу ль бежать: с боязнью и мольбой

Твои глаза не следуют за мной.

Заводит ли красавица другая.

Это стихотворение было написано в 1823 году[653] и напечатано в «Полярной звезде на 1824 год», с многочисленными опечатками, заставившими Пушкина напечатать его вновь у Булгарина в «Литературных листках» (февраль, 1824, № 4, с. 134). Здесь были исправлены ошибки, но зато исчезли строки, имеющие автобиографическое значение и набранные у нас разрядкой. В черновой рукописи подробнее обрисован соперник:

Предательски тобой ободренный

Соперник мой надменный,

Всегда, всегда преследует меня,

Он вечно тут, колена преклоня.

Являюсь я — бледнеет он…

Иль иногда предупреждённый мной…

И в самом стихотворении, и в набросках — яркая картина мук ревности, мук томительной и жгучей чувственной любви… Эта картина и изображение страсти в элегии «Под небом голубым» набросаны одними и теми же красками. В нашем воображении вырисовывается образ обольстительной женщины, которая приковывала к себе властью своей красоты и чувственного влечения. Она умела возбуждать чувства ревности, могла измучить человека и хотела овладеть всеми. Первые месяцы пребывания Пушкина в Одессе ознаменовались «безумными волненьями» любви к Амалии Ризнич, и только под конец его пребывания новая страсть, не похожая на эту, вытеснила образ Ризнич из сердца Пушкина. Но период увлечения Ризнич остался памятным. В 1826 году Пушкин окончил в Михайловском шестую главу «Онегина», в ней мы находим следующие строфы, в печати выброшенные. XV строфа ясно рисует отношение Пушкина к чувству ревности:

Да, да, ведь ревности припадки —

Болезнь, так точно, как чума,

Как чёрный сплин как лихорадка,

Как повреждение ума.

Она горячкой пламенеет,

Она свой жар, свой бред имеет,

Сны злые, признаки свои.

Помилуй бог, друзья мои!

Мучительней нет в мире казни

Её терзаний роковых.

Поверьте мне: кто вынес их,

Тот, уж конечно, без боязни

Взойдёт на пламенный костёр,

Иль шею склонит под топор.

(VI, 611)

Это описание ревности говорит о том, что поэту были хорошо знакомы её муки. Следующая строфа посвящена памяти той, которая заставила поэта перенести все терзания, всю болезнь ревности:

Я не хочу пустой укорой

Могилы возмущать покой;

Тебя уж нет, о, ты, которой

Я в бурях жизни молодой

Обязан опытом ужасным

И рая мигом сладострастным!

Как учат слабое дитя,

Ты душу нежную, мутя,

Учила горести глубокой.

Ты негой волновала кровь,

Ты воспаляла в ней любовь

И пламя ревности жестокой;

Но он прошёл, сей тяжкий день:

Почий, мучительная тень.

Эта строфа является как бы комментарием к элегии 1823 года «Простишь ли мне ревнивые мечты». Вряд ли мы ошибёмся, если скажем, что эти строфы вызваны воспоминаниями о Ризнич.

VI

К Ризнич принято относить стихотворение «Иностранке» (В альбом):

На языке, тебе невнятном,

Стихи прощальные пишу,

и т. д. (II, 271)

Под этими стихами в рукописи стоит следующая помета: «Veux-tu m’aimer?[654], 18, 19 mai 1824 PI. s. D'». Ризнич получила заграничный паспорт 30 апреля 1824 года и, по справке проф. Зеленецкого, выехала в первых числах мая. С некоторой натяжкой можно было бы первые числа мая дотянуть до 18, 19 мая, для того, чтобы иметь возможность относить эти стихи к Ризнич. Но этому мешает, главным образом, то, что первый его набросок мы находим в записной книжке 1820—22 года, т. е. того времени, когда о Ризнич Пушкин не имел никакого представления. Другой черновой набросок этого стихотворения мы встречаем в кишинёвской тетради 1822 года. Во всяком случае, первоначально Пушкин предназначал стихи для иностранки, нам неизвестной; быть может, в окончательной редакции он посвятил его Ризнич, но тогда, конечно, на это стихотворение можно смотреть только как на альбомную заметку, не более, а не как на искреннее выражение глубокого чувства; в последнем случае поэт не стал бы приспособлять к моменту свои старые стихи. Вернее всего относить эти стихи не к Ризнич, а к особе, имя которой нам неизвестно[655].

Нам кажется, что после всего сказанного характер увлечения Пушкина Амалией Ризнич определился совершенно ясно. Можем ли мы относить к Ризнич стихотворения 1830 года: «Заклинание», элегию «Для берегов отчизны дальной» и «Расставание»? Все эти произведения закончены Пушкиным осенью 1830 года, когда поэт сидел, окружённый карантинами, в своём Болдине, вдали от своей невесты, H. Н. Гончаровой. Настроение Пушкина в этот период было тревожное; для характеристики интимной жизни поэта важно то, что перед свадьбой он обращался мыслью не к будущей своей жене, а к памяти другой, умершей женщины. Можно предполагать, по психологическим соображениям, что все три стихотворения обращены к одному лицу и в таком случае составляют превосходную лирическую трилогию. «Заклинание» написано 17 октября; элегия — 27 ноября; «Расставание», представляющее по содержанию своему как бы эпилог к двум первым, имеет помету 5 октября 1830[656]. Первая строфа «Расставания» рисует отношение поэта к неизвестной нам женщине, вдохновившей его на трилогию:

В последний раз твой образ милый

Дерзаю мысленно ласкать,

Будить мечту сердечной силой,

И с негой робкой и унылой

Твою любовь воспоминать.

(III, 1, 233)

Нечего и говорить о том, что тут поэт говорит не о Ризнич. Никоим образом не мог Пушкин вспоминать с негой робкой и унылой опустошительную страсть к Ризнич. «Заклинание» и элегия — изображение мистической, загробной любви Пушкина:

О, если правда, что в ночи,

Когда покоятся живые,

И с неба лунные лучи

Скользят на камни гробовые,

О, если правда, что тогда

Пустеют тихие могилы —

Я тень зову, я жду Лейлы:

Ко мне, мой друг, сюда, сюда![657]

Зову тебя не для того,

Чтоб укорять того[658]…

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  но тоскуя,

Хочу сказать, что всё люблю я,

Что я всё твой[659].

(«Заклинание») (III, 1, 246)

Твоя краса, твои страданья

Исчезли в урне гробовой[660] —

Исчез и поцелуй свиданья…

Но жду его: он — за тобой…

(«Для берегов отчизны дальной») (III, 1, 257)

Возвышенный и мистический оттенок этой любви Пушкина никак не подходит к той совершенно определённой характеристике отношений Пушкина к Ризнич, которую мы выше сделали. Кроме того, признание этих стихотворений за посвящённые Ризнич прямо противоречит тем данным, которые мы получили на основании анализа элегии «Под небом голубым». В последней поэт говорит о своём равнодушии к памяти этой женщины, а в стихах 1830 года — о своей любви, которой не уничтожила сама смерть. Наконец, мы уже указывали, что описание разлуки в «Заклинании» и элегии «Для берегов отчизны дальной» совершенно не соответствуют моменту расставания в действительных отношениях Ризнич и Пушкина. Если верно предположение, что заметка «Иностранке» находится в альбоме Ризнич, то это только подкрепляет наше мнение. Все эти соображения заставляют нас отрицать мнение об отношении этой поэтической трилогии 1830 года к Амалии Ризнич[661].

После всего сказанного о характере отношений Пушкина к Ризнич, без дальнейших рассуждений, мы можем прийти к тому выводу, что и стихотворение, которым начинается наша статья, «Всё в жертву памяти твоей», написанное в 1825 году, никоим образом не может быть отнесено к Амалии Ризнич[662].

Остаётся ещё сказать об одном стихотворении, которое связывают с именем Ризнич. Это — известное «Воспоминание» (1828), доставляющее много хлопот биографам поэта. Поэт с грустью и тоской вспоминает свои «утраченные годы»:

Я слышу вновь друзей предательский привет

На играх Вакха и Киприды,

И сердцу вновь наносит хладный свет

Неотразимые обиды…

И нет отрады мне — и тихо предо мной

Встают два призрака младые,

Две тени милые — два данные судьбой

Мне ангела во дни былые —

Но аба с крыльями и с пламенным мечом,—

И стерегут — и мстят мне оба —

И оба говорят мне мёртвым языкам

О тайнах вечности и гроба…

(III, 2, 651)

Биографам поэта хочется во что бы то ни стало разузнать, кто эти две тени. Если понимать стихотворение как поэтическую метафору, то, пожалуй, поиски за мстящими тенями оказываются лишними. Анненков считает весьма правдоподобным, что под одной из этих оскорблённых теней Пушкин подразумевал А. Ризнич. Мы знаем, чему научила Ризнич поэта; её-то он уж ни в коем случае не мог взять в ангелы-хранители. Но кто же всё-таки, спросит читатель, если не эти тени, то та умершая особа, которая вдохновила Пушкина на трилогию 1830 года и которая за гробом овладела мыслями поэта? При современном состоянии наших данных о Пушкине, мы не можем ответить на этот вопрос. Впрочем, это далеко не единственный вопрос в истории внутренней жизни поэта, который мы не можем решить.

Подводя итоги нашим разысканиям, мы можем утверждать, что цикл Ризнич в творчестве Пушкина обнимает следующие произведения поэта: элегию 1823 года («Простишь ли мне ревнивые мечты»); элегию 1825 года или 1826 года («Под небом голубым») и XV—XVI строфы шестой главы «Онегина», оставшиеся в рукописи. Все же остальные стихотворения, связывавшиеся с именем Ризнич, не могут быть отнесены к ней.

Поэма «Монах»[663]

1

Первое известие о поэме Пушкина «Монах» появилось в печати шестьдесят пять лет тому назад, в статье В. П. Гаевского «Пушкин в лицее и лицейские его стихотворения»[664]. Сам лицеист и собиратель лицейской старины, Гаевский в своей работе широко воспользовался устными преданиями — рассказами лицейских товарищей Пушкина. Вот что он узнал от них о первых литературных опытах Пушкина: «По рассказам товарищей Пушкина, он в первые два года лицейской жизни[665] написал роман в прозе „Цыган“ и вместе с М. Л. Яковлевым комедию „Так водится на свете“, предназначенную для домашнего театра. После этих опытов он начал комедию в стихах „Философ“, о которой упоминает в записках, напечатанных в его биографии Анненковым, но, сочинив только два действия, охладел к своему труду и уничтожил написанное[666]. В то же время он сочинил, в подражание Баркову, поэму „Монах“, которую также уничтожил, по совету одного из своих товарищей. Увлечённый успехом талантливого и остроумного произведения дяди, В. Л. Пушкина, „Опасный сосед“, которое ходило тогда в рукописи и с жадностью читалось и перечитывалось[667], племянник пустился в тот же род и кроме упомянутой поэмы написал „Тень Баркова“ — балладу, известную по нескольким спискам… Все эти пять произведений, по отзывам товарищей поэта, сочинены в 1812, 1813 и не позже 1814 годов»[668]. Итак, по свидетельству Гаевского, поэма «Монах» написана — в подражание Баркову — в начальный период пребывания Пушкина в лицее, во всяком случае не позже[669] 1814 г., и уничтожена по совету одного из товарищей.

Дальнейшие сообщения о «Монахе» идут от лицейского товарища Пушкина, князя А. М. Горчакова. Сам Горчаков ничего не записал ни о «Монахе», ни о Пушкине — он был слишком сановен и не мог снизойти до записей, а только «рассказывал» своим почтительным слушателям. Его рассказы записаны тремя слушателями — князем А. И. Урусовым, академиком Я. К. Гротом и редактором «Русской старины» М. И. Семевским.

Князь Урусов посетил князя Горчакова 20 апреля 1871 г. и, вернувшись от него, тотчас же изложил его рассказ о Пушкине в письме к редактору «Русского архива» П. И. Бартеневу[670]. Семидесятидвухлетний старик, министр иностранных дел и государственный канцлер, только что получивший «светлейшего», Горчаков рассказал Урусову о том, что Пушкин вообще любил читать ему свои вещи и внимательно прислушивался к критическим замечаниям его, Горчакова, и принимал их к исполнению[671]. Со слов Горчакова Урусов сообщил Бартеневу: «Пользуясь своим влиянием на Пушкина, князь Горчаков побудил его уничтожить одно произведение, „которое могло бы оставить пятно на его памяти“. Пушкин написал было поэму „Монах“. Князь Горчаков взял её на прочтение и сжёг, объявив автору, что это произведение недостойно его имени. Эстетическое развитие князя Горчакова, его любовь к искусству (он составил себе превосходную коллекцию картин, в числе которых, по отзыву знатоков, нет посредственностей) должны были дать ему значительный вес в глазах чуткого и восприимчивого поэта». Итак, по Гаевскому, Пушкин послушался совета одного из своих товарищей и сам уничтожил поэму «Монах». По Горчакову, он сам, Горчаков, взял рукопись и сжёг.

8 мая 1880 г. академик Я. К. Грот посетил князя Горчакова перед отъездом своим на открытие памятника Пушкину в Москве[672]. Восьмидесятидвухлетний светлейший князь, уже перевернувший в это время самую тёмную страницу своей служебной карьеры (так он называл свою работу на Берлинском конгрессе)[673], был не совсем здоров. Грот записал: «Он принял меня очень любезно, выразил сожаление, что не может быть на торжестве в честь своего товарища, и, прочитав на память большую часть послания его „Пускай, не знаясь с Аполлоном“, распространился о своих отношениях к Пушкину. Между прочим, он говорил, что был для нашего поэта тем же, чем la cuisinière de Molière [кухарка Мольера] для славного комика, который ничего не выпускал в свет, не посоветовавшись с нею; что он, князь, когда-то помешал Пушкину напечатать дурную поэму, разорвав три песни её…»[674] Новая версия: Горчаков разорвал три песни дурной поэмы и тем помешал Пушкину напечатать её.

В 1881 г. (осенью) и в 1882 г. (весною) навещал Горчакова М. И. Семевский. В это время Горчаков, уже на 83-м году жизни, сложил служебное бремя и жил за границей, в Ницце. Семевский занёс сейчас же по выслушании в свою записную книжку следующий рассказ Горчакова: «Славного лицеиста, нашего поэта Пушкина, я весьма любил и был взаимно им любим. С удовольствием вспоминаю, что имел на него некоторое влияние, о чём сужу по следующему случаю. Однажды, ещё в лицее, он мне показал стихотворение довольно скабрёзного свойства. Я ему напрямки сказал, что оно недостойно его прекрасного таланта. Пушкин немедленно разорвал это стихотворение»[675]. Речь, надо думать, идёт о том же «Монахе». Итак, третья версия: Пушкин, по совету Горчакова, сам разорвал своё стихотворение, им не одобренное.

Конечно, нельзя требовать точности от воспоминаний старца на восьмом десятке, даже если он государственный канцлер. Неважно, сжёг или разорвал, но светлейший князь во всех трёх версиях одно помнил твёрдо и одно утверждал категорически, что рукописи нет, что она уничтожена. А между тем рукопись неприличного «Монаха» вместе с другими автографами Пушкина и лицейскими реликвиями мирно хранилась в архиве Горчакова. Не стоит гадать на тему, говорил ли Горчаков эту неправду умышленно или по старческой забывчивости. Светлейший князь был человек необычайного тщеславия. Конечно, тщеславие побуждало его к рассказам о том, как Пушкин ценил его эстетические и критические замечания, чего в действительности и не было. А раз похвастав, что по его совету была уничтожена поэма Пушкина, как же можно было обнаружить наличие рукописи в собственном архиве!

Следующее, пятое по счёту сообщение о «Монахе» появилось в 1899 г. — в первом томе «Остафьевского архива князей Вяземских». Это пятое — в действительности первое хронологически известие о «Монахе»: 4 октября 1819 г. кн. П. А. Вяземский из Варшавы писал А. И. Тургеневу: «Сделай милость, скажи племяннику, чтобы он дал мне какого-то своего „Монаха“ и „Вкруг я Стурдзы хожу“[676] и всё, что есть нового». Письмо Вяземского привлекло внимание исследователей к «Монаху». В. И. Саитов, комментируя это письмо, высказался: «Под „Монахом“, быть может, разумеется „Русалка“, напечатанная впервые в издании 1826 г., или же поэма „Монах“, которую Горчаков сжёг — как произведение, недостойное имени Пушкина»[677]. Но «Русалка» есть «Русалка», а «Монах» есть «Монах». Для предположительного отождествления «Русалки» с «Монахом» у Саитова не было никаких данных, но это предположение «обосновали» ещё новыми предположениями. П. О. Морозов — «первоначально это стихотворение [„Русалка“], может быть, называлось „Монах“»[678] — и В. Е. Якушкин — «может быть, первоначально поэт даже так и назвал свою пьесу — „Монах“, а потом изменил заглавие ради цензуры»[679]. Против этого «может быть» совершенно справедливо восстал Н. О. Лернер в своих рецензиях на второй том академического Пушкина: «Русалка» и «Монах» совсем не одно и то же[680]. Действительный, но не высказанный мотив к замещению «Монаха» «Русалкой» в письмах Вяземского диктовался таким соображением: «Монах» — произведение раннего лицейского периода; «Русалка» — написана в 1819 г., а запрос Вяземского относится к 1819 г. Но решительно никакой неловкости нет, если мы поймём слова Вяземского и так, как они написаны. Вяземский слышал о «Монахе», но ничего не знал о нём, а потому и запросил Тургенева. В изданной переписке Вяземского с Тургеневым не находим никакого ответа Тургенева на запрос Вяземского от 4 октября, но пробелов в переписке нет. По получении письма Вяземского, Тургенев писал ему 15 и 22 октября и 22-го сообщил ему: «Пушкин переписал для тебя стансы на С[вободу], но я боюсь и за него и за тебя посылать их к тебе»[681]. О «Монахе» ни слова, да Пушкин и ничего не мог сделать, так как рукопись была взята Горчаковым. Тургенев не отождествлял «Монаха» с «Русалкой», а о «Русалке», написанной в 1819 г., он писал Вяземскому много лет спустя, в 1824 г., 15 января: «Читал ли ты его „Русалку“? Если нет, то пришлю, старая пьеса, прелестная….»[682]. Это сообщение Тургенева, ускользнувшее от внимания исследователей, должно было бы удержать их от неосновательного отождествления «Монаха» с «Русалкой».

В 1908 г. Н. О. Лернер ещё раз перебрал всю литературу о «Монахе» в специальной заметке[683], ещё раз категорически высказался за раздельное существование «Русалки» и «Монаха» и сделал важное фактическое дополнение: «По некоторым известиям, „Монах“ сохранился до наших дней, и владеющее рукописью лицо держит её под спудом». Это прикровенное сообщение Н. О. Лернер разъяснил только после появления в печати известий о находке пушкинских рукописей в архиве Горчаковых. «Я знал, что поэма „Монах“ хранится у „светлейших князей“ Горчаковых, потомков канцлера, в их доме на Большой Монетной улице, и сделал попытку познакомиться с нею через посредство историка Н. Д. Чечулина, бывшего в дружеских сношениях с Горчаковыми. Чечулин, по моей просьбе, говорил с владельцем рукописи, но кн. Горчаков ответил, что не может исполнить моё желание, хотя и вполне сочувствует ему, потому что связан распоряжением деда, запретившего показывать рукопись кому бы то ни было из „посторонних“. Мне было сообщено, что рукопись не может быть показана мне, но и никому никогда не будет показана. Так же не удалась и попытка, предпринятая потом покойным Б. Л. Модзалевским»[684]. Да, трудненько было вести дело с «светлейшими». И мне пришлось через того же Чечулина ходатайствовать о сообщении мне автографов посланий Пушкина к Горчакову: Чечулин любезно сообщил мне, что автографы имеются, но показаны быть не могут. Выходили, одно за другим, издания сочинений Пушкина, где печатались по неисправным спискам послания поэта к Горчакову; государственный канцлер любил декламировать их, но не снизошёл к просьбам издателей и исследователей, хотя между ними были даже и воспитанники того лицея, который был окружён ореолом в воспоминаниях всех лицеистов — не соблаговолил даже показать, только показать эти рукописи.

2

Перед нами — три тетрадочки, три песни («три песни дурной поэмы разорвал Горчаков» — так записал Грот). Каждая тетрадка, в четвертушку писчего листа серой, с синеватым оттенком, бумаги, сшита цветной шелковинкой. Исправлений почти нет, немногие из них сделаны самим Пушкиным. Экземпляр, перебелённый начисто и — надо думать — поднесённый автором своему другу. Среди пушкинских автографов Горчаковского архива имеется и ещё один подносный, нарядный автограф «Послания к Батюшкову»[685]: на нём полностью Пушкин прописал «Александру Михайловичу Горчакову». Палеографические особенности рукописи, водяные знаки (1813 г.) не имеют большого значения, ибо они свидетельствуют лишь о том, раньше какого срока рукопись не могла быть переписана набело. А для суждения о том, когда поэма была написана, придётся обратиться к иным доказательствам. Можно было бы сослаться и на приведённые Гаевским рассказы лицейских товарищей Пушкина, которые относили «Монаха» к первым двум годам лицейской жизни Пушкина и никак не позже 1814 г. Показания Гаевского не всегда точны, но это хронологическое приурочение «Монаха» к раннему лицейскому периоду следует принять, ибо оно подтверждается наблюдениями над почерком, детски красивым и неустойчивым, над языком, ещё связанным архаизмами, над стихом, ещё неуклюжим, над стилем, ещё не дающимся автору. В 1815 г. Пушкин так уже не писал. Одно достоинство следует отметить в произведении 13—14-летнего автора: совершенство композиции всей поэмы. Остановимся сейчас ещё на некоторых соображениях, заставляющих относить «Монаха» к 1812—1813 гг., но не дающих возможности уточнить датировку.

Источники творческого воображения, создававшего «Монаха», сводятся к трём группам впечатлений. Первая группа дана чтением и изучением литературных образцов; вторая — созерцанием картин, которые Пушкин видел на стенах дворцовых покоев, и гравюр, которыми была так богата французская книга XVIII века, и, наконец, третья возникла из непосредственных возбуждений реальной действительности. Несколько слов о действительности, питавшей эротику 13—14-летнего мальчика, воспитанника закрытого учебного заведения, которое казалось ему монастырём. Чувственные вожделения, давшие реальную основу эротике «Монаха», шли от сцены домашнего театра графа Варфоломея Васильевича Толстого. 2 сентября 1815 года лицейский товарищ Пушкина Илличевский писал из Царского Села своему другу Фуссу в Петербург: «Описать ли тебе, как я провожу время? — Наше Царское Село в летние дни есть Петербург в миниатюре. И у нас есть вечерние гулянья, в саду музыка и песни, иногда театры. Всем этим обязаны мы графу Толстому, богатому и любящему удовольствия человеку. По знакомству с хозяином и мы имеем вход в его спектакли — ты можешь понять, что это наше первое и почти единственное удовольствие»[686]. По словам Гаевского, «лицеисты… вместе с другими посетителями засматривались на первую любовницу доморощенной труппы Наталью, которая однако же была плохою актрисою»[687]. Вот этой-то Натальей и была уязвлена чувственность 13—14-летнего поэта. Яркую характеристику эротического увлечения Пушкина крепостной актрисой даёт его «Посланье к Наталье»[688], появившееся в печати в полной редакции только в 1905 г. Подросток-поэт ещё далёк от физиологической близости к женщине и не наяву, а только в воображении дерзает пламенной рукой ласкать белоснежну полну грудь и только во сне видит с собой милую в лёгком одеянии,— «робко, сладостно дыханье, белой груди колебанье, снег затмившей белизной». Автор послания не без некоторого стыда и сам сознаётся, что он впервые чувствует себя влюблённым.

Миловидной жрицы Тальи[689],

Видел прелести Натальи,

И уж в сердце — Купидон[690].

Так, Наталья, признаюся,

Я тобою полонён,

В первый раз ещё (стыжуся)

В женски прелести влюблён…

(I, 5)

Автобиографичность этого признания в первой влюблённости не достаточно, пожалуй, даже совсем не оценена. К сожалению, мы не можем сделать хронологического приурочения. Мы не знаем даты возникновения театра Толстого; из письма Илличевского нам уже известно, что летом 1815 г. театр играл. Играл ли он в 1812, 1813 г., когда лицеисты начали его посещать, на это указаний пока не находим. Хронологию «Посланья к Наталье», печатающегося под 1814 г., нельзя считать установленной. Единственным основанием является категорическое утверждение Гаевского: «Пушкин написал в 1814 году напечатанные [Анненковым[691]] в отделе стихотворений неизвестных годов посланья „К Наталье“ и „К молодой актрисе“[692]. Но мы, к сожалению, не знаем, чем руководился Гаевский при датировке: собственными домыслами, представляющимися ему бесспорными, или определёнными фактическими указаниями. Кроме того, для нас ясно, что послания „К Наталье“ и „К молодой актрисе“ должны быть разделены значительным промежутком, а они и печатаются-то рядом: если первое относится к началу увлечения, то второе, понятно, к позднему моменту, моменту охлаждения. Да, кроме того, и по формальным достижениям второе послание стоит настолько выше первого, что говорить об одновременности их создания не приходится.

„Посланье к Наталье“ заканчивается саморекомендацией автора предмету своей страсти, не имеющему представления о том, кто этот нежный Целадон[693].

„Да кто ж ты, болтун влюбленный?“

— Взглянь на стены возвышенны,

Где безмолвья вечный мрак;

Взглянь на окна загражденны,

На лампады там зажженны…

Знай, Наталья,— я… монах!

(I, 6)

Заключительная строка приводит нас к поэме „Монах“. Лицей — монастырь, лицеист — монах; он подвержен искушениям плоти, и „Посланье к Наталье“ является в известной мере рассказом об искушениях, в которые ввергал лицеиста-монаха образ Натальи, тревоживший и сон и воображение. Поэма „Монах“ даёт рассказ об искушениях плоти, которые выпадают на долю придуманного автором монаха. В известной мере поэт объективирует впечатления собственных искушений, вызванных образом Натальи. Он и сознаётся простодушно в своём увлечении, называет по имени Наталью. Она есть эротическое бродило в творческом процессе создания „Монаха“. Поэт жалеет, что он не владеет кистью художника, иначе он

Представил бы все прелести Натальи,

На полну грудь спустил бы прядь волос,

Вкруг головы венок душистых роз,

Вкруг милых ног одежду резвой Тальи,

Стан обхватил Киприды[694] б пояс злат.

(I, 15)

Любопытно, что, выбирая своему монаху искушение и располагая в литературных образцах целым арсеналом разнообразнейших искушений, Пушкин в процессе объективации собственных переживаний остановился на одном виде — на искушении частью женского туалета. Не женский образ привиделся монаху, а юбка — сладострастная чёрточка, характерная для подростка.

Огню любви единственна преграда,

Любовника сладчайшая награда

И прелестей единственный покров,

О, юбка! речь к тебе я обращаю,

Строки сии тебе я посвящаю,

Одушеви перо моё, любовь!

И от этого обращения переход к действительности:

Люблю тебя, о юбка дорогая,

Когда меня под вечер ожидая,

Наталья, сняв парчовый сарафан,

Тобою лишь окружит тонкий стан.

Что может быть тогда тебя милее?

И ты, виясь вокруг прекрасных ног,

Струи ручьёв прозрачнее, светлее,

Касаешься тех мест, где юный бог

Покоится меж розой и лилеей.

(I, 10)

А в „Послании к Наталье“ —

Скромный мрак безмолвной ночи…

Дух в восторг приводят мой —

Я один в беседке с нею…

Вижу… девственну лилею,

Трепещу, томлюсь, немею…

(I, 4)

Эротика „Монаха“ легко сближается с эротикой „Послания к Наталье“, и эта близость даёт повод к заключению, что и то и другое произведения писаны приблизительно в одно и то же время. Что написано раньше, послание или поэма? Если счесть автобиографическим момент ожидания Натальи, описанный в поэме, то хронологически первенство надо отдать „Монаху“. Но вслед за волной чувственности, залившей строки послания и поэмы, пришла „первая любовь“. В программе записок Пушкин пометил только „первая любовь“, а в отрывках из лицейских записок под 29 ноября 1815 г. находим подробную запись. Пошли иные песни, бесконечно далёкие от признаний Целадона перед Натальей и его вожделений:

Итак, я счастлив был, итак, я наслаждался,

Отрадой тихою, восторгом упивался…

И где веселья быстрый день?

Промчался лётом сновиденья,

Увяла прелесть наслажденья,

И снова вкруг меня угрюмой скуки тень!..

„Я счастлив был!.. Нет, я вчера не был счастлив: поутру я мучился ожиданием, с неописанным волненьем стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу, её не видно было! Наконец, я потерял надежду, вдруг нечаянно встречаюсь с нею на лестнице, сладкая минута!..

Как она мила была! Как чёрное платье пристало к милой Бакуниной!

Но я не видел её 18 часов — ах!

Какое положенье, какая мука! Но я был счастлив 5 минут“ (I, 113)[695].

Можно без опасения ошибки принять утверждение Гаевского о хронологии „Монаха“ — не дальше 14-го года, но нет, в сущности, препятствий отодвинуть поэму к 1813 году.

3

Приурочение „Монаха“ к начальному периоду лицейской жизни можно подкрепить и ещё одним соображением. Из литературных источников, оказавших влияние на создание „Монаха“, на первом месте надо поставить, понятно, Вольтера, а огромное воздействие Вольтера на Пушкина приходится именно на ранний период лицейского творчества: в это время он не имеет соперников, и только позже начинается влияние и других иностранных писателей.

О вольтерианстве Пушкина не стоит распространяться. Тема давно поставлена и достаточно освещена. Вопрос специальный — о „Монахе“ и его возможных иностранных источниках — во всех подробностях разобран в статье Б. В. Томашевского[696]. Здесь мы коснёмся только общих линий. Из всех произведений Вольтера наибольшее обаяние производила на Пушкина поэма „Орлеанская девственница“[697] — „произведение самое возмутительное и нечестивейшее“, по отзыву врагов Вольтера, „книжка славная, золотая, незабвенная, катехизис остроумия“, по отзыву Пушкина. В 1818 году отъезжавшему в чужие края Н. И. Кривцову Пушкин подарил экземпляр „Девственницы“ — „святую библию Харит“[698]. О ней писал Пушкин:

Амур нашёл её в Цитере,

В архиве шалости младой:

По ней молись своей Венере

Благочестивою душой.

(I, 232)[699]

Под влиянием Вольтера, его „Девственницы“, Пушкин пробовал написать поэму „Бова“. В ней читаем следующее обращение к Вольтеру:

О Вольтер, о муж единственный!

Ты, которого во Франции

Почитали богом некиим,

В Риме дьяволом, антихристом,

Обезьяною в Саксонии!

Ты, который на Радищева

Кинул было взор с улыбкою,

Будь теперь моею музою.

(I, 79)[700]

Поэма „Монах“ приносит нам свидетельство Пушкина о том, чем был для него Вольтер. И в „Монахе“ литературным образцом для Пушкина был Вольтер и его „Девственница“. Необходимо остановиться на вступлении к „Монаху“, содержащем обращение к Вольтеру и… к Баркову.

Певец любви, фернейский[701] старичок,

К тебе, Вольтер, я ныне обращаюсь.

Куда, cкажи, девался твой смычок,

Которым я в Жан д'Арке восхищаюсь,

Где кисть твоя? скажи, ужели ввек

Их ни один не найдет человек?

Вольтер! Султан французского Парнаса[702],

Я не хочу седлать коня Пегаса[703],

Я не хочу из муз наделать дам,

Но дай лишь мне твою златую лиру,

Я буду с ней всему известен миру.

Ты хмуришься и говоришь: не дам.

(I, 7)

Так же, как и в „Бове“, Пушкин горит одним желанием — творить по Вольтеру, взяв в образец его поэму об „Орлеанской девственнице“. До такой степени горит желанием, что сейчас же начинает подражать „Девственнице“. Вслед за только что приведёнными стихами идёт обращение к Баркову, но обращение это отнюдь не надо принимать по существу. Барков замещает только Шаплена в „Девственнице“, бездарного и грубого автора скучнейшей, правовернейшей поэмы об „Орлеанской деве“[704]. Вольтер обращается к Шаплену:

О Chapelain, toi dont le violon,

De discordante et gothique mémoire,

Sous un archet maudit par Apollon[705]

D’un ton si dur a racklé son histoire;

Vieux Chapelain, pour l’honneur de ton art,

Tu voudra bien me prêter ton genie:

Je n’en veux point; c’est pour Lamotte-Haudart

Quand l’Iliade est par lui travestie.

Приведём сделанный Пушкиным в 1825 г. перевод этих стихов „Девственницы“, не совсем близкий к подлиннику:

О ты, певец сей чудотворной девы,

Седой певец, чьи хриплые напевы,

Нестройный ум и бестолковый вкус

В былые дни бесили нежных муз,

Хотел бы ты, о стихотворец хилый,

Почтить меня скрыпицею своей,

Да не хочу. Отдай её, мой милый,

Кому-нибудь из модных рифмачей.

(I, 450)[706]

Издеваясь над Шапленом, Вольтер вводит в свою поэму шуточное злое обращение к своему конкуренту. Выдерживая тон подражания, Пушкин, после восторженно почтительного обращения к Вольтеру, противопоставляет Вольтеру Баркова. Сопоставим два обращения: Вольтера к Шаплену и Пушкина к Баркову в „Монахе“:

А ты, поэт, проклятый Аполлоном,

Испачкавший простенки кабаков,

Под Геликон упавший в грязь с Вильоном[707],

Не можешь ли ты мне помочь, Барков?

С усмешкою даёшь ты мне скрыпицу,

Сулишь вино и музу пол-девицу:

Последуй лишь примеру моему.

(I, 7)

Но как Вольтер от предложения Шаплена, так и Пушкин решительно отказывается от Баркова:

Нет, нет, Барков! Скрыпицы не возьму,

Я стану петь, что в голову придётся,

Пусть как-нибудь стих за стихом польётся.

(1, 7)

Барков не был для Пушкина тем, чем Шаплен был для Вольтера, и выдвижение Баркова не имеет ценности в сравнительно-литературном аспекте. Но отказ от Баркова в „Монахе“ не единичен, не нов. В „Городке“, написанном в 1814 году, Пушкин категорически отвергает возможность подражания Баркову: перебирая авторов, запретные произведения которых наполнили потаённую сафьяновую тетрадь, Пушкин останавливается на Баркове (в этих стихах Свистов обозначает Баркова):

Но назову ль детину,

Что доброю порой

Тетради половину

Наполнил лишь собой!

О ты, высот Парнаса

Боярин небольшой,

Но пылкого Пегаса

Наездник удалой!

Намаранные оды,

Убранство чердаков,

Гласят из рода в роды:

Велик, велик — Свистов!

Твой дар ценить умею,

Хоть, право, не знаток;

Но здесь тебе не смею

Хвалы сплетать венок:

Свистовским должно слогом

Свистова воспевать;

Но убирайся с богом!

Как ты, <в том клясться рад>

Не стану я писать.

(I, 54)[708]

Пушкин и Барков — тема, ещё не поставленная в литературе. Речь идёт, понятно, не о Баркове — Академии Наук переводчике, а о Баркове — отце барковщины, авторе порнографической стихотворной литературы, до сих пор не дождавшейся печати. Историки литературы брезгливо обходили этот род литературы, а в известной мере он заслуживает внимания, как весьма влиятельный, ибо уж очень большим распространением пользовался. Кажется, только один С. А. Венгеров пробовал разобраться в барковщине, но сквернословие, которым, действительно, уснащены произведения Баркова, раздавило исследователя. „Подавляющее большинство из того, что им написано в нецензурном роде, состоит из самого грубого кабацкого сквернословия, где вся соль заключается в том, что всякая вещь называется по имени. Барков с первых слов выпаливает весь немногочисленный арсенал неприличных выражений, и, конечно, дальше ему уже остаётся только повторяться. Для незнакомых с грязною музою Баркова следует прибавить, что в стихах его, лишённых всякого оттенка грации и шаловливости, нет также того почти — патологического элемента, который составляет сущность произведений знаменитого маркиза де-Сада… В Европе есть порнографы в десять раз более его безнравственные и вредные, но такого сквернослова нет ни одного“[709]. Но, кроме сквернословия, следовало бы отметить в Баркове простонародный юмор, реалистическую манеру и крепкий язык. В той борьбе, которая шла в литературе против высокого штиля, Баркову тоже надо отвести маленькое место. Пушкин не стал учеником Баркова: помимо его собственного отказа от подражаний Баркову, можно сослаться и на то, что барковщины, как сквернословной струи, вообще в произведениях Пушкина нет. От крепкого словца, которое встречается у Пушкина, нельзя восходить к термину барковщины. Кажется, в лицейской жизни Пушкина был период барковского уклона. Недаром лицеисты в одной „национальной“ песне пели про Пушкина:

А наш Француз

Свой хвалит вкус

И матерщину порет…

Можно было бы с барковским периодом лицея связать „Тень Баркова“, балладу, свидетельство о которой, исходящее от Гаевского, мы привели выше. Любопытно, что и тот автор заставляет Баркова призывать к подражаниям ему, Баркову, и предлагать свою скрыпицу, свой смычок.

…Изо всех певцов

Никто так…

Хвалы мне их не нужны.

Лишь от тебя услуги жду —

Пиши в часы досужны!

Возьми задорный мой гудок,

Играй, как ни попало!

Вот звонки струны, вот смычок,

Ума в тебе не мало.

Не пой лишь так, как пел Бобров,

Ни Шаликова тоном,

Шихматов, Палицын, Хвостов,

Прокляты Аполлонам.

И что за нужда подражать

Бессмысленным поэтам?

Последуй ты .  .  .  .  .  .  .

Моим благим советам.

И будешь из певцов певец,

Клянусь  .  .  .  .  .  .  .  !

Ни чёрт, ни девка, ни чернец

Не вздремлют над тобой.

Впрочем, герой баллады „Тень Баркова“ — поп; ирония и в том, что именно попу Барков предлагает петь барковским слогом[710].

„Монаха“ Гаевский, на основании отзывов товарищей, назвал поэмой, сочинённой в подражание Баркову, но и свидетельство самого Пушкина, и поверхностное даже знакомство с „Монахом“ не позволяют нам принять этой неверной характеристики. Отметим, что и в области откровенно порнографической литературы Пушкин предпочитал французские образцы и высоко ставил выдающегося представителя этой литературы Алексиса Пирона. „Пирон“,— по словам Пушкина,— хорош только в таких стихах, в которых невозможно намекнуть, не оскорбляя благопристойность». Пирон в известном смысле стоит Баркова.

Но, отвергнув решительно Баркова, Пушкин остался при Вольтере и «Девственнице»[711]. Быть может, выпады против монахов и попов инспирированы борьбой Вольтера с церковью и её служителями. Правда, выступление против монашества не ставилось главной задачей «Монаха».

Но лира, стой! — Далеко занесло

Уже меня противу рясок рвенье;

Бесить попов не наше ремесло[712].

(I, 8)

Приёмы построения поэмы подсказаны «Девственницей» — деление на песни с подзаголовками, дающими содержание, отступления от основной темы в сторону лирических излияний, полемические выпады, авторские признания и размышления, иронический тон. Но источников литературных мотивов «Монаха» надо искать не только у Вольтера, а и у других французских авторов. Б. В. Томашевский наметил в своей работе общие линии литературной традиции, в которой развивался замысел «Монаха», и подобрал значительный материал для сближений, но подлинный источник эпизодов «Монаха» остаётся неизвестным, хотя, по уверенному утверждению Б. В. Томашевского, мотивы этих эпизодов являются традиционными во французской литературе. По мнению исследователя, точно указать все источники «Монаха» можно лишь после углублённого и длительного обследования литературы, известной Пушкину-лицеисту. Пусть так, но и теперь изучение схожих мест даёт повод к заключению о замечательной для подростка-автора самостоятельности в распоряжении материалом, на него влиявшим. Он сам заявляет, что стремится к известной самостоятельности и только подражателем он себя не хотел бы считать.

Такую же самостоятельность он обнаруживает в отношении к иным источникам, о которых сейчас пойдёт речь. И здесь пока не можем указать непосредственных источников мотивов Пушкина. Он выбирает свой сюжет, черпает подробности из окружающей его действительности, сражается с отсталыми и бездарными представителями российской словесности…

4

От иностранных источников «Монаха» перейдём к русским. Для суждения о самостоятельности Пушкина в выборе сюжета «Монаха» привлечём материал житийной литературы. Происхождение сюжета «Монаха» вскрывается легко: это обработка сказания, взятого из русской житийной литературы, именно из жития архиепископа Новгородского Иоанна[713].

Житие Иоанна Новгородского написано в самом конце XV в. Неизвестный автор, создавший житие, в своё время смущался чрезмерной легендарностью сюжета, сам «неверием одержим был»[714]. Источники «жития» восходят к переводным легендам византийской письменности. Житие получило широкое распространение; оно известно во многих рукописях, вошло в пролог и Четьи-Минеи[715]. Привожу краткое содержание той части жития, которую можно сближать с «Монахом». Беру его из пролога. Архиепископ Иоанн отличался благочестивой жизнью. Дьявол хотел его попугать, но был им побеждён. Начал дьявол трепетать в рукомойнике, святой же закрестил умывальницу крестом. Дьявол человеческим голосом запросил отпустить его: сила креста палила его, и он не мог дольше терпеть. И приказал святой дьяволу отнести его в Иерусалим. Верхом на бесе съездил в Иерусалим, поклонился гробу Христову и в ту же ночь вернулся и освободил беса от запрета. Бес наказал святому молчать о ночном путешествии, но Иоанн не посчитался с наказом беса, рассказал кое-кому об этом. Дьявол решил отомстить святому и обличить его в блуде. Приходили многие из первых лиц города к Иоанну за благословением, и вот дьявол много раз показывал посетителям то сапоги женские, то мониста и многое другое. Посетители сильно смущались. А раз дьявол преобразился в деву, пошёл впереди посетителей, а затем забежал за келью святого и стал невидим. Новгородцы пришли в негодование и пустили плот со святым вниз по Волхову. А плот чудом божиим пошёл вверх по реке, и новгородцы поняли, что святой стал жертвой бесовского искушения[716].

Это «Житие Иоанна» из книжного памятника стало «народным» (в условном смысле термина), вернее крестьянским, изустным. Порождением «Жития» являются многочисленные легенды. Приводим одну из таких легенд, записанную в средине прошлого века в Пермской губернии и напечатанную А. Н. Афанасьевым[717]:

«Какой-то архимандрит встал к заутрене; пришёл умываться, видит в рукомойнике нечистый дух, взял его да и заградил крестом. Вот дьявол и взмолился: „выпусти, отче! какую хошь налож службу — сослужу“. Архимандрит говорит: „свозишь ли меня между обедней и заутреней в Иерусалим?“ — „Свожу, отче, свожу!“ Архимандрит его выпустил и после заутрени до обедни успел съездить в Иерусалим, к обедне поспел обратно. После забрали как-то справки,— все удивились, как он скоро мог съездить в Иерусалим, спросили его, и он рассказал это».

Нельзя отрицать точек соприкосновения между житием и поэмой Пушкина: и в житии, и в поэме Пушкина предметами искушения являются части женской одежды, и здесь, и там способ поимки беса схож — освящённой водой, и наконец — это главное — и Иоанн и Панкратий, герой поэмы, совершают путешествие в Иерусалим на бесе. Но всё же, осторожности ради, не следует поддерживать утверждения о заимствовании Пушкиным сюжета непосредственно ни из жития Иоанна, ни из крестьянского его пересказа.

В самом деле непосредственным источником сюжета «Монаха» нельзя признать ни жития, ни легенды. Можно говорить о заимствовании отдельных мотивов. Стоит рассмотреть, как использовал Пушкин мотивы жития и легенды. Их три: 1) искушение монаха, 2) заклятие дьявола и 3) поездка на чёрте.

По первому мотиву: части женской одежды в «Житии» выполняют не ту роль, что в поэме Пушкина. В «Житии» дьявол показывает их посторонним и соблазняет их на дурное мнение о монахе. У Пушкина дьявол показывает их монаху и соблазняет его. Эта разность не позволяет считать этот житийный мотив прототипом. В литературе апокрифических житий можно указать примеры «искушения», гораздо ближе стоящих к «Монаху». Так в повести о Макарии римском рассказывается об искушении пустынника. Макарий вышел однажды посидеть пред входом своей пещеры. И вот он видит брошенное кем-то женское платье. Пустынник недоумевал, откуда оно; однако взял его и унёс в пещеру, набожно сказав: «Господи, что ся деет в пустыне сей?» На следующий день он нашёл другую вещь из женского туалета и также поднял и унёс в пещеру, но после этого не мог всю ночь заснуть «от разжения беззакония»; вышедши из пещеры погулять на третий день, он увидел женщину,— и т. д.[718]

По второму мотиву: приобретение власти над бесом путём заклятия — распространённейший мотив в житийной, легендарной и сказочной литературе. В житии Иоанн Новгородский закрестил беса в рукомойнике; также и в других житиях (Авраамия Ростовского, Авел Логина) подвижники кладут крестом заклятие на демона в чаше с водой. Но в «Монахе» такого заклятия нет, есть только вольное подражание ему. Монах Пушкина не кладёт креста, а заговаривает воду в кувшине («наполнил свой кувшин, забормотал над ним слова молитвы»), и, обливая демона освящённой заговором водой, овладевает бесом. Общая черта в заклинаниях житий и поэмы — вода, но одной воды мало, чтобы считать изображение заговора заимствованным из жития.

По третьему мотиву: путешествие на бесе, обратившемся в коня. H. Н. Дурново, занимавшийся изучением темы о заключённом бесе и попутно касавшийся жития Иоанна Новгородского, относительно этого эпизода говорит: «К путешествию на бесе, обратившемся в коня, в легенде об Иоанне Новгородском я знаю пока только западные параллели, но в последних, по большей части, такой адский конь везёт человека против его воли и не туда, куда хотелось бы седоку. Впрочем, у Цезаря Гейстербахского (Dialogus miraculorum) есть рассказ о бесе, перенёсшем по воздуху в Иерусалим в одну минуту рыцаря Эбенгарда. Путешествие в Иерусалим в одну ночь напоминает повесть Луга Духовного и Сводного Патерика об авве Георгии Синайском, причастившемся св. тайн в Иерусалимском храме Воскресенья в первый день Пасхи и вернувшемся на Синай в тот же день до окончания литургии». Мотив путешествия на чёрте один из распространённейших в легендарной и сказочной литературе, и нельзя с решительностью утверждать, что Пушкин заимствовал его именно из жития Иоанна. Он мог взять его и из французских источников — популярных книг «демонического» характера, каких было много во Франции в 18 веке, в роде «Dictionnaire infernal»[719] или всяких «Choix d’anecdotes sur les démons»[720] и т. д. Во всяком случае и по отношению к предполагаемым русским источникам «Монаха» бросается в глаза самостоятельность изобретения, замечательная для 13—14-летнего поэта.

5

Помимо сюжета в «Монахе» имеются ещё кое-какие русизмы. Монастырь, в котором спасался монах, находится под Москвой — «невдалеке от тех прекрасных мест, где дерзостный восстал Иван Великий, на голове златой носящий крест»; монах молится «Николе пред иконой»; юбка сравнивается с белым снегом, выпавшим на каменистый берег Москвы-реки. Потом подробности царскосельские — Мария Антоновна Нарышкина, князь Д. П. Горчаков, поэт-сатирик, великосветские утехи, описанные в 3-й песне «Монаха». (В 1815 году Пушкин собирался написать «Картину Царского Села» и там описать «жителей Царского Села».) Наконец, и в «Монахе» Пушкин не обошёлся без Боброва: чтением его стихов бес усыпил монаха. Насмешливо помянут и Шаховской: в доме у него «потеют».

Особое место в ряду источников «Монаха» занимают картины. Ни в каком другом произведении Пушкин не упоминает сразу столько имён живописцев — Рафаэль, Корреджио, Тициан, Альбани, Верне, Пуссен, Рубенс. Во второй песне сновидение монаха, в третьей — изображаемый пейзаж представляется списанным с картин, которые были перед глазами молодого Пушкина. О совпадении настроенности поэта и живописца можно судить по пейзажу, нарисованному Пушкиным:

Иль краски б взял Вернета иль Пуссина;

Волной реки струилась бы холстина;

На небосклон палящих, южных стран

Возведши ночь с задумчивой луною,

Представил бы над серою скалою,

Вкруг коей бьёт шумящий океан,

Высокие, покрыты мохом стены;

И там в волнах, где дышит ветерок,

На серебре вкруг скал блестящей пены,

Зефирами колеблемый Челнок.

Нарисовал бы в нём я Кантемиру[721]

Её красы .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

(I, 15)

Мы уже приводили выше стихи, в которых Пушкин изображает, как он нарисовал бы портрет Натальи:

Трудиться б стал я жаркой головою,

Как Цициан иль пламенный Албан.

Представил бы все прелести Натальи,

На полну грудь спустил бы прядь волос,

Вкруг головы венок душистых роз,

Вкруг милых ног одежду резвой Тальи,

Стан охватил Киприды б пояс злат.

(I, 15)

Вспоминается обращение Пушкина в 1815 году к «Живописцу»:

Вкруг тонкого Гебеи[722] стана

Венерин пояс повяжи,

Сокрытой прелестью Альбана

Мою царицу окружи.

Прозрачны волны покрывала

Накинь на трепетную грудь.

(I, 139)[723]

Не приходится отрицать литературных влияний в послании «К живописцу», но чувствуется и реальный источник портретов нарисованных Пушкиным: — портрет живописный. Вопрос о влиянии произведений живописи на творчество Пушкина рассмотрен в статье А. Эфроса «Пушкин и пластические искусства»[724].

6

Поэма «Монах», три песни её, по крайней мере, нам теперь известны. Позволительно поставить вопросы: 1) такая ли это плохая и такая ли это скабрёзная поэма? и 2) имело ли хоть какую-нибудь реальную почву эстетическое и моральное возмущение князя Горчакова? На первый вопрос можно ответить только категорическим отрицанием: в ряду других лицейских произведений поэма займёт не последнее место по формальным достижениям — надо не забывать, что она принадлежит перу 13—14-летнего мальчика. А если говорить о скабрёзности, то здесь её меньше, чем во многих других известных произведениях Пушкина этого периода. Ясен по этим же соображениям ответ и на второй вопрос. Когда семидесятидвухлетний Горчаков облыжно заявил, что он уничтожил «Монаха» и устранил тёмное пятно на творчестве Пушкина, он, конечно, имел в виду сказать, что он сделал это давно, сейчас же по создании поэмы, в лета далёкой, розовой юности. Но если старику-канцлеру, может быть, и было к лицу прюдничество и лицемерное ханжество, то 15—16-летний лицеист вовсе не чужд был лицейскому эротизму, который таким ключом бил в Пушкине. Можно думать, что именно эротические увлечения объединяли этих в сущности чужих друг другу людей — Пушкина и Горчакова. В архиве Горчакова оказались нарядные автографы и «Монаха», и «Послания к Наталье», и стихотворения «К молодой вдове». Горчаков был миловиден в своей юности, по словам Пущина; ему была дана нежная краса, по словам Пушкина. Пушкин советовал Горчакову:

Они пришли, твои златые годы,

Огня любви прелестная пора.

Спеши любить и, счастливый вчера,

Сегодня вновь будь счастлив осторожно;

Амур велит: и завтра, если можно,

Вновь миртами красавицу венчай…

(I, 212)[725]

И даже кончина Горчакова рисовалась Пушкину в освещении эротическом. Он желал ему, чтоб в страстном упоении и, с томной сладостью в очах,

Из рук младого Купидона

Вступая в мрачный чолн Харона,

Уснул… Ершовой на грудях!

(I, 39)[726]

Пушкин точно предсказал сердечную жизнь Горчакова. Женолюбие его отмечают многие его современники. «Прекрасный пол у князя Горчакова играл вообще большую роль»,— вспоминал барон А. Е. Врангель. «Прозорливый взгляд Горчакова привык угадывать женскую прелесть и всё её значение»,— писал князь Вяземский. Если бы перед нами и не лежали три песни «Монаха», всё-таки мы не могли бы, не должны бы поверить тому, что юноша-лицеист с такими замашками мог уничтожить «Монаха» за эротизм. Нет, Горчаков хранил и сохранил не совсем нравственные стихотворения своего лицейского товарища и в старости лет лелеял свои лицейские воспоминания, декламируя послание с упоминанием о грудях Ершовой.

Вот тут Пушкин ошибся с пожеланием о роде смерти, приличествующем ветреному любовнику и другу измены. Он умер на 84-м году жизни, через 46 лет после смерти Пушкина. Он оказался тем последним из круга лицеистов первого выпуска, пережившим всех своих товарищей, о котором Пушкин в 1825 г. писал:

Кому ж из нас под старость день лицея

Торжествовать придётся одному?

Несчастный друг! средь новых поколений

Докучный гость, и лишний и чужой,

Он вспомнит нас и дни соединений,

Закрыв глаза дрожащею рукой…

(I, 439)[727]

Вспоминал, но без особой скорби, ибо был самодоволен: пусть, наполненный самомнением, хвастался своим влиянием на Пушкина. Можно простить смешное и наивное хвастовство за то, что не уничтожил «дурной и скабрёзной поэмы».

Император Николай I и Пушкин в 1826 году[728]

Нельзя считать исследованным и выясненным вопрос о взаимных отношениях императора Николая I и его ближайших помощников по III Отделению к Пушкину. Обычное представление, возвеличивающее монарха и видящее в Бенкендорфе с его чиновниками досадное средостение, основывается на предвзятых мнениях и не является результатом документального изучения истории сношений монарха и поэта. Но из всех учреждений, работавших в помощь Николаю Павловичу, ни одно не действовало в таком согласии и такой настроенности с вершиной власти, как III Отделение. Бенкендорф без хвастовства и лжи мог говорить о себе, что он пользуется полным доверием монарха. На этом основании при изучении вопроса необходимо говорить больше о царе, чем о его помощниках, даже в своей инициативе творивших волю пославшего. Прежде всего следует отделить на основании фактических данных показную сторону от закулисной и выяснить истинные, настоящие взгляды Николая I на поэта. Мы знаем ряд высказываний Николая I о Пушкине; мы встречаем ряд мнений и свидетельств о его взглядах на Пушкина. Николай I заботливо старался, чтобы окружающие его и сам поэт думали, что он относится к поэту и ценит его именно так, как он высказывался. До сих пор и исследователи освещали отношения царя к поэту как раз с той точки зрения, провести которую старался Николай I. Но это были не настоящие его взгляды. С особенным вниманием мы должны уяснить, чем был для него Пушкин, и как император на него смотрел, когда был совершенно откровенен, нараспашку, как, например, в разговорах со своим братом Михаилом Павловичем или своими друзьями-слугами: Паскевичем, Бенкендорфом. Изложение отношений и мнений другой стороны — самого поэта — и легче и сложнее. Легче потому, что вообще в Пушкине не было двойственности, как не было её и в его отношении к Николаю I, а сложнее по следующим причинам. Хотя отношения Николая I не были просты, но они легче поддаются изучению, ибо они не имели истории, ибо взгляды царя оставались такими же при кончине поэта, как они сложились к моменту первого свидания. Отношения же Пушкина, наоборот, были просты и искренни, но имели свою историю, очень сложную в своих психологических мотивах. Конечно, прежде всего, для этого нужно выяснить все фактические воздействия власти на поэта в период 1826—1837 гг., показать ту бесконечную, серую пелену, которая окутала Пушкина в 1826 г., развёртывалась во всё течение его жизни и не рассеялась даже с его смертью. Затем придётся исследовать, чем был (и как стал быть) представитель высшей власти для ума, сердца и души поэта. Скажем тут же, что «настоящих» взглядов царя Пушкин не знал, как он не знал и вообще Николая Павловича. Но ненормальность отношений он сознал довольно скоро, не мог понять, в чём дело, мучился тёмными подозрениями. Процесс развития его взглядов и его отношений к царю тесно связан с жизнью созданного им поэтического образа государя в его творчестве, с теоретическими представлениями о монархе и власти. Необходимо рассмотреть возникновение и эволюцию этих представлений. Только поставив и разрешив все эти вопросы, мы получим разрешение поставленной нами задачи.

Первая встреча императора Николая I с Пушкиным произошла 8 сентября 1826 г. Этому свиданию охотно приписывают значение решающего момента в отношениях царя к поэту. Мы увидим дальше, что такого значения оно не имело. В настоящей статье, на основании изданных и отчасти неизданных материалов, мы намерены выяснить то представление о Пушкине, какое сложилось у императора Николая I ко дню его встречи с поэтом и каким оно оставалось до самой кончины последнего. Начало мнениям императора Николая I о Пушкине, как и о большинстве лиц русского общества, было положено в эпоху работ по расследованию деятельности злоумышленных обществ, прикосновенных к событиям 14 декабря. Известно, что учреждённая по этому поводу комиссия действовала под ближайшим и внимательнейшим руководством самого государя. С этой комиссии мы и должны начать.

I

В то время как следственная комиссия и император Николай I производили бесчисленные аресты, чинили дознания и допросы; в то время, когда в России было мало дворянских семей, которые не имели бы среди своих близких и родных прикосновенных так или иначе к мятежу; когда панический страх за судьбы дорогих людей охватывал русские интеллигентные круги,— Пушкин в своём захолустье беспокоился за себя, несомненно, гораздо меньше, чем его друзья о нём. Ему не передалась тревожная атмосфера столиц. Он совершенно ясно представлял себе своё положение, был убеждён, что правительство удостоверится во время расследования, что «я заговору не принадлежу и с возмутителями 14 декабря связей политических не имел» (так писал он Жуковскому во второй половине января 1826 г.). Но совершенно уверенным в своей безопасности он не был; «всё-таки я от жандарма ещё не ушёл, легко может, уличат меня в политических разговорах с каким-нибудь из обвинённых». Впрочем, от всего этого дела он скорее ожидал для себя поворота к лучшему, именно полагаясь на удостоверение комиссии в его непричастности. «Если Пушкин не замешан, то нельзя ли, наконец, позволить ему возвратиться?» — писал он уже в январе 1826 г.[729] То в серьёзной, то в шутливой форме Пушкин с этих пор непрестанно забрасывал своих друзей вопросами о своей судьбе: «Пускай позволят мне бросить проклятое Михайловское. Вопрос: невинен я или нет? но в обоих случаях давно бы надлежало мне быть в П.<етер>.Б.<урге>»,— писал он Плетнёву 3 марта[730]. Но от всех своих корреспондентов он получал один ответ: сидеть смирно, жить в деревне, постараться забыть о себе. Было не до хлопот за поэта, когда следственная комиссия и Николай I производили свою расправу. Осведомлённый Жуковский сообщал Пушкину, очевидно, по словам лиц, близких к комиссии (из них ближе всех к Жуковскому был Д. Н. Блудов[731]), следующее: «Ты ни в чём не замешан — это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством»[732]. Пушкина не потребовали к ответу в Петербург, и как только следственная комиссия закончила свои действия и составила донесение, он подал Николаю Павловичу прошение. 10 июля он писал Вяземскому: «Жду ответа, но плохо надеюсь. Бунт и революция мне никогда не нравились, это правда; но я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков. Все возмутительные рукописи ходили под моим именем, как все похабные под именем Баркова. Если бы я был потребован комиссией, то я бы, конечно, оправдался, но меня оставили в покое, и, кажется, это не к добру»[733].

Посмотрим же теперь, какими данными для суждения о Пушкине располагала следственная комиссия по делу о злоумышленных обществах, начавшая свои действия сейчас же после 14 декабря 1825 г. и окончившая их 30 мая представлением всеподданнейшего донесения. Для ответа на этот вопрос мы просмотрели всё огромное производство комиссии. Правда, записанные показания не исчерпывают всего материала, полученного следствием: многое, конечно, говорилось на допросах и не записывалось. Это нужно иметь в виду. Кроме того, мы не располагаем и теми списками стихов Пушкина, о непрестанном нахождении которых у арестованных писал Жуковский Пушкину. Вещественные доказательства — письма, рукописи, взятые при обысках,— при деле, за ничтожнейшими исключениями, не сохранены. Но распространенность стихов Пушкина — факт общеизвестный (указания встретим и ниже), и слова Жуковского можно принимать в буквальном значении.

Поставив задачей выяснение источников вольномыслия, следственная комиссия почти всем привлечённым к делу задавала один и тот же вопрос: «с которого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей, т. е. от сообщества ли, или от внушений других, или от чтения книг или сочинений в рукописях и каких именно? Кто способствовал укоренению в вас сих мыслей?» Очень многие из декабристов отвечали уклончиво на этот вопрос, ссылаясь на отсутствие в них вольномыслия. Некоторые объявляли, что они обязаны образом своих мыслей своим размышлениям. Наконец, многие называли ряд авторов и сочинений, повинных в распространении мятежного духа. Из русских авторов и русских сочинений, названных декабристами, на одно из первых мест нужно поставить Пушкина и его стихи. Приведём несколько подобных ответов из показаний: их будет достаточно для характеристики того представления, которое могло сложиться у членов комиссии о Пушкине. Пётр Бестужев, брат Александра и Николая, показывал: «Мысли свободные заронились во мне уже по выходе из корпуса, около 1822 года, от чтения различных рукописей, каковы: „Ода на свободу“, „Деревня“, „Мой Аполлон“, разные „Послания“ и проч<ие>, за которые пострадал знаменитый (в других родах) поэт наш А. Пушкин»[734]. Мичман В. А. Дивов записал в своих показаниях: «Свободный образ мыслей получил… частью от сочинений рукописных, оные были: свободные стихотворения Пушкина и Рылеева и проч<их> неизвест<ных> мне сочинителей»[735]. Прапорщик Бечаснов показывал: «Зная же, что я охотно занимаюсь книгами и поэзией, советовали [офицеры] мне бросить романы, как не заслуживающие потери времени, предлагая читать хороших писателей — Трагедии — Стихи соч<инения> Пушкина и других — постепенно разгорячавших пылкое воображение»[736]. А вот ответ одного из энергичнейших заговорщиков, заплатившего смертию за свой энтузиазм, Мих<аила> Павл<овича> Бестужева-Рюмина: «Первые либеральные мысли почерпнул я в трагедиях Вольтера, которые к моему несчастию слишком рано попались мне в руки. После, приготовляясь к экзамену, учреждённому на основании указа 1809 года, я тщательно занимался естественным правом гражданским, римским и политическою экономиею. (Все сии предметы требуемы). Таковые занятия дали мне наклонность к политике. Я стал читать известных публицистов, из коих всего более вреда мне наделал пустословный де-Прадт. Между тем, везде слыхал стихи Пушкина, с восторгом читанные. Это всё более и более укореняло во мне либеральные мнения»[737]. Барон Штейнгель в очень резком письме из крепости к государю, рассуждая о невозможности бороться с идеями, писал: «Сколько бы ни оказалось членов тайного общества или ведавших про оное; сколько бы многих по сему преследованию ни лишили свободы, всё ещё останется гораздо множайшее число людей, разделяющих те же идеи и чувствования… Кто из молодых людей, несколько образованных, не читал и не увлекался сочинениями Пушкина, дышащими свободою?»[738]. В этом же роде и другие ответы. Можно себе представить те чувства, которые возникли у членов комиссии по отношению к Пушкину. Не может быть сомнения, что они старались добыть сведения о прикосновенности Пушкина к обществу, но их старания не увенчались успехом. Имя Пушкина не попало даже в известный и последнее время часто цитируемый Алфавит всем, имевшим хотя бы лёгкое касательство к делу о тайных обществах. Алфавит этот, заключающий в себе 567 фамилий, был составлен для Николая Павловича и был его настольной книгой. Пушкин не был даже назван членом «Зелёной лампы»[739]; названные были занесены в эту книгу. Но всё-таки в делах комиссии сохранились некоторые следы, свидетельствующие о том, что комиссия не прочь была бы притянуть и Пушкина к следствию поближе. Два раза имя Пушкина было затронуто серьёзно, два раза поэту грозила опасность.

5 апреля 1826 года Бестужеву-Рюмину среди множества вопросов был предложен и следующий:

«У комиссионера 10-го класса Иванова найдены были стихи, написанные на лоскутке и по содержанию своему означающие неистовое вольномыслие, о коих Иванов отозвался, что получил от Громницкого; сей же объяснил, что оные дали ему вы в Лещинском лагере при капитане Тютчеве, который, равно Спиридов и Лисовский, читали их и знают, что к нему точно дошли от вас. Причём Громницкий дополнил, что вы, будучи у Спиридова, хвалили и прочитывали наизусть сочинение Пушкина под названием „Кинжал“, которое тут же написали своею рукою и отдали Спиридову, а он, Громницкий, списал для себя уже у Спиридова.

Справедливость сего свидетельствуют как Спиридов и Тютчев, так и Лисовский.

Капитан же Пыхачев показывает, что вы часто читали наизусть, хвалили и раздавали всем членам вольнодумческие стихи Пушкина и Дельвига.

Поясните чистосердечно:

1. Когда, где и от кого вы получили стихи, данные Громницкому, и чьею рукою оные написаны? Точно ли оные были сочинены ротмистром Паскевичем, как вы сказывали Тютчеву?

2. Кому ещё из членов давали как сии, так и подобные оным возмутительные стихотворения и от самих ли Пушкина и Дельвига получили оные, или от кого другого?

3. Сии сочинители не были ли членами общества и в каких сношениях находились с вами, либо с Сергеем Муравьёвым?»[740]

Вопрос был поставлен прямо. Ответ М. П. Бестужева-Рюмина не дал никаких указаний на причастность Пушкина к обществу. Для нас он ценен, как сообщающий любопытную подробность к биографии Пушкина.

Сие показание Спиридова, Тютчева и Лисовского совершенно справедливо. Пыхачев также правду говорит, что я часто читал наизусть стихи Пушкина (Дельвиговых я никаких не знаю). Но Пыхачев умалчивает, что большую часть вольнодумческих сочинений Пушкина, Вяземского и Дениса Давыдова нашёл у него прежде принятия его в общество.

1. Стихи Паскевича получил я в Лещине от него самого. Одни писаны рукою Жукова[741] с поправкою Паскевича, а другие рукою Рославлева.

«Стихи Паскевича, как их получил, так и отдал их Тютчеву или Громницкому — сего уже не помню. Но говорил о них Артамону Муравьёву и Пестелю. Списков же с них никому не давал. Рукописных экземпляров вольнодумческих сочинений Пушкина и прочих столько по полкам, что это нас самих удивляло.

3. Принадлежат ли сии сочинители обществу или нет, мне совершенно неизвестно. Я Дельвига никогда не видал. С. Муравьёв с ним незнаком. С Пушкиным я несколько раз встречался в доме Алексея Николаевича Оленина в 1819 году, но тогда ещё я был ребёнком[742]. С. Муравьёв с тех пор, что оставил Петербург, Пушкина не видал»[743].

Разноречия в показаниях Пыхачева и Бестужева-Рюмина по вопросу о стихах Пушкина повели к очной ставке, которая была дана им в комиссии 26 апреля. На очной ставке капитан Пыхачев «утвердил своё показание, прибавив, что кроме стихов, начинающихся: „у вас Нева, у нас Москва“ и пр., других у него не было». Подпоручик же Бестужев-Рюмин «остался при своём показании»[744].

В другой раз комиссия сделала попытку привлечь Пушкина поближе к делу по следующему поводу. Александр Поджио, не ограничившись весьма откровенными показаниями перед комиссией, дал к ним новые и важные дополнения в письме на имя члена комиссии генерала Левашова от 12 марта 1826 года. Тут он рассказывал подробно о своём пребывании в 1823 году в Петербурге и между прочим писал: «Перед выездом моим съехались к Митькову. Между прочим был здесь и Рылеев; я в нём видел человека, исполненного решимости. Здесь он говорил о намерении его писать какой-то катехизис свободного человека, знаю, весьма преступного; и о мерах действовать на ум народа как-то: сочинением песен, пародиями существующих иных наподобие „Боже спаси царя“, Пушкиным пародированной, и песни „Скучно мне на чужой стороне“»[745]. С умыслом или без умысла, но комиссия сообщение Поджио поняла так, будто Пушкин пародировал «Боже спаси царя» на собрании членов общества в С.-Петербурге в 1823 году — как раз тогда, когда Пушкин жил на юге России. В таком смысле комиссия и запросила о справедливости слов Поджио Матвея Муравьёва-Апостола. Но Муравьёв-Апостол, давая подробно объяснения, решительно заявил: «При сём совещании не было Пушкина, который никогда не принадлежал обществу»[746].

После этого ответа других членов комиссия уже и не запрашивала о том, был ли членом общества Пушкин. По крайней мере указания на это мы не имеем. Вот и всё, что мы могли извлечь из производства комиссии, непосредственно относящегося к Пушкину.

Итак, данных оказалось слишком недостаточно, чтобы можно было предъявить Пушкину обвинение в принадлежности к тайному обществу, потребовать его и наказать, но зато по этим данным члены комитета могли составить совершенно определённое представление о поэте, чьи стихи были источником пагубной заразы вольномыслия и принести столько бед и заговорщикам, и государству. Конечно, члены комитета и до 14 декабря слышали и знали о Пушкине, как авторе вольнодумческих од и посланий, но только во время следствия они увидели всю значительность и фактическую пагубность их действия, воочию убедились, что они сыграли важную роль в развитии мятежнического настроения декабристов. Из воспоминаний современников, из мемуаров самих декабристов в настоящее время мы знаем это значение поэзии Пушкина, но для членов комиссии оно, пожалуй, было и ново, и неожиданно: им блеснула в глаза сила художественного и политического слова, сила мысли. Вредоносность Пушкина не подлежала сомнению с государственной точки зрения следователей-генералов и их руководителя — царя. Быть может, в это время они осмыслили всю необходимость борьбы с силой слова и мысли, в это время они и поставили завет борьбы, которому без колебаний остались верны на всю свою жизнь. Самый дальновидный из них, Николай I, не мог не сознавать, что борьба с вредоносностью художественного слова Пушкина, с этим блестящим, обильным источником вольномыслия, не могла укладываться в рамки расправ следственной комиссии и требовала иных средств. Нужна была уверенность, что поэт не будет создавать блёсток неистового вольномыслия, а этой уверенности как раз и нельзя было достигнуть ссылками, заключениями и т. п. Иное средство укрощения строптивых должно было быть примененным к Пушкину.

Всё реальное, фактическое значение того обстоятельства, что члены комиссии составили себе определённое и прочное представление о политической неблагонадёжности и зловредности поэтического таланта Пушкина, можно оценить, вспомнив, кто были членами комиссии. Всё это люди, которым суждена была огромная роль в правительстве Николая I, которые были облечены полным доверием и имели большое влияние на него, с которыми Пушкину в последующей его жизни случалось приходить нередко в соприкосновение далеко не дружественного характера. И прежде всего надо упомянуть об А. X. Бенкендорфе. Проявлявшаяся им кипучая деятельность в комиссии выделила его и навсегда сблизила с Николаем I. Никто так остро не ощутил всего смысла борьбы с мыслью и словом, как он и Николай I, и никто более его не потрудился на этом поприще. Нелишне отметить, что в самом же начале действий комитета на него был возложен разбор бумаг, взятых во время обысков. За Бенкендорфом идут великий князь Михаил Павлович, недружелюбие которого к Пушкину может быть засвидетельствовано документально; начальник главного штаба Дибич, дежурный генерал (по секретной части) Потапов, кн. А. Н. Голицын (ему не могли быть безызвестны «пушкинские» эпиграммы на него)[747], генералы Голенищев-Кутузов, Левашев и Чернышёв — все представители высшей и влиятельной бюрократии, задававшие тон и мнениям и поведению сановного мира[748]. Все они (не исключая и царя) были беспечны по части литературы, и можно сказать, что Пушкин-поэт для них не существовал, а был только вольнодумец и политически неблагонадёжный человек. Из этих-то отношений, создавшихся в первой половине 1826 г., и надо исходить при оценке политического положения Пушкина в царствование Николая I.

Дополнение к данным, полученным официально из показаний привлечённых к делу, и укрепление создавшегося о Пушкине представления приносили доносы. Всегда была обильна доносами русская земля, а в то время доносительство достигло степеней чрезвычайных[749]. Во все концы России были разосланы офицеры, преимущественно флигель-адъютанты, для собирания под рукой доносов и сведений, не укрываются ли ещё где-нибудь гидра революции и остатки вольного духа. Все эти посланцы представляли рапорты и донесения о положении дел в губерниях, университетах и т. д. К сожалению, обо всём этом мы очень мало знаем; обрывки донесений встречаются в деле следственной комиссии, но полного их собрания у нас ещё нет. Был послан такой соглядатай и в прибалтийский край, в область управления эстляндского генерал-губернатора Паулуччи. Проезжая через Псков, этот агент собрал сведения о Пушкине. Но донесение в общем было благоприятно для Пушкина[750].

А что Пушкин в глазах высших представителей власти был действительно опасным человеком, об этом свидетельствует дознание о связях учителя Плетнёва с литератором Пушкиным, произведённое вне следственной комиссии, но, очевидно, находящееся в (неясной ещё для нас) связи с ходом следствия[751]. Дознание это приходится как раз на то время, когда комиссия занималась расследованием по сообщению Поджио и Пыхачева. Отметим также и то, что все лица, принимавшие участие в этом дознании, состояли членами следственной комиссии. Первый документ, который мы имеем, относится к 4 апреля. Это — составленная, очевидно, на основании перлюстрированных писем, записка дежурного генерала Потапова, сообщающая о проекте издания «Цыган» и о том, что по сему предмету комиссионером является Плетнёв. Эта записка была препровождена начальником главного штаба Дибичем петербургскому генерал-губернатору П. В. Голенищеву-Кутузову, который должен был дать объяснения по этой записке. 16 апреля последний отправил объяснительную записку, изложив в ней историю составления рукописи «Цыган»[752] и характеристику Плетнёва. «Плетнёв — поведения весьма хорошего, характера тихого и даже робкого… особенных связей с Пушкиным не имеет, а знаком с ним как литератор. Входя в бедное положение Пушкина, он по просьбе его отдаёт по комиссии на продажу напечатанные его сочинения, и вырученные деньги или купленные на них книги и вещи пересылает к нему». Совершенно ясно было, что в отношениях Плетнёва и Пушкина нет и намёка на какую-либо злокозненность, но всё дело было доложено императору, и он повелел Голенищеву-Кутузову «усугубить всё возможное старание узнать достоверно, по каким точно связям знаком Плетнёв с Пушкиным и берёт на себя ходатайство по сочинениям его, и …приказать иметь за ним ближайший надзор». Об этой высочайшей воле Дибич сообщил Голенищеву-Кутузову 23 апреля. А 29 мая последний доносил об исполнении повеления и о результатах сугубого надзора. «Плетнёв действительно не имеет особенных связей с Пушкиным, а только по просьбе г. Жуковского смотрел за печатанием сочинений Пушкина и вырученные за продажу оных деньги пересылал к нему, но и сего он ныне не делает и совершенно прекратил всякую с ним переписку»[753]. Так вот какой неблагонадёжный и опасный человек был Пушкин, если даже богобоязненный и скромнейший Плетнёв попал из-за невинных сношений с ним под секретный надзор.

Теперь понятно, почему друзья Пушкина советовали ему тихо жить в деревне и не возбуждать никаких просьб. Слишком несвоевременной оказалась бы попытка просить об освобождении от наказания в тот момент, когда Пушкин на волосок висел от новых кар и нового усугубления своей участи. Отголоском суждений о Пушкине в высоких петербургских сферах служит письмо Жуковского от 12 апреля. «Что могу тебе сказать насчёт твоего желания покинуть деревню? В теперешних обстоятельствах нет никакой возможности ничего сделать в твою пользу. Всего благоразумнее для тебя остаться покойно в деревне, не напоминать о себе и писать, но писать для славы. Дай пройти несчастному этому времени… Ты ни в чём не замешан — это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством. Ты знаешь, как я люблю твою музу и как дорожу твоею благоприобретённою славою: ибо умею уважать Поэзию и знаю, что ты рождён быть великим поэтом и мог бы быть честью и драгоценностию России. Но я ненавижу всё, что ты написал возмутительного для порядка и нравственности. Наши отроки (то есть всё зреющее поколение) при плохом воспитании, которое не даёт им никакой подпоры для жизни, познакомились с твоими буйными, одетыми прелестию поэзии мыслями; ты уже многим нанёс вред неисцелимый. Это должно заставить тебя трепетать. Талант ничто. Главное: величие нравственное… не просись в Петербург. Ещё не время. Пиши Годунова и подобное: они отворят дверь свободы…»[754]

Для нас ясно, что такое письмо могло бы быть написано только на основании бесед с кем-либо из членов комиссии: до того верно оно передаёт те их впечатления и настроения, о которых мы писали раньше. Конечно, Жуковский мог знать, что делалось в комиссии относительно Пушкина, хотя бы от своего друга Д. Н. Блудова, который в это время уже работал на основании всех следственных материалов над составлением донесения. Значительная фраза «Пушкин уже многим нанёс вред неисцелимый» не принадлежит Жуковскому, который не располагал материалами для подобного суждения. Она сказана тем, кто слышал или читал многочисленные признания о губительном действии вольнодумной поэзии Пушкина. Можно даже предположить, что это письмо — отголосок разговоров Жуковского с самим Николаем Павловичем. Тут намечен и тот мотив, который выставляли друзья, хлопотавшие об освобождении: «Пушкин — великий поэт, честь и драгоценность России». Лично для Николая I этот мотив, конечно, не имел душевной убедительности: и Рылеев был поэт[755]. Поэзия, литература, искусство не имели в его глазах никакой абсолютной ценности: даже из стыдливого изложения Н. К. Шильдера мы видим, насколько Николай Павлович по условиям воспитания и образования не мог воспринимать красот поэзии и искусства. Но такие люди, как Карамзин и Жуковский, говорили об абсолютной ценности творчества, о необходимости охранения его; указывали, наконец, что художественная деятельность Пушкина — честь и великое сокровище России[756]. Из их убеждений Николай Павлович мог вывести хоть то заключение, что поэзия и поэты — одно из принятых при дворах королей и монархов украшений. А по части украшений своего царствования он был очень заботлив. Но если желание сохранить блестящее украшение своего царствования и могло быть сильно в Николае Павловиче, то всё-таки первой задачей было устранение, уничтожение навсегда источника дерзкого вольномыслия. Мы уже указывали на то, что борьба с вредоносностью идей требовала особых путей. Положение дел подсказывало вывод: Пушкина нужно было поставить в такое положение, чтобы он сам искренно отказался писать против правительства.

Друзья Пушкина взяли на себя заботу подготовить к этому поэта. Уже в письме Жуковского намечался этот путь освобождения, а Вяземский 12 июня давал из Петербурга следующий совет: «на твоём месте написал бы я письмо к государю искреннее, убедительное: сознался бы в шалостях языка и пера с указанием, однако же, что поступки твои не были сообщниками твоих слов, ибо ты остался цел и невредим в общую бурю; обещал бы держать впредь язык и перо на привязи, посвящая всё время своё на одни занятия, которые могут быть признаваемы (а пуще всего сдержал бы своё слово) и просил бы дозволения ехать лечиться в Петерб<ург>, Москву или чужие края»[757]. Этот совет не принадлежал единолично Вяземскому: он был коллективным мнением друзей, хлопотавших за Пушкина. Ещё до получения этого письма Вяземского Пушкин отправил прошение государю, написанное в духе советов друзей. «С надеждой на великодушие В<ашего> и<мператорского> в<еличества>,— писал Пушкин,— с истинным раскаянием и с твёрдым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чём и готов обязаться подпискою и честным словом), решился я прибегнуть к В. И. В. со всеподданнейшею моею просьбою… Осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи»[758]. Ход этому прошению, отправленному псковскому гражданскому губернатору[759], был дан эстляндским генерал-губернатором маркизом Паулуччи. 30 июля Паулуччи препроводил прошение Пушкина графу Нессельроде, «побуждаюсь в уважение приносимого им раскаяния и обязательства никогда не противуречить своим мнением общепринятому порядку»[760].

Так обстояли дела Пушкина у Николая Павловича и высшего правительства в первую половину 1826 года. Настроение царя и влиятельных сановников было резко враждебно по отношению к Пушкину…

II

С самого начала действий следственной комиссии Николай Павлович обратил внимание на негодность высшей и тайной полиции и поставил своей задачей реорганизовать её. Существенные услуги оказал ему А. X. Бенкендорф. Уже в январе 1826 года он подал Николаю первый проект министерства полиции, за ним последовали дополнительные и разъяснительные записки. «Император Николай,— пишет Бенкендорф в своих записках,— стремился к искоренению злоупотреблений, вкравшихся во многие части управления, и убедился из внезапно открытого заговора, обагрившего кровью первые минуты нового царствования, в необходимости повсеместного, более бдительного надзора, который окончательно стекался бы в одно средоточие; государь избрал меня для образования высшей полиции, которая бы покровительствовала утеснённым и наблюдала за злоумышлениями и людьми, к ним склонными. Число последних возросло до ужасающей степени с тех пор, как множество французских искателей приключений, овладев у нас воспитанием юношества, занесли в Россию революционные начала своего отечества, и ещё более со времени последней войны, через сближение наших молодых офицеров с либералами тех стран Европы, куда заводили нас наши победы…

Решено было учредить под моим начальством корпус жандармов. Всю империю разделили в сём отношении на семь округов; каждый округ подчинён генералу, и в каждую губернию назначено по одному штаб-офицеру… Учреждённое в то же время Третье Отделение собственной е<го> и<мператорского> в<еличества> канцелярии представляло под моим начальством средоточие этого нового управления и вместе высшей секретной полиции, которая, в лице тайных агентов, должна была помогать и способствовать действиям жандармов»[761].

25 июня 1826 года Бенкендорф был назначен шефом жандармов и командующим императорской главной квартирой; 3 июля взамен особой канцелярии министерства внутренних дел было образовано Третье отделение собственной е. и. в. канцелярии, а Бенкендорф был назначен главноуправляющим этим отделением. Нет сомнения, что фактически готовиться к этой службе Бенкендорф начал гораздо раньше только что названных официальных событий. Ведь помимо общей задачи вытравить малейшие остатки духа 14 декабря 1825 года была и очень важная частная. Предстояла коронация в Москве, а перепуганному Николаю Павловичу и его высшему правительству всё казалось, что злоумышленники могут устроить какие-либо неприятности — от манифестаций до покушений. Нужно было принять меры к тому, чтобы торжественное событие прошло совершенно гладко, чтобы ни один дерзкий возглас, ни один пущенный тёмный слух не омрачил спокойствие этих месяцев. Организацией секретного надзора на этот случай и занялся Бенкендорф ещё в то время, когда он не носил никакого официального соответствующего звания. Надлежало наметить людей, выбрать помощников, создать штаты агентов. Тут подвернулся ему генерал-майор И. Н. Скобелев, с 1818 года занимавший место генерал-полицмейстера 1-й армии (а в 1824 г. назначенный к генерал-прокурору Балашову, генерал-губернатору пяти губерний) и специализовавшийся на политических доносах. Это был истый доносчик со всеми яркими и пахучими чертами этого типа. Его невежество и до сих пор бьёт в нос; его бумаги, безграмотные до забавности, писанные елейным стилем, можно бы и теперь приводить как примеры на доносы; своё предательство и невежество он старался осветить светом любви к отечеству и преданности престолу, тогда как в сущности, как это обычно в таких случаях, в нём лишь проявлялось узкоумие и копеечное корыстолюбие. Одержимый манией доносительства, от доносов на мелких обывателей, писателей, офицеров он перешёл к доносам на лиц чиновных и сановных, на первейших вельмож, вроде Голицына, Закревского, Мордвинова, и кончил тем, что написал донос на своего ближайшего и непосредственного начальника — бывшего министра полиции генерал-адъютанта Балашова. Эту одержимость можно было бы счесть прямо болезненным явлением, если бы, впрочем, по мере достижения мест и чинов не утихала энергия доносительства и шпионства: известно, что И. Н. Скобелев скончался в чине полного генерала на должности коменданта петербургской крепости, «окружённый всеобщим почтением и обласканный благоволением императора»[762].

Сам ли Скобелев предложил Бенкендорфу свои услуги, или же Бенкендорф, наслышавшись, призвал его к службе, но только сохранилась следующая записка от 11 апреля 1826 года (на французском языке): «Ген<ерал> Скобелев был у меня; кажется, что он как нельзя лучше понимает свойства и важность поручений, на него возложенных. Он рекомендовал мне Фрейганга и ещё 7 других из его чиновников; я буду иметь о них попечение и к маю месяцу пошлю их в Москву». А сам Скобелев, крайне желая попасть на службу, в патриархальных выражениях писал Бенкендорфу: «Повергая в начальничье вашего превосходительства покровительство кол<лежского> сов<етника> Фрейганга и всех добрых сотрудников моих, коим, по похвальной цели и поведению рвения, усердия и любви к престолу преисполненному, не могу дать другого имени.

Желаю всем сердцем, чтобы полиция, как спасательная система монархии и полезнейший бальзам к излечению недугов её, восприняла благие начала в особе вашей. Желаю вместе, чтобы чины, в состав полиции поступить имеющие, даром души и сердца отвечали достоинствам сей службы в равномерной цене, какую дознал я на самом опыте в представляемых при сём. Желаю, наконец, чтобы при действиях ко благу общему возникающей полиции, добрые, не опасаясь подлой клеветы, спали в объятиях покоя, а бездельники, соскуча трепетать, обращались на путь чести. Достигнув сей точки славы, душевная благодарность верных сынов России будет неразлучным спутником вашим и за пределы жизни; а до того, следуя уважения достойному примеру, в вашем превосходительстве вчерась мною замеченному, я, до окончании коронации, буду полицейским в полном смысле слова, и, признаюсь, что вместе с вами вижу в том крайность, обязывающую меня покорнейше просить об отправлении сих чиновников в Москву к 10 числу будущего месяца, дабы к прибытию вашему успел я, по мере возможности, ввести порядок, к предупреждению зла служить могущий, и познакомить вас со всем тем, что к сведению вашему будет необходимым»[763]. Читая эти высокопарные фразы, только удивляешься; вся эта напыщенность и торжественность тратились только для того, чтобы поставить на службу сыщиков, а самому пройти в должность их начальника!

А 7 апреля Скобелев вновь докладывал Бенкендорфу: «если справедливо, что неблагонамеренные люди (как извещен я), при неудачах произвесть какой-либо комераж в столицах, обратились к поселянам и партизанют… то все чаяния мои и опасения оправдываются, а уверяющие в совершенном спокойствии должны бы краснеть (разумея под сим неопытность)»[764].

Итак, Скобелев и его добрые сотрудники прибыли в Москву и начали действовать против злоумышленников и коварных предприятий в Первопрестольной, приуготовляя её к коронации. Нечего говорить, что о каких-либо «комеражах» в Москве не было и помину, а злонамеренные люди были тише воды, ниже травы. Но как бы там ни было, Скобелев, рисовавший столь страшные картины возможных потрясений, должен был проявлять свою деятельность, ибо вечная цель шпиона и агента — не дать поселиться в лицах, власть имеющих, уверенности в совершенном спокойствии. С этой целью, за отсутствием проявлений злоумышленной деятельности, дела создаются искусственно. Так поступил и Скобелев, создав громкое дело о распространении стихов Пушкина из элегии «Андрей Шенье» и предсмертного письма Рылеева,— дело, которое разыгрывалось довольно сильно на протяжении двух лет. Быть может, Скобелев ухватился с особенным старанием за это дело, потому что тут был замешан Пушкин, который уже не первый раз являлся предметом его злобного доносительства. Ещё в 1824 году, когда успехи генерала по службе сильно пошатнулись и он поневоле должен был привыкать «к имени человека, через праздность ничтожного», он задумал поправить свои дела доносом на Пушкина, в это время жившего в Одессе. Докладывая о стихах, приписанных Пушкину («Мысль о свободе»), Скобелев 17 января 1824 года рапортовал: «не лучше ли бы было оному Пушкину, который изрядные дарования свои употребил в явное зло, запретить издавать развратные стихотворения? Не соблазн ли они для людей, к воспитанию коих приобщено спасительное попечение?.. Если бы сочинитель вредных пасквилей (Пушкин) немедленно, в награду, лишился нескольких клочков шкуры — было бы лучше. На что снисхождение к человеку, над коим общий глас благомыслящих граждан делает строгий приговор? Один пример больше бы сформировал пользы; но сколько же напротив водворится вреда — неуместною к негодяям нежностью! Можно смело ручаться, что многие из порядочных людей без соболезнования решились бы удавить детей равномерно развратных, следовательно, большой ещё перевес на стороне благочестия,— надобно только зло умерщвлять в начале рождения его»[765].

Можно себе представить, как воспрянул духом Скобелев, когда его соглядатаи донесли ему, что в Москве по рукам ходит новый пасквиль вертопраха, да ещё озаглавленный «на 14 декабря». Один из его «добрых сотрудников», помещик Коноплев (он же чиновник 14 класса), узнал, что преступные стихи имеются у его приятеля Леопольдова. Леопольдов в этом году только что завершил своё университетское образование. Это был очень бойкий молодой человек. Ещё будучи студентом, он уже был определён надзирателем в университетский благородный пансион. Начальство к нему благоволило, профессора оказывали ему внимание или, как он выражался, «мои наставники-старцы въявь при сверстниках указывали мне дорогу». Смышлёный и способный Леопольдов занимался и литературой, печатая кое-что в московских журналах[766]. Преподавая в частных домах, он завязал связи с хорошими московскими семьями. Вообще он был типичным представителем мелкого разночинного и интеллигентного круга. За слоем известных писателей, тоже людей богатых или родовитых, за немногочисленным кругом европейски образованных сановников стояла толпа, читавшая писателей, критиковавшая правительство и порядки, усваивавшая и по-своему переделывавшая оппозиционное настроение верхних слоёв. Это были мелкие дворяне; разночинцы, выходящие в люди; офицерская молодёжь средней руки, по большей части специальных родов оружия; мелкие чиновники, канцеляристы. После того, как ушли со сцены декабристы, эти русские граждане, плохо понимавшие и не стойко защищавшие свои права, явились хранителями революционной идеи, критиками грозного Николая, смелыми на язык и робкими в расправе; они хранили и питали легенду о том, что тайный комитет декабристов не уничтожен, а в нужное время обнаружится; они устраивали кружки и общества и имитировали заговорщицкую деятельность, тяжело расплачиваясь за эту свою работу, ни в каких реальных ценностях не выражавшуюся. Принято думать, что возбуждение и возмущение духа оппозиции было убито без остатков после 14 декабря, что оппозиционная мысль была тогда же уничтожена и только спустя десять лет она возродилась. Это утверждение неправильно, ибо она, оппозиционная мысль, всё время тлела в жалких для нас распространителях пасквильных стихов; в кружках, из которых «добрые сотрудники» устраивали тайные злоумышленные общества (дело Ипполита Завалишина в Оренбурге)[767], в группах студенческой молодёжи, устраивавших университетские истории и задумывавшихся над общественным устройством[768]. Если в самом верху нашей интеллигенции шла теоретическая выработка основных принципов борьбы, то тут, в этих низах, в формах, смешных и жалких, проявлялось действо, осуществлялись попытки фактической борьбы.

В таких-то кругах в Москве в 1826 году бурлила жизнь. Как раз в это время молодой студент университета Полежаев пускал в свет своего «Сашку» и другие плоды своей музы, которые были тоже своеобразным бунтом против общепринятой морали и устоев[769]. В этой среде распространились запретные строфы стихотворения Пушкина «Андрей Шенье в темнице». Оно написано Пушкиным в январе 1825 года и напечатано впервые в собрании стихотворений, которое появилось в первой половине января следующего года. Цензурное же разрешение дано 8 октября 1825 года. В мае этого года Пушкин в письме спрашивал Вяземского: «читал ли ты моего А. Шенье в темнице? Суди об нём, как иезуит — по намерению»[770]. Эта элегия имеет важнейшее значение в развитии творчества и миросозерцания Пушкина, но в настоящее время в нашу задачу не входит исследование «намерений» поэта, ибо его скрытые намерения были ни при чём в возникновении интереса к этому стихотворению. Цензура не пропустила целиком элегии, но непропущенные строфы распространились, получили широкую известность, а после событий 14 декабря были приурочены к этому восстанию. В той предсмертной песне, которую Пушкин вложил в уста Шенье в темнице, были стихи, фразы и слова, которые подходили к современному положению:

Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,

Я слышал…

…самовластию бестрепетный ответ

Всё это было отнесено к восстанию на Сенатской площади. А изображение состояния общества после гибельно окончившейся попытки, погасившей мечты о царстве свободы, русские читатели того времени усматривали в стихах:

И мы воскликнули: Блаженство!..

О горе! о безумный сон!

Где вольность и закон? Над нами

Единый властвует топор.

Мы свергнули царей. Убийцу с палачами

Избрали мы в цари! О ужас, о позор!..

После 13 июля 1826 года, дня казни пяти декабристов, неслыханно дерзким казалось это название в приложении к Николаю I и его главным помощникам. Понятно их негодование, когда эти строфы с заголовком на 14 декабря попались в их руки. А Пушкин убийцей и палачами называл всего-навсего Робеспьера и Конвент. Так против смысла стихотворения, вопреки какому-либо желанию автора, произошло приурочение их к 14 декабря русским читателем; но в этом нет ничего диковинного, если русские вольнодумцы в конце первой четверти XIX века вычитывали намёки на современность в «шуто-трагедии» И. А. Крылова «Трумф», которая, как известно, написана была в 1800 году[771].

История распространения списка со стихами Пушкина, как она выясняется из следственных документов, относит начало этого распространения к штабс-капитану лейб-гвардии конно-егерского полка Александру Ильичу Алексееву[772]. Откуда же получил он запретный отрывок, остаётся невыясненным. На следствии Алексеев показал, что он получил эти стихи в октябре или ноябре 1825 года в Москве, но от кого, не помнит. Правительство употребило меры, чтобы заставить его сказать, кто ему дал стихи. Убеждал его сознаться и Дибич и Потапов; из тюрьмы привозили его домой к больному отцу. Отец грозил ему проклятием, если он не откроет, от кого получил рукописи. Запирательство ухудшило его положение, но другого показания он не дал: «как ни был он тронут, как ни плакал, а всё утверждал, что не помнит». Этот Алексеев по тому, как он держался на следствии, производит приятное впечатление. Он был сын известного генерала Ильи Ивановича Алексеева и Натальи Филипповны, урожд. Вигель и, следовательно, приходился племянником известному Ф. Ф. Вигелю, автору «Записок». Его дядя оставил в «Записках» его характеристику. А. И. Алексеев учился в пажеском корпусе и был выпущен в военную службу в 1819 году, 19 лет от роду. Благодаря высокому положению отца и его связям, благодаря собственной ловкости и умению расположить к себе начальство он легко делал свою карьеру. В 1826 году — 26 лет от роду — он был штабс-капитаном л.-гв. конно-егерского полка, стоявшего в Новгороде, но он мало жил в полку, часто бывал в Петербурге и у своих домашних в Москве. Обладая счастливой наружностью, он пользовался успехом у женщин и был желанным танцором на балу у Алексея Михайловича Пушкина[773], родственника поэта. В феврале 1826 года А. И. Алексеев находился в Новгороде. К нему зашёл прапорщик коннопионерного эскадрона Молчанов, приходивший с ремонтом в Петербург[774]. Зашёл разговор о стихах Пушкина, и Алексеев сообщил, что у него есть последнее его сочинение, и показал ему запрещённые строфы из элегии «А. Шенье». Молчанов выпросил у него этот список для того, чтобы переписать стихи для себя. С тех пор Алексеев уже не видал этого собственноручно им сделанного списка. Молчанов не вернул его, а увёз с собою. В Москве в июле месяце увидал у него стихи «русский учитель» Леопольдов и попросил тоже списать. Выпустив из своих рук список Алексеева, Молчанов не получил его обратно. Неясно, с каким умыслом доставал эти стихи Леопольдов. На следствии он (может быть, желая оправдаться) показывал, что если он и не представил их своевременно по начальству, то только потому, что высшее начальство в это время по случаю предстоящей коронации переезжало из Петербурга в Москву и было нелегко находимо, а кроме того, он хотел поточнее разузнать, кто распускал подобные стихи. Но Леопольдов знал, чем занимался его знакомец, калужский помещик 14-го класса, Коноплев, которому он передал стихи: «передача же,— показывал он на суде,— или временное оставление моё оных стихов у одного знакомца, через которого обнаружились оные пред правительством, известны высокому начальству, которое положило начало сему делу». Как бы там ни было, но Леопольдов аккуратненько переписал стихи на лист бумаги и тут же на листе прибавил к ним копию предсмертного письма Рылеева, которое получило широкую известность в то время. И до сих пор попадается ещё немало современных списков письма. В Москву это письмо пришло очень скоро после смерти Рылеева вместе с прибывшими из Петербурга чинами, писцами и т. д. Переписанное им он вручил Коноплеву. По всей вероятности, Леопольдов в это время не думал, что придётся выдавать лиц, сообщивших ему эти стихи, а просто желал и сам выиграть что-либо своим сообщением, и дать выслужиться своему знакомцу Коноплеву. Коноплев же полагал, что в силу своей службы по секретным поручениям при генерале Скобелеве он останется неназванным во всей этой истории и в стороне от всяких следствий. По крайней мере, представляя Скобелеву стихи Пушкина, он не считал нужным рассказывать, от кого он их получил, да и генерал Скобелев тоже не интересовался. Для него было важно лишь одно обстоятельство, что стихи эти принадлежат перу Пушкина; Скобелев полагал, что ответчиком за эти стихи явится один Пушкин. Таким образом, снова Пушкин был близок к беде.

III

13 июля были повешены декабристы. 14 июля совершён очистительный молебен, а затем царь, двор, министры выехали в Москву. 20 июля Николай Павлович приехал в Москву; 24 состоялся торжественный въезд, а затем до 22 августа — дня коронации — царь предавался главным образом смотрам, манёврам, не переставая заниматься и государственными делами, среди них теми, которые задерживались до окончания следствия и суда над декабристами.

В начале августа (до манёвров, бывших 17, 18 августа)[775] Скобелев, по болезни не выходивший из дома, препроводил стихи Пушкина к Бенкендорфу. Не сохранилось препроводительной бумаги Скобелева, но из последовавших за ней запросов видно, что Скобелев не останавливался на вопросах о распространении, ограничившись сообщением ненавистного ему имени автора. Когда он, Бенкендорф, прочёл в бумаге Скобелева, что это стихи Пушкина, он вспомнил, очевидно, то впечатление о Пушкине, которое создалось в следственной комиссии. Не имея возможности «по причине крайнего недостатка времени и предстоящих манёвров» побывать у больного Скобелева и лично объясниться, он попросил его запиской разрешить некоторые сомнения. И первый вопрос, обращённый к Скобелеву — «какой это Пушкин, тот ли самый, который живёт во Пскове, известный сочинитель вольных стихов?» «Если не тот,— был другой вопрос,— то кто именно, где служит и где живёт?» Наконец, третье: «Стихи сии самим ли Пушкиным подписаны и не подделана ли подпись под чужое имя? также тот лист, на котором они сообщены ген<ерал>-ад<ъютанту> Бенкендорфу, суть ли подлинной или копия с подлинного? где подлинник находится и через кого именно они доставлены к вашему превосходительству?» На первые два вопроса Скобелев собственноручно писал: «Мне сказано, что тот который писать подобные стихи имеет уже запрещение, но отослан к отцу его». На третий вопрос Скобелев ответил: «Я представил копию, которая писана рукою моего чиновника, подлинная говорят прислана из Петербурха, о чём вернее объяснит чиновник коего буду иметь честь представить»[776].

Бенкендорф обратил особое внимание на это дело хотя бы уж в силу одного того соображения, что оно было одним из первых в практике новорождённого III Отделения, бывшего под его начальством. Понятно, ему хотелось провести его возможно тщательнее. Кроме этого, не мог не поразить его самый тон стихов, приуроченных к 14 декабря. По характерному выражению Леопольдова: «увидав стихи, подумали: щука съедена, остались зубы; а потом возбудили вопрос: не остаток ли это духа недавно у нас погашенной булги»[777]. Поэтому он и поспешил выяснить, кто участвовал в распространении. Сообщение же об авторе стихов приобретало особое значение ввиду того, что об освобождении автора хлопотали у государя, что автор сам, заявляя о раскаянии, просил о милости во всеподданнейшем прошении. Отметим, что прошение Пушкина только 30 июля было отправлено маркизом Паулуччи к министру иностранных дел Нессельроде. В то время, когда началось дело о стихах «Шенье», прошение — надо думать — было накануне доклада. По получении в Москве, оно было передано начальнику главного штаба и позднее им же доложено. Бенкендорф не мог не знать этих обстоятельств.

Скобелев направил к Бенкендорфу своего «доброго сотрудника» Коноплева. Он не ожидал подобного оборота дела, потому что, получив от Леопольдова рукопись со стихами, он не спросил его, от кого он получил их, и поэтому не мог удовлетворить любопытству Бенкендорфа. Ему он мог только донести, что стихи списаны для него Леопольдовым. А Леопольдова в это время уже не было в Москве: получив кандидатский аттестат, он уехал к себе на родину в Саратовскую губернию. 21 августа Коноплев получил от Скобелева приказание «в тот же час отправиться для отыскания г. Леопольдова и отобрания от него инкогнито, от кого он стихи сии получил или сам сочинил». Так впоследствии объяснял Коноплев свои действия по требованию новгородского уездного суда. «Отыскавши Леопольдова,— заканчивал своё объяснение Коноплев,— и отобравши от него сведения, возвратился в Москву и доставил оное г. генерал-майору Скобелеву, который в то же время свёз оное к ген.-ад. Бенкендорфу, на другой же день все прикосновенныя лица были взяты, а мне объявлена благодарность от начальства».

Задача, возложенная на Коноплева,— разыскание распространителей; но автор был уже назван. Правда, могло ещё быть сомнение, не подделка ли имени, но Скобелев утвердил ещё раз принадлежность стихов Пушкину. Но если автор действительно Пушкин, сочинитель вольных стихов, являлась сама собой мысль: значит, все преследования его не угомонили! значит, одной рукой подписывая прошение о помиловании, другой он пишет проклятия убийце с палачами (это после 13-го-то июля!) значит, его обещание не противоречить общепринятому порядку неискренне! При той близости, которая была между Николаем I и Бенкендорфом; при том усиленном внимании, которое уделял царь любезной его сердцу деятельности III Отделения всегда (а тем более на первых шагах этого учреждения); наконец, при чрезмерно изощрённой любви к сыску нельзя допустить предположения, что Бенкендорф не довёл до сведения Николая I полученного им доноса Скобелева об авторстве Пушкина. Конечно, он тотчас же доложил об этом царю, перед которым лежала и просьба Пушкина. Для нас ясно, что резолюция, положенная Николаем на прошение Пушкина, находится в связи с возникновением дела о распространении стихов из элегии. Эту резолюцию 28 августа записал начальник главного штаба Дибич так: «Высочайше повелено Пушкина призвать сюда. Для сопровождения его командировать фельдъегеря. Пушкину позволяется ехать в своём экипаже свободно, под надзором фельдъегеря, не в виде арестанта. Пушкину прибыть прямо ко мне. Писать о сём псковскому гражданскому губернатору»[778]. Мне всегда казалась странной эта резолюция, которую биографы и исследователи считали извещением о помиловании: «Государь излил свою милость, вызвав Пушкина сейчас же после коронации в Москву к себе»,— так пишут биографы. Но стоит прочесть внимательнее резолюцию, и сейчас же бросится в глаза весьма необыкновенная манера призывать человека, на которого собираются излить милосердие и которому разрешается «ехать свободно, под надзором фельдъегеря». Не помилование тут имелось в виду. Пушкин лично перед Николаем I должен был разрешить недоумение, вызываемое авторством стихов «На 14 декабря», и дальнейшая участь его зависела от его ответа. Судьба его висела на волоске, но мы знаем, что ему легко было оправдаться в обвинении, возводимом на него: стоило только указать, что всё стихотворение написано им ещё до 14 декабря. Для нас очевидно, что подобное объяснение было сделано Пушкиным перед Николаем и принято во внимание. Только допущением этого факта и может быть объяснена история следствия о распространении стихов в первой стадии процесса (производство в военно-судной комиссии). Правительство проявило чрезвычайную энергию и быстроту в разыскании распространителей и виновников приурочения и чрезмерную жестокость в наказаниях офицерам, признанным в этом виновными. Николай I был хорошо осведомлён о ходе дела о распространении стихов Пушкина[779]; он сам предписывал быстроту и энергию. Но Пушкин не был потребован к делу в то время, как оно производилось в Москве в военно-судной комиссии. Он был оставлен в стороне. Но как могло бы случиться это, если бы Пушкин не дал нужных разъяснений или если бы эти разъяснения не удовлетворили Николая I? Это противоречило бы истинным традициям сыска; недаром последующие инстанции, производившие дело и не знавшие об объяснениях Пушкина, признавали ненормальным тот факт, что Пушкин не был привлечён к делу, и старались притянуть Пушкина поближе. Пушкин объяснился[780] и считал дело поконченным; поэтому, когда его начали в 1827 и 1828 годах беспокоить допросами, он не мог не возмутиться повторением старого и отвечал с излишнею резкостью, которая и была при окончательном решении дела поставлена ему в счёт.

В своём изложении мы забежали немного вперёд, но мы должны были сделать так, чтобы доказать наше положение: резолюция о вызове Пушкина ещё не предвещала помилования; она не была результатом предпринятого определённого решения, благоприятного просьбе поэта. Напротив, окончательное решение откладывалось. Хлопотами Карамзина и Жуковского, желанием сохранить изысканное украшение царствования, наконец, боязнью вызвать отказом вновь к жизни ненавистный источник вольномыслия была подготовлена возможность помилования Пушкина, но возможность вдруг встретила серьёзное препятствие — в инциденте со стихами «На 14 декабря». Пушкин сам должен был дать ответ, и окажись, что он действительно в стихах метил на 14 декабря, не тем бы кончилось его «призвание» в Москву. Нам приходится теперь восстановлять связь увоза Пушкина из Михайловского с делом о стихах на 14 декабря, в славу Николая I порванную биографами, но сохранились современные известия о том, что Пушкин был затребован в Москву именно по этому делу. Таковы были предания Тригорского, о которых сообщает М. И. Семевский[781]. Так рассказывает и Вигель, который мог быть осведомлён о несчастии своего племянника, пострадавшего за распространение стихов Пушкина.

IV

В то время как делали распоряжения о «призыве» Пушкина в Москву, агент Скобелева Коноплев съездил в Сердобский уезд Саратовской губернии, разыскал проживавшего у родителей Леопольдова и узнал от него, что стихи Пушкина были взяты им у прапорщика Молчанова. Леопольдов сейчас же сообразил, что при подобном обороте дела ему не пройдёт даром эта история, и отправил Бенкендорфу письмо, в котором доводил до его сведения, что у него имеются преступные стихи и что, очевидно, злоумышления противу правительства не совсем ещё истреблены[782]. Вернувшись в Москву, Коноплев тотчас же доложил полученное им сведение Скобелеву, а тот в то же время «свёз оное к генерал-адъютанту Бенкендорфу». Молчанов был разыскан и арестован. В тот самый день, когда Пушкин объяснялся с Николаем Павловичем — 8 сентября,— от Молчанова была отобрана начальником главного штаба следующая подписка:

«Я нижеподписавшийся получил стихи сочинения Пушкина на 14-е декабря от Александра Алексеева лейб-гвардии конно-егерского полка шт.-капитана, во время моего возвращения, в Петербург с ремонтом в феврале месяце 1826 года».

Итак, в то время как Пушкин, совершенно удовлетворительно объяснивший свою роль в истории со стихами, отстраняется (но — увы! — только на первых порах!) от дознания, правительство с особенным рвением стремится отыскать и наказать распространителей и приспособителей стихотворения к событиям 14 декабря. Молчанов, очевидно, во внимание к его быстрому сознанию, был переведён тотчас же из гвардии (пионерный эскадрон) в армию (нижегородский драгунский полк), но с тем, чтобы до окончания дела он содержался под арестом. Приказ о переводе состоялся 9 сентября. По показанию Молчанова был найден и арестован Алексеев. 16 сентября по высочайшему повелению он был арестованным отправлен в Москву. В Москве его допрашивал начальник штаба И. И. Дибич, и Алексеев, «не отвергая того, что отдал стихи Молчанову, не только не объявил в своё время сочинения сего начальству, как того требовал долг честного и верного офицера и русского дворянина, но, не раскаиваясь в своём поступке, решительно не захотел открыть, от кого он сам получил сии бумаги». Мы уже упоминали, что на Алексеева пытались воздействовать мольбами и проклятием его престарелого отца. Запирательство Алексеева было принято за доказательство намерения «скрыть следы, по которым могли быть открыты злоумышленники, распространяющие подобные сочинения». И Николай Павлович приказал судить Алексеева военным судом с непременным условием, чтобы суд был окончен в три дня. Уже 25 сентября Дибич передал высочайшее повеление. Со стремительной быстротой в тот же день состоялась военно-судная комиссия и через три дня приговорила Алексеева к смертной казни. Стремительность была рассчитана, очевидно, на то, что Алексеев убоится и назовёт лицо, от которого он получил стихи. Но он не сделал этого по той простой причине, что не мог вспомнить. Сохранилось следующее известие, записанное А. Я. Булгаковым 30 сентября: «Наташа[783] была у Алексеевых и приехала оттуда расплаканная. Бедный отец и мать в прежалком положении; я не понимаю упрямства сына старшего. Может ли быть, чтобы он не помнил, от кого получил стихи эти мерзкие? Отец, к коему был он приведён, угрожал ему проклятием; как ни был он тронут, как ни плакал, а всё утверждал, что не помнит. Кажется, это было не 10 лет назад! Все утверждают, что стихи Пушкина, однако же надобно это доказать и его изобличить». А 1 октября Булгаков писал: «Стихи точно Пушкина. Он не только сознался, но и прибавил, что они давно напечатаны в его сочинениях. Тут речь о французской революции, только многое кем-то украшено, с разными прибавлениями, и поставлено заглавие: 14 декабря. Кто этот труд взял на себя — неизвестно, а добираются. Бенкендорф сказывал Брокеру: эти стихи так мерзки, что вы верно выдали бы своего сына сами, ежели бы знали, что он сочинитель»[784]. По поводу этих сообщений необходимо сделать два замечания. Записи, сделанные 30 сентября и 1 октября, имеют в виду события более ранние, предшествовавшие суду над Алексеевым. Свидание с отцом, убеждавшим его сознаться, происходило до 25 сентября. А из известия о Пушкине вовсе нельзя извлечь, как это делает В. Я. Брюсов[785], указание на то, что в промежуток между 26 и 29 сентября произошёл первый допрос Пушкина по делу о стихах. Во всём производстве военно-судной комиссии, пока она заседала в Москве, нет никаких следов допроса Пушкина, да и не могло быть, ибо комиссии приказано было судить только одного Алексеева и не касаться других, да кроме того объяснения, данные Пушкиным Николаю I, совершенно удовлетворили царя и положили конец дознанию о роли Пушкина. Ближайшие помощники царя — Бенкендорф, Дибич, Потапов — конечно, знали об этом, знали и сущность данных Пушкиным объяснений и потому на первых порах, когда везде говорили о милости, оказанной монархом поэту, не считали возможным привлекать Пушкина к ответу. Нельзя не отметить для истории дальнейших отношений Пушкина к Бенкендорфу фразы последнего, приведённой Булгаковым: «Эти стихи так мерзки (это значит: даже и без приурочения к 14 декабря), что вы верно выдали бы своего сына, ежели бы знали, что он сочинитель». Известно, что недоразумения между Пушкиным и Бенкендорфом начались очень скоро после милости — знак, что Бенкендорф и остальные за это время узнали, как на самом деле[786] смотрел Николай I на Пушкина. О пренебрежительном отношении к поэту Бенкендорф и остальные и помыслить не дерзнули бы, если бы они не почувствовали нот презрения в самом царе, а это пренебрежение, которое даже не всегда считали нужным скрывать под холодно-вежливыми фразами, высказано чуть ли не с первого момента появления Пушкина в московском обществе. Только таким пренебрежением и можно объяснить, что через полтора месяца после прощения Пушкина, 25 октября, Николай I утвердил мнение аудиториатского департамента по делу Алексеева, а в этом мнении департамент полагал вернуть дело в ту же военно-судную комиссию для дополнения по нескольким пунктам и между прочим для отобрания от Пушкина показания: «им ли сочинены означенные стихи; когда, почему известно ему[787] сделалось намерение злоумышленников, в стихах изъяснённое; в случае же отрицательства, неизвестно ли ему, кем оные сочинены». Но раз комиссия отбирала показания у прикосновенных к делу, то по чину она должна была произнести суждение о всех прикосновенных. Таким образом притягивался к делу и Пушкин. 4 ноября великий князь Михаил Павлович, делая распоряжения о продолжении дела, предлагал комиссии уже не только истребовать показание Пушкина, но и в случае надобности доставить в Новгород и его самого. Несмотря на то, что военно-судная комиссия удовлетворилась показаниями Пушкина, он не был освобождён от дела и по окончании её действий. 25 марта Николай утвердил мнение аудиториата, повторившего сентенцию Михаила Павловича о продолжении следствия в гражданском уголовном суде теперь уже над Леопольдовым, но с вменением суду в обязанность истребовать новые объяснения от Пушкина и, сообразив оные, поступить по законам[788]. Так с необыкновенной настойчивостью высказывалось истинное мелочно-злобное отношение Михаила Павловича и самого Николая I к Пушкину.

А. С. Пушкин в политическом процессе 1826—1828 гг.

(Из архивных разысканий)[789]

В январе 1826 года вышли в свет «Стихотворения Александра Пушкина», разрешённые цензурой к выпуску 8 октября 1825 года. В этой книге была напечатана элегия «Андрей Шенье», написанная Пушкиным в январе 1825 года. Элегия была урезана в цензуре, выброшен был следующий отрывок — гимн свободе:

Приветствую тебя, моё светило!

Я славил твой небесный лик,

Когда он искрою возник,

Когда ты в буре восходило,

Я славил твой священный гром,

Когда он разметал позорную твердыню

И власти древнюю гордыню

Рассеял пеплом и стыдом;

Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,

Я слышал братский их обет,

Великодушную присягу

И самовластию бестрепетный ответ;

Я зрел, как их могучи волны

Всё ниспровергли, увлекли,

И пламенный трибун, предрёк, восторга полный,

Перерождение земли.

Уже сиял твой мудрый гений,

Уже в бессмертный Пантеон

Святых изгнанников всходили славны тени,

От пелены предрассуждений

Разоблачался ветхий трон;

Оковы падали. Закон,

На вольность опершись, провозгласил равенство,

И мы воскликнули: Блаженство!

О горе! о безумный сон!

Где вольность и закон? Над нами

Единый властвует топор.

Мы свергнули царей. Убийцу с палачами

Избрали мы в цари! О ужас, о позор!..[790]

Но ты, священная свобода,

Богиня чистая, нет, — не виновна ты,

В порывах буйной слепоты,

В презренном бешенстве народа,

Сокрылась ты от нас; целебный твой сосуд

Завешен пеленой кровавой:

Но ты придёшь опять со мщением и славой,—

И вновь твои враги падут;

Народ, вкусивший раз твой нектар освященный,

Всё ищет вновь упиться им;

Как будто Вакхом разъяренный,

Он бродит жаждою томим;

Так — он найдёт тебя. Под сению равенства

В объятиях твоих он сладко отдохнет;

Так буря мрачная минет!..

(II, 398—399)[791]

Надо думать, этот отрывок вызвал искреннее негодование цензоров. Весной 1826 года Дельвиг, сообщая Баратынскому о запрещении цензурой нескольких стихов из его поэмы, объяснял свирепость цензуры тем, что «Смерть Андрея Шенье» перебесила цензуру[792].

Не пропущенные цензурой стихи разошлись по рукам в списках, а после событий 14 декабря среди читателей нашлись охотники, которые приурочили стихи к трагедии, разыгравшейся на Сенатской площади, находя некоторые фразы и слова соответствующими современному положению. Если при таком приурочении местами выходила явная бессмыслица, но зато некоторые фразы, вроде напечатанных нами разрядкой, звучали крайне резко и дерзко. В конце июля или начале августа 1826 года в то время, когда Николай Павлович с приближёнными находился в Москве, готовясь к коронации, агент по секретным поручениям генерала Скобелева, 14-го класса помещик Коноплев, представил своему начальнику список этого не пропущенного отрывка, получившего уже заглавие «На 14 декабря», с прибавлением копии известного предсмертного письма Рылеева к жене[793]. Скобелев доложил стихи Бенкендорфу, начинавшему тогда работать по III Отделению. Началось дело о распространении преступных стихов Пушкина «Андрей Шенье»; к этому делу был привлечён целый ряд лиц, оно прошло несколько стадий — от тайного дознания до обсуждения в Государственном Совете, и кончилось через два года 28 июня 1828 года высочайшей резолюцией. Допрашивался по этому делу и Пушкин, которому оно доставило немало неприятностей, и для биографии поэта подробное расследование всего хода дела представляет немалый интерес.

В общих чертах сущность этого дела нам известна. Она была кратко рассказана двумя осведомлёнными лицами: по памяти и по документам — известным чиновником III Отделения М. М. Поповым[794] и автором пресловутых воспоминаний — бароном М. А. Корфом[795]. Краткое изложение хода процесса дано также П. А. Ефремовым[796] по доступным ему документальным данным, не исчерпывающим всего дела и представленным, по большей части, в отпусках и копиях. С большими подробностями рассказал это дело А. Слезскинский в статье «Преступный отрывок элегии Андрей Шенье»[797]. Он пользовался копией производства дела лишь в одной инстанции (Новгородского уездного суда), и о течении дела в других инстанциях он мог сообщить лишь по путаному изложению, сделанному в этом производстве. Поэтому вкрались в статью г. Слезскинского довольно крупные и многочисленные неточности. Показания, напр<имер>, Пушкина даны им в пересказе. Да и производство уездного суда изложено им очень сбивчиво. Вообще для научных исследований по биографии Пушкина эта статья не годится. По названным только что статьям и сообщениям рассказал об этом деле и М. К. Лемке[798].

Перечисленные работы дают лишь весьма общее представление о процессе. Кроме них, мы имеем немало документов из различных стадий производства, по большей части не первоначальных подлинников, а официальных копий и повторений. Они способствуют уяснению дела, но по этим разрозненным бумагам трудно восстановить достоверную и детальную историю процесса на всём его протяжении, процесса, изучение которого интересно не только для биографии поэта, но и для истории нашей общественности.

Между тем ни одно подлинное производство до сих пор систематически не обследовано и не использовано, а производства некоторых инстанций даже не были известны. Первой стадией этого дела было тайное дознание, произведённое Скобелевым и Бенкендорфом. Материалы по этому дознанию сохранились в архиве б<ывшем> III Отделения, ныне в Центрархиве и изданы С. С. Сухониным[799]. Вторая стадия — производство дела в военно-судной комиссии, начатое 25 сентября 1826 года и оконченное высочайшей резолюцией 25 марта 1827 года. Это дело хранится в б. архиве Главного военно-судного управления и не было известно до самого последнего времени: впервые с моих слов сообщил о нём П. А. Ефремов[800]. Третья стадия — производство Новгородского уездного суда, использованное в статье г. А. Слезскинского. В архиве этого суда осталась только копия дела, подлинное же было отослано на ревизию в б. Новгородскую уголовную палату. Из архива палаты, хранившегося при Новгородском окружном суде, подлинное дело было, по требованию министра юстиции, отослано в Департамент юстиции[801] в 1884 году. Четвёртая стадия — производство дела в Правительствующем Сенате. Пятая — рассмотрение дела в Государственном Совете. Мы знаем из сенатского дела лишь Указ Сената Новгородскому губернскому правлению[802]. В этом указе приведено высочайше утверждённое мнение Государственного Совета. Этим мнением ограничиваются наши сведения о производстве в высшей инстанции. Немало издано документов и бумаг, относившихся к исполнению приговора касательно Пушкина,— об объявлении ему приговора[803], об учреждении секретного надзора и о продолжении его[804]. Но документы последнего рода важны только своими датами, а к знанию процесса ничего не прибавляют.

Самым интересным и важным как для биографии поэта, так и для истории общественного брожения в 1826 году мы считаем дело, произведённое военно-судной комиссией о штабс-капитане Алексееве. Производства других инстанций прибавляют немного материала, имеющего значение; в них много пустословия, не разъясняющего, а только запутывающего дело. Но имеет интерес — специальный для пушкиноведения — производство Государственного совета.

Изложению этих дел мы посвящаем дальнейшие страницы.

I. Дело Алексеева и Пушкин

1

Для ознакомления с историей процесса штабс-капитана Алексеева необходимо кратко передать историю возникновения этого дела[805].

История распространения запрещённого цензурой отрывка из элегии «Андрей Шенье» представляется на основании изучения дела в следующем виде. Коноплев, агент Скобелева, добыл список стихов у кандидата Леопольдова. Знал ли последний, что Коноплев шпион, установить по делу нельзя; во всяком случае Леопольдов играл в этой истории роль довольно постыдную и плачевную. Он собственноручно переписал стихи, прибавив к ним предсмертное письмо Рылеева к жене, и вручил Коноплеву. Скобелев, доносивший на Пушкина ещё в 1824 году, тотчас же сообщил эти стихи Бенкендорфу в конце июля или начале августа. Напомним, что в это время царь со всем двором был в Москве и готовился к коронации. Бенкендорф потребовал указать лицо, которое дало стихи Леопольдову. Леопольдова в это время не было в Москве, и Коноплев был послан в Саратовскую губернию разыскать его. Узнав от него, в конце августа, что стихи даны ему прапорщиком лейб-гвардии конно-пионерного баталиона Молчановым в июле 1826 года, Коноплев вернулся в Москву и доложил полученные им сведения Бенкендорфу. Началось дело; был найден и арестован Молчанов, который 8 сентября показал, что стихи получены им в феврале 1826 года от л.-гв. Конноегерского полка штабс-капитана Алексеева. Александр Ильич Алексеев также был разыскан, арестован и 16 сентября отправлен из Новгорода в Москву[806]. Здесь и начальник Главного штаба И. И. Дибич и дежурный при государе генерал Потапов тщетно добивались, чтобы Алексеев сказал, кто ему дал эти стихи. Алексеев отвечал, что он получил их в Москве осенью 1825 года, но от кого, решительно не помнит. Генералы пробовали действовать на него через отца; отец умолял сына, грозил ему проклятием, но Алексеев упорно оставался при своём отрицании. В результате, по высочайшему повелению, Молчанов был переведён тем же чином из гвардии в армию в Нижегородский драгунский полк, а Алексеев за запирательство отдан под суд. С самого начала следствия и тот и другой находились в московском тюремном замке[807]; Молчанов, несмотря на то, что наказание было на него уже наложено, всё-таки был оставлен в тюрьме на всё время следствия.

Этих данных достаточно для того, чтобы разобраться в военно-судном процессе, к изложению которого мы и приступаем. Мы считаем нужным не выпускать при изложении тех страниц дела, которые, не представляя важности для пушкиноведения, дают хорошее понятие о том, как ставилась в это время процессуальная сторона дела и как созидалась «юридическая» аргументация. Слово «юридическая» тут приходится, конечно, брать не иначе, как в кавычках.

2

25 сентября 1826 года Начальник Главного штаба Е. И. Дибич обратился со следующим отношением к великому князю Михаилу Павловичу, который в это время командовал отрядом Гвардейского корпуса, отправленным в Москву на коронацию.

«У служившего лейб-гвардии в конно-пионерном эскадроне прапорщика Молчанова найдена копия с письма государственного преступника Рылеева и возмутительные стихи на 14 декабря 1825 года. Молчанов в отобранной от него расписке объявил, что сии стихи получил от лейб-гвардии Конно-егерского полка штабс-капитана Алексеева, который, не отвергая того, что отдал оные Молчанову, не только не объявил в своё время сочинения сего начальству, как того требовал долг честного и верного офицера и русского дворянина, но при сделанном ему лично мною допросе, не раскаиваясь в своём поступке, решительно не хочет открыть, от кого он сам получил сии бумаги.

Как таковое упорство штабс-капитана Алексеева доказывает, как зловредные его склонности, так и намерение скрыть следы, по которым могли бы быть открыты злоумышленники, распространяющие подобные сочинения, то государь император, желая примером строгого взыскания пресечь и впредь подобные столь вредные для общего спокойствия государства покушения,— высочайше повелеть соизволил штабс-капитана Алексеева, яко обличённого собственным признанием в содержании у себя против долгу присяги и существующих узаконений в тайне от своего начальства и сообщении даже другим таких бумаг, кои по содержанию своему, в особенности после происшествия 14 декабря, совершенно по смыслу злодеев, покушавшихся на разрушение всеобщего спокойствия,— предать военному суду здесь при 2-м сводном лёгком кавалерийском полку Гвардейского отряда с тем, чтоб суд был окончен в возможной поспешности и непременно в продолжении трёх дней.

Сообщая вашему императорскому высочеству сию высочайшую волю для зависящего о исполнении оной распоряжения и препровождая при сём найденные у Молчанова письмо Рылеева и стихи на 14 декабря, прошу покорнейше ваше императорское высочество по окончании над ним суда сообщить мне сентенцию оного с мнением вашего высочества для доклада государю императору. При сём имею честь уведомить, что штабс-капитан Алексеев содержится в здешнем тюремном замке».

3

Исполнение по отношению начальника штаба последовало в тот же 25-й день сентября. Великий князь дал соответствующее предписание графу Орлову, командовавшему сводной лёгкой Гвардейской кавалерийской бригадой и л.-гв. сводным кирасирским полком. В тот же день при 2-м сводном лёгком кавалерийском полку была учреждена комиссия военного суда. Презусом её был назначен л.-гв. конно-егерского полка полковник барон Ренне, асессорами — капитаны Павлищев[808], Корф, штабс-капитан Стремоухов, поручик Вуич, прапорщики: Вульф[809] и Кронек; производителем дел — обер-аудитор 9-го класса Иванов.

Суд совершался с соблюдением всех формальностей. На первом же заседании 26 сентября презус, объявив о цели собрания, «уговаривал всех обретающихся в суде, дабы при отправлении начинающегося дела напамятовали свою совесть, а что в суде случится, хранили бы тайно и никому о том, кто б он ни был, не объявляли». Затем, намечая программу действий, комиссия постановила предложить подсудимому обычный вопрос: «не имеет ли он на презуса, асессоров и аудитора какого показать подозрения и судом их будет ли доволен» и затребовать из штаба формулярный список и кондуит Алексеева. По изъявлении Алексеевым своего удовольствия комиссией, судьи принесли судейскую присягу[810]. Вступив в исполнение обязанностей, презус на основании воинских процессов I главы 14-го пункта уговаривал Алексеева, чтобы он «с пристойным воздержанием дело своё доносил вкратце». Подобный уговор был, очевидно, вызван необходимостью закончить дело в три дня. Ввиду такой крайности, дежурный генерал предписывал комиссии заканчивать дело, не дожидаясь обычного представления формуляра и кондуита подсудимого.

26 сентября, к 10 часам утра, штабс-капитан Алексеев был доставлен из тюрьмы плац-адъютантом в комиссию, несмотря на то, что он был болен: «был одержим воспалением левого глаза и чувствовал слабость во всём корпусе». На учинённые судной комиссией вопросы Алексеев отвечал:

«Зовут меня Александр Ильин, сын Алексеев, 26 лет, греко-российской веры, на исповеди и у святого причастия бывал.

В службу вступил по выпуске из пажеского корпуса прапорщиком в конно-артиллерийскую роту № 22 — 1819 года апреля 6 дня; из российских дворян, собственности не имею, а что за отцом моим состоит и сколько, того не знаю.

Из прапорщиков артиллерии перевёлся в конноегерский Е. В. полк, где и произведён в 1819 году ноября 26 в поручики, в 1823 ноября 26 за отличие по службе в штабс-капитаны и 1825 22 августа переведён в лейб.-гв. конно-егерский полк; под судом и штрафами не был.

1. По нахождении моём в Москве точно получил оные стихи, но от кого, не помню, и без всякой определительной цели и намерения,— в октябре или ноябре месяце.

2. Стихи, отданные мной Молчанову, были написаны собственной рукой моею, но без надписи на 14 декабря, а письма преступника Рылеева, мне же показанные стихи и письма в суде мне вовсе неизвестны.

3. Оные стихи при разборе разных бумаг моих попались в руки Молчанова и по просьбе его ему отданы, а на какой конец, не знаю.

4. Хранение стихов сих не считал тайною, а из содержания оного не предполагал и не предвидел ничего зловредного, ибо оные, как выше сказано, получены были мной в октябре или ноябре месяце.

5. В тайных обществах не бывал и ничего ни от кого не слыхал и нигде не был замечен, ибо милости, оказываемые покойным государем императором отцу моему и семейству, не могли внушить мне ничего дурного противу Е<го> В<еличества> и правительства.

6. Никаких других подобных бумаг не имею».

Итак, Алексеев признавал, что он дал Молчанову писанный его рукою список стихов, но предъявленный ему на суде лист, на котором были чётко переписаны сначала письмо К. Ф. Рылеева, а за ним стихи с надписью «на 14 декабря», оказался ему совершенно неизвестен: он был не его руки, затем заключал совершенно неизвестное ему письмо К. Ф. Рылеева, а стихи, действительно, были те самые, которые он дал Молчанову, но, давая их Молчанову, он не делал надписи «на 14 декабря».

Комиссия определила допросить по делу Молчанова. На запрос Комиссии 26 же сентября Молчанов отвечал несколько неясно, что копия с письма Рылеева не у него найдена и её никогда у него не было, но стихи на 14 декабря получены им действительно от Алексеева. О подробностях получения Молчанов сообщал следующее:

«Которого числа именно я получил оные стихи, точно упомнить не могу; а получил их в феврале месяце, проходя из Москвы в Петербург с ремонтом. Говоря про Пушкина стихи, он, Алексеев, и сказал, что у него есть последнее его сочинение, и показал оные мне; я у него попросил их списать,— без всякого намерения, но только из одного желания иметь Пушкина сочинения стихи. Чьей рукой оные стихи были написаны, я этого не знаю, а для чего я не предъявил оных начальству, потому что не пожелал, чтобы оные стихи могли иметь какое дурное влияние на других».

В дополнение к этому показанию Комиссия постановила спросить у Молчанова, кем и когда именно были найдены возмутительные стихи на 14 декабря, те ли самые, которые при деле имеются, или какие другие, а также была ли на полученных им от Алексеева стихах сделана надпись «на 14 декабря» или нет. Ответ Молчанова опять был не совсем ясен. Он отвечал (26 же сентября):

«Оные стихи никогда у меня найдены не были, а дал я их русскому учителю Леопольдову, который и показал, что получил их от меня; стихи точно те самые, которые я дал Леопольдову, но они переписаны, ибо я дал их ему, они были написаны на четвертушке; а письма не было, которого я никогда не видал; — что ж касается была ли надпись над стихами, этого я совершенно не помню: а можно будет видеть по тем, которые я дал Леопольдову. О теперешнем жительстве Леопольдова не знаю».

На сцену выдвигалось новое лицо, которое необходимо было допросить. Отнесясь к московскому обер-полицмейстеру[811] с предложением доставить Леопольдова в Комиссию, Комиссия 27 сентября затребовала от Алексеева и Молчанова подробных указаний о месте передачи преступной рукописи и её внешнем виде. Алексеев ответил, что он отдал Молчанову стихи в Новгороде, но формата и цвета бумаги не помнит: он твёрдо помнит только то, что они были переписаны им собственноручно. Молчанов подтвердил, что стихи получил в Новгороде. «Бумага,— показывал он,— кажется, была белая, а верно не помню,— бумага была белая с чёрными кантиками; а дал я их, эти стихи, в июне месяце русскому учителю Леопольдову». Против этого показания Молчанова Комиссия выставила Молчанову следующий вопрос:

«В дополнительном Вашем показании, данном Вами в суде вчерашнего числа, Вы пишете, что была ли надпись над стихами, этого совершенно не помните, а можно видеть по тем, которые Вы дали Леопольдову, но почему же вы в подписке Вашей, данной 8 числа сентября, объявили именно сими словами[812]: что Вами получены стихи сочинения Пушкина на 14 декабря; объясните на сие, по всей справедливости, была ли оная надпись или нет, а когда не было, то отчего в подписке вашей сие было написано?»

Молчанов объяснил:

«была ли надпись над стихами, то я повторяю, что совершенно не помню; а почему я в своём показании пишу, что они на 14 число, то мне Алексеев говорил сам, что они на оное число сочинены Пушкиным».

Между показаниями Молчанова и Алексеева получалось разноречие, которое Комиссия попыталась разрешить очной ставкой, данной 27 сентября. Но Алексеев утверждал и на очной ставке, что «на отданных им стихах не было надписи „на 14 декабря“», и что «не в бытность оной незачем ему было говорить на словах то, что не написано, а к тому же он получил их прежде сего времени». А Молчанов остался тоже при своём: я «говорю,— показывал он,— что г. Алексеев, давший мне сии стихи, сам мне говорил, что они сочинены на четырнадцатое число: что и готов утверждать клятвенно». Таким образом, вопрос о том, знал ли Алексеев о применении стихов Пушкина к 14 декабря и надписывал ли он их «на 14 декабря», оставался открытым, впредь до объяснения Леопольдова. Но московский обер-полицмейстер 27 сентября уведомил Комиссию,

«что русский учитель Леопольдов проживал [в] Тверской части в Университетском пансионе по найму в должности надзирателя, который также числился и по Московскому университету своекоштным кандидатом, а сего года июля 25 числа выехал к родителю своему в город Саратов».

Комиссия постановила обратиться к саратовскому губернатору[813] с просьбой о доставлении Леопольдова и, сознавая, что без допроса Леопольдова она не может кончить дела в трёхдневный срок без особого на то разрешения начальства, решила донести об этом великому князю Михаилу Павловичу. Но великий князь предписал, чтобы Комиссия, не останавливая дела, кончила его, во исполнение высочайшей воли, в три дня, а о недостающих к делу сведениях и справках упомянула, где следует. После этого предписания Комиссии оставалось только привести дело к концу. 27 сентября Алексееву было сделано священническое увещание, дабы он открыл лицо, передавшее ему стихи, но Алексеев «ни в чём сознания не учинил, а остался при прежде данных им Комиссии показаниях». Затем Комиссия сличила почерк находившейся в их руках преступной рукописи с почерками Алексеева и Молчанова и не нашла никакого сходства. На этом судопроизводство трёхдневной Комиссии было закончено.

27 сентября была составлена «выписка» или конспект всего дела и прочитана Алексееву. Алексеев дополнил свои оправдания следующим разъяснением:

«к оправданию своему имею то сказать, что хотя и имел у себя сии стихи, но без намерения, находя их совершенно незначащими, так я полагал; тем более сие доказывает и то, что, не быв в связи и коротко знакомым с г-ном Молчановым, отдал ему оные. Касательно же необъявления мною того лица, от которого оные выписаны, то призываю в свидетели Всемогущего Бога, что не скрыл и не утаил бы от правительства оного, зная совершенно, что сие объяснение служило бы моим оправданием, и не подвергал бы позору носимой мною фамилии и престарелому и израненному отцу моему и матери огорчения и стыда иметь недостойного сына. Решительно оканчивая клятвою, что не смею оклеветать других, ибо не помню, у кого выписаны оные были мною. Знаю, что подвергаюсь всей строгости законов».

Сентенция Комиссии от 29 сентября оказалась очень суровой. Комиссия

«нашла подсудимого шт.-кап. Алексеева виновным в содержании у себя противу долга присяги и существующих узаконений в тайне от своего начальства и передаче другим таких возмутительных стихов, кои по содержанию своему, в особенности после происшествия 14 декабря, совершенно по смыслу злодеев, покушавшихся на разрушение всеобщего спокойствия, в необъявлении в своё время сочинения сего начальству, как того требует долг честного и верного офицера и русского дворянина, и в упорном пред начальством и судьями сокрытия того, от кого он получил те стихи; и за таковые учинённые им преступления,— на основании указов, состоявшихся в 31 день декабря 1682 и в 21 мая 1683 приговорила оного к смертной казни».

Комиссия повергла своё заключение на воззрение великого князя. 29 сентября всё производство было отослано к нему.

4

3 октября великий князь Михаил Павлович представил всё дело с сентенцией Комиссии и мнениями — своим и графа Орлова — начальнику Главного штаба барону Дибичу для доклада государю. Дежурный генерал, г<енерал>-ад<ъютант> Потапов, находя, что дело не приведено в надлежащую ясность, затребовал 20 октября мнение аудиториатского департамента. 23 октября требуемое мнение было уже доставлено. Аудиториатский департамент считал необходимым для дополнения дела отобрать показания от прикосновенных лиц: Леопольдова, Пушкина и Молчанова. Леопольдов должен был дать ответы на вопросы: когда он получил от Молчанова стихи, на какой бумаге и чьей рукой они писаны, была ли надпись «на 14 декабря», где полученный им от Молчанова экземпляр, послуживший оригиналом для находящегося в деле, и не его ли рукой переписан этот последний. От А. Пушкина надлежало отобрать показание: «им ли сочинены означенные стихи; когда, почему известно ему сделалось намерение злоумышленников, в стихах изъяснённое; в случае же отрицательства, не известно ли ему, кем оные сочинены». Наконец, прапорщик Молчанов должен быть спрошен, «для чего, о полученных им в феврале стихах не донеся тогда же начальству, дал оные в июне Леопольдову и (когда данные им на четвертушке отысканы будут), чтобы объяснил, тою ли самой рукой писаны, как даны Леопольдову и кем подписаны на 14 декабря. Комиссии же военного суда, коей дополнение дела сего поручено будет — заканчивал своё мнение аудиториат — все означенные показания и касающиеся оным обстоятельства прилежно и немедленно рассмотреть и своё на законном основании заключение представить по начальству, а между тем шт.-кап. Алексеева содержать арестованным».

25 октября последовала высочайшая резолюция: «исполнить по мнению аудиториатского департамента — продолжать в той же судной Комиссии».

29 октября начальник Главного штаба уведомил Михаила Павловича о резолюции и предписал управляющему министерством внутренних дел выслать в С.-Петербург Леопольдова.

Но пока дело шло по инстанциям, войска, пришедшие в Москву на коронацию, уже отправились на свои постоянные квартиры, и Комиссия, судившая Алексеева и состоявшая из штаб- и обер-офицеров л.-гв. конно-егерского дивизиона, присоединилась к своему полку, стоящему в Новгороде. Поэтому великий князь, отвечая, как командующий московским отрядом Гвардейского корпуса, 4 ноября начальнику штаба, предлагал последнему обратиться к командующему Гвардейским корпусом, т. е. к нему же, Михаилу Павловичу (это была необходимая формальность!), и приказать распорядиться «о продолжении нынешних действий Комиссии по сему дополнению дела в Новгороде, дабы членов оного суда сим новым поручением не отлучить от занятий». Михаил Павлович дополнил мнение аудиториата своим заключением, которое не предвещало ничего хорошего для Пушкина.

«При чём имею честь Вашему высокопревосходительству присовокупить, что я считаю нужным не только выслать в Новгород прикосновенного к означенному делу учителя Леопольдова, но истребовать от сочинителя стихов А. Пушкина показание, его ли действительно сочинения известные стихи; с какою цели им сочинены они и кому от него переданы, и доставить в Новгород находящихся ныне в ведении Московского Коменданта под арестом шт.-кап. Алексеева и прапорщика Молчанова, и если Комиссия почтёт нужным, то и самого Пушкина»[814].

Михаил Павлович обратил особое внимание на Пушкина. Аудиториат, смотря на него, как на прикосновенного, предлагал спросить, он ли, а если нет, то кто писал стихи и откуда он узнал о намерении злоумышленников, раз стихи были написаны до 14 декабря. Михаил Павлович привязывал Пушкина теснее к делу. Ответы на вопросы, с какой целью стихи были им написаны и кому переданы, могли сильно запутать его. Михаилу Павловичу, конечно, была известна судьба Пушкина и результат его беседы с Николаем Павловичем 8 сентября 1826 года. Не мог он, конечно, не знать, что если Пушкин до сих пор не фигурировал в деле, то на это была воля Николая, знавшего об авторстве Пушкина от Бенкендорфа ещё при самом возникновении дела.

5

Первое заседание Комиссии, вновь призванной судить, состоялось 12 января 1827 года. К этому времени были доставлены в Новгород — из Москвы Алексеев и Молчанов и 29 декабря 1826 года из Петербурга разысканный Леопольдов[815]. В составе суда асессор Вуич был заменён поручиком Ренненкампфом.

12 января 1827 года Комиссия вызвала в заседание Алексеева, Молчанова, Леопольдова. Алексееву был предложен вопрос о местожительстве «сочинителя А. Пушкина». Он ответил: «я ничего не знаю, не был никогда с ним знаком». Молчанову был сделан следующий запрос:

«в дополнение прежде данных Вами сей Комиссии ответствий, покажите

1) для чего Вы, о полученных вами в феврале месяце прошлого 1826 года стихах не донеся тогда же начальству, дали оные в июне учителю Леопольдову?

2) Неизвестно ли вам, где именно проживает ныне сочинитель А. Пушкин?»

Молчанов дал следующий ответ:

«не донёс я об этих стихах, ибо не прилагал к ним никакой важности. — Верно, не дал бы их человеку, которого едва знал, ежели бы считал их важными. Не могу знать, где сочинитель оных стихов находится, и никогда не был с ним знаком».

Леопольдов на вопросы Комиссии дал следующий ответ:

«Честь имею ответствовать Комиссии следующее:

1) Стихи получены мною от г. Молчанова в конце июля месяца минувшего года.

2) Оные стихи написаны были на жёлтой четвертушке.

3) Чьею рукою они писаны, мне неизвестно.

4) Надписи на оных: на 14 декабря — не было; я поставил сам оную в соответственность содержания оных.

5) Экземпляр, полученный мною от г. Молчанова, я с человеком отослал назад ему; следовательно, он у него должен быть.

6) Стихи, списанные с экземпляра, взятого мною у г. Молчанова, и письмо К. Рылеева к жене его (которое я получил не от г. Молчанова), писаны собственною моею рукою.

7) Сочинитель оных мне неизвестно где проживает.

Передача же или временное оставление оных стихов у одного знакомца (тогда жившего в Москве калужского помещика 14 класса Коноплева), через которого обнаружились оные пред Правительством, известно высшему начальству, которое положило начало сему делу».

Вполне естественно было спросить теперь у Леопольдова, почему же он, сознавая возмутительность этих стихов, не донёс о них по начальству, да ещё собственноручно поставил точку над i: переписав их, дал им заглавие «на 14 декабря». Леопольдов 13 января дал следующий любопытный ответ:

«Медлительность в обнаружении оных стихов правительству происходила от следующих причин: 1) Потребно было время разведать, не известны ли уже оные стихи правительству; ежели они были бы известны, то в таком случае донос мой был бы не у места. 2) Начальство высшее в то время переезжало из С.-Петербурга в Москву по случаю Высочайшей Коронации Их Императорских Величеств; посему и самое Его местопребывание меня в этом деле могло затруднять. 3) Я имел нужду немедленно отправиться к родителю, для оказания ему пособий».

Приписка сверху: «на 14 декабря» «сделана мною без всякого другого намерения, кроме того, что они, как заметно, изображают историю 14 декабря 1825 года».

Теперь Комиссии предстояло разыскать тот экземпляр стихов, который, по словам Алексеева, написан им, передан Молчанову, от него перешёл к Леопольдову и, по словам последнего, был возвращён им Молчанову. Когда Комиссия сообщила Молчанову данный Леопольдовым ответ, Молчанов решительно высказал, что он от Леопольдова стихов этих обратно не получал. В доказательство он просил привести его к присяге. На запрос Комиссии о возникшем недоразумении Леопольдов дал пояснение:

«Собственными руками тех стихов я точно не отдавал г. Молчанову, а отослал их с человеком г-жи Вадковской, которого имя Василий. Мне неизвестно, отчего он ему не доставил. Но однако ж на другой день за столом я г. Молчанова спрашивал, получил ли он оные; он отвечал, что он не получал; спросил того человека, с которым я отослал оные стихи, но его не было. И господин Молчанов заключил со мною сию речь тем, что он спросит у него и возьмёт. В чём я также готов дать присягу. — Время же, как могу припомнить, 27-е число июля.

а) Генеральша Вадковская имеет жительство в Москве, в Каретном ряду, в собственном доме, при ней находится и сей человек»[816].

На очной ставке 13 генваря Молчанов резко высказался против слов Леопольдова. Он заявил, что Леопольдов выдумал весь разговор, и готов был подтвердить истину своих слов на кресте и Евангелии. А Леопольдов на очной ставке утверждал:

«Мне неизвестно, получил ли г. Молчанов стихи, отосланные мною с показанным человеком, несмотря на решительный отказ от разговора, бывшего между нами во время стола (разумеется негласно), я подтверждаю данное мною мнение, как такое, в котором ни одного слова нет выдуманного, и готов со всею откровенностью утвердить то также перед Святым Крестом и Евангелием».

Оставался один путь разыскать истину: найти того человека, который, по словам Леопольдова, отнёс стихи Молчанову. Московский обер-полицмейстер, по предложению комиссии, расследовал дело, допросил всех четырёх Васильевых, которые оказались в услужении у г-жи Елагиной и её дочери генеральши Вадковской, и бывшего в слугах у Леопольдова Владимира Гаврилова. Все они показали, что никогда ни с кем из них никаких бумаг Леопольдов не посылал прапорщику Молчанову, и объяснили, что Леопольдов жил на даче их господ в одном доме с прапорщиком Молчановым. 21 января обер-полицмейстер сообщил Комиссии результаты своих розысканий.

6

Тем временем шли розыски сочинителя А. Пушкина. Комиссия не получила указаний о его местожительстве от допрошенных ею 12 января лиц, но 12 же окольными путями она осведомилась о том, что А. Пушкин находится в Пскове, потому что 12 же Комиссия отправила секретное отношение псковскому гражданскому губернатору[817]. В нём Комиссия вкратце излагала ход разбирательства по делу Алексеева и приводила мнение великого князя Михаила Павловича, который полагал, между прочим, необходимым «истребовать от Сочинителя стихов А. Пушкина показания: его ли действительно сочинения известные стихи, с какою целию им сочинены они и кому от него переданы? и если Комиссия почтёт нужным, то вызвать и самого Пушкина».

«На основании чего — читаем в отношении — ныне Комиссия военного суда, осведомлясь, что означенный А. Пушкин проживает в г. Пскове, покорнейше просит ваше превосходительство об отобрании от него, Пушкина, вышеизъяснённого показания и о доставлении такового в сию Комиссию со всевозможною скоростью, не оставить сделать ваше распоряжение; в случае же выезда оного из г. Пскова куда-либо в другое место, соблаговолить приказать, кому следует, разведать о том обстоятельнее и, по узнании о настоящем его местопребывании, поспешить сообщить прямо от себя к тамошнему начальству об отобрании от него, Пушкина, сказанного показания и о последующем почтить Комиссию вашим уведомлением.

Причём Комиссия почитает долгом вашему превосходительству присовокупить, что дело о штабс-капитане Алексееве Высочайше повелено кончить немедленно и самопоспешнейше, и что по оному теперь, кроме одного только показания А. Пушкина, все прочие затем сведения Комиссиею уже собраны».

А 13 января, т. е. на следующий день, Комиссия, получив, очевидно, новые указания на то, что Пушкин находится в Москве, обратилась с отношением к московскому обер-полицмейстеру. Здесь вопросы Пушкину формулированы несколько иначе:

«По делу… — относилась Комиссия к обер-полицмейстеру, — нужно отобрать суду показание от прикосновенного к оному делу А. Пушкина: им ли сочинены известные стихи, когда, с какою целью они сочинены,почему известно ему сделалось намерение злоумышленников, в стихах изъявленное, и кому от него сии стихи переданы. В случае же отрицательства, не известно ли ему, кем оные сочинены»[818].

Крайне характерно то, что ни псковскому губернатору, ни московскому обер-полицмейстеру Комиссия не сообщила текста стихов, ограничившись одним только термином «известные» стихи. Точно все лица и учреждения должны были сразу понимать, в чём дело.

Псковский губернатор ответил 21 января (в Комиссии же бумага была получена 25 января), что действительно А. Пушкин, коллежский секретарь, перед сим находился в г. Пскове, но ныне находится в Москве, а поэтому он, губернатор, отправил запрос суда московскому полицмейстеру[819]. Но помощь псковского губернатора оказалась излишней, потому что уже 22 января Комиссия заслушала следующую бумагу.

Московского

обер-полицмейстера

Канцелярия.

Стол 6.

19 генваря 1827 года. № 38.

22 генваря 1827 г. (Помета о дне получения.)

Секретно.

В Комиссию военного суда, учреждённую лейб-гвардии при Конноегерском полку:

Вследствие отношения ко мне оной Комиссии от 13 сего Генваря за № 4 призывал я к себе сочинителя А. Пушкина и требовал от него изъяснённое в том отношении показание, но г-н Пушкин дал мне отзыв, что он не знает, о каких известных стихах идёт дело, и просит их увидеть и что не помнит стихов, могущих дать повод к заключению, почему известно ему сделалось намерение злоумышленников, в стихах изъяснённых, по получении же оных он даст надлежащее показание. — О чём Комиссию имею честь уведомить.

Генерал-майор Шульгин.

Собственно говоря, теперь оказывалась необходимость взять А. Пушкина, но Комиссия избавила Пушкина от «доставления» в Новгород. Выслушав вышеприведённое отношение, она постановила:

«для выиграния времени, как в отобрании от Сочинителя Пушкина того требующего показания по делу подсудимого штабс-капитана Алексеева, так равно и в самом даже окончании оного, ожидаемом вышним начальством, послать к г. московскому обер-полицмейстеру список с имеющихся при деле стихов, в особо запечатанном от Комиссии конверте на имя самого А. Пушкина и в собственные его руки; но с тем однако ж, дабы г. полицмейстер по получении им означенного конверта, не медля нисколько времени, отдал оный лично Пушкину и, по прочтении им тех стихов, приказал ему тотчас же оные запечатать в своём присутствии его, Пушкина, собственною печатью и таковою же другою своею; а потом сей конверт с обратным на нём надписанием на имя Комиссии по секрету, а следующее от него А. Пушкина противу отношения Комиссии от 13-го генваря за № 4-м надлежащее показание по взятии у него не оставил бы, в самой наивозможной поспешности, доставить в сию Комиссию при отношении».

Дело совершалось, действительно, очень быстро. 30 января Комиссия уже заслушала следующее отношение:

Московского

обер-полицмейстера

генерал-майора Шульгина

2-го 27 января 1827.

Москва.

№ 58.

Полу<чено> Утром 30 генваря 1827 г.

Секретно

В Комиссию Военного суда, учреждённою лейб-гвардии при Конно-егерском полку.

Вследствие отношения оной Комиссии от 22-го, а мною полученного 26-го сего января за № 5 с приложением в особо запечатанном ею конверте на имя сочинителя А. Пушкина списка с тех стихов, о коих производится оною комиссиею дело и нащет которых она требует показания у Пушкина, — я, приглася его к себе, отдал ему тот пакет лично, который им при мне и распечатан. — По отобрании же от него г. Пушкина против отношения ко мне от 13-го января за № 4 надлежащего показания, оное вместе с теми стихами запечатаны в присутствии моём его собственною печатью и таковою же моею в особый конверт, который с обратным надписанием на имя комиссии при сём честь имею препроводить.

Генерал-майор Шульгин.

Итак, 27 января 1827 года Пушкин имел удовольствие видеть в кабинете московского обер-полицмейстера свои «известные» стихи в копии Леопольдова. Чрезвычайно любопытно отметить, что Пушкин перечёл копию и не мог удержаться от того, чтобы не исправить замеченных им описок. Он сделал три поправки. Так, в стихе: «Я славил твой небесный трон» — он исправил «трон» на гром; в стихе: «И пламенный трибун изрёк во страхе полный» он, вместо во страхе, написал: «восторга полный» и, наконец, сделал ещё очень важную поправку, не вошедшую до сих пор ни в одно издание:

Народ, вкусивший раз твой нектар освященный,

Всё ищет вновь упиться им:

Как будто Вакхом разъяренный,

Он бредит, жаждою томим…

(II, 399)

В слове «бредит» он зачеркнул букву «е» и надписал сверху «о» — «бродит».

Затем Пушкин написал своё объяснение, которое заняло три страницы листа писчей бумаги, как мы и печатаем, сохраняя размер и расположение строк[820]:

[1]

Сии стихи, действительно, сочинены мною. Они были написаны гораздо прежде последних мятежей и помещены в Элегии Андрей Шенье, напечатанной с пропусками в собрании моих Стихотворений.

Они явно относятся к Французской революции, коей А. Шенье погиб жертвою. Он говорит:

Я славил твой небесный[821] гром,

Когда он разметал позорную твердыню

Взятие бастилии, воспетое Андреем Шенье.

Я слышал братский их обет,

Великодушную присягу

И самовластию бестрепетный ответ —

Присяга du jeu de paume[822] и ответ Мирабо: Allez dire à votre maître etc.[823]

И пламенный трибун и проч. Он же Мирабо.

Уже в бессмертной Пантеон Святых изгнанников входили славны тени (II, 398).

Перенесение тел Вольтера и Руссо в Пантеон.

[2]

Пантеон.

Мы свергнули царей — — —

в 1793.

Убийцу с палачами

Избрали мы в цари

Робеспьера и Конвент.

Все сии стихи никак, без явной бессмыслицы не могут относиться к 14 декабрю. Не знаю кто над ними поставил сие ошибочное заглавие. Не помню кому мог я передать мою Элегию А. Шенье.

Александр Пушкин.

27 января

1827

Москва.

[3]

Для большей ясности повторяю, что стихи известные под заглавием: 14 декабря, суть отрывок из Элегии, названной мною Андрей Шенье.

7

Приобщив к делу разъяснения Пушкина, Комиссия постановила: «за собранием всех изъяснённых по замечаниям вышнего начальства показаний, дело привесть к окончанию и, сочинив из него дополнительную выписку, сделать на основании законов заключение, и всё оное с прежним производством дела представить по порядку на рассмотрение». Выписка была составлена и 31 января прочитана Алексееву. Затем были подведены законы. Как всегда в военно-судных делах, эта часть дела оказалась очень слабой[824].

В своей сентенции Комиссия определяла:

«По внимательном всех вышепрописанных обстоятельств рассмотрении и соображении согласно возложенному на неё поручению, 1-е) хоть по сему новому обследованию и открылось ныне, что на тех стихах, которые имел у себя подсудимый шт.-кап. Алексеев, передал пр<апорщику> Молчанову, а он отдал кандидату Московского университета Леопольдову (как в суде о том сознался) в соответственность содержания оных, без всякого другого намерения, кроме того, что они, как замечено, изображают историю 14-го декабря 1825 года; но поелику указом 1800 ноября 23-го… (см. прим.), то, по точным словам указа 1800 года ноября 23, и на основании высочайшего о губерниях учреждения главы 10 статьи 130[825]… Комиссия, не переменяя ни в чём заключения прежней своей сентенции 29 числа сентября прошлого 1826 года, основанной по разуму указов: 31-го декабря 1682 и 21 мая 1683 годов, свойственно признанным его Алексеева преступлениям, оставляет положительность приговора в той же самой настоящей оного силе и предаёт всё сие на благоусмотрение вышней власти. 2-е) Поступки других прикосновенных к делу в противность законам, судом обнаруженные и заключающиеся в следующем, а именно: прапорщика Молчанова в приёме им от шт.-кап. Алексеева означенных возмутительных стихов, передаче от себя таковых кандидату Леопольдову и в недонесении об оных начальству; и кандидата Леопольдова, который получа от прап<орщика> Молчанова те стихи в конце июля месяца минувшего года, без надписи на оных: на 14 декабря, тоже не представил их правительству, по разным будто своим причинам, а ещё переписал оные с письмом государственного преступника Рылеева к жене его на другую бумагу собственною своею рукою, и, сделав сам приписку сверху на оных стихах: на 14-е декабря, якобы в соответственность содержания оных и без всякого другого намерения, кроме того, что они, как замечено, изображают историю 14-го декабря 1825 года, передал письмо и стихи сии, как бы на время, одному своему знакомцу, тогда жившему в Москве, калужскому помещику 14-го класса Коноплеву, чрез коего уже обнаружились оные и пред правительством. А с оными вместе и ответ, данный Александром Пушкиным [приводится вкратце объяснение Пушкина]. Как сей Комиссии, власти и приговору, по смыслу воинских процессов главы 1-й пункта 5-го и 3-й части главы 1-й пункта 4, неподлежащие, представить таковые особенному вниманию вышнего начальства. 3-е) Дальнейшего отыскания того экземпляра стихов, какой был получен Леопольдовым от Молчанова и который впоследствии между двумя ими неизвестно как затерян, или кем из них сокрыт, более уже не делать. А засим 4-е) и отобрание от прапорщика Молчанова объяснения, по замечанию аудиториатского департамента Главного штаба Е. И. В. „тою ли самою рукою данные им Леопольдову на четвертушке стихи писаны“. Как в сём случае есть собственное уже последнего т. е. Леопольдова сознание нужным не почитать. 5-е) Препровождённые в сию Комиссию вместе с означенным военно-судным делом бумаги в особо запечатанном конверте, найденные в квартире подсудимого шт.-кап. Алексеева и вновь присутствующими ныне пересмотренные, как ничего в себе значительного не заключающие, кроме одних партикулярных переписок и собственных его Алексеева счетов, отдать ему обратно тогда, когда, дело о нём будет совершенно окончено. 6-е) Истребованные г. московским комендантом из тамошней комиссариатской комиссии, на прогоны до Нова Города для шт.-кап. Алексеева и прап. Молчанова 300 руб. 60 коп., а равно и отпущенные из комиссариатского департамента военного министерства на проезд до Нова Города обер-аудитору 2-й Гвардейской пехотной дивизии 9-го класса Иванову 30 р. 84 копейки, следующие для обращения в казну на основании записки г. военного министра, утверждённой Комитетом гг. Министров 24 апреля 1818 года с виновных, взыскать как с подсудимого шт.-кап. Алексеева, так и с прикосновенных к оному делу прап. Молчанова и кандидата Леопольдова, со всякого по равной части. 7-е) Здесь же присовокупить о службе и о поведении шт.-кап. Алексеева те сведения, какие доставлены об нём от командира лейб-гвардии конно-егерского полка г. генерал-майора и кавалера Слатвинского, после уже окончания над оным суда в Москве и по которым видно: что он 25 лет, генерал-лейтенанта сын, Пензенской губернии, пажем 809 ноября 6, в службе прапорщиком 819 апреля 6, в конноартиллерийскую № 22-ю роту, из оной в конно-егерский его величества короля Вюртембергского полк 819-го августа 7-го, поручиком 819 ноября, назначен адъютантом к начальнику 2-й конно-егерской дивизии генерал-лейтенанту графу Палену 821-го мая 11-го, штабс-капитаном 823-го ноября 26, переведён в лейб-гвардии конно-егерский полк с оставлением при прежней должности 825-го августа 22-го, обращён во фронт того же года декабря 23, в походах не бывал, наукам обучался, в отпусках находился и в 1-й раз просрочил один месяц, а в другой раз не явился в срок по болезни, но представил об оной свидетельство; в штрафах не бывал, холост, по формуляру конно-егерского его величества короля Вюртембергского полка аттестован достойным, ведёт себя по службе хорошо, имеет способности ума хорошие, к пьянству и игре не предан, знает иностранные языки немецкий и французский, в хозяйстве хорош; в полку же лейб-гвардии конно-егерском на службе не состоял, а потому по службе ему генерал-майору Слатвинскому не известен и, наконец, 8-е) заключение сие подсудимому штабс-капитану Алексееву объявить. Он же и прапорщик Молчанов содержатся ныне под арестом лейб-гвардии при конноегерском полку, а кандидат Леопольдов находится в ведении новгородской градской полиции».

8

Затем дело и сентенция пошли на рассмотрение начальства. 1 февраля 1827 дал своё мнение командир лейб-гвардии конно-егерского полка г.-м. Слатвинский; 4 февраля — начальник дивизии г.-ад. Чичерин; 10 февраля — командир 1 резервного Кавалерийского корпуса г.-ад. Депрерадович и, наконец, 28 февраля — командующий Гвардейским корпусом великий князь Михаил Павлович. 24 февраля великий князь препроводил дело с вышеуказанными заключениями управляющему Главным штабом генералу от инфантерии графу Толстому для всеподданнейшего доклада. 3 марта дело поступило в аудиториат, а 12 марта дежурный генерал Потапов уже объявлял аудиториату, что государю «угодно, чтоб поступившее в аудиториатский департамент военно-судное дело л.-гв. конно-егерского полка о штабс-капитане Алексееве окончено было немедленно». Замечательна совершенно необычная скорость, с которой разбирали это дело. Быть может, требование спешного рассмотрения дела, предъявленное аудиториату, являлось результатом ходатайства Леопольдова.

Когда дело находилось уже в Аудиториате, Леопольдов, прикреплённый к Новгороду, обратился к Михаилу Павловичу с просьбой об освобождении. Он просил о нём тоном человека, ожидавшего награды и не понимающего, за что его карают. Он писал:

«Ваше императорское высочество!

Я прикосновенен к делу о возмутительных стихах, в ложном и дерзком виде касающихся священной особы его императорского величества и истории 14-го декабря 1825 года. По сему случаю 28-го декабря минувшего года я отправлен из С.-Петербурга в Новгород для личных объяснений пред военною комиссиею, высочайше учреждённою по оному делу при лейб-гвардии конно-егерском полку. Действия сей комиссии уже доведены до сведения вашего императорского высочества.

Никогда не питав в душе моей злонамеренных мыслей против правительства, в настоящем деле я хотел только исполнить то, к чему обязан присягою всякий верноподданный. Потому совершенно уверен, что правый суд его императорского величества не причислит меня к стороне неправых по сему делу. Святость и правота законов есть самая надёжная защита для невинного.

При всём том, я, и в деле законном, подвержен самой бедственной участи. Проезд из Саратовской губернии до С.-Петербурга собственно по сему делу, проживание в С.-Петербурге и Новгороде, лишило меня всего, что я ни имел. К довершению моего нещастного положения я отправлен в Новгород для ответов пред вышесказанной комиссией без всего, что может обезопасить здоровье и самую жизнь человека. Теперь нахожусь в совершенной крайности.

Ваше императорское высочество! Облегчите злополучную участь мою, повелите, ежели сие не может нарушить законного порядка, обратно отправить меня из Новгорода в С.-Петербург, где я могу иметь средства ожидать окончательного решения дела по крайней мере без опасения для моего здоровья и для самой жизни.

Вашего императорского высочества преданнейший — Императорского Московского университета кандидат словесных наук Андрей Леопольдов.

1827 года, марта 9 дня».

18 марта доклад Аудиториата был уже готов и передан дежурному генералу на высочайшую конфирмацию. В докладе излагался весь ход дела.

Освобождая себя от необходимости излагать вышеуказанные мнения начальства, ограничимся извлечением последней части доклада, в которой Аудиториат делает свод мнения и своё заключение. Курсивом отмечаем места, относящиеся к Пушкину.

«Командиру лейб-гвардии конно-егерского полка генерал-майор Слатвинский мнением полагал: подсудимого штабс-капитана Алексеева выдержать шесть месяцев в крепости, а потом выписать из гвардии тем же чином в армейские полки, на кавказской линии расположенные.— Прапорщика Молчанова продержать тоже в крепости четыре месяца, буде он за означенный его поступок ещё не был наказан; кандидата Леопольдова предать законному суждению».

Начальник дивизии ген.-ад. Чичерин, в отношении наказания шт.-кап. Алексеева и прап. Молчанова и предания суду кандидата Леопольдова, соглашаясь с мнением ген.-майора Слатвинского, присовокупил, что запирательство шт.-кап. Алексеева в том: будто бы не помнит, от кого получил вышеупомянутые стихи, не может не признать подверженным сомнению, ибо, если бы он, Алексеев, действительно о сём забыл, то почему же может помнить то, когда и где оные получил, и что отданные им Молчанову (как сей показал: в феврале 1826 года) стихи были писаны не чужою, а собственною его, Алексеева, рукою?

Останавливаясь на факте непризнания Молчановым обстоятельства обратного получения рукописи, генерал Чичерин предлагал доставить Леопольдова в Москву и там сделать ему очную ставку со слугами генеральши Вадковской. А дабы,— полагал Чичерин,— не пропустить ни малейших следов к открытию, у кого находятся вышеупомянутые стихи, надлежало бы также спросить Леопольдова: от кого и когда именно он получил письмо государственного преступника Рылеева, на тот конец, не отыщется ли у давшего ему списать письмо сие стихов, которые с тою же целью могли быть взаимно отданы Леопольдовым.

Командир 1-го резервного Кавалерийского корпуса ген.-ад. Депрерадович полагал: 1-е) Подсудимому шт.-кап. Алексееву вменить тюремное заключение и теперешнее содержание на гауптвахте в наказание, и как по делу других явнейших улик, чтобы он имел какую-либо связь с злоумышленниками, не открыто, кроме, что скрыл, от кого он принял стихи, и сим запирательством наводит на себя в вышеписанном преступлении сомнение; почему, оставив его в сильном подозрении, выдержать в крепости шесть месяцев и потом, выключив из гвардии, отправить в кавказский корпус в армию. 2-е) Прап. Молчанова, который, хотя в меньшей степени виновен, как Алексеев, и хотя не был судим, но преступление его довольно ясно открыто и собственным признанием подтверждено, выдержать «также в крепости шесть месяцев и отправить в Нижегородский драгунский полк, как уже переведённого в оный из л.-гв. конно-пионерного эскадрона, с тем, чтобы над обоими ими местные начальства имели строгий присмотр и чтобы они, Алексеев и Молчанов, не были представляемы ни к увольнению от службы, ни к переводу в другие полки, ни к награждению до того времени, пока не загладят содеянных ими преступлений отличнейшею службою. 3-е) Кандидата Леопольдова предать уголовному суду, вменив оному в обязанность по показанию А. Пушкина, что вышеизъяснённые стихи сочинены им под названием элегия А. Шенье, истребовать от Пушкина ту элегию, сличить с означенными стихами и по решительном открытии, что точно так напечатаны, как здесь излагаются, за передачу оных из рук в руки, определить и ему взыскание, а доколе справедливыми доказательствами он не уверит гражданского правительства, что он чужд рассеивания таких зловредных сочинений, иметь его Пушкина в строгом наблюдении местного начальства»[826].

Командующий гвардейским корпусом великий князь Михаил Павлович полагал: «хотя Комиссия военного суда на основании узаконений и приговорила подсудимого шт.-кап. Алексеева к смертной казни; но его высочество, применяясь к монаршему милосердию, полагал выдержать его, Алексеева, один месяц в крепости и потом выписать из гвардии в армейские полки тем же чином. — Что принадлежит до прикосновенных к сему делу прап. Молчанова и кандидата Леопольдова, то как из них Молчанов подвергнулся уже оштрафованию переводом его из гвардии в армию тем же чином и сверх того по делу сему находился в Москве в тюремном заключении и ныне содержится под арестом, то, вменив ему сие в наказание, отправить на службу к полку, а кандидата Леопольдова предать гражданскому уголовному суду, с тем, чтобы оный сообразил как показание сочинителя оных стихов Пушкина, так и цель получения оных от Леопольдова помещика Коноплева, и по мере открытия поступков каждого учинил бы законное решение».

Аудиториатский департамент, рассмотрев обстоятельства дела и все вышеприведённые мнения, совершенно согласился с мнением Михаила Павловича. Заключение доклада касательно Леопольдова было формулировано так: кандидата Леопольдова предать гражданскому уголовному суду, коему вменить в обязанность истребовать, в чём нужно будет, объяснения от сочинителя стихов Пушкина и помещика Коноплева, получившего упомянутые стихи от Леопольдова, и, сообразив оные, сделать на основании законов своё заключение.

Доклад Аудиториата был доложен царю. 25 марта имп. Николай положил резолюцию: «быть по мнению аудиториатского департамента». Дело прошло свою вторую стадию. Было предписано кончить дело в три дня, но оно началось 25 сентября и кончилось 25 марта, но только для одного Алексеева, который всё это время (начиная с 15 сентября) находился под арестом. Но дело продолжалось для Леопольдова и начиналось для Пушкина, которого, по мере развития судебных действий, притягивали к делу ближе и ближе.

II. Дело о стихах из элегии «Андрей Шенье» в Государственном совете

Дело Государственного совета — последняя стадия процесса. Не прибавляя ничего существенного к истории этого дела, производство Государственного совета не лишено некоторых деталей, имеющих свой смысл и значение для биографии поэта. Любопытны имена тех членов Государственного совета, которые участвовали в обсуждении дела, которые знали Пушкина, быть может, сталкивались с ним в высшем обществе. Те мнения, которые они имели о Пушкине и в которых отразились впечатления процесса, — слагаемые в той сумме, которая зовётся мнением света, тяжело давившего поэта. Любопытно, что рассмотрение дела в Государственном совете не прошло без трений, а при утверждении приговора в части его о Пушкине были внесены изменения, неблагоприятные для поэта[827].

Сенат, рассматривавший производство по делу Леопольдова и прикосновенных, определил, по лишении кандидатского звания и всех сопряжённых с ним преимуществ, отдать Леопольдова в солдаты. О Пушкине же Сенат распорядился следующим образом: «Соображая дух его творения с тем временем, в которое оно выпущено в публику, Сенат не может не признать сего сочинения соблазнительным и служившим к распространению в неблагонамеренных людях того пагубного духа, который правительство обнаружило во всём его пространстве, а потому, хотя сочинившего означенные стихи Пушкина, за выпуск оных в публику прежде дозволения цензуры, надлежало бы подвергнуть ответу пред судом, но как сие учинено им до состояния всемилостивейшего манифеста 22 августа 1826 года, то, по силе 1-го пункта оного, избавя его, Пушкина, от суда, обязать подпиской, дабы впредь никаких своих творений без рассмотрения и пропуска цензуры не осмеливался выпускать в публику под опасением строгого по законам взыскания»[828].

По рассмотрению дела в Сенате, управляющий министерством юстиции 6 июня 1828 года (за № 7836) обратился к исправлявшему должность государственного секретаря со следующим отношением:

«Имею честь препроводить при сём для внесения в Государственный совет всеподданнейший доклад 1 Отд. 5 деп. Пр<авительствующего> Сената с краткою из оного запискою о кандидате Моск<овского> унив<ерситета>Леопольдове, осуждённом за имение у себя возмутительных стихов. Вместе с сим считаю нужным уведомить ваше пр<евосходитель>ство, для доведения до сведения Госуд<арственного> совета, что статс-секретарь Муравьёв сообщил мне высочайшую его и<мператорского> в<еличества> волю, чтобы дело об означенном Леопольдове в скорейшем времени приведено было к окончанию»[829].

Доклад Сената был заслушан в департаменте гражданских и духовных дел 11 июня 1828 года. Журнал заседания подписан тремя членами: H. С. Мордвиновым, А. Д. Балашовым, А. Н. Олениным. Первый и последний, адмирал и меценат, хорошо знали Пушкина по литературной деятельности, а Балашову, бывшему с.-петербургскому военному губернатору и министру полиции в юношеские годы Пушкина, поэт небезызвестен был и со стороны его благонадёжности. Наиболее благоприятно настроенным нужно, конечно, считать H. С. Мордвинова; Оленин же, ввиду его крайней «умеренности», вряд ли мог оказать существенную помощь Пушкину. Одним из этих лиц или — что вернее — под руководством одного из этих лиц было составлено мнение гражданского департамента, принятое впоследствии, — правда, с некоторой переработкой, — и в общем собрании Государственного совета. Мнение было вне сравнения гуманнее приговора Сената: заключения Сената были значительно изменены в той их части, которая относилась к Леопольдову, и оставлены в силе для остальных прикосновенных.

«Свой приговор о Леопольдове Сенат основывал на 129 воинском артикуле. Статья эта заключается в следующем: „есть ли кто уведает, что един или многие нечто вредительное учинить намерены или имеют ведомость о шпионах или иных подозрительных людях, в обозе или гарнизонах обретающихся, и о том, в удобное время не объявит, тот имеет, по состоянию дела, на теле или животом наказан быть“».

Цитируя артикул, автор мнения высказывался следующим образом:

«По мнению гражданского департамента закон сей не может приложен быть к существу настоящего дела в отношении к Леопольдову; ибо по всем обстоятельствам оного не представляется ничего такого, — чтоб могло наводить сомнение в неблагонамеренных видах Леопольдова, или чтоб, знав он о каком-либо злоумышлении, хотел скрыть сие от правительства; а что Леопольдов имел у себя список с письма Рылеева, сие не составляет существенного преступления, тем более, что письмо сие не содержит в себе ничего возмутительного и было в руках Леопольдова, как он объясняет, из одного любопытства видеть последние чувства кающегося преступника. Равным образом и в отношении к стихам Пушкина, на которых Леопольдов выставил 14-е число декабря, не представляется повода к заключению о каком-либо вредном со стороны Леопольдова умысле, кроме одной неосновательности в отнесении оных к происшествию того времени: хотя и в сём случае оправдывается он, что сделал надпись на стихах о 14-м числе по словам прапорщика Молчанова, выдававшими их писанными на означенный случай, между тем, как сам сочинитель стихов сих, Пушкин, относит содержание оных к Французской революции, и что они были сочинены им гораздо прежде происшествия 14 декабря, напечатаны в числе прочих его стихотворений с пропуском нескольких слов с дозволения цензуры. Впрочем, Леопольдов не скрыл сего от правительства, уведомив об оном генерал-адъютанта Бенкендорфа в сентябре 1826-го года партикулярным письмом из дома родителей своих.

Что касается до переписки Леопольдова с дворовым человеком Брызгаловым, оная нисколько и не касается сего предмета, и по содержанию своему совсем посторонняя для настоящего дела, по которому Леопольдов был предан суду.

Таким образом, департамент, по ближайшем и внимательном соображении обстоятельств сего дела, не усматривая ни в чём более вины Леопольдова, кроме одной неосновательности в неуместной надписи на стихах Пушкина о 14 числе декабря, и имея в виду пример высочайшего решения о подсудимых по сему же делу воинских чиновниках, которые за содержание у себя означенных бумаг втайне от своего начальства и за сообщение оных другим, не были подвергнуты столь тяжкому наказанию, к какому осуждается Правительствующим Сенатом Леопольдов,— полагает за означенную неосновательность его, Леопольдова, вменить ему в наказание содержание более года в остроге и подтвердить, чтоб впредь в поступках был основательнее.

С сим вместе гражданский департамент полагает поручить начальству, в ведомстве которого Леопольдов будет служить, чтоб оно обращало особенное внимание на его поведение, оставляя за тем заключение Правительствующего Сената по прочим дела сего частям в своей силе».

Таким образом, Н. Мордвинов, А. Балашов и А. Оленин, подписавшие журнал гражданского департамента, не сочли нужным усугублять приговор, постановленный Сенатом относительно Пушкина и обязывавший его не выпускать своих сочинений в публику без рассмотрения и пропуска цензуры.

28 июня журнал департамента был рассмотрен в общем собрании. Общее собрание, утвердившее мнение департамента, оказалось неблагоприятно настроенным по отношению к Пушкину. «Государственный совет, — гласит журнал, — в общем собрании, находя заключение департамента гражданских и духовных дел по сему делу правильным, положил оное утвердить с таковым в отношении к сочинителю стихов означенных Пушкину дополнением, что по неприличному выражению его в ответах своих насчёт происшествия 14 декабря 1825 года и по духу самого сочинения, в октябре 1825 года напечатанного, поручено было иметь за ним в месте его жительства секретный надзор»[830].

Журнал общего собрания подписали гр. В. Кочубей, кн. Алексей Куракин, кн. Д. Лобанов-Ростовский, гр. П. Толстой, Г. Строганов, А. Сукин, К. Опперман, кн. Александр Голицын, Г. Кутузов, гр. А. Чернышёв, М. Сперанский, А. Оленин, Фёдор Энгель, кн. Алексей Долгорукий. Кто из них был виновником отягощающей Пушкина прибавки к приговору, трудно сказать. Отметить следует, что кн. Голицын и гр. Чернышёв были членами Следственной комиссии, а все они, кроме Голицына и Чернышёва, участвовали в Верховном суде над декабристами.

Вторая часть мемория общего собрания Государственного совета 28 июня 1825 года, заключавшая в себе, между прочим, положение Государственного совета по делу о Леопольдове, была представлена государю 25 июля 1828 года. По объявленному председателем высочайшему повелению за № 1479 положение Государственного совета было утверждено.

При исполнении этого высочайшего повеления, т. е. при сообщении его в Сенат, вышло маленькое недоразумение, сущность которого видна из следующего секретного письма (от 13 августа 1828 года за № 499) председателя Государственного совета графа В. П. Кочубея к исправляющему должность государственного секретаря статс-секретарю В. Р. Марченко.

Секретно.

Милостивый государь мой, Василий Романович!

«В Высочайшем повелении, заготовленном Государственной канцелярией по делу о кандидате 10 класса Леопольдове, включены все суждения в Государственном совете бывшие и в журналах оного помещённые. — Между прочим, заключаются в сей бумаге следующие два обстоятельства: а) что чиновник 14 класса Коноплев употреблён был по секретной части, в) что Государственный совет положил иметь за сочинителем Пушкиным секретный надзор.

Не щитая приличным упоминать о сём в высочайшем повелении, которое по заведённому порядку не только будет гласно в Правительствующем Сенате, но и передано из оного будет для исполнения в Уголовную палату, — я полагаю не вносить в сию бумагу означенных двух предметов; а касательно Пушкина сообщить высочайше утверждённое положение Государственного совета отдельно г. главнокомандующему в С.-Петербурге и Кронштадте и выписку из дела о том, что до Пушкина относится.

Сообщая о сём вашему превосходительству для исполнения, имею честь быть с совершенным почтением

вашего превосходительства покорнейший слуга

граф В. Кочубей».

Главнокомандующий граф Толстой был уведомлен отношением за № 500 от 13 августа 1828 года. В этой бумаге Пушкин был поименован «известным стихотворцем нашим».

13 же августа Государственная канцелярия препроводила отношение и управляющему министерством юстиции для исполнения высочайшего повеления по делу Леопольдова. 20 августа состоялось определение Сената, и 27 августа дан Указ в Новгородскую палату.

Николай I в дневнике Пушкина

(Из комментариев к дневнику Пушкина)[831]

Дневник Пушкина… Первое впечатление: скупость, осторожность и сдержанность автора. Скупость — обычная, Пушкинская, а сдержанность — чрезмерная, почти граничащая с объективизмом. Об интимной, внутренней жизни — ни слова. Молчит Пушкин и о творческой своей жизни, роняя две-три фразы о своих произведениях в связи с их внешней историей (цензурой, подавлением в печати). Пушкин заносит в дневник только наблюдения над окружающей жизнью и собирает осколки прошлого в рассказах своих современников. Но и наблюдения Пушкин записывал с щепетильной осторожностью. Предназначал он свои записки для потомства, но боялся, что они попадут в руки современников, а потому сдерживал себя. Занося в дневник тот или иной факт, Пушкин обычно ни одним словом не оговаривался о своём отношении к нему. Оценок почти нет. Фактическая насыщенность дневника и отсутствие оценок лишают возможности даже поставить вопрос о действительных взглядах автора. Но если Пушкин не сообщает нам, как он относится к описываемой им действительности, это ещё не значит, что у нас отнята возможность определить его отношение к отмеченным в дневнике лицам и событиям. Задача, конечно, усложняется, и к её решению нужно идти не всегда лёгким путем анализа. Оставляя дневник потомству, Пушкин преследовал исторические задачи, но историческое дело он творил, как художник.

Не всё, что видел и слышал вокруг себя Пушкин, заносил он в дневник; он выбирал факты, и изучение самого процесса отбора может привести нас к уяснению взглядов самого Пушкина, его отношения. Когда Пушкин заносил ту или иную деталь на память потомству, он смотрел на неё, как на деталь картины, которую нарисует в будущем на основании записей дневника или он сам, или неведомый читатель и исследователь. Для выяснения взглядов Пушкина необходимо всякой записанной Пушкиным детали отыскать место в картине. Мы должны оправдать надежды, которые Пушкин возлагал на потомство, оставляя ему свой дневник; мы должны под лаконичными, скупыми и нарочито объективными сообщениями дневника разгадать настоящие намерения автора, открыть его мысли и чувства при созерцании окружавшей его действительности.

До нас дошёл не весь дневник Пушкина. То, что печатается теперь, воспроизводит рукописную тетрадь Пушкина № 2; тетрадь № 1 нам неизвестна[832]. Но зато известный нам текст охватывает самые глухие годы в жизни Пушкина,— годы, о которых мы располагаем самым скудным биографическим материалом. И современных свидетельств, и документальных данных об этой поре жизни Пушкина меньше, чем о каком-либо другом периоде его жизни. Поэтому дневник Пушкина приобретает существеннейшее значение для биографии поэта. И значение его прежде всего в том, что он даёт широкий фон для изображения общественной, светской и придворной жизни, которою жил поэт. Историческую ценность этого фона мы можем оценить только теперь, когда произведена огромная работа по комментированию имён, событий, намёков, углубившая этот фон и придавшая ему выпуклость. После работы Б. Л. Модзалевского нам легче разбираться и в вопросе о том, как оценивал действительность сам Пушкин, который, как будто принципиально, почти не высказывал своих оценок в дневнике.

Если разбить записи на категории по их содержанию, то по числу записей на первое место надо будет поставить сообщения о жизни двора и об императоре Николае. И понятно: Николай, двор, придворная жизнь в эти годы заняли виднейшее место во внешней жизни Пушкина, и не только во внешней. Поэтому представляется не лишённой интереса и поучительности попытка произвести изучение и анализ всех высказываний дневника о Николае I и на основании этого анализа определить отношение Пушкина к деятельности и личности Николая. А вопрос об отношении поэта к царю — один из кардинальных в биографии Пушкина; то или иное его решение немаловажно и для разрешения вопроса о политических взглядах Пушкина в 30-е годы, вновь привлёкшего внимание исследователей в наше время (работа П. Н. Сакулина о Пушкине и Радищеве)[833]. Правда, последние годы не принесли нам новых материалов по этому вопросу, и мы должны ждать нового освещения вопроса от нового просмотра и углублённого изучения старых материалов. Впрочем, после Октябрьской революции современный исследователь находится в выгоднейшем положении по сравнению с работавшими до революционной эпохи. Я хочу сказать: с того момента, как русское самодержавие отошло в область истории, мы стали свободны от всех «предрассуждений», которые висели над мыслью учёного и исследователя. Достаточно привести в пример историю выяснения политического мировоззрения Пушкина: выводы многочисленных писателей, исследовавших этот вопрос, в последнем счёте определялись не анализом материала, а общественными и политическими взглядами самих исследователей. Не было политической группы, которая в тех или иных работах своих представителей не присваивала бы себе Пушкина. Консерваторы готовы были считать его своим вождём, а либералы и радикалы вступали с ними в борьбу и отвоёвывали Пушкина. Строгое, спокойное историческое расследование становится возможным только теперь, когда тот или иной ответ на вопрос, был ли монархистом Пушкин, искренне ли он был предан самодержавию и т. д., не огорчит исследователя и не даст потускнеть облику Пушкина.

Вопрос об отношении царя к поэту требует всестороннего рассмотрения. Легенду об исключительном отношении Николая к Пушкину можно теперь сдать в архив[834]. Двойственный характер отношений Николая I окончательно выяснен. Царь был невысокого мнения о Пушкине и как о поэте, и как о человеке; искусством его он интересовался в той мере, в какой оно могло служить выставкой его двора; сам Пушкин представлялся ему человеком незначительным и неприятным, требовавшим постоянного за собой надзора; убеждения Пушкина никогда не внушали Николаю полного доверия, что там ни писал Пушкин. Но в этих настоящих своих взглядах на поэта царь открывался только в кругу своей семьи и ближайших своих приспешников — друзей-слуг. Даже воспитатель сына Жуковский[835] не догадывался о них и с восторженной болтливостью распинался о необычайных качествах царского интеллекта и о необычайном благоволении царя к Пушкину, в которых он почтил высокий талант и т. д. Но как раз именно такое представление о Николае и легло в основу отношений Пушкина к царю. «Во мне почтил он вдохновенье, освободил он мысль мою, и я ль, в сердечном умиленьи, ему хвалы не воспою». И по мере сил и возможностей благодарный и искренний Пушкин пел хвалу: «Он бодро, честно правит нами; Россию вдруг он оживил войной, надеждами, трудами…» Или: «Новый царь, суровый и могучий, на рубеже Европы бодро стал…»[836].

Таковы все официальные высказывания Пушкина о царе. На их основании приходили к заключению, что Пушкин высоко, даже недосягаемо высоко ценил Николая и как государя, и как человека, и был обязан ему искренней и почтительной преданностью верноподданного. Высказывания Пушкина сомнений не вызывали, и такую формулировку взглядов Пушкина на Николая следует считать общепринятой. Но достаточно ли обоснован этот вывод? То, что Пушкин говорил о Николае в поэтических своих произведениях и в официальных обращениях, конечно, имеет один смысл, одно толкование, но и об Александре I поэтические характеристики Пушкина, напечатанные при его жизни, допускают одно толкование — «народов друг, спаситель их свободы»[837],— но в то же время в своих черновых тетрадях Пушкин хитро зашифровывал иные характеристики: «властитель слабый и лукавый, плешивый щёголь, враг труда, нечаянно пригретый славой…»[838]. Если об Александре зашифровывал, то как же ему было фиксировать мнения о Николае, хотя бы на йоту отходившие от официальных! И далее: десять с лишним лет длились личные отношения поэта к царю,— неужели же от начала до конца они были ровными, и в них не было никакой эволюции? Процесс развития взглядов Пушкина на царя и отношений к нему тесно связан с жизнью созданного им поэтического образа самодержца и государя в его творчестве, с теоретическими представлениями о монархе и власти, с развитием политического миросозерцания. И в этом процессе мощной, меняющей силой была сама действительность, которая даже через самые розовые очки показывала себя в настоящем свете.

В 1825—1826 годах Пушкин совершил переход от вольномыслия своей молодости к освящённым традициями теориям отечественного патриотизма. В этом патриотизме не без напряжения, но со всею искренностью он укреплял себя и дошёл уже до покаянного состояния, до мучительных раскаяний в заблуждениях своей юности всех порядков: религиозных, моральных и политических. В 1831 году, под ближайшим воздействием Жуковского и придворной среды, Пушкин завершил свой переход в сторону официального патриотизма и отшлифовал свой политический символ. Ему казалось, что на этом и заканчивается процесс его политического развития, и отныне ему суждено торжественное и величавое спокойствие созерцания. Но мысль продолжала биться в тенётах окружавшей действительности, и тот разумный смысл, которым Пушкин наделял свои представления о действительности, вдруг как-то неожиданно исчезал и оставлял эту действительность обнажённой от здравого смысла. Так начиналась новая стадия эволюции политического сознания. В 1833 году политическая мысль Пушкина нашла художественное воплощение в «Медном всаднике». Здесь — в ответ на страстный, даже вернее пристрастный вызов Мицкевича — яркое и отчётливое утверждение исторического значения русского самодержавия.

Всё, что было,— было правильно и не могло быть иным, но историческая правда действительности вовсе не приводит Пушкина к признанию за нею права на правду в настоящем и тем менее в будущем. Да, русское самодержавие выполнило задачи огромной важности, но отсюда не следует, что в настоящем и будущем оно будет нужно для выполнения других, столь же важных государственных задач. Самодержавие, самовластие в себе самом несёт зародыш гибели. Пушкин — художник, наделённый историческим чутьём,— не мог не признать исторической надобности и закономерности самодержавия; но он не мог и не видеть исторической надобности и закономерности… бунта, революции. Проблема бунта всю жизнь интересовала Пушкина. Недаром в крупнейших своих произведениях он разрабатывает тему восстания[839]. Правда, мы встречаем неоднократно резкое осуждение принципа революции, но эти внешние фразы не должны обмануть нас насчёт глубокого интереса и глубоких размышлений о бунте, восстании, революции. К сожалению, пушкинисты ещё не произвели очень нужной и интересной работы — сводки всех высказываний Пушкина о мятеже и восстании — не только, конечно, в законченных произведениях, но, главным образом, в черновых рукописях, а в последних для подобной работы найдётся отменный материал.

Как бы Пушкин морально ни оценивал революцию и бунт, одно бесспорно: историческую её законность он понимал и принимал. В «Медном всаднике» против самодержавия поднимает голову мятеж; объявляет бунт против владыки тот самый раб, который под властным взглядом властелина шёл к анчару; «дерзает вооружиться противу общего порядка, против самодержавия, противу царя мелкий чиновник, человек без всякой власти, без всякой опоры»[840]. (Эти выражения, в которых Пушкин характеризует идейного зачинателя русского мятежа — Радищева, как нельзя лучше приложимы к Евгению из «Медного всадника».) Нет нужды, что робкая вспышка бунта раздавила самого мятежника. Важно то, что раб не умирает покорно у ног непобедимого владыки. «Ужо тебя!» — нависает угрозой над самодержавным деспотом. В этом «ужо тебя!» — предвестие грядущих русских восстаний, которые подымут против титанической власти самодержавия мелкие люди, «люди без всякой власти, без всякой опоры».

Если мы согласимся с тем, что были мгновения, когда Пушкину была ясна историческая неизбежность и законность революции, то мы должны отказаться и от утверждения, что установившееся в самом начале 30-х годов политическое мировоззрение было чуждо эволюции и оставалось неизменным до конца жизни поэта. Сохранившаяся часть дневника Пушкина начинается с записи конца 1833 года,— того года, в который поэт совершил огромную идеологическую работу, нашедшую художественное выражение в «Медном всаднике». Выводы, сделанные Пушкиным и слегка намеченные нами, отбрасывают тень и на все записи дневника политического характера.

После этих общих замечаний переходим к изучению высказываний Пушкина о Николае в его дневнике. Пушкин наблюдал и изучал Николая в его государственной деятельности, в его придворной жизни и, наконец, в его личных отношениях к нему. Темы наблюдений были весьма щекотливы, и Пушкин в своих записях должен был быть нарочито сдержанным, должен был ограничиться только занесением в дневник фактов и событий, но воздержаться от оценок он всё же не мог. И внимательный анализ его записей и редких, кратчайших, почти однословных оценок даёт нам возможность нарисовать образ Николая, каким он был в глазах Пушкина, и сделать некоторые выводы об отношениях поэта к царю.

У Пушкина был свой идеал государя-вождя, героя и раба долга, склоняющегося перед законом и интересом государственным. Государство было самодовлеющим организмом в политических представлениях Пушкина, государство было больше народа, а государь для народа был существом почти мифическим. В дневнике Пушкина отмечен разговор с великим князем Михаилом Павловичем по поводу фразы «Северной пчелы» о пребывании царя в Москве. «Государь император… с высоты Красного крыльца низко (низко!) поклонился народу… Как восхитительно было видеть великого государя, преклоняющего священную главу пред гражданами Московскими». Михаил Павлович обругал журналиста дураком: «Не забудь, что это читают лавочники»,— добавил он Пушкину. «Великий князь прав, а журналист, конечно, глуп»,— резюмировал рассказ Пушкин[841]. Немыслимо, по мнению Пушкина, невозможно представить царя низко кланяющимся народу, точно чего-то заискивающим у него, царя-повелителя по преимуществу, царя-владыку, посылающего своих рабов к древу смерти. Царь выше народа, выше человеческих страстей, царь — существо, близкое к божеству. Таков идеальный государь.

Конечно, идеальный царь — создание поэтического воображения Пушкина, в действительности таких царей никогда не существовало, и менее всего подходил под понятие идеального царя Николай. Сжатые записи в дневнике Пушкина показывают, что Николай не годился в идеальные пушкинские цари. Эпоха, в которую развёртывалась деятельность Николая, охарактеризована сжато и выпукло: время бедное и бедственное. Блеск и роскошь двора не обманули Пушкина, и он не проглядел голодающей России, и поэтому резким укором Николаю звучит фактическая — без всяких оценок — запись об огромных суммах, отпущенных по приказанию Николая высшим сановникам,— Кочубею и Нессельроде,— на прокормление их голодающих крестьян. «У Нессельроде и Кочубея будут балы,— (что также есть способ льстить двору)», — записывает Пушкин[842]. «Что скажет народ, умирающий с голода?» — спрашивает в дневнике Пушкин, записывая, что праздников по случаю совершеннолетия наследника будет на полмиллиона[843]. Колоссальная по тому времени сумма!

Пушкин осуждает Николая за назначение Сухозанета, запятнанного человека, на пост главного директора Пажеского и всех сухопутных корпусов и Дворянского полка. «Государь,— с иронией замечает Пушкин,— видел в нём изувеченного воина и назначил ему важнейший пост в государстве, как спокойное местечко в доме Инвалидов»[844]. Пушкин отрицательно относится к поведению Николая в деле Бринкена, проворовавшегося гвардейского офицера и курляндского дворянина. Николай изъял его из общей судимости и отдал на суд курляндскому дворянству. Пушкина возмущает своенравное деление в общеуголовном деле подсудимых на офицеров и чиновников, дворян и не дворян. «Прилично ли г<осудар>ю вмешиваться в обыкновенный ход судопроизводства?» — записывает в дневнике Пушкин. Эта запись не может не поражать нас крайней наивностью, которая находит объяснение лишь в крайней теоретичности идеалистических представлений Пушкина о государе. Пушкин следил за делом Бринкена, и когда дворянство отказалось судить Бринкена, с чувством известного удовлетворения записал: «Вот тебе [т. е. Николаю] шиш, и поделом»[845]. Но с идеалистическим представлением о царе в Пушкине уживалось чувство дворянской оппозиции; монарх, ничем не ограниченный, ограничивался во взглядах Пушкина какими-то обязанностями в отношении своём к дворянству. Когда в 1834 году был опубликован указ, ограничивающий срок пребывания за границей русских подданных, «находящихся в чужих краях», Пушкин отметил: Указ «есть явное нарушение права, данного дворянству Петром III»[846]. Дворянские тенденции Пушкина также поразительны по своей наивной мотивировке. Нельзя не вспомнить записанного в дневнике разговора с великим князем Михаилом Павловичем о дворянстве[847]. В 1832 году было издано постановление о почётном гражданстве. Великий князь был против этого постановления, находя, что не нужно закрывать доступа в высшее сословие государства и насаждать третье сословие, «сию вечную стихию мятежей и оппозиции». Пушкин с горячностью возражал Михаилу Павловичу; он указывал, что или дворянство не нужно в государстве, или доступ в него должен быть затруднён и предоставляем всякий раз только по воле государя. А относительно опасений великого князя за возникновение третьего сословия Пушкин разразился тирадой: «Что касается до tiers état[848],— что же значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью против аристокрации и со всеми притязаниями на власть и богатства? Эдакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто были на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько же их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а кажется много»[849]. Политическая наивность Пушкина кажется нам безмерной, и ошибка Пушкина бьёт нам в глаза; но Пушкину его теория насчёт старого дворянства была дорога психологически, она до известной степени скрашивала его социальную беспомощность. Считая старое дворянство настоящим оплотом нации и государства, Пушкин готов был придать революционный характер действиям абсолютной власти, направленным против старого дворянства, готов был считать всех Романовых[850] революционерами и уравнителями. «Tous les Romanof sont révolutionnaires et niveleurs»[851]. Это положение столь далеко отстоит от действительной истории всех Романовых (за исключением Петра), что мы видим себя вынужденными принять эту фразу, сказанную Михаилу Павловичу, за своеобразный комплимент. Пушкин чувствовал себя обиженным в своём гражданском бытии политикой Николая I, который не поддерживал якобы старых дворянских родов и опирался на знать. Он был оскорблён, как дворянин.

О государственном творчестве Николая Пушкин ничего больше не мог записать в своём дневнике. Но с высот государственного строительства Николай I спускался под сень административных работ, работ по управлению. Несколько выразительных штрихов о Николае-управителе Пушкин оставил в своём дневнике. Сообщая факты, Пушкин не делает никаких к ним комментариев, но подбор фактов, а иногда самый способ их изложения подчёркивает смешные стороны в царе. «Парад… как-то не удался. Г<осударь> посадил наследника под арест на дворцовую обвахту за то, что он проскакал галопом вместо рыси». Не для назидания и поучения о великом царе занёс Пушкин этот эпизод в дневник, а несомненно на некоторое позорище. Смешной тенью проходит Николай и в большой записи Пушкина о смерти Кочубея. Кочубей был в полном смысле ничтожным человеком. Пушкин приводит красноречивую эпиграмму на Кочубея, по всей вероятности, принадлежащую его перу: «Что в жизни доброго он сделал для людей, не знаю, чёрт меня убей»[852]. Но смерть такого ничтожества вызвала неожиданный эффект. Она произвела «сильное действие; государь был неутешен. Новые министры повесили голову». Этот контраст умершего ничтожества, с одной стороны, и неутешного государя и министров, повесивших головы, с другой — производит комическое впечатление. Смешна фигура Николая и в рассказе Пушкина об аресте цензора Никитенка за пропуск перевода Деларю из Гюго: Николай защищает православие… от нападений Деларю и Смирдина. «Отселе буря»[853].

С новой стороны показан Николай в записях Пушкина об его участии в разрешении семейных скандалов своих придворных. Безобразова, измученная ревностью мужа[854], бросилась к царице[855]с просьбой о разводе. «Государь сердит. Безобразов под арестом». Николай вообще любил входить в семейные дела окружающих. Пушкин записывает в дневнике о неосторожном или даже скандальном поведении княгини Суворовой[856]. «Царица её призывала к себе и побранила её. Царь ещё пуще». Николай пользовался репутацией верного хранителя семейного очага, но обстоятельствам эта репутация мало соответствовала. Почти для всех монархов, и для Николая в том числе, фрейлины двора были лакомым плодом. О так называемых «васильковых дурачествах» Николая у нас есть кое-какие сведения, но до революции об этой стороне жизни Николая почти нельзя было писать. Едва ли не об одном из таких васильковых дурачеств рассказывает Пушкин в записи об ухаживаниях Николая в Москве в 1834 году за московскими красавицами и московскими актрисами[857]. К этой записи Пушкин переходит сейчас после упоминания о нежелании представляться царю вместе с 18-летними молокососами — камер-юнкерами. «Царь рассердился — да что мне делать»,— заканчивает Пушкин одну запись и сейчас же переходит к другой: «покамест давайте злословить». Дальше следует рассказ о московских дурачествах Николая, рассказ очень осторожный и какой-то незаконченный. Но Пушкин счёл нужным ввести его в дневник.

От общих впечатлений Пушкина переходим к впечатлениям личного общения с царём. Записи Пушкина о внешнем обхождении Николая не содержат материала для отрицательной характеристики царя. Пушкин, описывая бал в Аничковом, о царе заметил: «Очень прост в своём обращении, совершенно по-домашнему»[858]. Пушкин несколько раз видел царя на балах, разговаривал с ним. О разговорах он записывает в дневнике, но кратко и сжато. Стоит отметить запись 28 февраля 1834 года: «на бале в концертной, г<осударь> долго со мною разговаривал; он говорит очень хорошо, не смешивая обоих языков, не делая обыкновенных ошибок и употребляя настоящие выражения»[859]. Этот, сравнительно весьма скромный отзыв об ораторских достоинствах Николая даёт повод к заключению, что это была первая большая беседа поэта с царём: как будто в первый раз он имел случай заметить обращающие на себя внимание только при долгом разговоре особенности речи. В дневнике есть упоминания и о других разговорах с царём, имевших место до этой беседы, но, надо думать, это были кратковременные разговоры, в которых Николай больше спрашивал, но не говорил, а Пушкин больше отвечал. Разговоры Пушкина с Николаем шли об истории Пугачёва и кончились выдачей Пушкину в ссуду на печатание книги 20 000 рублей. «Спасибо»,— замечает по этому поводу Пушкин. А замечания Николая, с которыми была возвращена рукопись Пугачёва Пушкину, поэт оценил в дневнике, как «очень дельные»[860]. К сожалению, эти замечания нам неизвестны, хотя рукопись, бывшая в руках Николая, по-видимому, нам известна. Но, по всей вероятности, письменных замечаний и не было: Бенкендорф вызвал Пушкина и вручил ему рукопись с царскими замечаниями, которые он мог передать ему и изустно. Если это предположение верно, то ещё вопрос, принадлежали ли «очень дельные» замечания Николаю или какому-либо специалисту из III Отделения. К сожалению, Пушкин не изменил себе и дал сжатую запись — и без всякой оценки — о другом случае возвращения рукописи с замечаниями государя. Речь идёт о «Медном всаднике». О том, как должны были возмутить Пушкина критические замечания о «Медном всаднике» (всё равно, от кого они шли — от самого царя или от III Отделения), мы можем судить теперь, анализируя все вымарки на рукописи и пометы, указывавшие на необходимость изменений: изменения требовались такие и в таком количестве, что Пушкин, попробовав сделать их, отступился и предпочёл хранить рукопись в своём письменном столе[861]. А в дневнике он не обмолвился по поводу замечаний ни одним словом оценки, ограничившись кратким резюме, которое могло бы навести на мысль, что ему дороже художественных были материальные задания: «Всё это делает мне большую разницу. Я принуждён был переменить условия со Смирдиным»[862]. За этой прозаической записью скрыты муки художника, созерцающего процесс порчи лучшего его произведения. Нельзя сказать, чтобы общение с Николаем, читателем и цензором произведений поэта, могло оставить в Пушкине впечатление положительное. Но была и ещё одна сфера общения с царём — придворная: здесь выступали — во главе двора — монарх и его придворный слуга.

Пожалование в камер-юнкеры нанесло неизгладимую обиду Пушкину и сыграло крупную роль в эволюции личного его отношения к царю. Об этом с выпуклой яркостью свидетельствует дневник. Занося 1 января 1834 года о пожаловании в придворный чин, Пушкин сразу же отмечает действительный мотив высочайшего благоволения — желание Николая видеть на придворных балах Наталью Николаевну[863]. Но, удовлетворяя своему желанию, Николай ставил Пушкина в смешное положение. Для камер-юнкерства 35-летний Пушкин уже вышел из годов. Смешную сторону пожалования не мог не видеть сам Николай, видел её высший свет и остро ощущал сам Пушкин. «Довольно неприлично моим летам»,— записал 1<го> января Пушкин и через несколько строк попытался определить впечатление, произведённое царской милостью. «Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством?» — записывает Пушкин и тут же, как будто забыв, что он написал несколькими строками выше, приводит свой ответ на этот вопрос,— тот единственный ответ, который он мог бы дать публичным вопрошателям: «доволен потому, что государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным»[864]. Но себя таким ответом Пушкин не мог обмануть и, чувствуя его слабость и неискренность, отмахнулся от вопроса иначе: «а по мне, хоть в камер-пажи, только б не заставили меня учиться французским вокабулам и арифметике»[865]. Может быть, прямого намерения сделать Пушкина смешным у Николая не было, но так вышло: Пушкин был поставлен в смешное положение в глазах общества. Пушкин записал в свой дневник свой ответ на поздравление великого князя Михаила Павловича: «до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили»[866]. И Пушкин вменил в вину своему монарху пожалование в камер-юнкеры и не мог забыть и простить раны, нанесённой его самолюбию. Не мог не вменить, потому что знал, что Николай видел и сознавал всю неловкость своего поступка с Пушкиным. Царь сказал княгине В. Ф. Вяземской: «Надеюсь, что Пушкин хорошо принял своё назначение, до сих пор он держал своё слово, и я доволен им»[867]. Эту фразу Пушкин занёс в свой дневник, но цена этой фразы в его глазах была ничтожна. Пушкину она свидетельствовала только о том, что Николай сам признавал неприличие своего пожалования. Между поэтом и царём утверждалось неприязненное понимание друг друга. Царь знал о Пушкине, что ему в высшей степени неприятно и обидно придворное звание, но он немного зарвался: он не удовлетворился только одним неприличием назначения, а стал настаивать полностью и на всех следствиях, вытекавших из этого пожалования. «Оказали тебе высочайшее благоволение, пожаловали в придворный чин,— значит, ты обязан благодарить, обязан выполнять скучные и смешные обязанности, налагаемые камер-юнкерским званием» — так думал Николай, но Пушкин чувствовал и думал иначе. «Государю неугодно было, что о своём камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию,— но я могу быть подданным, даже рабом,— но холопом и шутом не буду и у царя небесного». И действительно, Пушкин не мог пересилить себя хотя бы на выражение — внешнее и официальное — своего «благодарного» чувства. Через семнадцать дней после пожалования, на блистательном балу графа Бобринского, Пушкин имел случай говорить с Николаем, между прочим, о Пугачёве. «Госу<дарь> мне о моём камер-юнкерстве не говорил, а я не благодарил его»,— записал Пушкин[868].

Камер-юнкерство усилило весьма ощутительным образом зависимость Пушкина от Николая. Поэт становился подотчётным в своём частном быту. Отныне он должен был в известные дни надевать камер-юнкерский мундир и представляться ко двору, по долгу своего звания украшать своим присутствием придворные балы, соблюдать правила придворного этикета… И Николай, привязав Пушкина ещё одной, новой нитью, оказался очень требовательным в мелочах. Немало горьких минут и часов пережил Пушкин — камер-юнкер. Пушкин был глубоко задет камер-юнкерством: о степени глубокого чувства обиды, испытанного поэтом, можно заключить уже по необыкновенно частому упоминанию в дневнике о камер-юнкерстве и о неприятных тяготах, с ним связанных. Пушкин, очень скупой на записи в дневнике, на протяжении двадцати пяти (печатных) страниц возвращается к этой теме десять раз: непосредственно о самом камер-юнкерстве семь раз и три раза о событиях, им вызванных. Десять упоминаний — цифра очень почтенная для дневника Пушкина. Поэт заносит в дневник все факты своей «придворной жизни». Камер-юнкер Пушкин явился на бал в Аничков дворец в мундире, а надо было быть во фраке. Уехал назад, а Николай остался недоволен: камер-юнкер мог бы потрудиться надеть фрак и вернуться обратно. Надо сделать ему выговор. То камер-юнкер Пушкин вместо требуемой этикетом круглой шляпы приедет в треугольной; то пуговицы у него не по этикету. И всё это царь примечает и в строку ставит. Камер-юнкер Пушкин под вербное и на вербное воскресенье не явился в дворцовую церковь — к нему летит приглашение объяснить причину своего отсутствия, и Пушкин, как мальчик, должен выдумывать извинительные изъяснения. Чтобы только не выступать в паре с молодыми камер-юнкерами на торжестве открытия Александровской колонны, поэт уезжает из Петербурга за пять дней до торжества[869]. 6 декабря камер-юнкер Пушкин должен вкупе со своими молодыми товарищами поздравлять Николая с ангелом. Но это свыше его сил. «Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, молокососами 18-летними. Царь рассердится, — да что мне делать?» — занёс поэт под 5 декабря[870], а затем с чувством известного удовлетворения, записал: «я всё-таки не был 6-го во дворце — и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдъегеря или Арнта» [лейб-медика][871].

Мелочная докука, принесённая придворным званием, раздражала и язвила Пушкина: недаром он высчитывает в дневнике все эти нудные придирки, смехотворные, но неприятные покушения на частную независимость поэта. Пушкин сдерживался, поверял свои чувства только дневнику, но по временам не мог ограничиться и удовлетвориться той свободой суждения, которую предоставлял ему дневник. Он давал иной исход своему чувству, и жизнь его осложнялась до чрезвычайности. Царь подымался на дыбы, и Пушкину приходилось нести поражение. В утешение себе оставалось только повторять: «Не дай бог ссориться с царями, плетью обуха не перешибёшь». В апреле 1834 года почтовая цензура перехватила и представила Николаю письмо Пушкина к жене, в котором поэт отозвался в неподобающем тоне о царе: «Он хоть и упёк меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвёртого не желаю; от добра добра не ищут»[872]. Царь пришёл в гнев, сгоряча даже не разобрав дела, а Жуковскому пришлось елейными увещаниями замирять раздражённого монарха. Гроза прошла мимо Пушкина, но след остался: Николай документально узнал об отношении Пушкина к его монаршему благоволению и к нему самому и сложил в своём сердце. Но и Пушкину эпизод с письмом открыл новую, неизвестную ему черту в лике русского государя. «Какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться… Что ни говори, мудрено быть самодержавным». Николай перестаёт быть честным и благовоспитанным человеком в глазах Пушкина[873].

Нет сомнения, что и только что рассказанная история, и вообще треволнения, вызванные камер-юнкерским званием, заняли не последнее место (вернее, одно из первых) в ряду мотивов, под влиянием которых в Пушкине созрело и окрепло летом 1834 года желание порвать все отношения с царём, уйти в отставку, уехать в деревню и вернуть утраченную независимость. У поэта не хватило силы осуществить это решение, и его порыв ограничился первым шагом — подачей прошения об отставке, которое ему пришлось в условиях довольно унизительных брать обратно. История с отставкой хорошо известна. Николай милостиво разрешил Пушкину взять отставку обратно: «Я ему прощаю, но пригласите его, чтобы ещё раз объяснить ему всю бессмысленность его поведения и чем всё это может кончиться; и что то, что могло бы быть простительно двадцатилетнему безумцу, не может быть извинительно человеку тридцати пяти лет, мужу и отцу семейства»[874]. В этих словах, написанных Николаем на докладе Бенкендорфа, чувствуется раздражение, охватившее царя, когда он в перехваченном письме Пушкина прочёл упрёк себе за то, что упёк Пушкина на старости лет в камер-пажи. Пушкин для своих тридцати пяти лет находит неприличным камер-юнкерское звание, но не может, по мнению Николая, совершать проступки, простительные тому возрасту, который соответствует камер-юнкерскому званию. Пусть же пеняет на себя. Об истории с отставкой в дневнике находим три строки: «Прошедший месяц был бурен. Чуть было не поссорился я со двором [читать надо: с царём] — но всё перемололось.— Однако это мне не пройдёт»[875]. Пушкин сделал определённый вывод об отношении к нему Николая I и не ошибся. После этого столкновения Николай стал добивать самолюбие Пушкина. Мы уже приводили запись Пушкина о том, как царь хотел прислать за ним фельдъегеря или лейб-медика, когда он не явился приносить свои поздравления. Это было после столкновения.

Кроме чисто фактических сообщений и записей о Николае I, смысл и цель которых мы теперь расшифровываем, в дневнике есть два общих суждения, которые упрятаны Пушкиным среди записей и не останавливали внимания исследователей. Но они покрывают своим значением все фактические записи. Они лаконичны, но нам известна насыщенная скупость Пушкинского стиля, и потому мы считаем нужным подчеркнуть выдающееся значение этих двух суждений Пушкина для разрешения вопроса об отношениях Пушкина к царю и об эволюции его политического мировоззрения. Первое суждение — общее, о начале самодержавной власти: «Что ни говори, мудрено быть самодержавным». Второе суждение — о Николае I, синтетически представляющее резюме изучений личности Николая. «Кто-то сказал о государе: в нём много прапорщика и мало Петра Великого». Пушкин осторожно записал: «кто-то сказал». Этот кто-то очень близок Пушкину, он не стал бы цитировать, если бы не сочувствовал ему, этот кто-то, конечно,— сам Пушкин. И когда Пушкин 21 мая 1834 года заносил суждение о Николае в свой дневник, не вспомнил ли он с горечью стихи, написанные им 22 декабря 1826 года?

Семейным сходством будь же горд,

Во всём будь пращуру подобен:

Как он, неутомим и твёрд

И памятью, как он, незлобен[876].

Во всяком случае, это пожелание поэта надо сопоставлять с тем выводом, который был сделан Пушкиным в 1834 году из сравнения Николая с Петром. Все записи дневника о Николае свидетельствуют о том, что царь не удовлетворил пожеланию Пушкина и не обнаружил того сходства с Петром, которого желал ему Пушкин. Смешно и странно сопоставлять с обоготворённым Петром «Медного всадника» — монарха-прапорщика.

Нам кажется,— анализ записей Пушкина о Николае I в дневнике даёт нам возможность сделать заключение, что принятое биографами и исследователями Пушкина представление об отношении Пушкина к царю не соответствует действительности. В 1833—1834 году Пушкин проявил критическое отношение к Николаю и как к монарху, и как к человеку, и трезво посмотрел на державца полумира. Положительное и восторженное отношение к Николаю сменилось отрицательным. На месте великого государя оказался прапорщик, а на месте человека-героя оказался мелкий человек, ограниченный и узкий, злобно-памятливый.

Последнее свидание в 1836 году

(Новое о дуэли)[877]

I

После работ, опубликованных мною в 1927 году[878], можно считать установленным, что анонимный пасквиль — роковой повод к последней дуэли Пушкина с Дантесом — ставил в оскорбительную связь имя жены поэта с именем императора Николая. Текст диплома ясно говорит об этом: «Кавалеры первой степени, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев, собравшись в Великий Капитул, под председательством высокопочтенного Великого Магистра Ордена, е<го> п<ревосходительства> Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина заместителем [коадъютером] великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь: граф И. Борх» (XVI, 180—181, 394). Нарышкин — муж долголетней возлюбленной императора Александра, Марьи Антоновны. Утверждая Пушкина в звании историографа ордена рогоносцев и помощника великого магистра, составитель диплома язвительно указывал на то, что Наталья Николаевна Пушкина была в столь же близких отношениях к Николаю Павловичу, как Марья Антоновна к Александру Павловичу. Пусть Наталья Николаевна была только мнимой фавориткой, но Пушкин и чувствовал, и боялся, что всесильный самодержец в один прекрасный день пожелает склонить и склонит стыдливую красоту на монаршее ложе. В дипломе упомянуто и третье имя — непременного секретаря ордена рогоносцев графа Борха. Жена графа И. М. Борх отличалась лёгкостью своих нравов; по смыслу диплома, и у неё должны были быть «августейшие» отношения, но твёрдых и определённых свидетельств в нашем распоряжении не было. Быть может, наш вопрос и недоумения разрешает следующий отрывок из письма А. О. Смирновой к графине Е. П. Ростопчиной. Письмо это ускользнуло от внимания и моего, и других исследователей[879]. Письмо от декабря 1839 года; Ростопчина жила в это время в именье в Воронежской губернии, а её приятельница кружилась в высшем свете. Смирнова пишет о перспективах зимнего сезона 1839—1840 годов в высшем свете. «Модными светилами будут всегда наша милая Mary Пашкова, за которой ухаживает её верный поклонник Georges, m-me Крюденер, Бутурлина; это первый план». Все названные здесь три женщины были предметом вожделений императора Николая. Сама же Смирнова в своих записках вспоминает, как в предшествующий (1838— 1839 гг.) сезон Николай наслаждался соперничеством (из-за него) баронессы Крюденер, графини Бутурлиной, как всю зиму ужинал между Крюденер и Мэри Пашковой, которой «эта роль не нравилась», по словам Смирновой[880]. Едва ли под Georges’ем в письме к Ростопчиной не зашифрован сам Николай? Итак, Пашкова, Крюденер, Бутурлина, объекты длительных увлечений царя,— женщины первого плана. Дальше Смирнова сообщает: «На втором [плане] княгиня Юсупова и Долгорукая, рождённая Апраксина. Лиза Голицына, Суворова и графиня Воронцова не выезжают из-за траура; последняя, впрочем, сможет принимать полу-участие в удовольствиях, так как Кирилл Александрович похоронен вчера[881]. Маленькая Эмма Б<орх> вернулась ещё красивее, чем когда-либо, и забавляется тем, что опять позволяет этому мерзкому Sercey компрометировать её; её не щадят, так как она беззащитная и к тому же кокетничает обыкновенно слишком очевидно». Маленькая Эмма Б. — конечно, графиня Борх, Любовь Викентьевна, Любовь = Aimée = Эмма. В словах Смирновой о ней надо подчеркнуть намёк на лёгкость нравов, на страсть к кокетству и выражение, подчёркнутое самой Смирновой: «её не щадят, так как она беззащитная». Была защита, щадили; какая же защита? Самой прочной защитой было «августейшее» благоволение: тут все хулители и хулительницы смолкали. На первом царском плане — увлечения длительные, с затяжной игрой в любовь, на втором — васильковые дурачества, мимолётные встречи, короткие удары. Тут на августейшем пути подвернулась, должно быть, и неустойчивая графиня Эмма Борх, жена того графа Иосифа Борха, который жил со своим форейтором, по словам Пушкина. О самой графине Борх Пушкин выразился, что она живёт с кучером. Если защитник графини Борх верно угадан в Николае, то получается острое сближение: в обладании графиней император соперничал с кучером!

II

Язвительная стрела попала в цель. Пушкин остро почувствовал удар, не только почувствовал, но и сразу понял, от кого он идёт. Почти сразу же по получении пасквиля Пушкин пришёл к твёрдому и непоколебимому убеждению, что пасквиль идёт от голландского посланника барона Геккерна. Геккерн мстил Пушкину за то дурацкое положение, в которое Пушкин поставил и его, и его приёмного сына Дантеса[882] осенью 1836 года[883]. Дантес вёл любовную игру с H. Н. Пушкиной; страсть его была возбуждена в высшей мере, возбуждение не ускользнуло от Пушкина, и Дантес, желая отвести грозу от Натальи Николаевны, спас её, заявив, что ухаживания его относятся не к Наталье Николаевне, а к сестре её Екатерине[884]. Пушкин принял за истину заявление Дантеса и понуждал его к женитьбе. Геккерн, бросая намёк на императора, как оскорбителя семейной чести Пушкина, рассчитывал, быть может, в суматохе избавиться от вынужденного брака.

Перед Пушкиным было три врага: Дантес, Геккерн и Николай. Дантесу он послал вызов. После долгих переговоров и просьб Геккерну удалось отвести удар и убедить Пушкина отказаться от дуэли. Но Дантес был последним для Пушкина человеком в этом деле. В порыве отчаяния и бессилия Пушкин попробовал было разорвать свои связи с царём, сделав попытку вернуть ему денежные ссуды, выданные ему по царской милости[885]. Но это ему не удалось, да этого ему, Геккерну, было бы и мало. Но Геккерн, отправляя диплом, задевал честь не только Пушкина, но и царя: конечно, ему и в голову не приходило, что царь когда-либо узнает содержание диплома. Пушкин замыслил месть, разительную, полную, опрокидывающую человека в грязь. Он решил пойти напролом и выдать Геккерна с головой монарху. «Привлечь высочайшее внимание к пасквилю, предъявить его царю: не я один, муж Натальи Николаевны, помянут здесь, но и брат ваш, да и вы сами, ваше величество. А смастерил этот пасквиль господин голландский посланник барон Геккерн. Обратите на его голову громы и молнию!» Такой диплом для Николая Павловича то же, что кусок красной материи для быка. Да, в таком случае произошёл бы, действительно, скандал, единственный в своём роде… Указание на Геккерна как на составителя подмётного письма, задевающего семейную честь императорской фамилии, сослужило бы Пушкину несомненную пользу и в отношениях царя к чете Пушкиных. Произошло бы поражение и другого опасного — гораздо более опасного, чем Дантес,— поклонника Натальи Николаевны — Николая Павловича Романова. Атмосфера была бы разрежена. Вот та тонкая игра, которую хотел повести Пушкин[886]. После замирения дела о дуэли с Дантесом Пушкин решил перейти в открытое нападение на Геккерна. Он написал письмо голландскому посланнику. Текст его нам неизвестен, но граф Соллогуб, которому Пушкин прочёл это письмо, утверждал, что в известном письме, отправленном Геккерну 26 января 1837 года, Пушкин повторил почти текстуально своё ноябрьское письмо. Соллогуб вспоминал впоследствии о чтении письма в день 21 ноября: «Губы его [Пушкина] задрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только тогда я понял, что он действительно африканского происхождения»[887]. Этого письма Пушкин не отправил, но в тот же день 21 ноября он написал следующее письмо:

«Граф! Считаю себя вправе и даже обязанным сообщить Вашему сиятельству о том, что недавно произошло в моём семействе. Утром 4 ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и чести моей жены. По виду бумаги, по слогу письма, по тому, как оно было составлено, я с первой же минуты понял, что оно исходит от иностранца, человека высшего круга, от дипломата. Я занялся розысками. Я узнал, что семь или восемь человек получили в один и тот же день по экземпляру того же письма, запечатанного и адресованного на моё имя, под двойным конвертом. Большинство лиц, получивших письма, подозревая гнусность, их ко мне не переслали.

В общем, все были возмущены таким подлым и беспричинным оскорблением; но, твердя, что поведение моей жены было безупречно, говорили, что поводом к этой низости было настойчивое ухаживание за нею г-на Дантеса.

Мне не подобало видеть, чтобы имя моей жены было в данном случае связано с чьим бы то ни было именем. Я поручил сказать это г-ну Дантесу. Барон Геккерн приехал ко мне и принял вызов от имени г-на Дантеса, прося у меня отсрочки на две недели.

Оказывается, что в этот промежуток времени г-н Дантес влюбился в мою свояченицу, мадемуазель Гончарову, и сделал ей предложение. Узнав об этом из толков в обществе, я поручил попросить г-на д’Аршиака [секунданта г-на Дантеса], чтобы мой вызов рассматривался как не имевший места. Тем временем я убедился, что анонимное письмо исходило от г-на Геккерна, о чём считаю своим долгом довести до сведения правительства и общества.

Будучи единственным судьёй и хранителем моей чести и чести моей жены, и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю.

Во всяком случае надеюсь, граф, что это письмо служит доказательством уважения и доверия, которые я к вам питаю. С этими чувствами имею честь быть, граф, ваш нижайший и покорнейший слуга А. Пушкин. 21 ноября 1836». (XVI, 191—192, 397—398)[888]

Это письмо вызывает немало недоумений. Кому оно адресовано? При первом появлении в печати оно было отнесено сначала с вопросом («кажется») графу Бенкендорфу, а потом уже было усвоено ему без вопроса. Я высказал предположение в последнем издании моей книги, что оно адресовано графу Нессельроде. Подлинник его неизвестен. П. И. Бартенев сообщал со слов кн. Вяземских, что письмо это было найдено в кармане сюртука, в котором Пушкин дрался на дуэли[889]. Исследователи сходятся на том, что письмо не было послано, и заключают, что план мести Пушкина остался невыполненным. Во всяком случае, если это письмо и было в руках Нессельроде или Бенкендорфа, то до царя оно не дошло, так казалось и мне. А ведь в планы Пушкина как раз и входило довести до царя о пасквильных обстоятельствах, поставить царя лицом к лицу с дипломом. На этом пункте и обрывалась история этой стадии дуэльных отношений Пушкина. Но в настоящий момент мы можем её продолжить, благодаря счастливому и ошеломительному открытию нового обстоятельства, абсолютно неизвестного до сих пор исследователям. Прежде, чем привести этот новый, неизвестный документ, просим читателя держать в памяти даты и сосредоточить в своём воображении все обстоятельства, выше нами изложенные. Главное: 21 ноября графу Соллогубу Пушкин прочёл письмо к Геккерну, 21 же ноября датировано его письмо, объявляющее автором пасквиля Геккерна.

III

При российском императорском дворе велись так называемые камер-фурьерские журналы. Камер-фурьеры простым языком, без особых словоизвитий, заносили в книги события внешней жизни царя, записывали, кого царь принимал, кто представлялся, куда ездил царь, кто был за обедом, кто был на придворных балах и т. д. Конечно, не все — даже внешние — события получали отражение в записках камер-фурьеров, но то, что было записано в их журналах, соответствовало действительности. Камер-фурьерские журналы сохранились в бывшем архиве Министерства двора (ныне в Центрархиве); я просмотрел их и извлёк все самые малейшие данные, которые могли бы иметь касательство к Пушкину. Они будут использованы мной в специальной работе «Пушкин при дворе»[890]. Здесь же я приведу только одну запись, сделанную в камер-фурьерском журнале в понедельник 23 ноября. Привожу с буквальной точностью эту запись, сделанную по трафарету в порядке трафаретной придворной хронологии.

«1836 г. Месяц ноябрь. Присутствие их величеств в собственном дворце.

Понедельник. 23-го. С 6-ти часов его величество принимал с докладом военного министра генерал-адъютанта графа Чернышёва, генерал-лейтенанта графа Грабовского, действительного статского советника Туркуля, статс-секретаря Лонгинова, министра высочайшего двора князя Волконского и генерал-адъютанта Киселёва. За сими с рапортами военного губернатора графа Эссена, коменданта Мартынова и обер-полицмейстера Кокошкина.

10 минут 2-го часа его величество одни в санях выезд имел прогуливаться по городу и возвратился в 3 часа во дворец».

Царский деловой день кончился, время шло к обеду и к мирным развлечениям семейной жизни. И вдруг эта жизнь была прервана необычайным визитом, против придворного этикета, вне обычного времени. Вслед за приведёнными только что строками камер-фурьерское перо записывает:

«По возвращении его величество принимал генерал-адъютанта графа Бенкендорфа и камер-юнкера Пушкина»[891].

Вот новое свидетельство к истории дуэли, оглашаемое нами впервые. Оно лаконично и сухо, но нельзя с достаточной силой оценить его значение для истории последних месяцев жизни Пушкина. У нас не было никакого представления об этом свидании в неурочное время поэта с царём в присутствии шефа жандармов. Никто из трёх лиц, беседовавших в 4-м часу дня 23 ноября 1836 года в царском кабинете, в Зимнем дворце, не проговорился ни одним словом об этом свидании, и если бы бесстрастный камер-фурьер не записал о нём в свой журнал, тайна свидания схоронена была бы на век. Чем вызван был этот чрезвычайный приём, о чём шла речь — мы можем строить только предположения. Попытаемся их высказать. Чрезвычайность приёма (после окончания обыкновенного приёма, после царской прогулки, в необычное время) свидетельствует о чрезвычайности тех обстоятельств, которые заставили шефа жандармов привести с собой камер-юнкера Пушкина. И понятно, важность была не в событиях частной жизни Пушкина (из-за этого не стоило бы беспокоить государя!), а в чём-то совершенно выходящем из пределов. Но вспомним слова Пушкина, сказанные им в салоне княгини В. Ф. Вяземской: «я знаю автора анонимных писем, и через неделю вы услышите, как станут говорить о мести, единственной в своём роде; она будет полная, совершенная»[892]. Вспомним, каким изобразил Пушкина граф Соллогуб, прослушавший 21 ноября его письмо к Геккерну: «губы его задрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только тогда я понял, что он действительно африканского происхождения». Мне кажется, не противоречащим истине будет предположение, что Пушкин доставил-таки соответствующему начальству (всё равно, будь то Нессельроде или Бенкендорф) своё заявление о том, что автором диплома, позорящего честь и его, Пушкина, и самого царя, является голландский посланник. Можно себе представить, какое ошеломляющее впечатление на Нессельроде или Бенкендорфа произвело подобное заявление. Создавался неслыханный скандал. Можно предполагать с полной вероятностью, что Бенкендорф пытался урезонить, успокоить Пушкина, но он был в таком настроении, когда никакие резоны на него действовать не могли. Оставался один верховный судья — сам царь. Только он один и мог предотвратить катастрофу. Но ведь Пушкин и жаждал этого свидания. 23 ноября в 4-м часу дня произошло наконец объяснение между царём и Пушкиным. Надо думать, что Пушкин осведомил царя о своих семейных обстоятельствах, о дипломе (как тут себя почувствовал Николай!) и об Геккерне — авторе диплома. Результаты свидания? Они ясны. Пушкин был укрощён, был вынужден дать слово молчать о Геккерне. Его отмщение Геккерну не получило огласки, но на царя известное впечатление он произвёл — тут Николай должен был сообразить дальнейшие последствия своих ухаживаний за Натальей Николаевной и оценить поступок голландского посланника. Во всяком случае, беседа втроём была чрезвычайно интимна, и никто из присутствовавших не проронил о ней ни слова. Но с полной уверенностью можно теперь утверждать, что Николай не был неосведомлённым относительно происходившего: наоборот, он знал о деле Пушкина больше, чем его друзья, Жуковский и Вяземский. Уж никак нельзя утверждать, что Николай был тут ни при чём. Правда, мои выводы — только предположения, но предположения естественные, вытекающие из хода события, как оно представляется на основании моих разысканий[893].

IV

В рассказе Жуковского о конце Пушкина меня всегда поражала одна фраза Пушкина: «Когда Арендт [лейб-медик] перед своим отъездом подошёл к Пушкину, он ему сказал: Попросите государя, чтобы он меня простил»[894]. Неужели в этот смертный час Пушкин мог думать о том, что он нарушил законы и мог просить прощения за это нарушение? Теперь, когда мы знаем о свидании, естественнее думать, что Пушкин просил прощения за нарушение слова, данного царю насчёт Геккерна. Не лишнее отметить, что в письме, отправленном Геккерну 26 января[895], Пушкин не оставил ни одного выражения, которое свидетельствовало бы о том, что Пушкин обвиняет Геккерна в составлении пасквиля, тогда как в разорванных клочках и черновиках содержались прямые указания на фабрикацию пасквиля именно Геккерном.

Быть может, отголоски свидания находятся в рассказе Николая, записанном в дневнике барона Корфа: «Под конец жизни Пушкина,— рассказывал Николай Корфу через одиннадцать лет после событий,— встречаясь очень часто с его женой, которую я очень любил и теперь люблю, как очень хорошую и добрую женщину, я как-то разговорился с нею о комеражах, которым её красота подвергает её в обществе: я советовал ей быть как можно осторожнее и беречь свою репутацию сколько для себя самой, столько и для счастья мужа при известной его ревности. Она, верно, рассказала об этом мужу, потому что, встретясь где-то со мной, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. — Разве ты и мог ожидать от меня другого? — спросил я его.— Не только мог, государь, но признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моей женой… Три дня спустя была его последняя дуэль»[896]. Здесь спутаны факты, но важно одно заключение: у Николая был разговор на интимную тему с Пушкиным, разговор, детали которого вряд ли могли быть приятны царю. Но не происходил ли он в Зимнем дворце 23 ноября 1836 года?

Как бы там ни было, сообщению камер-фурьерского журнала об этом свидании в истории последних месяцев жизни поэта надо отвести первостепенное место.

V

Начальник III Отделения, он же шеф корпуса жандармов ежегодно докладывал царю отчёт по своему учреждению в форме «обозрения расположения умов и некоторых частей государственного управления». Такой отчёт был представлен Николаю Бенкендорфом и за 1837 год. В нём находим и краткое сообщение о смерти Пушкина, которое даёт окончательный взгляд на Пушкина, подытоживая, так сказать, отношения III Отделения и царя, конечно, к поэту. Приведём эту часть отчёта, хранящегося в настоящее время в Москве, в архиве внешней политики и революции (л. 61 об.— 62 об.). Ни одна деталь отношений III Отделения не должна исчезнуть для потомства.

«В начале сего года умер, от полученной на поединке раны, знаменитый наш стихотворец Пушкин. Пушкин соединял в себе два отдельных существа: он был великий поэт и великий либерал, ненавистник всякой власти.— Осыпанный благодеяниями государя, он однако же до самого конца жизни не изменился в своих правилах, а только в последние годы стал осторожнее в изъявлении оных.— Сообразно сим двум свойствам Пушкина, образовался и круг его приверженцев: он состоял из литераторов и из всех либералов нашего общества. И те и другие приняли живейшее, самое пламенное участие в смерти Пушкина; — собрание посетителей при теле было необыкновенное; — отпевание намеревались давать торжественное; — многие располагали следовать за гробом до самого места погребения в Псковской губернии; наконец, дошли слухи, что будто в самом Пскове предполагалось выпрячь лошадей и везти гроб людьми, приготовив к тому жителей Пскова. Мудрено было решить, не относились ли все эти почести более к Пушкину-либералу, нежели к Пушкину-поэту.— В сём недоумении и имея в виду отзывы многих благомыслящих людей, что подобное как бы народное изъявление скорби о смерти Пушкина представляет некоторым образом неприличную картину торжества либералов,— высшее наблюдение признало своею обязанностью мерами негласными устранить все сии почести, что и было исполнено».

И. А. Гончаров — цензор Пушкина[897]

Павел Васильевич Анненков в 1857 году представил на рассмотрение С.-Петербургского цензурного комитета рукопись дополнительного седьмого тома сочинений Пушкина. Анненков приложил в подлиннике следующее письмо вдовы Пушкина: «По смыслу условия, заключённого между нами,— право на напечатание седьмого последнего тома „Сочинений А. С. Пушкина“ предоставлено мною издателю первых шести томов его, Павлу Васильевичу Анненкову. Марта 25 дня 1857 года. Наталья Николаевна Ланская»[898].

Рукопись пошла на просмотр к Ивану Александровичу Гончарову, служившему с 19 февраля 1856 года цензором в С.-Петербургском комитете[899]. Гончаров представил комитету 6 апреля доклад о седьмом томе. Указывая сомнительные в цензурном отношении места, Гончаров всё же полагал, что можно разрешить к печатанию весь 7 том без всяких изменений. С.-Петербургский цензурный комитет, находя донесение Гончарова «вообще заслуживающим уважения», представил и рукопись тома и донесение Гончарова на благоусмотрение Главного управления цензуры. Главное управление постановило разрешить к печатанию седьмой том Пушкина с некоторыми исключениями. Доклад Гончарова подвергся рассмотрению по пунктам и против каждого из пунктов, признанных им сомнительным, положена была резолюция, а затем на основании этих резолюций была поставлена выписка мест, подлежащих исключению из рукописи седьмого тома.

Воспроизводим этот любопытный доклад И. А. Гончарова по списку, находящемуся в деле канцелярии министра народного просвещения по Главному управлению цензуры (№ 151466, 1857 года). Список совершенно тождественен с подлинником, находящимся в соответственном деле С.-Петербургского цензурного комитета.

«Представляя при сём VII том сочинений Пушкина в цензурный комитет, для препровождения на рассмотрение Главного управления цензуры, на основании высочайшего повеления, изъяснённого в предложении министра народного просвещения, от 16 февраля 1852 года, № 232, честь имею присовокупить следующие замечания:

В этом томе, разделённом на два отдела, стихотворный и прозаический, собраны целые сочинения и отрывки, большею частью напечатанные в разных периодических изданиях и альманахах, как видно из находящихся под каждой статьёй заметок издателя. Некоторые же, хотя и не были напечатаны, но ходили по рукам в рукописях и давно известны в публике наравне с напечатанными.

Места, которые могут возбуждать сомнения в цензурном отношении, находятся в следующих пиесах:

В стихотворном отделе:

1. В стихотворении „Вишня“ (стр. 6) в последних двух строфах, в описании „раздавленной вишни“ можно подозревать намёк на другое, но намёк это прикрыт свойственною Пушкину грациею и не оскорбляет приличия[900]. • Исключить зачёркнутое чёрным карандашом.

2. В послании к „Князю Г.“ (стр. 15—16) есть несколько стихов, которые в цензурном отношении могут показаться сомнительными по выражениям: украшенных глупцов, почётных подлецов[901]. • Позволить.

3. Стихотворение „Моя родословная“ (стр. 19)[902], ходило в рукописи и известно было, как ответ Булгарину на его упрёк в происхождении Пушкина: в предполагаемом издании г. Анненкова многие стихи исключены и в таком виде стихотворение не противно правилам цензуры. Притом большая часть строф, как видно из примечания издателя, были уже напечатаны в „Отечественных записках“[903]. • Исключить по чёрному карандашу.

4. Два „Послания к Аристарху“ (стр. 28—34) заключают в себе сатиру на тупоумие не понимающего своей обязанности цензора и вместе с тем представляют идеал умного и благородного цензора, ревнителя просвещения. Личностей никаких нет. Воздерживаясь от всякого заключения об этих посланиях, имею честь представить их на усмотрение комитета[904]. • Позволить.

5. „Стансы“ (стр. 35) заключают несколько смелых стихов о вреде лести перед престолом. Невозможно сделать из этих стихов, заключающих сверх того величавую характеристику царствования государя императора Николая Павловича и излияние благодарного сердца поэта за оказанные ему благодеяния, какое-либо толкование не в пользу автора, или стихотворения[905]. • Позволить.

6. „На выздоровление Лукулла“ (стр. 40). При появлении этого стихотворения (в „Московском наблюдателе“, 1835) ходили толки, что оно заключало в себе личность: с тех пор это значение, если оно действительно было, утратилось и стихотворение само по себе не противно правилам цензуры[906]. • Исключить.

7. В стихотворении „Когда великое свершилось торжество“ (стр. 43)[907] обращают на себя внимание, смелостью, 12-й и четыре последних стиха, хотя стихотворение по мысли весьма благонамеренно. Точно так же могут показаться смелыми несколько выражений в следующем за тем стихотворении „Из VI Пиндемонта“ (стр. 44)[908]. • Позволить за исключением шести стихов, зачёркнутых чёрным карандашом. Позволить за исключением полустиха: „для власти, для ливреи“.

8. Сцена из „Бориса Годунова“ (стр. 73—75). Разговор двух монахов о скуке монастырской жизни нисколько не нарушает уважения к монашескому званию, ибо один из этих монахов Отрепьев, а другой такого же свойства — подаёт ему мысль назваться царевичем. Сцена эта, как видно из примечания, была напечатана три раза[909]. • Позволить.

В заключение помещено несколько эпиграмм, направленных на некоторые известные лица, между прочим, на Коченовского (стр. 97) и одного старого, ещё существующего журналиста (стр. 99 и 101): но эти эпиграммы так известны всем, что всякое укрывательство их со стороны цензуры было бы совершенно бесполезно, тем более, что и они, как говорится в примечании, были напечатаны[910]. • Сверх того исключить: „Цаплю“, „Гостиная и салон“ (как сочин. не Пушк.), „Арзамас“ (как не полное).

99 позволить.

101 — исключить.

В прозаическом отделе:

В материалах для первой главы истории Петра Великого описываются Стрелецкие бунты, происки царевны Софии, Голицына, Щегловитова, Хованских и других лиц. Кроме того, местами выражаются смелые исторические воззрения, например: энергическая защита молодым Петром семейства от стрельцов, названа „скаской“ и т. п.; наиболее резкие места находятся на стр. 11, 13, 15, 21, 23, 30 и 40. Казалось бы бесполезно теперь скрывать от публики как самые факты, не имеющие ничего общего с нашей эпохой, так и свет, проливаемых на них историком[911]. • Позволить.

В статье „Камчатские дела“, заключающей в себе обзор исторических данных о приобретении русскими Камчатки, есть одно место (стр. 62), где описано, как казаки, ограбив церковь, „плясали в поповских ризах“. Голый факт приводится без всяких толкований и потому для сохранения исторической верности не должен подлежать исключению[912]. • Позволить.

В статье „Александр Радищев“ (стр. 67 по 97) представляется полный очерк известного вольнодумца времён Екатерины II, автора книги „Путешествие из Петербурга в Москву“, за которую он был сослан в Сибирь, потом возвращён. Пушкин описывает вступление его в существовавшее тогда общество Мартинистов, их дух и направление. Образ мыслей того времени, воспитание лица — всё это не имеет никакого отношения к нашей современности и может разве только послужить материалом будущему историку нравов той эпохи, а потому вся статья могла бы быть без всякого вреда напечатана, как любопытный исторический эскиз. Места, над которыми могла бы задуматься цензура, если б они встретились в какой-нибудь современной статье, находятся на стр. 72 по 76, 80, 84, 95, 96 и 87[913]. • Позволить.

Торжество дружбы или оправданный Александр Анфимович Орлов[914]и несколько слов о мизинце г. Б[915] (стр. 137 по 155) две полемические статьи, под псевдонимом Косичкина, против журнальной партии Греча и Булгарина. По тону и личностям статьи эти несколько резки, но время притупило колкость и статьи дороги только по памяти Пушкина. Вреда в цензурном отношении нет. • Позволить.

Мнение Лобанова о духе словесности, как иностранной, так и отечественной. (Читано им 18 января 1836 года в императорской Российской Академии.) Пушкин в разборе своём оспаривает мнение Лобанова, находившего безусловный вред в новейшей, преимущественно, французской литературе, и высказывает собственный, весьма благонамеренный взгляд на этот предмет. Стр. 160 по 165 и 172 по 176 заключают в себе между прочим суждения об обязанностях цензуры также благонамеренные. Статья оканчивается воззванием к Российской Академии[916]. • Позволить.

Принимая в соображение:

1) что со времени кончины Пушкина прошло около двадцати лет и что эпоха его деятельности относительно современного литературного движения может считаться минувшею;

2) что большая часть из собранных в представляемом ныне томе его сочинений были уже напечатаны, а не напечатанные давно известны и ходят по рукам в рукописях; притом многие затронутые им лица или сошли со сцены, или скрыты под вымышленными именами, и личности и намёки поступили в число литературных преданий, и наконец,

3) что уважение к памяти поэта требует всевозможной пощады и осторожности при цензурном рассмотрении его сочинений, которые и в этом отношении могли бы, до значительной степени, составить исключение противу других писателей,— я полагал бы испросить разрешение Главного управления цензуры на одобрение VII тома сочинений Пушкина в печать без всяких изменений, о чём и имею честь представить на усмотрение цензурного комитета. Цензор И. Гончаров. 6 апреля 1857 г.» Согласно резолюциям была составлена выписка всех обречённых на исключение мест. Вот сей документ:

Выписка мест, по определению Главного управления цензуры подлежащих исключению при допущении в печать рукописных сочинений А. С. Пушкина, представленных С.-Петербургским цензурным комитетом 11 апреля и 3 мая 1857 года за №№ 295 и 359.

В рукописи, озаглавленной: Часть I. Стихотворения и поэтические отрывки.

В стихотворении «Вишня», на стр. 5, четверостишие:

Корсетом прикрыта

Вся прелесть грудей,

Под фартуком скрыта

Приманка людей.

В том же стихотворении, на стр. 6-й:

И ветвь затрещала —

Беда, смерть грозит!

Пастушка упала

Но, ах, какой вид…

.  .  .  .  .  .  .  .  .

Пастушку несчастну

С сучка тихо снял,

И грудь свою страстну

К красотке прижал.

Вся кровь закипела

В двух пылких сердцах,

Любовь прилетела

На быстрых крылах.

Утеха страданий

Двух юных сердец,

В любви ожиданий,

Супругам венец…

.  .  .  .  .  .  .  .  .

И вмиг зарезвился

Амур в их ногах;

Пастух очутился

На полных грудях.

И вишню румяну

В соку раздавил,

И соком багряным

Траву окропил.

2. В стихотворении «Моя родословная», на стр. 20-й:

Его пример будь нам наукой:

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Не всяк князь Яков Долгорукой

Счастлив покорный мещанин.

3. На страницах 40-й, 41-й и 42-й:

«На выздоровление Лукулла»[917]

4. В стихотворении «Когда великое свершилось торжество», на стр. 43:

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Или распятие казённая поклажа,

И вы боитеся воров или мышей?—

И далее, там же:

Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила

Того, чья казнь весь род Адамов искупила,

И, чтоб не потеснить гуляющих господ,

Пускать не велено сюда простой народ?

5. В стихотворении «Из VI Пиндемонта», на стр. 44-й, слова: «для власти, для ливреи».

6. Эпиграмма и примечание к ней на стр. 101 и 102:

Не то беда, что ты поляк:

Костюшко лях,

Мицкевич лях;

Пожалуй, будь себе татарин,

И в том не вижу я стыда.

Будь жид, и это не беда;

Но то беда, что ты…[918]

Примечание. Эпиграмма эта была помещена в журнале «Сын отечества» 1830 г., № 17, стр. 303, изд. гг. Греча и Булгарина. Ей предшествовало там объяснение редакции и заключалась она примечанием наборщика. Выписываем первое: «В Москве ходит по рукам и пришла сюда, для раздачи любопытствующим, эпиграмма одного известного поэта. Желая угодить нашим противникам и читателям и сберечь сие драгоценное произведение от искажения при перепечатке, печатаем его».

Примечание наборщика к последнему стиху эпиграммы тоже выписываем: «Правда, беда — но кому. Не литературным ли трутням, Цапхалкиным, Задушатиным и т. п. Примечание наборщика». Вообще далеко не все эпиграммы Пушкина собраны в нашем отделе. Мы приняли только те из них, которые, как видим, считались естественным обменом литературных нападков и не оскорбляли лиц, к которым относились; эпиграммы другого рода нами отстранены. Так исключили мы и стихи «На смерть А. Л. П.»[919], хотя они и были напечатаны в журнале «Современник» 1854 г. № 9, стр. 18, отд. 3. Кстати, скажем для завершения отдела и для сообщения ему возможной полноты, что в журнале «Москвитянин» 1849, № 4, стр. 85, «смесь» напечатан следующий экспромт Пушкина:

Француз дитя:

О так, шутя,

Разрушит трон

И даст закон,

И быстр, как взор,

И пуст, как вздор,

И удивит

И насмешит.

Сообщающий этот экспромт поэта прибавляет: «Пушкин сказал тогда несколько стихов и об англичанах, к сожалению, припомнить их трудно». Действительно, длинные строфы в этом роде об англичанах и немцах, которые теперь приписываются Пушкину, носят на себе признаки искажения и вряд ли могут ему принадлежать. Выписка подписана за директора П. Новосильским и скреплена секретарём Л. Добровольским. Об отношении Гончарова к памяти Пушкина можно судить по следующим строкам в его письме к М. А. Языкову, от 15/17 декабря 1853 года: «И Павлу Васильевичу [Анненкову] кланяйтесь: так он издаёт Пушкина! Как я рад, я, жаркий и неизменный поклонник Александра Сергеевича. Он с детства был моим идолом и только один он. Я было навязывался на подарок экземпляра, да Павел Васильич, уклончивый вообще, в этом случае уклонился с особенным старанием»[920].

Комментарии

Сборник избранных работ П. Е. Щёголева характеризует его исторические и литературные взгляды, общественную позицию. В подобном составе работы исследователя публикуются впервые. Составитель стремился представить особенность творческого метода Щёголева, как синтез литературного и исторического поисков, становление в его творчестве исследовательской проблемы — «Русская литература и освободительное движение». Весь материал представлен по двум разделам: в первом разделе помещены статьи, посвящённые «первому революционеру» А. Н. Радищеву, «первому декабристу» В. Ф. Раевскому, А. С. Грибоедову и его роли в движении декабристов, А. А. Дельвигу, и воспоминания о Л. Н. Толстом. Во втором разделе — статьи, посвящённые А. С. Пушкину и его роли в освободительном движении. Следует сразу же оговориться, что этот состав статей отнюдь не исчерпывает всего творческого наследия П. Е. Щёголева по данным вопросам. В этот сборник не вошли работы исследователя, посвящённые Н. В. Гоголю, В. Г. Белинскому, И. С. Тургеневу и т. д. При включении в книгу статьи «Возвращение декабриста» удалось воспользоваться лишь публикацией из неё «Воспоминаний В. Ф. Раевского», бывших в распоряжении П. Е. Щёголева, и местонахождение которых сейчас не установлено.

Все статьи печатаются по тексту последних прижизненных публикаций исследователя (за исключением статей «Зелёная лампа» и «К истории пушкинской масонской ложи») и основными источниками являются сочинения П. Е. Щёголева («Исторические этюды». Спб., 1913; «Декабристы». М.—Л., 1926; «Из жизни и творчества Пушкина». 3-е изд., испр. и доп. М.—Л., 1931). С целью приближения библиографического описания к современным издательским требованиям и в то же время стараясь сохранить авторскую манеру подачи материала, решено было, в ряде случаев, вводить редакторские и авторские уточнения, заключая их при этом в квадратные скобки. Во всех остальных случаях современное библиографическое описание дано в тексте комментариев. При публикации без оговорок исправлены явные описки, опечатки. Слова и заголовки, дополняющие текст, заключены в угловые скобки.

Орфография и пунктуация приведены в соответствие с современными нормами; исключение составляют тексты публикуемых документов. Купюры, сделанные в своё время П. Е. Щёголевым, чаще всего по цензурным и редакторским соображениям, восстановлены в угловых скобках.

Все цитаты из сочинений и писем Пушкина приводятся по изданию: А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений (Академия наук СССР). T. I—XVI, 1937—1949, и т. XVII (справочный), 1959; т. II, III, VIII, IX — каждый в двух книгах — 1, 2; при отсылках в тексте даются том (римская цифра) и страница (арабская).

Впервые сделан перевод иноязычных текстов; при переводе пушкинских текстов было использовано академическое издание сочинений поэта.

К «Комментариям» приложен «Указатель имён», содержащий краткие биографические сведения только о лицах, упоминаемых в тексте работ П. Е. Щёголева; фамилии текста вступительной статьи не учитываются. Имена комментариев и библиографических сносок текста выделены курсивом.

Примечания

1

См. его рец. на «Био-библиографический словарь русских писателей и учёных» С. А. Венгерова (Спб., 1897—1904, т. 1—4). — Мир божий, 1904, № 10, с. 1022—1024.

2

См.: Щёголев П. Е. Встречи с Толстым. — Новый мир, 1928, № 9, с. 207—213.

3

Так, напр., А. А. Шахматов рекомендовал А. Н. Веселовскому занять Щёголева комментированием сатир М. Е. Салтыкова-Щедрина. Об этом см.: Изв. АН СССР, отд. лит. и яз., 1974, № 2, с. 104.

4

Исторический вестник, 1899, № 9, с. 994. Подп.: Пещ.

5

Ремизов А. М. Избранное. М., 1978, с. 12.

6

ИМЛИ, ф. 28, оп. 3, д. 124, л. 1. См. также свидетельство В. В. Каллаша (ИРЛИ, ф. 627, оп. 4, д. 918, л. 1).

7

Щёголев П. Е. Памяти Н. П. Павлова-Сильванского. — Минувшие годы, 1908, № 10, с. 311.

8

Там же, с. 316.

9

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 22, с. 83.

10

В 1903 г. работа была опубликована в журнале «Вестник Европы» (№ 6), а затем отдельно, двумя изданиями. См.: Щёголев П. Е. Первый декабрист Владимир Раевский. Из истории общественных движений в России в первой четверти XIX века. Спб., 1905; 2-е изд. — Спб., 1906.

11

«У Толстого». Яснополянские записки Д. П. Маковицкого. — Литературное наследство. М., 1979, т. 90, кн. 2. 1906—1907, с. 86; кн. 3. 1908—1909 (январь — июнь), с. 111. В Яснополянской библиотеке хранились два экземпляра этой книги. — Там же, кн. 2, с. 612; кн. 3, с. 471.

12

Впервые работа была опубликована в 1904 г. в журнале «Литературный вестник» (т. VII, кн. 2). Отдельное издание см.: Щёголев П. Е. А. С. Грибоедов и декабристы. (По архивным материалам.) С приложением факсимиле дела о Грибоедове, хранящегося в Государственном Архиве. Спб., 1905.

13

См.: Фридлендер Г. М. Первая биография Пушкина. — В кн.: Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина. М., 1984, с. 26.

14

Щёголев П. Е. Декабристы. М.—Л., 1926, с. 34.

15

Щёголев П. Е. Первый декабрист Владимир Раевский. Спб., 1905, с. 62.

16

Щёголев П. Е. «Зелёная лампа». — В кн.: Пушкин и его современники. Спб., 1908, вып. VII, с. 19—50; перепеч.: Щёголев П. Е. Пушкин. Очерки. Спб., 1912, с. 1—34 (цитируется нами по данному изданию).

17

Щёголев П. Е. Пушкин, с. 3.

18

Там же, с. 4. Убедительным свидетельством является послание поэта В. В. Энгельгардту (июль 1819 г.):

Приеду я

В начале мрачном октября:

С тобою пить мы будем снова,

Открытым сердцем говоря

Насчёт глупца, вельможи злого,

Насчёт холопа записного,

Насчёт небесного царя,

А иногда насчёт земного.

Признание более чем очевидное. Об этом говорят и следующие строки: «…надежды лампа зажжена» — прямое указание на цели вновь созданного общества.

19

Там же, с. 18.

20

См.: Модзалевский Б. Л. К истории «Зелёной лампы». В кн.: Декабристы и их время. М., 1928, т. 1, с. 11—61; Нечкина М. В. Движение декабристов. М., 1955, т. 1, с. 240.

21

Щёголев П. Е. «Зелёная лампа», с. 20.

22

Щёголев П. Е. «Зелёная лампа», с. 3.

23

Щёголев П. Е. К истории пушкинской масонской ложи.— Минувшие годы, 1908, № 5—6, с. 517—520.

24

Там же. с. 520.

25

Нечкина М. В. Движение декабристов, т. 1, с. 268.

26

Семевский В. И. Декабристы-масоны.— Минувшие годы, 1908, № 2, 3, 5—6.

27

Щёголев П. Е. Император Николай I и Пушкин в 1826 году.— Русская мысль, 1910, № 6, с. 8.

28

Там же.

29

Там же, с. 12.

30

См. рец. П. Е. Щёголева на кн.: Дела III Отделения с. е. и. в. канцелярии об Александре Сергеевиче Пушкине. Спб., издание И. Балашева, 1906. — Былое, 1906, № 2, с. 296.

31

Щёголев П. Е. Пушкин в политическом процессе 1826—1828 гг. — В кн.: Пушкин и его современники. Спб., 1909, вып. XI, с. 1—51.

32

Там же, с. 3.

33

Щёголев П. Е. Николай I в дневнике Пушкина (Из комментариев к дневнику Пушкина). — В кн.: Щёголев П. Е. Пушкин. Исследования, статьи и материалы. Т. 2. Из жизни и творчества Пушкина. 3-е изд., испр. и доп., М.—Л., 1931, с. 128.

34

Там же.

35

Там же.

36

Благой Д. Д. Проблемы построения научной биографии Пушкина. — Литературное наследство, т. 16—18, с. 231.

37

Щёголев П. Е. Пушкин: Очерки. Спб.: Шиповник, 1912.

38

Щёголев П. Е. Пушкин: Очерки. Спб.: Прометей, 1913; 3-е изд., испр. и доп. М.—Л., 1931.

39

Газ. «День», 1913, № 284, 20 окт.

40

Впервые в кн.: Пушкин и его современники, вып. XXV—XXVII. Пг., 1916; 2-е изд.— Пг., 1917; 3-е изд., испр. и доп. М.—Л., 1928.

41

См.: Вестник Европы, 1904, № 1, с. 305—327.

42

См.: Щёголев П. Е. Из разысканий в области биографии и текста Пушкина. I—XIV.— В кн.: Пушкин и его современники. Спб., 1911, вып. XIV. В 1912 г. эта работа была переиздана под заглавием «Утаённая любовь» (Щёголев П. Е. Пушкин. Очерки. Спб., 1912).

43

Щёголев П. Е. Из жизни и творчества Пушкина. М.—Л., 1931, с. 36—37.

44

«1854—1855. Дневник Веры Сергеевны Аксаковой». /Ред. и примеч. П. Е. Щёголева (совм. с Н. В. Голицыным). Спб., 1913.

45

Щёголев П. Е. Книга о Лермонтове. Л., 1929, вып. 1—2 (при участии В. А. Мануйлова).

46

Нельзя не выразить недоумения, что в вышедшей в 1981 г. «Лермонтовской энциклопедии» этот факт не нашёл своего отражения.

47

Новый мир, 1929, № 12, с. 263.

48

Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические заметки. М., 1974, т. 1, с. 344.

49

Былое, 1906, № 1, с. VII.

50

ИМЛИ, ф. 28, оп. 1, д. 2, л. 6.

51

Литературное наследство, т. 90, кн. 2, с. 33, 73, 154.

52

ИМЛИ, ф. 28, оп. 1, д. 2, л. 6.

53

ЦГИА СССР, ф. 777, оп. 6, д. 91, л. 26.

54

ЦГАЛИ, ф. 2567, оп. 1, д. 1417, л. 12—12 об.

55

ЦГИА СССР, ф. 776, оп. 9, д. 186, л. 72—73.

56

ЦГИА СССР, ф. 1093, оп. 1, д. 115, л. 6 об.

57

Об этом см. письмо Н. О. Лернера П. Е. Щёголеву от 2 октября 1908 г., который пишет: «В. Я. Богучарский говорил мне, что весь материал „Минувших годов“ у вас» (ИМЛИ, ф. 28, оп. 3, д. 254, л. 7).

59

Знаменателен один эпизод, который произошёл в январе 1908 г. Распоряжением местной администрации из Борисоглебской библиотеки Тамбовской губ. должны были быть изъяты номера «Минувших годов», первая книга которых ещё и не успела-то выйти в свет (ЦГАЛИ, ф. 1696, оп. 1, д. 39, л. 159).

60

ИРЛИ, ф. 627, оп. 4, д. 2060, л. 1 (приписка).

61

Литературное наследство, т. 89, с. 336.

62

ИМЛИ, ф. 12, оп. 1, д. 51, л. 1—4, а также: ЛН, т. 92, кн. 3, с. 141.

63

ИМЛИ, ф. 28, оп. 2, д. 194—198; ИРЛИ, ф. 627, оп. 3, д. 117—123.

64

Падение царского режима. Стенографические отчёты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. М.—Л., 1924—1927, т. 1—7; 2-е изд., испр. — М.—Л., 1926, т. 1. Данная публикация была оценена позднее как «ценнейший и своеобразный» источник, являющийся «единственным… для истории самодержавия периода первой мировой войны» (см.: Сидоров А. Л. Материалы о свержении царизма в фонде Чрезвычайной Следственной комиссии Временного Правительства. — В кн.: Исследования по-отечественному источниковедению. Сб. статей. М.—Л., 1964, с. 141).

65

Газ. «Труд», 1924, № 22, 7 ноября.

66

Об этом см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 32, с. 354; Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 4. Март — октябрь, 1917. М., 1973, с. 196.

67

Процесс предателя-провокатора Окладского-Петровского в Верховном Суде. Л., 1925 (в этом же году вышло и 2-е изд. процесса). Под ред. П. Е. Щёголева вышла также книга В. Д. Новицкого «Из воспоминаний жандарма». Л., 1929.

68

Красная газета, веч. выпуск, 1925, № 10, 12 янв.

69

Щёголев П. Е. Из летописей Шлиссельбургской крепости (1835 г.) — Былое, 1906, № 12, с. 101—104; перепеч. с существенными доп.: Былое, 1921, № 6, с. 187—200.

70

ИМЛИ, ф. 28, оп. 1, д. 3, л. 1—2.

71

Шервуд Л. В. Путь скульптора. Л.—М., 1937, с. 51.

72

«Петрашевцы в воспоминаниях современников». Сб. материалов. /Ред. и составитель П. Е. Щёголев. М.—Л., 1926—1928, т. 1—3.

73

Это было осуществлено лишь через десять лет.

74

Литературное наследство, т. 82, с. 106.

75

Там же, с, 574, 510.

76

ИМЛИ, ф. 28, оп. 2, д. 194.

77

Об обстоятельствах публикации см.: Фейнберг И. Л. История одной рукописи. М., 1967.

78

См.: Неизданные письма к Пушкину. Дополнит. комм. и вводные заметки Ю. Оксмана. — Литературное наследство, т. 16—18, с. 551—616.

79

Зильберштейн И. С. Художник-декабрист Николай Бестужев. М., 1977.

80

См.: Альманах библиофила. М., 1983, вып. XV, с. 98.

81

О насыщенной и квалифицированной помощи со стороны Щёголева говорит и шутливое признание Ларисы Рейснер к нему: «Если напутаю в декабристах — вина Ваша, нельзя топить человека в источниках» (ИМЛИ, ф. 28, оп. 3, д. 377, л. 1).

82

Ченцов H. М. Восстание декабристов. Библиография./Ред. Н. К. Пиксанов. М.—Л., 1929.

83

См. рец. М. В. Нечкиной. — Историк-марксист, 1929, т. 12, с. 285—287.

84

Этим псевдонимом подписаны очерки о жёнах декабристов — Е. И. Трубецкой, К. П. Ивашевой, А. Г. Муравьёвой, Е. П. Нарышкиной. См.: Жёны декабристов. Сборник историко-бытовых статей. М., 1906.

85

Кантор P. М. В погоне за Нечаевым. К характеристике провокационной деятельности III Отделения на рубеже 70-х годов. Пб., 1922, с. 4.

86

В 1924 г. был опубликован лишь фрагмент будущей пьесы (Жизнь искусства, 1925, № 53, с. 11—13). Полностью она была издана впервые на будущий год в Берлине; 1-е изд. в СССР — Л., 1926.

87

Толстой А. Н. Полн. собр. соч.: В 15-ти т., М., 1949, т. 13, с. 296.

88

Жизнь искусства, 1924, № 53, с. 11.

89

Там же.

90

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 31, с. 12.

91

Жизнь искусства, 1925, № 12, с. 6.

92

По свидетельству артиста Н. Ф. Монахова, исполнителя роли Распутина в ленинградской постановке, пьеса обошла «чуть ли не все сцены Советского Союза». Оценивая спектакль, он писал, что «пьеса была прекрасно оформлена В. А. Щуко и очень талантливо разработана А. Н. Лаврентьевым, при постоянной помощи и консультации со стороны её авторов». С 12 марта 1925 г., со дня премьеры, «и до конца сезона, ничего, кроме „Заговора“, не играли» (Монахов Н. Ф. Повесть о моей жизни. Л., 1936, с. 211—212).

93

Луначарский А. В. Собр. соч.: В 8-ми т., М., 1965, т. 6, с. 479.

94

Заговор императрицы. Содержание сценария П. Е. Щёголева и А. Н. Толстого (Госкино). — Жизнь искусства, 1925, № 38, с. 19—20.

В ходе работы над сценарием авторы перенесли центр тяжести на личность Распутина, а отсюда и изменение названия сценария, как «Заговор Распутина». Был определён и постановочный состав будущего фильма, но работа над сценарием в силу ряда причин не была доведена до конца.

95

Толстой А. Н., Щёголев П. Е. Азеф (Орёл или решка). Пьеса в пяти действиях, 12 картинах. Л., 1926.

96

См.: Каторга и ссылка, 1926, № 5, с. 24.

97

Щёголев П. Е., Толстой А. Н. Полина Гебль (Декабристы). Поэма. — Новая Россия, 1926, № 1, с. 35—58; перепеч.: Толстой А. Полн. собр. соч. М., 1949, т. 11, с. 505—542.

98

Жизнь искусства, 1925, № 38, с. 19.

99

Впервые к этой теме Щёголев обратился в 1919 г., опубликовав в журнале «Былое» (№ 14) исследование «Таинственный узник. Глава из книги об Алексеевском равелине».

100

Константин Федин в своей рецензии на фильм останавливается на данном обстоятельстве, отмечая убедительность исторической документальности, в результате чего «картина приобретает агитационное значение» (Жизнь искусства, 1924, № 7, с. 21).

101

Ивановский А. В. Воспоминания кинорежиссёра. М., 1967, с. 177.

102

Там же, с. 199.

103

Очерки истории советского кино. М., 1956, с. 126. ЛН, т. 41—42, кн. 2.

104

ИМЛИ, ф. 28, оп. 2, д. 22, л. 14, 11 об.

105

Этим планам отвечает в какой-то степени первое издание избранных сочинений Н. П. Огарёва, осуществлённое много позже. См.: Огарёв Н. П. Избранные социально-политические и философские произведения./Под общ. ред. М. Т. Иовчука и Н. Г. Тараканова. Вступит. ст. Н. Г. Тараканова. Подбор, подготовка текста к печати и примечания Я. 3. Черняка. М., 1952—1956, т. 1—2.

106

Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860—1867. Собрал и приготовил к печати П. Е. Щёголев. Дополнил и снабдил введением и примечаниями С. В. Бахрушин. М., 1934. Серия: Записи прошлого. Воспоминания и письма/под ред. С. Бахрушина и М. Цявловского.

107

ОРФ ГБЛ, ф. 371, 6. I, с. 255. Воспоминания писателя Г. И. Чулкова.

108

Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме (1918— 1928). — Русская литература, 1981, № 1, с. 102.

109

Там же, с. 103.

110

Впервые — «Минувшие годы», 1908, № 12, с. 191—209; перепеч.: Щёголев П. Е. Исторические этюды. Спб., 1913, с. 3—30.

111

* В заметке «Крылов и Радищев. Кто писал в „Почте духов“? Вопрос из истории русской литературы прошлого века». — Вестник Европы, 1868, № 5, с. 419—436.

112

«„Почта духов“, ежемесячное издание, или учёная, нравственная и критическая переписка арабского философа Маликульмулька с водяными, воздушными и подземными духами». Издатель и автор — И. А. Крылов. Журнал выходил в Петербурге в 1789 году (ч. I, январь — апрель), (ч. 2, май — август); всего — 8 номеров в типографии И. Г. Рахманинова; в 1802 г. журнал был переиздан. Предполагалось возобновить журнал в конце мая — начале июня 1790 года. Но в условиях ведущегося следствия по делу А. Н. Радищева журнал был, по-видимому, или окончательно запрещён цензурой, или прекращён самим издателем. Имеются сведения, что И. Г. Рахманинов в 1793 г. без ведома цензуры переиздал журнал у себя в типографии в деревне Казинке Козловского у. Тамбовской губ. Тем не менее весь тираж (600—650 экз.) 17 января 1794 года был опечатан и сгорел во время пожара 27 апреля 1797 года. Об этом см.: Сводный каталог русской книги XVIII века. 1725—1800. Ч. IV. М., 1966, с. 168.

113

* «Адская почта»3 [ошибка — следует — «Почта духов»] доступна для чтения: г-н Каллаш перепечатал её в II и III томах «Полн. собр. соч. И. А. Крылова». Изд. т-ва «Просвещение» [Спб., 1904; стереотипное переиздание — Пг., 1918].— Ред.

3 П. Е. Щёголев ошибочно указал в сноске на «Адскую почту». «Адская почта, или Переписка хромого беса с кривым». Ежемесячное издание 1769 года. Журнал выходил в Петербурге с июля по декабрь, всего шесть книжек. Издатель и автор — Ф. А. Эмин. Журнал не поднимал больших социальных тем, всецело отдаваясь литературной борьбе. Сатирические публикации журнала изобилуют намёками на конкретные лица высшего круга и нападками на литературных противников Эмина — А. П. Сумарокова, М. М. Хераскова и др. Выступление против журнала «Всякая всячина», выходившего под наблюдением императрицы, привело к конфискации августовской книжки журнала и его прекращению.

Переиздания: 1789 г. — «Курьер из ада с письмами» и «Адская почта, или Курьер из ада с письмами», оба с существенными купюрами.

114

В составе журнала 48 писем, объединённых общим сюжетом. Автором писем является И. А. Крылов. Тем не менее исследователями также назывались имена и А. Н. Радищева, И. Г. Рахманинова, Н. Ф. Эмина.

115

** Сатира Крылова и его «Почта духов». — Вестник Европы, 1868, № 3, с. 203—224 и в «Трудах» Я. К. Грота, т. III.

116

* Кеневич В. Иван Андреевич Крылов. Биографический очерк.— Вестник Европы, 1868, № 2, с. 712.

117

** Данные об издании «Почты духов» приведены В. В. Каллашом в предисловии к перепечатке журнала (Полное собрание сочинений И. А. Крылова. Изд. т-ва «Просвещение». T. II. [СПб., 1905], с. 305—320).

118

Масон (Masson) Шарль (Карл), француз на русской службе, преподаватель артиллерийско-инженерного кадетского корпуса, затем секретарь президента Военной коллегии Н. И. Салтыкова и гувернёр его сыновей; с 1795 года секретарь вел. кн. Александра Павловича, мемуарист; автор книги: Maison С. F. Ph. Mémoires secrets sur la Russie et particulièrement sur la fin du règne de Catherine II et le commencement de celui de Paul I. Paris, An VIII [1800]. («Секретные мемуары России и в частности конца правления Екатерины II и начала правления Павла I»).

119

*** См.: Бильбасов В. А. История Екатерины Второй. T. XII, ч. 2 [Обзор иностранных сочинений о Екатерине II. (1797—1896). Берлин, [1891], с. 66—70.— Ред.5

5 Работа В. А. Бильбасова была задумана в 12-ти томах; т. 1—2, 1890—1891; т. 3—11 не выходили; т. 12 вышел в двух частях.

120

* «потому что она была прямолинейной» (т. е. фраза.— Ред.) и далее: «Я приезжаю в Царское Село; я поражён убивающей тишиной, которая там царит: всё молчит, всё трепещет; здесь живёт деспотизм» (франц.). — Ред.

121

Первая жена Радищева — Рубановская Анна Васильевна (ум. 1783).

122

Рубановская Елизавета Васильевна (1764—1797), свояченица А. Н. Радищева, его вторая жена.

123

У А. Н. Радищева от первого брака было четверо детей: сыновья — Василий, Николай, Павел и дочь Екатерина и от второго — дочери — Фёкла, Анна и сын Афанасий.

124

* [Лященко А. И. Иван Андреевич Крылов (Биографический очерк). — Исторический вестник, 1894, № 11, с. 498—499].— Ред.

125

** Майков Л. Историко-литературные очерки. СПб., изд. Л. Ф. Пантелеева, 1895, с. 36.

126

*** [Крылов И. А. Полн. собр. соч. СПб., 1904, т. II, с. 312]. — Ред.

127

**** Путешествие из Петербурга в Москву А. Н. Радищева. Редакция Л. П. Павлова-Сильванского и П. Е. Щёголева. СПб., 1905, с. 287—288.

128

«Беседующий гражданин». Ежемесячное издание, заключающее в себе рассуждения вольным слогом и на стихах, как на природном российском языке сочинённые, так и заимствованные переводом у самых лучших иностранных писателей, чрез разные роды творений открывающие путь к ясному познанию главнейших обязанностей человека в особенности, а наипаче гражданина.

Ч. 1. Генварь, февраль, март, апрель. Спб., 1789.

Ч. II. Май, июнь, июль, август. Спб., 1789.

Ч. III. Сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Спб., 1789. Во граде Св. Петра (Типография И. Г. Рахманинова).

Журнал «Беседующий гражданин» был органом «Общества друзей словесных наук», возглавляемым М. И. Антоновским; соиздателем был И. Г. Рахманинов. Журнал распространялся по подписке — 201 экз.

129

«Общество друзей словесных наук» было организовано в Петербурге в 1784 г. М. И. Антоновским, воспитанником Московского университета, близким в те годы к Г. И. Шварцу, профессору философии, последователю Н. И. Новикова. В числе учредителей общества А. Н. Радищев ещё не значится, он вступил позднее, начиная с 1785 г. Общество ставило перед собой не столько литературные, сколько общественные, философские и моральные темы. По мнению исследователей, этические принципы, положенные в основу деятельности Общества, являются, в известной мере, прообразом принципов будущих декабристских организаций (см.: Бабкин Д. С. А. Н. Радищев. Литературно-общественная деятельность. М.—Л., 1966, с. 142). Есть основание полагать, что в этом журнале Радищев, кроме разбираемой статьи, поместил также: «Рассуждение о том, в чём состоит разум любомудрия», «Рассуждение о связи естественного права с правом гражданским» и «Рассуждение о человеке и его способностях». (Семенников В. Н. Литературно-общественный круг Радищева. — Сб. ст.: А. Н. Радищев. Материалы и исследования. М.—Л., 1936, с. 228). Ю. М. Лотман, согласный с выводами относительно авторства Радищева последней статьи, считает также, что Радищеву принадлежит и статья «Рассуждение о труде и праздности». (Лотман Ю. М. Из истории литературно-общественной борьбы 80-х годов XVIII в. — Сб. ст.: Радищев. Статьи и материалы. Л., 1950, с. 81— 128).

130

* О деятельности «Общества друзей словесных наук», о членах его, об отношении его к Радищеву, о связи «Беседующего гражданина» с «Путешествием» я говорю на основании изданных и неизданных материалов в особом исследовании, которое в начале будущего года появится в печати. В нём я даю подробный анализ журнала и выясняю его историко-культурное значение^12.

12 Объявленная П. Е. Щёголевым работа в печати не появлялась. В 1909 году этот замысел и не мог быть реализован по той простой причине, что сам Щёголев был осуждён и находился в это время в петербургской тюрьме «Кресты».

131

** 1766—1808. Записки Сергея Алексеевича Тучкова./Под ред. К. А. Военского. СПб., 1908, с. 42—43.

132

Имеется в виду русско-шведская война 1788—1790 годов.

133

*** На жительстве в Выборге он значится и в списке получавших «Беседующий гражданин», помещённом в журнале.

134

Тучков Алексей Васильевич, генерал, отец С. А. Тучкова.

135

Радищев А. Н. Полн. собр. соч. М., 1938, т. 1, с. 1—21.

136

* Помещена в «Беседующем гражданине» на 308—324 страницах III части; воспроизводится нами буквально.

138

* Исследователям журналистики XVIII  века за издателя «Беседующего гражданина» известен писатель и переводчик Мих. Ив. Антонвский. Он и сам впоследствии объявлял себя издателем, но в действительности журнал издавало «Общество», в котором Антоновский играл видную роль. Во всей истории издания журнала и в истории самого Антоновского много неясного и намеренно таинственного. Подробнее обо всех этих вопросах мы говорим в особом исследовании.

139

Впервые под названием «Владимир Раевский и его время: Биографический очерк, (род. 1795 — ум. 1872)» — Вестник Европы, 1903, № 6, с. 509—561. Своеобразным подступом исследователя к теме явилась его статья «Раевский Владимир [в тексте ошибочно — Василий. — Ред.] Федосеевич», помещённая в Энц. сл. Брокгауз — Ефрон, 1903, т. XXIV (51), с. 103—104. Первые отдельные издания, под заглавием «Первый декабрист Владимир Раевский: Из истории общественных движений в России в первой четверти XIX века» (Спб., 1905; 1907); перепеч.: Щёголев П. Е. Исторические этюды. Спб., 1913, с. 152—252; он же. Декабристы. М.—Л., 1926, с. 7—58 (с приложением всеподданнейшего доклада И. И. Дибича. — Там же, с. 59—70).

Тема, поднятая в своё время П. Е. Щёголевым, успешно разрабатывается и в советское время. Об исследованиях и публикациях этих лет см.: В. Ф. Раевский. Материалы о жизни и революционной деятельности. Иркутск, 1980—1983, т. 1—2. В первом томе названного издания, вышедшего в серии «Полярная звезда. Документы и материалы», приведена библиография работ по данной теме (с. 5—6).

* Эта работа впервые была напечатана в журнале «Вестник Европы» (1903, № 6) и затем издавалась отдельно два раза (изд. т-ва «Общественная польза», 1-е — 1905, 2-е — 1907) и вошла в мою книгу «Исторические этюды» [СПб., 1913, с. 152—252].— Ред. Со времени первого появления работы литература о декабристах сильно разрослась: появилось много исследований и сырых, архивных материалов. В частности, о Раевском писано было очень мало: главное — в книге В. И. Семевского «Политические и общественные идеи декабристов». СПб., 1909. (См. по указателю). Огромный архивный материал по делу В. Ф. Раевского остаётся не опубликованным. При включении в книгу работа о В. Ф. Раевском дополнена и исправлена по архивным данным, хотя далеко не в той мере, в какой этого хотелось бы автору. В приложении напечатан всеподданнейший доклад начальника Главного штаба, излагающий сущность дела и ход процесса В. Ф. Раевского.

140

* Сведения о Раевском крайне отрывочны и разбросаны по историческим журналам. Главнейший материал для его жизни и деятельности — в письмах Раевского к его сестре Вере Федосеевне. (Русская старина, 1902, № 3, с. 599—600; 1903, № 4, [с. 183—188]; в его заметках по поводу приговора по его делу (там же, 1873, № 3, с. 376—379); Из воспоминаний майора В. Ф. Раевского о цесаревиче Константине Павловиче. Сообщ. В. М. Пущин. — В кн.: Сборник статей в честь Дмитрия Фёдоровича Кобеко. СПб., 1913, с. 239—246, и в воспоминаниях И. П. Липранди (Русский архив, 1886, стлб. 1213—1284, 1393—1491). Кроме этих указаний, приводим все, какие нам пришлось найти, упоминания о Раевском, хотя бы самые незначительные: Е. И. Раевский.— Русская старина, 1873, № 5, с. 720; 1882, № 10, с. 102; 1887, № 10, с. 132; Л. Заметка по поводу статьи П. В. Анненкова о Пушкине. — Вестник Европы, 1874, № 6, с. 857—858; Максимов С. В. Сибирь и каторга. СПб., 1871, т. III, с. 251, 263; Записки Николая Васильевича Басаргина. — Девятнадцатый век. Исторический сборник, изд. П. И. Бартеневым. М., 1872, кн. I, с. 74, 100; Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи. М., 1897, с. 57; Записки Сергея Григорьевича Волконского (декабриста). СПб., 1901, с. 318, 405, 409, 477; Записки И. Д. Якушкина. М., 1905, с. 51, 62; Сборник старинных бумаг П. И. Щукина. М., 1901, ч. VIII, с. 244; Воспоминания А. Ф. Вельтмана и И. И. Пущина в книге Л. Н. Майкова «Пушкин. Биографические материалы и историко-литературные очерки». СПб., 1899, с. 81, 86, 125. Кое-какие из этих сведений повторяются в книгах А. Н. Пыпина «Общественное движение в России при Александре I» (СПб., 1885), М. И. Богдановича «История царствования императора Александра I и России в его время» (т. VI, СПб., 1871) и в биографиях Пушкина. См. также статью «Из пушкинской эпохи» в книге В. А. Мякотина «Из истории русского общества. Этюды и очерки». СПб., 1902. Стихи Раевского напечатаны в «Русской старине», 1890, № 5, с. 365—380. Сравните также нашу заметку о Раевском в «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Ефрона, т. 51.

141

Строки из стихотворения В. Ф. Раевского «Послание дочери Александре» [1848 г.]. — В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы о жизни и революционной деятельности [Далее — Материалы…]. Т. 2. Материалы судебного процесса и документы о жизни и деятельности в Сибири. Иркутск, 1983, с. 304; впервые — Русская старина, 1890, № 5, с. 377.

142

См.: Выписка из «Записок» В. Ф. Раевского, находившихся в распоряжении П. Е. Щёголева. — В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 377—378.

* Записки Раевского (рукопись).

143

** Федосей Раевский. Благодетельный помещик. (Письмо в редакцию из Хворостянки от 20 июля 1822 года.) — Отечественные записки, 1822, ч. 12, № 30, октябрь, с. 108—111.

144

*** Была замужем за H. Н. Бердяевым, очень богатая, в своё время блистала в петербургском свете, но пережила тяжёлую и печальную старость. Совершенно разорившись, она жила в имении своей сестры Веры, а после её смерти, доживала свои дни в приюте для престарелых дворян в Курске и умерла, около ста лет от роду, в 90-х годах прошлого века^8.

8 Раевская (в замужестве — Бердяева) Надежда Федосеевна, в 1831 году у неё, по доносу Василия Раевского, были изъяты письма и другие бумаги брата-декабриста; её муж — Бердяев Николай Николаевич. [Возврат к примечанию[301]]

145

Раевская Наталья Федосеевна, в замужестве Алисова, воспитывалась в Смольном институте благородных девиц.

146

Раевская Александра Федосеевна, воспитывалась в Смольном институте благородных девиц, после выпуска из института постоянно жила в родовом имении Хворостянка, завещала свою долю родительского наследства детям брата-декабриста, но сёстры (Любовь и Надежда) не выполнили её волю, и дети Раевского, как и он сам, не получили завещанного.

147

**** Жена Иоасафа Александровича Попова, новооскольского предводителя дворянства^9.

9 Раевская (в замужестве — Попова) Вера Федосеевна, училась в Харькове и Москве; её муж — Попов Иоасаф Александрович (1818—1875), предводитель дворянства г. Новый Оскол Курской губ. Поповы, будучи бездетными, с 1861 года воспитывали младшего сына В. Ф. Раевского — Вадима. С этой семьёй Раевский поддерживал тёплые родственные отношения. В 1865 г. В. Ф. Попова-Раевская завещала имение племяннику, но после его смерти к ней фактически перешло всё литературное наследие, завещанное Вадиму отцом. Судьба этого наследия неизвестна.

148

***** По мужу Веригина^10.

10 Раевская (в замужестве — Веригина) Любовь Федосеевна; её муж — Веригин Александр Михайлович (1809—1875), помещик Курской губ. С этой семьёй В. Ф. Раевский никаких родственных отношений не поддерживал, так как сестра фактически присвоила себе его долю родового имения и не помогала брату, когда он в этом особенно нуждался.

149

Раевская (в замужестве — Горолецкая) Мария Федосеевна. [Возврат к примечанию[301]]

150

Раевский Александр Федосеевич, штабс-капитан лейб-гвардии Уланского полка.

151

****** Служил в лейб-уланах и был главным деятелем по изданию военного журнала при г<енерал>-ад<ъютанте> H. М. Сипягине. См.: Русский архив, 1886, стлб. 1430^11.

11 Раевский Андрей Федосеевич, штабс-капитан л.-гв. Уланского полка, поэт переводчик, член Вольного общества любителей словесности.

152

******* Об этом Петре внук Владимира Федосеевича Раевского сообщает, что он был известен своими бесшабашными выходками и скандалами. См.: Русская старина, 1902, № 3, с. 602^12.

12 Раевский Пётр Федосеевич, отставной корнет; после смерти отца, других братьев, ареста В. Ф. Раевского, стал единственным распорядителем имения и всех средств семьи, которые тратил на кутежи и привёл всё хозяйство в состояние упадка. Первым публикатором материалов своего деда-декабриста выступил Раевский Владимир Вадимович, состоявший в переписке с редактором «Исторического вестника» С. Н. Шубинским и П. Е. Щёголевым.

153

Раевский Григорий Федосеевич, отставной корнет.

154

* Русская старина, 1902, № 3, с. 600^14.

14 См.: Письмо В. Ф. Раевского к сестре В. Ф. Поповой от 21 мая 1868 года.— В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 460.

155

Раевский В. Ф. Послание дочери Александре.— В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 303. Первая публикация стихотворения — в журнале «Русская старина», 1890, № 5, с. 376.

156

** Брат его, Андрей Федосеевич, в юные годы тоже занимался литературой. В «Вестнике» 1809 года есть его стихи. Отзыв об Андрее Федосеевиче см. в «Записках» Никитенко^15.

15 Об участии А. Ф. Раевского в журнале «Вестник Европы» в 1809 г., «Цветнике» (1809—1810) и «Украинском вестнике» (1816—1819) см.: Русская периодическая печать (1702—1794). М., 1959, с. 105, 133, 159. Кроме того, А. Ф. Раевский является также автором книги «Воспоминания о походах 1813 и 1814 годов» (М., 1822, ч. 1—2) и переводчиком с немецкого книги эрцгерцога Карла «Правила стратегии, объяснённые описанием похода 1796 года в Германии» (Спб., 1818, ч. 1).

157

*** Записки. Рукопись. [Не дошедшая до нас часть рукописи В. Ф. Раевского, бывшая в распоряжении П. Е. Щёголева. — Ред.]

158

Раевский В. Ф. Мой формуляр. — В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 344.

159

Академик М. В. Нечкина приводит интересное свидетельство о том, что именно В. Ф. Раевскому и его другу Г. С. Батенькову принадлежал замысел создания тайного общества ещё накануне Отечественной войны 1812 года (см.: Нечкина М. В. Движение декабристов. М., 1955, т. 1, с. 106—107, 131—132).

160

Восстание декабристов. Документы. М., 1976, т. XIV, с. 93; ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 11, л. 109—109 об.

161

Письмо В. Ф. Раевского к сестре В. Ф. Поповой от 21 мая 1868 года. — В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 461.

162

См.: Личные и служебные документы В. Ф. Раевского. № 1. Формулярный список «о службе и достоинстве» майора 32-го Егерского полка В. Ф. Раевского. 1821 г. — В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 1. Документы о революционной деятельности и судебном процессе. Иркутск, 1980, с. 59, 61.

163

Там же, с. 58.

164

См.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 377.

В трактате «Дух законов» («De l’esprit des lois») Ш.—Л. Монтескьё выступает против абсолютизма, провозглашает основные принципы демократии: свободу слова, печати, собраний, требует равенства всех граждан перед законом, осуждает рабство. Ж.-Ж. Руссо в своём трактате «Об общественном договоре, или принципы политического права» («Contral social») выразил идею народного суверенитета и право народа вернуть себе свободу, узурпированную тем или иным деспотом.

165

* Записка. Рукопись. [Не дошедшая до нас часть рукописи В. Ф. Раевского, бывшая в распоряжении П. Е. Щёголева.— Ред.]

166

См.: Формулярный список…— В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 1, с. 60.

167

Там же, с. 60, 61.

168

* Русская старина, 1890, № 5, с. 378.

169

** Ibid., с. 374^26.

26 Раевский В. Ф. Предсмертная дума. — В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 301.

170

*** Ibid., с. 378—379^27.

27 Там же, с. 305.

171

Декабрист Иван Дмитриевич Якушкин, живший в 1837—1856 годах на поселении в Ялуторовске, после отбытия срока каторги неоднократно встречался в Иркутске с В. Ф. Раевским.

172

**** Записки И. Д. Якушкина. М., 1905, с. 11.

173

* Майков Л. Н. Пушкин. Биографические материалы и историко-литературные очерки. СПб., 1899, с. 69.

174

** Русская старина, 1890, № 5, с. 379^28.

28 Раевский В. Ф. Послание дочери Александре. — В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 305—306.

175

*** Там же, с. 374—375.

176

* Русская старина, 1890, № 5, с. 376—377^32.

32 См.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 303.

177

** Русская старина, 1902, № 3, с. 601^33.

33 Там же, с. 461.

178

Раевский приводит имена генералов, отличавшихся наиболее жестоким отношением к нижним чинам. Издевательства командира л.-гв. Семёновского полка, полковника Шварца, привели к возмущению полка в 1820 году. Восстание было подавлено, а Шварц по суду был уволен, вскоре опять был возвращён в армию. В 1850 году генерал-лейтенант Шварц, будучи командиром дивизии, вновь был отстранён от службы «за злоупотребление властью, жестокие наказания и истязания солдат». Не меньшим служебным «рвением» отличался и командир 6-го пехотного корпуса генерал-от-инфантерии Л. О. Рот, имевший в армии прозвище «Рвот».

179

М. М. Сперанский в 1819—1821 годах был генерал-губернатором Сибири.

180

H. С. Мордвинов был в числе тех государственных деятелей, которого декабристы предполагали ввести в состав Временного правительства после переворота (см.: Семёнова А. В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М., 1982).

181

*** Там же, с. 601—602^34.

34 Там же.

182

Там же, с. 377.

183

Там же.

184

«Донесение Следственной Комиссии». Печатано по высочайшему повелению в Военной типографии Главного штаба е. и. в. [Спб., 1826], 95 с.

185

Тургенев Николай Иванович, член Союза благоденствия, в начале 20-х годов отошёл от активной общественной деятельности и уехал за границу. После восстания 14 декабря 1825 года был заочно приговорён к смертной казни, заменённой пожизненной каторгой, в Россию не вернулся, умер в Париже (см.: Tourguenef N. La Russie et les Russes. Bruxelles, 1847, t. 1—3; T. 1. Mémoires d’un proscrit; T. 2. Tableau moral, politique et social de la Russie; T. 3. De l’avenir de la Russie; первое русское издание: Тургенев Н. Россия и русские [т. 1], ч. 1. М., 1907; т. 2. Очерки политической и социальной истории. М., 1907).

186

* Н. И. Тургенев был одним из самых важных членов тайного общества. Изданные в 1901 году записки С. Г. Волконского ещё раз авторитетно подтверждают важную роль Тургенева в обществе. В 1901 г. в «Русской старине» были напечатаны его оправдательные записки по делу и переписка его с братьями^39. Когда начался суд над декабристами, Тургенев был за границей и заочно был присуждён к смерти. Рассчитывая на таинственность своих действий, он усиленно хлопотал через братьев и Жуковского^40 перед имп. Николаем I о смягчении его участи и позволении вернуться в Россию для оправдания. И братьев, и царя он уверял в ничтожности действий тайного общества и в том, что его роль в нём сводилась к нулю. Понятно, он не мог быть беспристрастным историком общества^41.

39 См.: Из писем Николая Ивановича Тургенева к его братьям. 1826—1827. — Русский архив, 1895, № 8, с. 465—483; Письмо Н. И. Тургенева к императору Николаю Павловичу (1827). — Там же, № 9, с. 30—32; Письмо Н. И. Тургенева в Париж к брату его Александру Ивановичу и к Жуковскому (1827). — Там же, № 11, с. 339—345; Фомин А. А. Николай Иванович Тургенев в письмах к своим братьям (Из собрания писем Павла Васильевича Жуковского). — Русская старина, 1901, № 5, с. 235—275; Николай Иванович Тургенев в своём оправдании (Из бумаг Павла Васильевича Жуковского). Сообщ. А. А. Фомин.— Там же, № 8, с. 267—283; № 9, с. 632—641; № 10, с. 207—220; № 11, с. 327—340; № 12, с. 649—680.

40 См.: Письмо В. А. Жуковского к императору Николаю Павловичу. — Русский архив, 1895, № 8, с. 519—520; Записка В. А. Жуковского о Н. И. Тургеневе. — Там же, № 9, с. 13—29.

41 О позиции Н. И. Тургенева (см.: Нечкина М. В. Движение декабристов. М., 1955, т. 1, с. 13—14, 17).

187

* Богданович М. И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб., 1871, т. VI, с. 420.

188

** Записки И. Д. Якушкина, с. 17.

189

* Die Ermordung Pauls und die Thronbesteigung Nicolaus I. Neue Materialen veröffentlicht und eingeleitet von Theodor Schiemann. [Убийство Павла и восхождение на престол Николая I. Новые материалы. Публикация и предисловие Теодора Шиманна (нем.).— Ред.] Berlin, 1902, S. 367—368.

190

Бурцов Иван Григорьевич, полковник, член Союза благоденствия, сторонник умеренных реформ, противник радикальных взглядов и Пестеля; им был уничтожен список членов тайного общества, изъятый в 1822 году при аресте В. Ф. Раевского, что лишило судей главной улики против декабристов. Погиб на Кавказе в 1829 году. Комаров Николай Иванович, полковник, член Союза благоденствия, после 1821 года отошёл от активной деятельности в обществе, во время следствия вызывался для дачи показаний в Петербург, их «чистосердечие» и «подробность» лишили его уважения бывших товарищей, узнавших о его предательстве, застрелился в 1853 году.

191

** Записки И. Д. Якушкина, с. 54.

192

* Записки Сергея Григорьевича Волконского (декабриста). СПб., 1901, с. 420.

193

Имеется в виду восстание Черниговского полка 29 декабря 1825 — 3 января 1826 года, руководимого С. И. Муравьёвым-Апостолом.

194

* Русский архив, 1875, № 12, с. 437.

195

** Taм же, кн. 1, с. 349.

196

*** Taм же, с. 353.

197

**** Шильдер Н. К. Император Александр I. Его жизнь и царствование. СПб., 1898, т. IV, с. 184, 470.

198

Волконский Пётр Михайлович, бывший в 1826 году министром императорского двора, приходился дядей декабристу С. Г. Волконскому.

199

* Русский архив, 1875, кн. 2, с. 57. С этими данными любопытно сопоставить сообщение некоторых декабристов о том, что по дороге в Сибирь они чувствовали себя всегда хорошо там, где часовыми были разжалованные солдаты Семёновского полка. История волнений в Семёновском полку разработана ныне В. И. Семевским в журнале «Былое», 1907, № 1—3. См. также биографию декабриста И. И. Сухинова (Русский архив, 1870, т. 8, № 4—6, с. 908—926); в ней найдётся несколько подробностей об агитации среди солдат.

200

** Об этом катехизисе см. дальше особую статью^45.

45 См.: Щёголев П. Е. «Катехизис» Сергея Муравьёва-Апостола: (Из истории агитационной литературы декабристов).— Минувшие годы, 1908, № 11, с. 50—80; перепеч.: Щёголев П. Е. Декабристы. М.—Л., 1926, с. 229—259).

201

* О М. Ф. Орлове см.: Русская старина, 1872, т. V, с. 775—781; 1877, т. XIX; 1878, т. XX. Для характеристики его взглядов см. письма к нему П. Д. Киселёва (Русская старина, 1887, кн. VI, с. 231—233). О ланкастерской школе, основанной в Киеве,— записка И. Р. Мартоса в «Киевской старине», июль — август, приложения, с. 65—69. Характеристику его см.: Герцен А. И. Полное собрание сочинений и писем. Под ред. М. К. Лемке. Птг., 1915, т. I—II и след. О нём в статье М. О. Гершензона «М. Ф. Орлов» в сборнике «История молодой России» (М., 1908, с. 1—74).

202

Охотников Константин Алексеевич, член Союза благоденствия, близкий друг В. Ф. Раевского, в 1822 году вышел в отставку в чине майора, последние годы жил в Кишинёве.

203

** Липранди оставил подробнейшие записки о Пушкине и кишинёвской жизни и, как член тайного общества, мог бы сообщить интересные сведения о его деятельности в 1818—1823 гг., но, к удивлению, мы находим в его записках утверждение, что никакого движения не было, а в 6-м корпусе совсем не было участников «Союза благоденствия» (все перечисленные нами лица как раз служили в 6-м корпусе). Наше удивление исчезнет, если мы вспомним, что этот Липранди — тот самый Липранди, который впоследствии приобрёл известность как тайный и ревностный агент по делу петрашевцев и по процессам скопцов и раскольников. С. Г. Волконский пишет о Липранди следующее: «В уважение его передовых мыслей и убеждений принят в члены открывшегося в 16-й дивизии отдела тайного общества, известного под названием „Зелёной книги“. При открытии, в двадцатых годах, восстания в Италии, он просил у начальства дозволения стать в ряды волонтёров народной итальянской армии, и по поводу неприятностей за это, принятое как дерзость, его ходатайство, он принуждён был выйти в отставку и, выказывая себя верным своим убеждениям к прогрессу и званию члена тайного общества, был коренным другом сослуживца его по 32-му егерскому полку майора В. Ф. Раевского… И этот Липранди, при таких предшествующих данных, служа впоследствии в министерстве внутренних дел при Перовском и его преемниках по особым поручениям, был тайным и усердным сыщиком в царствование Николая, был орудием гонения раскольников, был орудием разыскания едва установившегося общества социалистов и, наконец, имел дерзость — уже при Александре II — подать проект об учреждении при университетах школы шпионов, вменяя в обязанность попечителям давать сведения министерству о тех студентах, которых употребляют они, чтобы иметь данные о мыслях и действиях их товарищей, а министерство этими данными руководствовалось бы, чтобы этих мерзавцев (но не так он их выставлял) назначать к употреблению, как сыщиков и шпионов в обществе, и, основываясь на полученных от попечителей сведениях, давать им по службе ход» (Записки Сергея Григорьевича Волконского, с. 318). Быть может, загадка молчания или даже отрицания того, что было, объяснится, если примем во внимание последующую деятельность Липранди, а также неясные сообщения H. С. Алексеева Пушкину от 30-го октября 1826 года: «Липранди тебе кланяется, живёт по-прежнему здесь довольно открыто и, как другой Калиостро, бог знает, откуда берёт деньги» (Бумаги Пушкина. М., 1887, вып. 1, с. 82). [XIII, 300— Ред.].

204

Непенин Андрей Григорьевич, член Союза благоденствия, в 1826 году был привлечён к суду, затем уволен в отставку и выслан в Тульский у. под надзор полиции.

205

Юмин Иван Матвеевич, член Союза благоденствия, привлекался к суду, но был освобождён за предательство в деле В. Ф. Раевского.

206

Таушев Николай Степанович, член Союза благоденствия, после 1825 года уволен со службы и отдан под надзор полиции.

207

* Записки И. Д. Якушкина, с. 25.

208

* Русская старина, 1890, № 5, с. 368.

209

Письмо А. С. Пушкина В. А. Жуковскому от 20-х чисел января 1826 года (XIII, 257).

210

** Сочинения Пушкина. Изд. имп. Академии Наук. СПб., 1912, т. III, с. 38.

211

Пушкин А. С. Генералу Пущину. Впервые опубликовано П. О. Морозовым в академическом издании собрания сочинений поэта (Спб., 1912, с. 38, примеч., с. 480). Датируется 1—15 июня 1821 года.

212

* Заблоцкий-Десятовский А. П. Гр. П. Д. Киселёв и его время. СПб., 1882, т. I, с. 156—157.

213

* Русская старина, 1883, № 12, с. 657—658.

214

** Заблоцкий-Десятовский А. П. Гр. П. Д. Киселёв и его время, с. 158.

215

* Записки Сергея Григорьевича Волконского, с. 409.

216

** Записки И. Д. Якушкина, с. 62.

217

См.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 317. Здесь идёт речь о Липранди Павле Петровиче, брате И. П. Липранди, адъютанте генерала Сабанеева, впоследствии генерале-от-инфантерии.

218

См.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 377—378.

219

* Записки И. Д. Якушкина, с. 43.

220

* Русский архив, 1866, стлб. 1437.

221

** Русская старина, 1873, №3, с. 378.

222

*** О нём статья г. Пфаффиуса в «Вестнике всемирной истории» за 1900 год^54.

54 См.: Пфаффиус А. Е. Архиепископ Ириней.— Вестник Всемирной истории, 1901, № 7, с. 120—144.

223

**** Разрядка П. Е. Щёголева.— Ред.

224

Речь идёт о Муравьёве Александре Николаевиче, инициаторе и одном из организаторов Союза благоденствия. С обществом он порвал ещё до событий 1825 года, но тем не менее был арестован и приговорён к ссылке в Сибирь без лишения прав дворянства; был городничим в Верхнеудинске, в 1828 году — в Иркутске, впоследствии — председатель Иркутского губернского правления, губернатор в Тобольске, а в 1856—1861 годах — в Нижнем Новгороде. [Возврат к примечанию[306]]

225

* Русская старина, 1882, т. XXXVI, с. 102.

226

** Заблоцкий-Десятовский А. П. Гр. П. Д. Киселёв и его время, с. 89.

227

*** Русский архив, 1866, стлб. 1437.

228

**** Вестник Европы, 1874, № 6, с. 858^56.

56 См.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 309.

229

* Девятнадцатый век, изд. П. И. Бартенева. М., 1872, кн. I, с. 74.

230

См.: Вестник Европы, 1903, № 6, с. 509—561.

231

* Бумаги А. С. Пушкина. М., 1881, вып. 1, с. 81^58.

58 Письмо H. С. Алексеева к А. С. Пушкину от 30 октября 1826 года.— XIII, 300.

232

** Бумаги А. С. Пушкина., т. VII, с. 27^59.

59 Ошибка — следует: Русский архив, 1874, кн. 1, стб. 116. Письмо А. С. Пушкина к П. А. Вяземскому от 2 января 1822 года — XIII, 34.

233

*** Там же, т. I, с. 279^60.

60 Ошибка — следует: Русская старина, 1884, № 6, с. 534. Пушкин А. С. <Примечания> к «Цыганам» — XI, 22.

234

* Приводя цитаты из воспоминаний Липранди (Русский архив, 1866), не указываем страниц.— П. Щ.

235

Речь идёт о книге французского географа К. Мальтебрюна «Précis de géographie universelle» («Курс всемирной географии». Париж, 1810—1829, т. 1—8).

236

Пушкин А. С. Записка В. Ф. Раевскому от 24 января 1822 года — XIII, 36. Подлинник записки был у П. Е. Щёголева, местонахождение его в настоящее время неизвестно. Впервые была опубликована П. А. Ефремовым в четвёртом издании сочинений поэта под его редакцией (Спб., 1905, т. VIII, с. 590).

Речь идёт о книге С. Сестренцевича, митрополита всех римско-католических церквей России «История Тавриды» («Histoire de la Tauride». Брауншвейг, 1800, т. 1—2).

237

прощай и люби меня (лат.). — Ред.

238

Русский архив, 1866, стб. 1255 (см.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1985, т. 1, с. 313).

239

Русский архив, 1866, стб. 1256 (см.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников, т. 1, с. 314).

240

Русский архив, 1866, стб. 1407 (см.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников, т. 1, с. 328).

241

* Вестник Европы, 1874, № 6, с. 858; Русская старина, 1887, № 10, с. 132^67.

67 В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 308—309.

242

См.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников, т. 1, с. 342—343.

243

Уголино делла Герардеска, граф Доноратико, правитель Пизы, глава гвельфов, в 1288 году был свергнут гиббелинами во главе с архиепископом Руджиери дельи Убальдини (ум. 1295) и заточён в тюрьму вместе со своими сыновьями и внуками, где и был уморён голодом. Эта история стала одним из сюжетов 32—33 песен «Божественной комедии» А. Данте.

244

* В тексте. — Ред.

245

** Русская старина, 1890, № 5, с. 368.

246

*** Майков Л. Н. Пушкин. СПб., 1899, с. 81^69.

69 См.: Пущин И. И. Записки о Пушкине./Ред., ст. и примеч. С. Я. Штрайха. М., 1937, с. 87—88.

247

См.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников, т. 1, с. 351.

248

* Впоследствии, в 1826 году, было произведено строгое расследование о лицах, посещавших Раевского в крепости.

249

** В известном письме к В. Л. Давыдову Пушкин вспоминает о разговорах, происходивших в Каменке^71.

71 Черновое стихотворение «В. Л. Давыдову» было написано Пушкиным около 5 апреля 1821 года (II, 179). Те — итальянские карбонарии, возглавившие неаполитанскую революцию в июле 1820 года, которая была подавлена в марте 1821 года австрийскими войсками. Та — политическая свобода.

250

* Мякотин В. А. Из истории русского общества. Этюды и очерки. СПб., 1902, с. 279.

251

** См. описание их в статье В. Е. Якушкина «Рукописи Александра Сергеевича Пушкина, хранящиеся в Румянцевском музее в Москве» (Русская старина, 1884, № 2—12). Отсюда взяты нами все свидетельства рукописей; отдельных ссылок не делаем.

252

См.: Эфрос А. Рисунки поэта. Изд. расширенное и перераб. [М.,] Academia, 1933, с. 218—220.

253

См.: Пушкин А. С. <Заметки и афоризмы разных годов>: «Только революционная голова, подобная Мир<або> и Пет.<ру> <?>, может любить Россию — так, как писатель только может любить её язык. Всё должно творить в этой России и в этом русском языке» (XII, 178). В академическом издании сочинений поэта (Л., 1978, т. VII, с. 352) текст печатается без скобок и вопросов: «Мирабо», «Петру».

254

См.: <В. Ф. Раевскому>:

«Везде ярем, секира иль венец,

Везде злодей иль малодушный,

Тиран             льстец

Иль предрассудков раб послушный»

(II, 265—266)

255

Пушкин А. С. Чаадаеву («В стране, где я забыл тревоги прежних лет…») — П, 187; написано в 1821 году.

256

Письмо К. Ф. Рылеева к Александру Сергеевичу Пушкину от 5—7 января 1825 года. — XIII, 133; впервые — «Полярная звезда» на 1861 год, кн. 6. Лондон, 1861, с. 33; в России — П. И. Бартеневым (Девятнадцатый век. Спб., 1872, кн. 1, с. 377).

257

Русский архив, 1866, стб. 1450—1451 (см.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников, т. 1, с. 342, 343).

258

Книга Клии — книга истории; Клио (миф.) — муза истории.

259

Русская старина, 1887, № 10, с. 134 (см.: Раевский В. Ф. Полное собрание стихотворений. Вступит, ст. А. В. Архиповой и В. Г. Базанова. Подготовка текста и примеч. В. Г. Базанова. 2-е изд. М.—Л., 1967, с. 157—158. Библиотека поэта. Большая серия).

260

* Этому Вадиму они могли придать дорогие им черты героя-революционера с тем большею уверенностью, что о нём не сохранилось никаких данных. Все данные заключаются в следующей записи в Никоновской летописи под 873 годом: новгородцы возмутились правлением Рюрика и… «того же лета уби Рюрик Вадима храброго и иных многих изби новгородцев, советников его».

261

Речь идёт об опубликованных в «Русской старине» (1871, № 1, с. 73) набросках думы «Вадим» (см.: Рылеев К. Ф. Полное собрание стихотворений, 2-е изд. Л., 1971, с. 328—330. Библиотека поэта. Большая серия).

262

* В Вадиме Рылеева нет и тени разочарования. Г-н Замотин, исследовавший историю предания о Вадиме в русской литературе, несомненно, ошибается, зачисляя Вадима Рылеева и Раевского в толпу разочарованных героев байроновского оттенка. По мнению г. Замотина, рылеевский Вадим, собирающийся на подвиг борьбы, предчувствует, что она не удастся. Он, очевидно, не знал конца «Думы»; последняя известная ему строфа: «До какого нас бесславия довели вражды граждан! (думает Вадим). Насылает Скандинавия властелинов для славян». В рукописи «Думы», найденной В. Е. Якушкиным («Из истории литературы двадцатых годов. Новые материалы для биографии К. Ф. Рылеева». — Вестник Европы, 1888, № 11), есть ещё строфа: «Грозен князь самовластительный! Но наступит мрак ночной; и настанет час решительный, час для граждан роковой…» Для Раевского Вадим тоже был идеалом героя, тоже паролем. См.: Замотин И. И. Предание о Вадиме новгородском в русской литературе. Воронеж, 1902. Сравн. нашу заметку об этой книге в «Историческом вестнике», 1902, № 6, с. 1092—1094.

263

* Напечатано самим Раевским лишь несколько его стихотворений^81.

81 До ареста В. Ф. Раевский сумел опубликовать лишь девять стихотворений в период с 1816 по 1825 год в журналах: «Дух журналов» (1816), «Украинский вестник» (1817, 1818), а после его закрытия — в «Украинском журнале» (1824, 1825). Последние публикации говорят о том, что Раевским были отосланы в редакцию стихотворения накануне ареста в 1822 году.

264

См.: Одоевский А. И. Полное собрание стихотворений. 2-е изд. Л., 1958. Библиотека поэта. Большая серия.

265

* Русская старина, 1890, № 5, с. 373.

266

Назначение генерал-майора С. А. Дурасова председателем Комиссии военного суда объясняется расположением и доверием к нему вел. кн. Михаила Павловича (см. о нём: История лейб-гвардии Литовского полка. Варшава, 1887, с. 25, 123).

267

Об этом см. подробнее: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2.

268

* Русская старина, 1890, № 5, с. 368.

269

* Русская старина, 1890, № 5, с. 366—367.

270

** Там же, с. 372.

271

*** Там же, с. 377^86.

86 В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 304.

272

См.: Определение I Департамента Правительствующего Сената по делу В. Ф. Раевского, Петербург, 2 ноября 1827 года.— В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 284.

273

См.: Доклад И. И. Дибича Николаю I. Петербург, 15 октября 1827 года.— В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 277. Об обстоятельствах дела корнета Г. Ф. Раевского (см.: Доклад вел. кн. Константина Павловича Николаю I. Варшава, 14 апреля 1827 года.— Там же, с. 246—247).

274

* История Григория Раевского рассказана Владимиром Федосеевичем Раевским в его заметках, написанных в Сибири в 1844 г.; здесь же данные и о суде над Раевским. См.: Русская старина, 1873, № 3, с. 376—379.

275

* Русская старина, 1873, № 3, с. 377—378^88.

88 См.: Определение I Департамента Правительствующего Сената по делу В. Ф. Раевского. Петербург, 2 ноября 1827 года.— В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 284.

276

** Там же, с. 377^89.

89 Заметка В. Ф. Раевского к тексту приговора по его делу <1842 г.> — Там же, с. 293.

277

*** Там же, с. 378^90.

90 Там же, с. 284. Подписано Николаем I 15 октября 1827 года.

278

Письмо В. Ф. Раевского сестре В. Ф. Поповой от 21 мая 1868 года.— В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 462.

279

* Русская старина, 1902, № 3, с. 602.

280

Имеется в виду Раевский Вадим Владимирович.

281

В заметке «Поступок господ Поджио» (газ. «Будущность», 1861, № 15, 4 авг., с. 119) говорилось о том, что племянники декабристов А. В. И. В. Поджио присвоили себе их имение и тем самым будут осуждены общественным мнением, так же как «…имена госпожи Бердяевой и госпожи Веригиной, которые, соединясь обе вместе, обокрали родного брата своего Владимира Федосеевича Раевского» (см.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 516).

282

** Там же, с. 605.

283

*** Семьёй Раевский обзавёлся довольно скоро. Он женился на крещёной бурятке^94. История отношений к той, которая стала его невестой, изложена в его стихотворении от 1-го августа 1829 года. Она полюбила его первая, «но грудь моя была как камень… Беспечная, зачем ты встретилась со мной? — Зачем ты старика узнала? — Вся жизнь его — загадка для тебя,— ты с тайн его не снимешь покрывала,— не встретишь с ним ты радостного дня,— ты к сердцу не прижмёшь дрожащею рукою — венчального кольца…» Но суровость певца растаяла, его сердце размягчилось. Конец стихотворения: «Она сказала мне отрадное „живи!“ — и раны сердца залечила! — Упал с души моей свинец!— ты мне дала ключи земного рая — возьми кольцо, надень венец,— пойдём вперёд, сопутница младая!..»95 У Раевского была довольно большая семья: из сыновей его — старший Михаил, впоследствии казачий полковник, известный своим удальством и беззаветной храбростью, — имел шашку «за храбрость». (Русская старина, 1902, № 3, с. 604)96.

94 Жена В. Ф. Раевского — Раевская Евдокия (Авдотья) Моисеевна, урожд. Середкина.

95

«Но грудь моя была как камень…

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Беспечная, зачем ты встретилась со мной?

Зачем ты старика узнала?

Вся жизнь его загадка для тебя,

Ты с тайн его не снимешь покрывала.

Не встретишь с ним ты радостного дня!

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Ты к сердцу не прижмёшь дрожащею рукою

Венчального кольца!

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Она сказала мне отрадное живи!

И раны сердца залечила!

Упал с души моей свинец,

Ты мне дала ключи земного рая —

Возьми кольцо, надень венец,

Пойдём вперёд, сопутница младая».

1 августа 1829 года.

Впервые — Русская старина, 1890, № 5, с. 369 (с пометой с. Олонки). Посвящено Е. М. Середкиной, на которой он женился в конце 1829 года. О ней см.: Струве Б. В. Воспоминания о Сибири. Спб., 1889, с. 26—27.

96 Раевский Михаил Владимирович, сын В. Ф. Раевского, в 1857 году юнкер артиллерийской бригады в Чите, затем — войсковой старшина, с 1861 года переведён в Варшаву в корнеты Смоленского уланского полка. В 1863 году за храбрость произведён в поручики и награждён саблей на «анненской ленте»; в 1864 году вернулся в Олонки, где скончался в 1882 году и похоронен рядом с родителями.

284

* По рассказу С. В. Максимова, Раевский занимался также разведением арбузов. «В Олонках… в 8-ми верстах от Иркутска, … на особых грядах и без излишних хитростей воспитал арбузы. С его примера и под его руководством заводские бабы воспитание арбузов превратили в промысел». См.: Максимов С. Сибирь и каторга. Ч. III. Политические и государственные преступники. История каторги и страна изгнания. СПб., 1871, с. 263.

285

* Русская старина, 1902, № 3, с. 603—604^97.

97 См.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 464—465.

286

** Там же, с. 605—606^98.

98 См. там же, с. 466.

287

* Русская старина, 1902, № 3, с. 603. Ввиду этих данных о деятельности Раевского, представляется неверным сообщение Е. И. о том, будто В. Ф. Раевский играл значительную роль при главном управлении Сибирью. В этой же заметке Е. И. о Раевском сказано, что он был человек умный и энергичный, но не внушающий к себе симпатии. Приводимое нами в тексте свидетельство доктора Белоголового исправляет это заключение. Заметка Е. И. в «Русской старине», 1873, № 5, с. 720.

288

У В. Ф. Раевского было три дочери: 1) Раевская Александра Владимировна; в 1848 году вышла замуж за горного исправника, затем смотрителя Александровского винокуренного завода Волынского дворянина Бернатовича Карла Осиповича. В начале 60-х годов уехала с мужем на Волынь. Овдовев, вторично (в 1865 году) вышла замуж за красноярского окружного врача Г. А. Богоявленского; 2) Раевская Вера Владимировна, с 1850 года была замужем за Фёдором Владимировичем Ефимовым (1823—1882). В 1859 году он служил в Чите исполняющим должность областного прокурора Забайкальской обл., в 60-е годы был председателем и прокурором Иркутского окружного суда; в 1867 году — председателем Енисейского губернского суда. В 1903 году Вера Владимировна жила в Томске; 3) Раевская Софья Владимировна, в 1866 году окончила Иркутский девичий институт, пианистка. Её муж — Прокопий Яковлевич Дьяченко, в 1879—1889 годах начальник III Отделения общего губернского управления Енисейской губ. Софья Владимировна с семьёй жила в Красноярске, где и скончалась. Там же, до своей смерти (1978 г.) жил её внук, Борис Николаевич Дорман, правнук декабриста.

289

Сыновья В. Ф. Раевского: 1) Раевский Александр Владимирович, в 1860 году чиновник Главного управления Восточной Сибири; 2) Раевский Вадим Владимирович, с 1861 года воспитывался в семье бездетной сестры декабриста В. Ф. Поповой, учился в Харькове и Москве. Умер в г. Морквино Новооскольского у. Курской губ. Его сын, Владимир Вадимович, был первым публикатором писем своего деда-декабриста; 3) Раевский Валерьян Владимирович, служил писарем сельской управы в Олонках, заседателем в Усть-Балейской волости; в 1865 году служил в суде в Иркутске, в 1870 году — в окружном полицейском управлении в Красноярске. Похоронен на церковном кладбище в с. Куда; 4) Раевский Константин Владимирович, умерший младенцем; 5) Раевский Михаил Владимирович; 6) Раевский Юлиан Владимирович, с 1854 года вольноопределяющийся Забайкальского казачьего войска, участник Амурской экспедиции, с 1855 года офицер Иркутского казачьего конного полка, заведующий Кутулакским участком переселённых казаков; с 1858 года адъютант военного губернатора Забайкальской обл. М. С. Корсакова; с 1860 года адъютант П. П. Липранди в Варшаве; в 1864 году произведён в ротмистры и, уйдя в отставку, вернулся к родителям в Олонки.

290

** Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи. М., 1897, с. 57.

291

*** Русская старина, 1890, № 5, с. 377^101.

101 Раевский В. Ф. Послание дочери Александре [1848 г.]. — В кн.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 303.

292

* Русская старина, 1890, № 5, с. 374.

293

** Там же, с. 379.

294

*** Там же, с. 378^102.

102 Там же, с. 305.

295

* Русская старина, 1890, № 5, с. 377.

296

** Там же, с. 379.

297

*** Там же^103.

103 Там же, с. 306—307.

298

**** Там же, с. 380.

299

Впервые — Современник, 1912, кн. 12, с. 287—300; перепеч.: Щёголев П. Е. Декабристы. М.—Л., 1926, с. 71—83.

Данные воспоминания В. Ф. Раевского были им написаны в 1864 году, что устанавливается по содержанию: Г. А. Гизетти, названный Раевским сенатором, был назначен в Сенат указом от 13 июля 1863 года. Если принять во внимание факты личной жизни самого Раевского в это время — нападение на него в 1863 году разбойников, затем он обгорел и два месяца, по его собственным словам, «лежал недвижимо» (см. его письмо родной сестре В. Ф. Поповой от 21 мая 1868 года) — исключают возможность работы над воспоминаниями. Скорее всего, эти воспоминания написаны им по выздоровлении, то есть в конце зимы или ранней весной 1864 года (см.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 493—494). П. Е. Щёголев, при публикации данного фрагмента, не сообщил о местонахождении оригинала, судьба которого до сих пор остаётся невыясненной.

300

* Ныне Балаганского. [Примечание П. Е. Щёголева.— Ред.]

301

О сёстрах В. Ф. Раевского см. авторские примечания на с. 411 наст. изд., сн. 3—5, 8—10 [Опечатка: стр 410, сн. 3—5, 8—10. См. прим.[144]—[149]. — Прим. lenok555]

302

* Тогда был пионерный подпоручик, впоследствии генерал-лейтенант^3. [Примечание В. Ф. Раевского.— Ред.]3

3 Политковский Влад. Г. был дружен с А. С. Пушкиным и В. Ф. Раевским во время своей службы на юге в 20-х годах.

303

Ошибка — следует читать — Эрн Н. К.

304

Аникита Дмитриевич Езерский, брат томского губернатора А. Д. Езерского, дружил с ссыльными декабристами.

305

Сперанский М. М., будучи в 1819—1821 годах генерал-губернатором Сибири, производил ревизию края.

306

См. с. 415, сн. 55 наст. изд. [Опечатка: стр 414, сн. 55. См. прим.[224]. — Прим. lenok555]

307

Дейхман О. А., служивший в Забайкалье, был известен своим сочувствием к декабристам и другим политическим ссыльным.

308

Дорохова М. А., двоюродная сестра декабристов Ф. Ф. Вадковского и 3. Г. Чернышёва, в 1854 году, после смерти своего второго мужа, декабриста П. А. Муханова, уехала из Иркутска в Москву, а затем и в Нижний Новгород. По пути она, вместе с четой Дейхман, посетила в Ялуторовске декабристов И. И. Пущина, М. И. Муравьёва-Апостола и других.

309

* В тексте ошибочно — выезжая. — Ред.

310

Муравьёва Е. Ф., мать декабристов Александра и Никиты Муравьёвых.

311

Тургеневу Николаю Ивановичу, приехавшему 11 мая 1857 года, был разрешён въезд в Россию указом от 15 мая 1857 года. 8 июля того же года ему разрешён был выезд из страны. На родину он приезжал ещё дважды — в 1859 и 1864 годах. Замечание С. Г. Волконского относится скорее всего к 1864 году, что является также дополнительным аргументом к установлению даты написания воспоминаний Раевского.

312

Польское восстание, вспыхнувшее 29 сентября 1830 года, было подавлено в октябре 1831 года. Шестого сентября 1831 года Паскевич взял Варшаву, а в ночь с 7 на 8 сентября была подписана капитуляция, а в начале октября остатки повстанческой армии перешли границы Австрии и Пруссии.

313

* В настоящее время генеральный штаб вместо свиты е. и. в. [Примечание П. Е. Щёголева.— Ред.]

314

Появление В. Ф. Раевского в Павловске вызвало оживлённую переписку полицейских властей. Полученное разрешение на временное проживание в Петербурге сопровождалось секретным предписанием установить за бывшим «политическим преступником» негласное наблюдение (см.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 497—498).

315

Прошение В. Ф. Раевского на имя В. А. Долгорукова от 19 июля 1858 года (см.: В. Ф. Раевский. Материалы…, т. 2, с. 425—426).

316

Впервые: Щёголев П. Е. А. С. Грибоедов в 1826 году: Из истории литературных и общественных отношений двадцатых годов XIX века.— Литературный вестник, 1904, т. VII, кн. 2, с. 1—40; перепеч.: он же. А. С. Грибоедов и декабристы: Из истории общественных и литературных отношений двадцатых годов XIX века. Спб., 1904; он же. А. С. Грибоедов и декабристы: (По архивным материалам). С приложением факсимиле дела о Грибоедове, хранящегося в Государственном архиве. Спб., 1905; перепеч.: он же. Исторические этюды. Спб., 1913, с. 253—316; он же. Декабристы. М.—Л., 1926, с. 85—125.

317

В настоящее время дело хранится в ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 174. На его обложке значится: «Грибоедов. Коллежский асессор, служащий по дипломатической части при Главноуправляющем в Грузии. На 24 листах». Перепеч.: А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников. М., 1980, с. 272—287; комм.: 409—411. (Далее — А. С. Грибоедов…) О публикации П. Е. Щёголевым «Дела» Грибоедова, особенностях, неточностях (см. подробнее: Нечкина М. В. Следственное дело А. С. Грибоедова. М., Мысль, 1982, с. 4—10).

318

* Подчёркнутое в тексте набрано курсивом. Оглавления документов взяты из описи дела. Хотя набраны документы по новой орфографии, но оставлено по оригиналу всё, что касается пунктуации, написания отдельных слов, употребления прописных, описки и пр.

319

После этого в «Деле» следуют три строчки текста, тщательно зачёркнутые, завершённые знаком вопроса и заключённые в скобки (см.: А. С. Грибоедов…, с. 409).

320

См.: Восстание декабристов. Материалы. М.—Л., 1925, т. I, с. 21. По сути дела, показания С. П. Трубецкого и дали Следственному комитету основание вынести 26 декабря 1825 года решение о взятии под арест А. С. Грибоедова. На следующий же день это решение было утверждено Николаем I и второго января 1826 года был подписан приказ об аресте.

321

Грибоедова Настасья Фёдоровна, мать А. С. Грибоедова.

322

Мария Фёдоровна, жена Павла I, мать Николая I.

323

Фельдъегерь Уклонский, прибывший в крепость Грозную 22 января 1826 года, доставил арестованного Грибоедова в столицу 11 февраля (см.: Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы. Изд. 3-е, М., 1977, с. 553—555, 567—568). Решение Грибоедова написать на следующий же день по прибытии письмо лично Николаю I было продиктовано тем обстоятельством, что обычно арестованных по делу декабристов в первый же день допрашивал сам царь, о чём Грибоедов несомненно и был осведомлён.

324

Как показал дальнейший ход следствия, комитет интересовал больше всего именно этот вопрос. Бесспорно, благоприятные ответы допрашиваемых декабристов сыграли определяющую роль в благоприятном для Грибоедова окончании его дела.

325

Вопросы следователей, связанные с положением дел в корпусе генерала Ермолова, говорили о том, что лично Николай I не верил в непричастность Ермолова к событиям 1825 года.

326

В данном случае показание К. Ф. Рылеева намеренно дезориентировало следствие в том, что о принадлежности Грибоедова к тайному обществу говорят свидетельства и Трубецкого, и Оболенского, а им об этом мог сообщить только один Рылеев. Дело всё в том, что Рылеев, являясь членом Коренной управы Северного общества, имел право самостоятельно принимать в него лиц, но был обязан сообщать об этом другим членам Думы, каковыми были и Оболенский, и Трубецкой.

327

Имеется в виду Бестужев Александр Александрович.

328

Грибоедов провёл на Востоке время с 21 октября 1818 года по начало марта 1823 года, то есть четыре года и четыре месяца. Указанный период представляет собою чередование пребываний в Грузии и Персии.

329

* См. Оболенский Е. П. — Ред.

330

** См. Одоевский А. И. — Ред.

331

Допрос А. С. Грибоедова был произведён 11 февраля 1826 года, его показания были записаны лично В. В. Левашовым. Им же были сделаны и карандашные пометки. Дата «24 февраля» — день допроса Грибоедова в Следственном комитете.

332

В документе № 8, над вопросными пунктами, помета: «Читано 20 февраля», в данном документе — «Читано 25 февраля».

333

Последняя цифра может быть прочитана и как «6», то есть «1796». В послужных списках Грибоедова годом его рождения, наряду с 1795-м, назывался и 1794-й, и 1790-й. Об этом см.: Ревякин А. И. Новое об А. С. Грибоедове.— Уч. зап. Моск. пед. ин-та им. В. П. Потемкина, т. 43, вып. 4, 1954, с. 113; Кожинов В. В. Легенды и факты.— Русская литература, 1975, № 2, с. 145—148; Краснов П. С. Ещё раз о дате рождения А. С. Грибоедова. — Русская литература, 1975, 4, с. 152—154.

334

В данном случае Грибоедов намеренно не упоминает о своём участии в дуэли 1817 года между В. В. Шереметевым и графом А. П. Завадовским, со стороны последнего он выступал секундантом. Грибоедов не сознавался на следствии в этом и не был выдан товарищами. Об этой дуэли, к которой была причастна известная танцовщица А. И. Истомина, воспетая А. С. Пушкиным, см.: А. С. Грибоедов…, с. 212—214; Нечкина М. В. Указ, соч., с. 182—183, 655, 663.

335

Грибоедов, совершенно не занимавшийся математикой, тем не менее совершенно не упоминает о занятиях в университете «словесными науками». Сохранилось лишь одно свидетельство в воспоминаниях декабриста Д. И. Завалишина, относящееся к периоду их совместного заключения в Главном штабе: «Что касается до курса математики „Франкера“, о присылке которого просил Грибоедов во время заключения его в штабе, то это потому, что, сознавшись мне, что он не очень силён в математике, и зная, что я был преподавателем высшей математики и астрономии в Морском корпусе, Грибоедов просил меня, чтоб я „от скуки“ занялся с ним математикою» (см.: А. С. Грибоедов…, с. 143). Это свидетельство подтверждается и письмом Грибоедова к Булгарину от 19 марта 1826 г., в котором он просил купить ему «Calcul différentiel de Francoeur» по-французски или по-русски (Грибоедов А. С. Полн. собр. соч. Пг., 1917, т. 3, с. 192). Эта книга была переведена и на русский язык: «Дифференциальное исчисление, соч. Франкера с переменами и прибавлениями», изд. в переводе Д. Перевощикова. М., 1824. Эти занятия вскоре были прерваны, так как уже 4 апреля 1826 года Грибоедов был переведён из Главного штаба в Петропавловскую крепость.

336

Объединив ответы на пять поставленных выше вопросов, Грибоедов тем самым преднамеренно избегает изложения нежелательных «подробностей».

337

А. С. Грибоедов был избран действительным членом Вольного общества любителей российской словесности 15 декабря 1824 года, то есть за пять месяцев до отъезда из Петербурга. «Соревнователь просвещения и благотворения». Труды утверждённого Вольного общества любителей российской словесности — журнал выходил в С.-Петербурге в 1818—1825 гг. ежемесячно, всего 32 части.

338

* Так в документе, пропущен п. 6. — Ред.

339

Сухачев Василий Иванович был арестован по подозрению в принадлежности к тайному обществу; его показания см.: Щёголев П. Е. Декабристы. М.—Л., 1926, с. 119—123.

340

Данный текст заключения по делу Грибоедова был подготовлен Следственным комитетом 25 февраля 1826 года, то есть после первого же допроса. Тогда же Николай I повелел Грибоедова «оставить пока у дежурного генерала» (Нечкина М. В. Указ. соч., с. 571), что объяснялось не только намерением выяснить возможные связи Грибоедова с Южным обществом, но и ожиданием известия от князя А. С. Меньшикова, посланного на Кавказ для выяснения настроения в Кавказском корпусе генерала А. П. Ермолова. Донесение Меньшикова было благоприятным для Ермолова, о Грибоедове вообще не было ни слова.

341

Вопреки этому утверждению, Грибоедова «членом тайного общества почитали», кроме упомянутых Трубецкого и Оболенского, H. Н. Оржицкий и А. Ф. Бригген (см.: Нечкина М. В. Указ. соч., с. 471—473).

342

* Так в оригинале. [Примечание П. Е. Щёголева. — Ред.]

343

Военным министром в 1824—1827 годах был А. И. Татищев.

344

* Государственный архив, I В, № 333, л. 11 и 21 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 333, лл. 11, 21. — Ред.]24

24 См.: Восстание декабристов. Материалы, т. I, с. 21.

345

По справедливому замечанию академика М. В. Нечкиной, «начало формулировки породило легенду о привлечении Грибоедова к следствию по оговору Бестужевых» (Нечкина М. В. Указ. соч., с. 553). На самом деле список лиц, представленных к аресту, включал в себя имена С. Г. Краснокутского, Г. С. Батенькова, М. М. Нарышкина, А. В. Капниста, А. В. Ентальцева, И. Н. Хотяинцева (или Хотяинцова), Ф. Г. Кальма, «Грибоедова, служащего у генерала Ермолова» и Д. И. Завалишина. Этот список был сводным, составленным из показаний четырёх лиц: Рылеева, Н. и А. Бестужевых и Трубецкого. Анализ ответов, данных следствию 26 декабря 1825 года, свидетельствует, что эти лица называли не одни и те же имена: Рылеев назвал Батенькова, Нарышкина, Грибоедова (отрицательно) и Завалишина; А. Бестужев — только Краснокутского и Завалишина; Н. Бестужев — Краснокутского, а Трубецкой — Капниста, Ентальцева, Хотяинцева, Кальма и Грибоедова. Таким образом, имя Грибоедова ни одним из Бестужевых не называлось; он был арестован не только по показанию Трубецкого, но и по недоверию Комитета к показаниям Рылеева.

346

** Г. А., I В, № 334, л. 15 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 334, л. 15 об. — Ред.]25.

25 Там же, с. 163.

347

*** Пользуемся случаем, чтобы указать на ложные сообщения Д. И. Завалишина в его «Воспоминаниях о Грибоедове» (Древняя и Новая Россия, 1879, т. I, кн. 4, с. 311—321. Некоторые дополнения см. в «Записках декабриста Д. И. Завалишина». München, 1904, т. II, с. 34—36). Он причисляет А. Б. (конечно, Александра Бестужева) к тем членам, которые не славились ни скромностию, ни твёрдостью характера. «При первом же спросе ген. Левашовым, — пишет Д. И. Завалишин, — А. Б. …написал целый список имён, включив в число членов тайного общества даже и таких лиц, которых считал членами только по догадке, хотя они и не были ими. По такому валовому списку были именно арестованы и я, как сказал мне сам ген. Левашов (при первом арестовании меня), и Грибоедов: но относительно его А. Б. …не мог ничего представить, кроме догадок». Во-первых, ряд названных Бестужевым лиц вовсе невелик: всего несколько человек, которые и без того были бы взяты. В этом списке нет Грибоедова. Во-вторых, показания Бестужева о Грибоедове (№ 6) исключают всякую возможность предположения Д. И. Завалишина. Сам же Завалишин был взят вторично по доносу собственного родного брата. В дальнейших ссылках на статью Д. И. Завалишина не делаем указаний на страницы.

348

См.: Оболенский Пётр Николаевич.

349

* Г. А., I В, № 335, л. 19 и 22 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 335, л. 19 и 22 об.— Ред.]27

27 См.: Восстание декабристов. Материалы, т. I, с. 241.

350

См.: Муравьёва Вера Алексеевна.

351

Г. А., I В, № 403, л. 18 об.— 19 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 403, л. 18 об. — 19. — Ред.]29

29 Восстание декабристов. Материалы. М., 1954, т. XI, с. 104, 111.

352

** Отпуск отношения — в деле Г. А., I В, № 31, л. 3 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 31, л. 3. — Ред.]

353

* Беседы в Обществе любителей российской словесности. М., 1868, вып. 2, отд. 2, с. 22. В рассказе Смирнова некоторая путаница: Грибоедов был взят в Грозной, а часть его бумаг находилась во Владикавказе. В дальнейшем изложении ссылок на страницы не делаем.

354

** Записки Д. В. Давыдова. Mémoires inédits de Denis Davydow. Лондон, 1863, с. 44 [Давыдов Д. Записки, в России цензурой не пропущенные. Лондон — Брюссель, 1863, с. 44.—Ред.]31

31 См. также: А. С. Грибоедов…, с. 152.

355

*** Русский архив, 1875, № 7, с. 343^32.

32 Там же, с. 119—120.

356

**** Вейденбаум Е. Г. Кавказские этюды. Исследования и заметки. Тифлис, 1901, с. 261—267.

357

Академик М. В. Нечкина, исходя из сохранившихся за этот период писем самого Грибоедова, произведя необходимую реконструкцию, полагает, что были уничтожены письма А. И. и В. Ф. Одоевских, А. Бестужева, С. Бегичева, А. Жандра (Нечкина М. В. Указ. соч., с. 560—563).

358

Абулгази Баядур, хорезмский хан, историк (См.: Abulchasi Вahadur Chani. Historia Monholorum et Tartarorum ed. de Roumanzof. Casan, 1825).

359

Добровский (или Дубровский) Йосеф, чешский филолог, славист, автор труда: Dobrovsky J. Institutiones linguae slavicae dialecti veteris. Wien, 1822.

360

Зендавеста — священная книга древних иранцев; сохранился небольшой отрывок, уцелевший от объёмного собрания канонических книг. В 1776—1778 годах в Риге вышел первый немецкий (с французского) перевод текста, который и находился в библиотеке Грибоедова.

361

См.: «Таврида — или мой летний день в Таврическом Херсонесе» Боброва, 1798 и 1804 годов (Херсонида) — описание Крыма в стихах. Грибоедов, находясь под следствием в Главном штабе, просил Ф. В. Булгарина прислать ему сочинения Абулгази и Боброва (см.: Грибоедов A. С. Полн. собр. соч. Спб., 1889, т. 1, с. 219, 221).

362

* Г. А., I В, № 31, л. 4. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 31, л. 4. — Ред.]

363

А. С. Грибоедов прибыл в Москву 7 или 8 февраля 1826 года.

364

* [Смирнов Д. А. Биографические известия о Грибоедове.— Беседы в Обществе любителей российской словесности. М., 1868, вып. 2. с. 23—24.— Ред.]41

41 Н. К. Пиксанов, по несохранившейся копии (ИРЛИ), выправил предыдущий текст публикации (см.: А. С. Грибоедов…, с. 208—209).

365

** Г. А., I В, № 31, л. 5 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 31, л. 5. — Ред.]

366

Об этом см. воспоминания декабриста Д. И. Завалишина в кн.: А. С. Грибоедов…, с. 134—136. М. П. Жуковский был адъютантом генерала А. Н. Потапова.

367

В сохранившемся «Списке лиц, содержащихся под арестом в доме Главного штаба на 14 марта 1826 года» значатся также ещё: граф Ходкевич, полковник Граббе, майор Юмин, поручик Тучков, рядовой Теленков и дворовый человек Кудинов (см.: ЛН, т. 60, кн. 1, с. 479).

368

Об этом см.: А. С. Грибоедов…, с. 134—135. Академик М. В. Нечкина полагает, что к свидетельствам Д. И. Завалишина следует относиться с осторожностью, ибо «чрезвычайно ценные и достоверные сведения у него нередко смешиваются со спорными и неточными данными» (см.: Нечкина М. В. Указ. соч., с. 573).

369

*** Мы с ним закадычные приятели (франц.).— Ред.

370

Грибоедов А. С. Полное собрание сочинений под ред. И. А. Шляпкина. Т. I. Прозаические статьи и переписка. СПб., 1889, с. 214^43.

43 См.: Записка А. С. Грибоедова Ф. В. Булгарину от 17 февраля 1826 года. О взаимоотношениях поэта с Булгариным см.: А. С. Грибоедов…, с. 394—398.

371

Опись бумагам, отобранным у Грибоедова при аресте, не была составлена; был обнаружен лишь список книг, находившихся у него в Грозной и во Владикавказе (см.: Вейденбаум Е. Г. Кавказские этюды. Тифлис, 1901, с. 264—265).

372

Об этом см.: А. С. Грибоедов…, с. 221.

373

Там же, с. 222. Речь идёт об А. А. Ивановском, чиновнике Следственного комитета по делу декабристов, роль которого в деле Грибоедова сильно преувеличена Д. А. Смирновым. Об этом см.: Нечкина М. В. Указ. соч., с. 572, 585—586.

374

См.: А. С. Грибоедов…, с. 138.

375

Об отношении к свидетельствам Д. И. Завалишина и Д. А. Смирнова см.: Нечкина М. В. Указ. соч., с. 573; она же. Следственное дело А. С. Грибоедова, с. 13—14.

376

Генерал-фельдмаршал И. Ф. Паскевич был женат на двоюродной сестре А. С. Грибоедова, Елизавете Алексеевне Грибоедовой. О возможной роли Паскевича в благополучном исходе следствия для Грибоедова (см.: Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы, с. 587—588; она же. Следственное дело А. С. Грибоедова, с. 89—90).

377

Грибоедов А. С. Полн. собр. соч., т. 3, с. 190.

378

* Г. А., I В, № 27. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 27. — Ред.]

379

Там же, т. 1, с. 215, 216.

380

См.: А. С. Грибоедов…, с. 141.

381

См.: Беседы в Обществе любителей российской словесности. М., 1868, вып. 2, с. 24.

382

* Г. А., I В, № 26, л. 224 и 226. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 26, л. 224, 226. — Ред.]

383

** Рукопись комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума». М., 1903, с. 92, 93. Рукопись очень удачно восстановляет вместо читавшегося до сих пор «добрый» — бодрый.

384

Бесспорно, данный тезис у Грибоедова служил одной идее — сближения с народом, формирования национальной общности людей. С этим согласуется и признание Рылеева о необходимости выйти на Сенатскую площадь в русском кафтане, «чтобы сроднить солдата с поселянином в первом действии их взаимной свободы» (см.: Бестужев Н. Воспоминание о Рылееве. — В кн.: Воспоминания Бестужевых. М.—Л., 1951, с. 36). Таким образом, утверждение некоторых исследователей о том, что данный тезис говорит о славянофильстве Грибоедова, является явно несостоятельным. Не точен и Щёголев в данном случае, говоривший об «архаическом своеобразии миросозерцания» Грибоедова. Данное положение поэта отражает позицию, свойственную декабристскому мировоззрению.

385

* Вестник всемирной истории, 1900, № 6, с. 88.55

55 Записка А. С. Грибоедова Н. И. Гречу от 20 октября 1824 года. — Вестник всемирной истории, 1900, № 6, с. 88.

386

Грибоедов был избран в члены Общества любителей российской словесности 15 декабря 1824 года, то есть ровно за пять месяцев до своего отъезда в Грузию. Его ответ был явно рассчитан на дезориентацию членов Следственного комитета.

387

* Ч. XXIX. 1825, с. 211. Книга эта дозволена цензурой 1-го января 1825 года. Грибоедов назван ошибочно надворным советником, тогда как в это время он был лишь коллежский асессор (с 17-го янв<аря> 1822 года); в надворные же советники был произведён указом от 8-го июня 1826 г. См.: Русское обозрение, 1895, № 3, с. 392, 393.

388

А. С. Грибоедов прибыл в Киев 1—2 июня 1825 года. Первое, дошедшее до нас его письмо из Киева датировано 4 июня, из которого мы узнаем, что он уже успел осмотреть город и отправить письма с первыми впечатлениями (см.: Грибоедов А. С. Полн. собр. соч., т. 3, с. 172, 175; Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы, с. 158).

389

Письмо А. С. Грибоедова А. И. Одоевскому из Киева в С.-Петербург от 10 июня 1825 года (см.: Грибоедов А. С. Полн. собр. соч., т. 1, с. 203).

390

Вывод П. Е. Щёголева подкрепляется тем, что около Грибоедова в это время собирается довольно внушительный актив Васильковской управы Южного общества (М. П. Бестужев-Рюмин, С. и М. Муравьёвы-Апостолы, А. 3. Муравьёв, С. П. Трубецкой) и его встречи с ними не были случайными перед возвращением в Кавказский корпус генерала Ермолова (см.: Нечкина М. В. Следственное дело А. С. Грибоедова, с. 75—76).

391

* Комиссия не обратила внимание и на следующее показание фон дер Бриггена: «В прошлом 1825 году, в конце июня месяца, перед моим отъездом всё общество состояло из Никиты Муравьёва, Рылеева, Бестужева, князя Одоевского, князя Оболенского, Сомова и, кажется, Грибоедова». Это показание, не упомянутое мной в первых изданиях моей работы, приведено в статье Н. К. Пиксанова об А. С. Грибоедове в «Истории русской литературы XIX века» под ред. Д. Н. Овсянико-Куликовского. М., 1908, т. 1, гл. VI, с. 201.

392

** Г. А., I В, № 26, л. 228 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 26, л. 228 об. — Ред.]

393

* Г. А., I В, № 25, л. 180 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 25, л. 180 об. — Ред.]

394

** Грибоедов А. С. Полн. собр. соч., т. 1, с. 185.

395

*** Г. А., I В, № 26, л. 239 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 26, л. 239. — Ред.]

396

**** Будь здоров (лат.). — Ред. Грибоедов А. С. Полн. собр. соч., т. 1, с. 216—217. Весьма вероятно, что «Ж» означает Жандра, а «А» — кн. Одоевского.

397

* Военно-учёный архив, отд. I, № 595-а. [ЦГВИА СССР, ф. В. У. А. № 595, а.— Ред.]

398

** История отношений Николая I к Ермолову изложена, между прочим, в книге Н. К. Шильдера «Император Николай Первый. Его жизнь и царствование». СПб., 1903, т. II, с. 20—30 и далее.

399

*** Г. А., I В, № 6 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 6.— Ред.].

400

* Записки Сергея Григорьевича Волконского (декабриста). СПб., 1901, с. 415—416.

401

** Дело о существовании тайного общества в отдельном Кавказском корпусе — Г. А., I В, № 6 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 6. — Ред.]

402

*** Г. А., I В, № 6, д. 2 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. 6, л. 2 об. — Ред.]

403

* Г. А., I В, № 6, л. 12 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 6, л. 12. — Ред.]

404

** «Дело о Сухачеве» — Г. А., I В, № 155 [ЦГАОР СССР, ф. 7, оп. 1, ед. хр. 155. — Ред.]59.

59 См. также: Щёголев П. Е. Декабристы. М.—Л., 1926, с. 119—123.

405

* Г. А., I В, № 26, л. 263, 267 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хp. 26, л. 263, 267. — Ред.]

406

** Г. А., I В, № 26, л. 538 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 26, л. 538. — Ред.]62

62 Академик М. В. Нечкина полагает, что ускорение с конца мая движения дела было связано по времени с подготовкой правительственного указа о готовящемся персональном составе Верховного уголовного суда, членом которого предполагался и И. Ф. Паскевич. Складывалась довольно-таки щекотливая ситуация, когда у будущего члена суда близкий родственник имел все основания из подследственных перейти в разряд подсудимых. Об этом предположении говорит и сопоставление данных об утверждении Паскевича членом суда (см.: Нечкина М. В. Грибоедов и декабристы, с. 589). В итоге, 1 июня 1826 года, Николай I подписал указ Правительствующему Сенату о персональном составе Верховного уголовного суда, в составе которого был и Паскевич, а 2 июня последовал приказ об освобождении Грибоедова из-под ареста.

407

*** Г. А., I В, № 37, л. 9 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 37, л. 16.— Ред.]63

63 Текст записки, подписанной В. Ф. Адлербергом, в то время флигель-адъютантом царя, гласил: «Коллежский асессор Грибоедов не принадлежал к обществу и о существовании оного не знал. Показание о нём сделано князем Евгением Оболенским 1-м со слов Рылеева; Рылеев же ответил, что имел намерение принять Грибоедова, но, не видя его наклонным ко вступлению в общество, оставил своё намерение. Все прочие его членом не почитают». Как видим, это тот же текст, который был подан Николаю I 25 февраля. Но если в феврале царь наложил резолюцию «содержать пока у дежурного генерала», то на этот раз: «Выпустить с очистительным аттестатом» (ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 37, л. 9).

408

**** Г. А., I В, № 37, л. 16 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 37, л. 16. — Ред.]64

64 Шильдер Н. К. Император Николай I, с. 670. Точный датой предписания является 2 июня 1826 г. (ЦГАОР СССР, д. 48, оп. 1, ед. хр. 37, л. 16).

409

Сам текст записки говорит о том, что Грибоедов уже был освобождён. Об этом говорит и свидетельство П. А. Вяземского, который в письме к жене от 3 июня сообщал, что «сейчас видел выпущенного из тюрьмы Грибоедова» (Остафьевский архив князей Вяземских, т. 5, с. 15). Письмо датировано днём открытия заседаний Верховного уголовного суда над декабристами.

410

Ошибка. Грибоедов получил очистительный аттестат 9 июня, и в тот же день было составлено отношение «господину командиру Казанского отдельного корпуса», то есть А. П. Ермолову, подписанное военным министром Татищевым (ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 37, л. 19).

411

* Г. А. I В, № 37, л. 23 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 37, л. 19. — Ред.]

412

** Г. А., I В, № 32, л. 130 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 130. — Ред.]66

66 Ошибка, обнаруженная академиком М. В. Нечкиной (см.: Нечкина М. В. Указ. соч., с. 591—592). Дело в том, что 3 июня дежурный генерал Главного штаба подал военному министру рапорт: «Вследствие приказания г-на начальника Главного штаба его величества прошу покорнейше ваше превосходительство доставить ко мне список всем освобождённым на сих днях из-под ареста чиновникам по делу о злоумышленном обществе. Список сей нужен для представления их в будущее воскресенье государю императору» (ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 32, л. 129). Ближайшее «будущее воскресенье» после 3 июня приходилось на 6 июня. В этот день, 6 июня, в воскресенье, Грибоедов и представлялся царю в составе группы только что освобождённых по тому же делу. Чиновник Карасевский, посылавший военному министру требуемый список лиц, составил черновой ответ в тот же день, то есть 3 июня (эта дата и проставлена на черновике), но «он начал свой черновик с упоминания завтрашнего числа, очевидно рассчитывая перебелить и отослать список завтра» (Нечкина М. В. Указ. соч., с. 592). Этот документ и ввёл в заблуждение Щёголева, который «узаконил» 4 июня как дату освобождения Грибоедова. В действительности, Грибоедов был освобождён 2 июня (в среду), а 6 июня (в воскресенье) был принят царём (ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 32, л. 129, 130).

413

*** Г. А., I В, № 37, л. 23 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 37, л. 23. — Ред.]

414

Очистительный аттестат Грибоедов получил 9 июня (ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 289, л. 156), а накануне, 8 июня, был произведён в надворные советники (см.: Нечкина М. В. Указ. соч., с. 593). Как видим, формулировка очистительного аттестата о невиновности более скромная, нежели в записке Адлерберга. Первоначальная формулировка: «Не принадлежал к обществу и о существовании оного не знал» — заменена другой — «членом того общества не был».

415

**** Г. А., I В, № 27 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 27.— Ред.]67

67 На следующий день, 10 июня, после получения очистительного аттестата и отношения военного министра Татищева, Грибоедов подал прошение в канцелярию военного министра о выдаче подорожной в Грузию и прогонных денег (ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 289, л. 156). 11 июня во входящий журнал Следственной комиссии за № 1200 внесён рапорт Грибоедова о выдаче ему подорожной и прогонных денег из расчёта: «прогонные деньги до города Тифлиса на три лошади за 2662 версты пятьсот двадцать шесть рублей сорок семь копеек, да на путевые издержки, полагая по сту рублей на 1000 вёрст, двести шестьдесят шесть рублей двадцать копеек, записав оные в расход по данной вам книге с распискою его, Грибоедова…» (Нечкина М. В. Указ. соч., с. 594—595).

416

Впервые, под заглавием «Письмо А. А. Дельвига к А. С. Пушкину» — Былое, 1906, № 5, с. 139—140; перепеч.: Щёголев П. Е. Пушкин. Исследования, статьи и материалы. Т. 2. Из жизни и творчества Пушкина. М.—Л., 1931, с. 297—299.

* Впервые напечатано в «Былом», 1906, № 5, с. 139—140 под заглавием «Письмо А. А. Дельвига к А. С. Пушкину» [XIII, 317—318. — Ред.].

417

В 1903—1904 годах П. Е. Щёголев был заместителем С. Н. Шубинского, бывшего с 1880 года редактором журнала «Исторический вестник».

418

Рукопись «Цыган» была представлена Дельвигом в Главный цензурный комитет 7 декабря 1826 года. В сопроводительном «прошении» он указывал, что право на издание поэмы было ему поручено А. С. Пушкиным. 10 декабря комитет разрешил поэму к публикации (см.: Оксман Ю. Г. Новое о Пушкине.— Изв. Одесского губисполкома, лит.-худ. прилож. к № 1084 от 15 июля 1923 г., с. 3).

419

Рукопись «Цыган», вместе со стихами «19 октября», «К***» <А. П. Керн> и отрывками из 3-й песни «Онегина» для альманаха А. А. Дельвига «Северные цветы» (на 1828 год) были переданы последним Бенкендорфу лишь 23 февраля 1827 года. Таким образом, утверждение Дельвига в письме от 7 декабря 1826 года, что эти произведения «будут печататься», явно предвосхищает события. Письмо было написано в начале января 1827 года, когда в столице были и Арина Родионовна (XIII, 318), и Л. С. Пушкин, упоминавшиеся в письме. 4 марта Бенкендорф известил аналогичными письмами и Пушкина, и Дельвига о разрешении публиковать названные произведения, оговорив предложением снять в «19 октября» инициалы Пущина и Кюхельбекера (Дела III Отделения…, с. 43—44).

420

Эти письма не сохранились.

421

Брат Пушкина, Лев Сергеевич, поступил на службу в Нижегородский драгунский полк и 31 января 1826 г. заходил проститься с Дельвигами (см.: Модзалевский Б. Л. Пушкин. Л., 1929, с. 203; Дельвиг А. И. Полвека русской жизни. М.—Л., 1930, т. 1, с. 74).

422

Намёки на это увлечение есть и в записках самой А. П. Керн и, в частности, посвящённом ей мадригале Л. С. Пушкина (см.: Керн А. П. Воспоминания. Дневники. Переписка. М., 1974, с. 41).

423

По-видимому, до Дельвига дошёл слух о сватовстве Пушкина к своей дальней родственнице Пушкиной Софье Фёдоровне (1806—1862).

424

* «Дела III Отделения с. е. в. канцелярии о А. С. Пушкине», изд. С. Сухониным. СПб., 1906, с. 44 [XIII, 319].

425

Посылая Бенкендорфу произведения Пушкина 23 февраля 1827 года, Дельвиг в сопроводительном письме извиняется болезнью, помешавшей ему лично доставить пакет шефу жандармов. Дело в том, что Дельвиг был болен с середины декабря, и улучшение, наступившее в первых числах января, в середине месяца сменилось вновь обострившейся болезнью, а в конце января ему было совсем плохо. (Модзалевский Б. Л. Пушкин, с. 202—205). Вероятно, письмо и было написано в период временного улучшения здоровья, когда Дельвиг смог выходить из дома. В это время в столице были и Арина Родионовна, и Л. С. Пушкин, упоминавшиеся в письме.

426

Данное письмо датируется началом февраля 1826 года (XIII, 260).

427

Плетнёв был издателем «Эды» Баратынского, о чём Дельвиг и сообщил весной 1826 года автору, информируя его о своих, Жуковского и Плетнёва цензурных хлопотах о поэме. 3 декабря он писал Баратынскому, что книжка его стихотворений в цензуре и в феврале 1827 года должна выйти в свет. 8 февраля он уже сообщал автору, что «Эда» выходит в ближайшие дни. 25 ноября 1827 года Баратынский просил Плетнёва выслать 600 экз. книги Дельвигу, с которым у него «особые счёты и отношения» (см.: Дельвиг А. А. Соч. Спб., 1893, с. 157—158; Баратынский Е. А. Стихотворения. Поэмы. Проза. Письма. М., 1951, с. 488).

428

Дельвиг не сразу смог выплатить деньги H. М. Рылеевой, ибо она в это время уехала в деревню к своей матери, поэтому деньги и были переданы ближайшему помощнику издателей «Звёздочки», поэту и журналисту Сомову Оресту Михайловичу. Сомов, уплатив 300 руб. П. М. Бестужевой, матери А. А. Бестужева, вступил в переписку с вдовой Рылеевой, Н. М. Рылеева, несмотря на своё тяжёлое материальное положение, отказалась от этих денег в пользу побочной сестры своего мужа — Рылеевой Анны Фёдоровны.

429

* См.: Измайлов Н. В. Из бумаг К. Ф. Рылеева. — Памяти декабристов. Сб. материалов. Л., Академия наук СССР, 1926, т. I, с. 146—147. [Письмо О. М. Сомова H. М. Рылеевой от 18 марта 1827 г.].

430

** Там же, с. 147. [Расписка от 4 августа 1827 г.]

431

Впервые опубликована — сб. «К свету». Научно-литературный сборник. Спб., 1904, с. 489—529. Правовой стороне, вернее, бесправной, положения жён декабристов и их детей Щёголев посвятил и последующий ряд своих работ, как, например, «Меры правительства, направленные к удержанию жён декабристов на родине и юридическое их положение в Сибири» в кн.: «Жёны декабристов». Сборник историко-бытовых статей/Сост. В. И. Покровский. М., 1906, с. 7—17. В этом же сборнике им были опубликованы биографические очерки о Е. И. Трубецкой, К. П. Ивашевой, А. Г. Муравьёвой и Е. П. Нарышкиной за подписью «Щеглятьев» (указание на авторство П. Е. Щёголева см.: Восстание декабристов. Библиография. Сост. H. М. Ченцов, (редакция Н. К. Пиксанова. М.—Л., 1929, с. 180). Этим вопросам посвящены и другие его публикации: Мелочи быта (Неизданное). Милость для светлого праздника (газ. «День», 1914, № 94, 6 апреля) и Из истории декабристов (Отклики, 1914, № 27 — беспл. прилож. к газ. «День», 1914, № 62, 17 июня).

Благородный поступок жён декабристов, последовавших за своими мужьями в ссылку, всегда был в центре внимания исследователя. Накануне первой русской революции 1905 года Щёголев публикует статью, посвящённую М. Н. Волконской-Раевской (Подвиг русской женщины.— Исторический вестник, 1904, № 5, с. 530—550). Эта статья стала этапной в творчестве историка, дала ему возможность позже осуществить издание воспоминаний этой героической женщины (см.: Записки княгини Марии Николаевны Волконской. Автор биографического очерка и примечаний П. Е. Щёголев/Пер. с франц. оригинала А. Н. Кудрявцевой. Спб., 1914; то же, 2-е изд., доп., с иллюстрациями и указателем собственных имён. Спб., 1914 и 3-е изд.— Мария Волконская. С.-Петербург: Парфенон, 1922).

С именем М. Н. Волконской связано и обоснованное утверждение Щёголева о том, что она является адресатом «Посвящения» к поэме А. С. Пушкина «Полтава», а также «утаённой любовью» поэта. Основываясь на данных текстологического изыскания, Щёголев пришёл к выводу, что читаемая в черновом варианте строка «Сибири хладная пустыня» (строка «Твоя далёкая пустыня») может быть адресована только М. Н. Волконской. Расшифровка в черновом же варианте строки «Как утаённая любовь» (в окончательном тексте «Как некогда его любовь») также дала возможность Щёголеву поставить и решить проблему «утаённой любви» Пушкина, связав её опять же с именем М. Н. Волконской. Об этом см.: Щёголев П. Е. Из разысканий в области биографии и текста Пушкина.— В кн.: Пушкин и его современники. Спб., 1911, вып. XIV, с. 53—193; перепеч.: Щёголев П. Е. Пушкин. Исследования, статьи и материалы. Т. 2. Из жизни и творчества Пушкина. 3-е изд., испр. и доп. М.— Л., 1931, с. 150—254.

Дочери С. Г. и М. Н. Волконских историк посвятил биографический очерк «Дочь декабриста (памяти Е. С. Рахмановой)» — газ. «День», 1917, № 1, 1 января.

Щёголевым были опубликованы также воспоминания и П. Е. Анненковой (см.: Записки жены декабриста П. Е. Анненковой. С портретами, иллюстрациями и приложениями). Птг., [1915]. Трагическим перипетиям любви и жизни француженки Полины Гебль и декабриста И. А. Анненкова П. Е. Щёголев посвятил и свой сценарий фильма «Декабристы», который вышел на экраны в 1927 году. В 1926 году П. Е. Щёголев и А. Н. Толстой на эту тему написали поэму «Полина Гебль (Декабристы)» (см.: Новая Россия, 1926, № 1, январь, стб. 35—58; перепеч.: Толстой А. Н. Полн. собр. соч. М., 1949, т. 11, с. 505—542). Эта поэма послужила первым вариантом либретто оперы Ю. А. Шапорина «Декабристы».

432

Поэма Н. А. Некрасова «Русские женщины. Княгиня Трубецкая. Княгиня М. Н. Волконская» впервые опубликована — Отечественные записки, 1872, № 4, с. 577—600; 1873, № 1, с. 213—250; Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. и писем. Л., 1982. Т. 4. Поэмы. 1857—1877 гг., с. 123—186; комм.: 568—590.

433

* Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи. М., 1897, с. 31—32.

434

Стихотворение «Кн<ягине> М. Н. Волконской» написано А. И. Одоевским 25 декабря 1829 года в Чите. Опубликовано впервые — Библиографические записки, 1861, № 5, с. 132 по списку М. И. Муравьёва-Апостола (в той же редакции и в «Записках» М. Н. Волконской). Написано по случаю дня её рождения. Сама Волконская свидетельствовала, что стихотворение написано «в воспоминание того, как мы, дамы <жёны декабристов>, приходили в Чите к ограде и приносили заключённым письма и известия» (Волконская М. Н. Записки. Л., 1924, с. 58). Декабрист А. П. Беляев писал, что «наш милый поэт Ал. Ив. Одоевский воспел их <жён декабристов> чуднозвучными и полными чувства стихами» (Беляев А. П. Воспоминания декабриста о пережитом и перечувствованном. Спб., 1882, с. 231). Сохранилось и свидетельство Н. В. Басаргина (Басаргин Н. В. Записки. Птг., 1917, с. 120). Об этом см. также: Одоевский А. И. Полное собрание стихотворений, 2-е изд. Л., 1958, с. 87, 216. Библиотека поэта. Большая серия.

435

На этот сюжет П. Е. Щёголевым был опубликован биографический очерк «Судьба М. К. Юшневской: Из истории жён декабристов» (Отклики, беспл. прилож. к газ. «День», 1914, № 171, 26 июня, с. 4—6).

436

См.: Веневитинов М. Роман декабриста.— Русская мысль, 1885, № 10, с. 121—122. Письмо г-жи Ле-Дантю к г-же де-Санси от 30 марта 1830 года.

437

См.: Император Николай I и семейство декабриста Ивана Александровича Анненкова.— Русская старина, 1901, № 3, с. 673—674. Прошение П. Е. Анненковой от 16 мая 1827 года.

438

См.: Розен А. Е. Записки декабриста. /Под ред. П. Е. Щёголева. С портретом и приложениями. Спб., 1907, с. 153.

439

См.: Шенрок В. И. Одна из жён декабристов.— Русское богатство, 1894, № 11, с. 103.

440

Там же, с. 104—105.

441

9 См.: Русское богатство, 1894, № 11, с. 102—103.

* Данные о «жёнах декабристов» сгруппированы в статье М. М. Хина (Исторический вестник, 1884, № 12, с. 650—683). Здесь же дан библиографический список, который нужно пополнить следующими указаниями. Много данных рассеяно в книге А. И. Дмитриева-Мамонова «Декабристы в Западной Сибири. Очерк по официальным документам» (М., 1895) и в «Записках» С. Г. Волконского (2-е изд.: СПб., 1902). Сведения о М. Н. Волконской — в последней книге и имеющих выйти в свет её «Записках»10, о Н. Д. Фонвизиной — в статье М. Д. Францевой «Михаил Александрович Фонвизин» (Русская старина, 1885, № 11) и в её же «Воспоминаниях» (Исторический вестник, 1888, № 5—7), в статье «Наталья Дмитриевна Фонвизина (Из бумаг протоиерея Знаменского)» в «Литературном сборнике», изд. ред. «Восточного обозрения». Собрание научных и литературных статей о Сибири и Азиатском Востоке, под ред. H. М. Ядринцева (СПб., 1885, с. 207—248) и, наконец, в обстоятельной статье В. И. Шенрока «Одна из жён декабристов» (Русское богатство, 1894, кн. 11 и 12); о К. П. Ивашевой в статье М. А. Веневитинова «Роман декабриста» (Русская мысль, 1885, № 10); об П. Е. Анненковой — в заметке Л. Грове на статью «Из записок Н. И. Греча» (Русский вестник, 1868, № 12, с. 703—704); в рассказах самой Анненковой (Русская старина, 1888, № 1—5), в статье «Император Николай I и семейство декабриста Ивана Александровича Анненкова» (Русская старина, 1901, № 3); о М. К. Юшневской — в «Воспоминаниях» Н. А. Белоголового [с. 34—35. — Ред.]; об А. В. Розен в некрологе (Друг женщин, 1884, № 2, с. 136—138); о Е. П. Нарышкиной в некрологе (День, 1863, № 3, и Библиотеке для чтения, 1863, № 1, с. 248).

10 См.: Записки княгини Марии Николаевны Волконской. С предисл. и прилож. издателя князя М. С. Волконского. Mémoires de la Princesse Marie Volkonsky. Préface et appendices par l’édic ateur prince M. Volkonsky. Спб., 1904.

442

См.: Шильдер H. К. Император Николай Первый. Его жизнь и царствование. Спб., 1903, т. 1, с. 343.

443

* Шильдер Н. К. Император Николай Первый. Его жизнь и царствование. СПб., 1903, т. I, с. 311—312.

444

** «Это было проявление преданности, достойное уважения, тем более, так часто приходится наблюдать противоположное» (франц.). — Ред.12

12 Там же, с. 458.

445

* «Всё кончено, остаются вдовы, мой дорогой Голицын, я занимаюсь тем, чем займётесь Вы, я делаю, разумеется, с удовольствием; узнайте для меня новости о бедной Рылеевой и скажите ей, что я прощу её, чтобы она располагала мной в любом случае и что я надеюсь, что она не откажется постоянно извещать меня о том, в чём она нуждается. Также узнайте, я вас прошу, что делают жёны Никиты Муравьёва и Трубецкого. Благословен бог, что всё кончилось. Меня мучают этим со всех сторон; сегодня утром мадам Коновницына^13 почти вошла в мою спальню, именно этих женщин я опасаюсь больше всего. Всегда Ваш Николай» (франц.) — Ред.14

13 Имеется в виду мать Е. П. Нарышкиной, Коновницына Анна Петровна.

14 См.: Шильдер Н. К. Указ. соч., с. 779—780.

446

* [Петербургское общество при восшествии на престол императора Николая. По донесениям агентов тайного надзора. — Ред.] — Русская старина, 1881, № 9, с. 191.

447

* Из записок декабриста Якушкина. — Русский архив, 1871, № 8—9, стлб. 1603—1604, 1625.

448

Елена Александровна Бестужева, старшая сестра братьев-декабристов, в 1845 году, после смерти матери, ликвидировала имущество и вместе с сёстрами, Ольгой и Марией, приехала в Селенгинск, где и пробыла до 1858 года, умерла в Москве.

449

** Русская старина, 1881, № 11, с. 647. Записки М. А. Бестужева.

450

В 1821—1835 годах иркутским губернатором был Цейдлер И. Б.

451

См.: Некрасов Н. А. Полное собрание стихотворений и писем, т. 4, с. 137—139, 144, 145, 147.

452

См. там же, с. 137, 147.

453

См.: Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи, с. 33.

454

* Курсив П. Е. Щёголева. — Ред.

455

** Первоначально в предписании было сказано: «прикажите внушить крепостным людям, которые прибудут с жёнами осуждённых, что соединение с мужьями лишает их права иметь при себе крепостных слуг, и что могут они просить о возвращении их из Сибири». По этому поводу последовала следующая высочайшая резолюция: «Это совершенно воспрещаю; бунтовать людей не должно, достаточно объявить жёнам, что по положению они не могут брать с собой людей своих, как с добровольного их согласия». См.: Шильдер Н. К. Император Николай Первый, т. I, с. 545.

456

* См.: Записки Сергея Григорьевича Волконского (декабриста). Изд. князя М. С. Волконского. СПб., 1901, с. 458. Пер.: «Я получил, княгиня, письмо Ваше от 15 числа сего месяца и с удовольствием в нём усмотрел изъявление чувств благодарности ко мне за то участие, которое я в Вас принимаю; но, во имя этого участия к Вам, я и считаю себя обязанным ещё раз повторить Вам здесь предостережения, мною уже Вам высказанные относительно того, что Вас ожидает, лишь только Вы проедете далее Иркутска. Впрочем, предоставляю вполне Вашему собственному усмотрению, сударыня, избрать тот образ действий, который Вы найдёте наиболее соответствующим Вашему настоящему положению. Благорасположенный к Вам Николай» (франц.). — Ред.

457

См.: Апухтины Д. А. и М. П.

458

* Русское богатство, 1894, № 11, с. 124.

459

С 1820 года московским генерал-губернатором был князь Д. В. Голицын.

460

* Весьма краткие сведения о производстве этого дела в Комитете министров находятся в «Историческом обзоре деятельности Комитета министров» С. М. Середонина. СПб., 1902, т. II ч. 1, с. 78—79.

461

Речь идёт о сыне С. Г. и М. Н. Волконских — Николае Сергеевиче, родившемся в январе 1826 года и умершем 17 января 1828 года. Мария Николаевна Волконская узнала о смерти сына, которого ей не разрешили взять с собой в Сибирь, лишь в начале 1829 года. Ребёнок был похоронен на кладбище Александро-Невской лавры. В феврале 1829 года по просьбе деда, генерала H. Н. Раевского, А. С. Пушкин написал надгробную эпитафию:

Эпитафия младенцу.

В сиянье, в радостном покое,

У трона вечного творца,

С улыбкой он глядит в изгнание земное,

Благословляет мать и молит за отца.

(III, 95)

В письме к отцу от 11 мая 1829 года М. Н. Волконская писала: «Я читала и перечитывала, дорогой папа, эпитафию на моего дорогого ангела, написанную для меня. Она прекрасна, сжата, но полна мыслей, за которыми слышится так много. Как же я должна быть благодарна автору!..» (См.: Волконская М. Н. Записки. Л., 1924, с. 54).

462

* Курсив П. Е. Щёголева. — Ред.

463

** Курсив П. Е. Щёголева. — Ред.

464

* Предположение Лепарского было, с точки зрения инструкции, большой льготой для декабристов; имп<ератор> Николай Павлович согласился с Лепарским, но до какой степени неохотно государь делал послабления декабристам, показывает резолюция на следующей докладной записке управляющего Главным штабом от 19-го января 1829 года. Копия с этой докладной записки была прислана тоже военным министром. «Тобольский губернатор^23 удержал деньги, принадлежащие жене переведённого из каторжной работы на поселение преступника Ентальцева, сколько оказалось сверх 2000 руб. дозволенных в выдачу на первое обзаведение. Ентальцева просит выдать сии деньги, уверяя, будто в Чите получала она и прочие жёны преступников по 500 руб. в месяц.

Генерал-губернатор Западной Сибири, генерал от инфантерии Вельяминов представляет, что в высочайшем повелении насчёт сосланных на поселение государственных преступников не сказано, до какого количества выдавать жёнам сих преступников их деньги, а потому испрашивает на сие разрешение.

Генерал Вельяминов присовокупляет к сему своё мнение, что насчёт выдачи жёнам преступников собственных их денег следует подвергнуть их тому же ограничению, как определено для мужей их, ибо цель Высочайшего повеления есть отнять у преступников средство забыть в избыточной жизни вину свою и даже предпринять что-либо к перемене своей участи, не подвергая же в сём отношении жён преступников одинаковой с мужьями их мере, невозможно в полном смысле выполнить и цели Высочайшего повеления». На подлинном докладе мнения сибирского администратора, стремившегося осуществлять не букву, а самый дух распоряжения свыше, управляющим Главным штабом написано: «Высочайше повелено исполнить по мнению генерала Вельяминова 22-го генваря 1829 года». (Курсив П. Е. Щёголева. — Ред.)

23 С 1845 года тобольским гражданским губернатором был К. Ф. Энгельке.

465

* Курсив П. Е. Щёголева. — Ред.

466

** Курсив П. Е. Щёголева. — Ред.

467

* Курсив П. Е. Щёголева. — Ред.

468

* Дмитриев-Мамонов А. И. Декабристы в Западной Сибири, с. 122.

469

В данном издании эти портреты не воспроизводятся.

470

Впервые — Новый мир, 1928, № 9, с. 207—213. П. Е. Щёголев, всегда интересовавшийся творчеством и личностью великого русского писателя, посвятил ему, кроме данных воспоминаний, ещё две статьи: «Популярность Толстого» (Вестник и Библиотека самообразования, 1904, № 4) и «„Блондинка“ в Ясной Поляне в 1910 году» (Былое, 1917, № 3 (25)), перепечатанную затем в его книге «Охранники и авантюристы» (М., 1930).

471

Русанов Гавриил Андреевич, с 1863 года близкий знакомый Л. Н. Толстого, его корреспондент и адресат, автор воспоминаний о писателе; его жена, Антонина Алексеевна, также корреспондентка Толстого.

472

О визите Л. Н. Толстого к Русановым 1 апреля 1894 года см.: Гусев H. Н. Летопись жизни и творчества Льва Николаевича Толстого. Ч. 2. 1891—1910. М., 1960, с. 129 (далее — Гусев H. Н. Летопись…).

473

В «Исповеди», впервые опубликованной в журнале «Русская мысль» (1882, № 5), писатель стремился рассказать о себе, о напряжённых поисках смысла жизни, перелома в мировоззрении, об отношении к вере. По распоряжению Московского цензурного комитета, запретившего печатать «Исповедь», была уничтожена корректура, но текст её разошёлся по стране в многочисленных гектографированных или литографированных перепечатках. Впервые «Исповедь» была полностью опубликована в Женеве в журнале «Общее дело» (1883—1884); в России — впервые лишь в 1908 г. (Всемирный вестник, № 1). Резонанс произведения Л. Н. Толстого, его воздействия на русскую и мировую общественность — огромны. Об этом см.: отзывы И. С. Тургенева (Тургенев И. С. Полн. собр. соч. Л., 1968, т. 13, кн. 2, с. 133—134), В. Фрея (Гусев H. Н. Материалы…, с. 491), С. М. Степняка-Кравчинского (ЛН, т. 75, кн. 1, с. 546), А. Стринберга (там же, с. 123) и многих других.

«Исповедь» (см.: Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90-та т., т. 23).

Основанием для написания статьи «Так что же нам делать?» явились итоги московской переписи 1882 года. В 1884 году Толстой решил опубликовать эту работу в журнале «Русская мысль», но дальнейшее печатание было приостановлено. Первые 20 глав этой книги, под названием «Какова моя жизнь», были опубликованы в Женеве в 1886 году, полный текст опубликован там же в 1889 году; в России — лишь в 1906 году. Но только в 1937 году, в т. 25 юбилейного издания, текст был впервые дан в окончательной авторской редакции.

Социально-исторические корни критики Толстым частной собственности вскрыты В. И. Лениным в 1910 году в статье «Л. Н. Толстой и современное рабочее движение». Ссылаясь на книгу «Так что же нам делать?» (но не называя её), В. И. Ленин писал: «Критика Толстого потому отличается такой силой чувства, такой страстностью, убедительностью, свежестью, искренностью, бесстрашием в стремлении „дойти до корня“, найти настоящую причину бедствий масс, что критика действительно отражает перелом во взглядах миллионов крестьян, которые только что вышли на свободу из крепостного права и увидели, что эта свобода означает новые ужасы разорения, голодной смерти, бездомной жизни среди городских „хитровцев“ и т. д.» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 40).

Написание работы «Церковь и государство» относится к концу 1879 года. Первое литографированное издание вышло в 1886 году (см.: Толстой Л. Н. Полн. собр. соч., т. 64, с. 406). В России — впервые в издании «Обновление», № 8. Спб., 1906; в юбилейном издании см. т. 23, с. 475—486.

В работе «В чём моя вера» (Толстой Л. Н. Полн. собр. соч., т. 23, с. 304—468) писатель изложил своё понимание христианства, в частности учение о «непротивлении злу», своё отношение к церкви, государству, революционной борьбе и пр. Работа была написана в 1883 году и вышла отдельным изданием тиражом в 50 экз. Но духовная цензура запретила к распространению это издание и приказала его уничтожить. Полностью была опубликована в Женеве в изд. М. Элпидина, без указания года. В 1888 году — там же, вторым изданием, с соответствующим указанием. В России — впервые лишь в 1906 году (Всемирный вестник, 1906, № 2).

Под названием «Тулон и Кронштадт» имела распространение в 90-е годы работа Л. Н. Толстого «Христианство и патриотизм» (т. 39, с. 27— 80), написанная в 1894 году. Поводом к её написанию послужила та шумиха, которая была поднята в печати по случаю прибытия в 1893 г. в Тулон русской эскадры в связи с заключением франко-русского союза.

Статья впервые была опубликована на франц. яз. (Париж, 1894) и на англ. яз. в «Daily Chronicle» в этом же году. В 1895 году в Женеве М. К. Элпидиным была осуществлена первая публикация на русском языке. В России отдельной брошюрой работа Л. Н. Толстого была опубликована лишь в 1906 году.

474

У Русановых было четыре сына: 1) Алексей Гаврилович; 2) Андрей Гаврилович, врач, автор «Воспоминаний о Льве Николаевиче Толстом. 1885—1901» (Воронеж, 1937); 3) Борис Гаврилович, инженер путей сообщения и 4) Николай Гаврилович, ученик П. Е. Щёголева, участник русско-японской войны.

475

Геннекен (Hennequin) Эмиль, франц. критик, положивший основание научной критике в новом духе, строящей свои оценки на социологическом анализе; придавал большое значение влиянию писателей на окружающую среду, интересовался вопросом об отношении читателя того или иного автора к определённому кругу и чем это может быть объяснено.

476

Об этом см.: Гусев H. Н. Летопись…, ч. 2, с. 130.

477

В московских библиотеках нами не обнаружен сборник с подобным названием. Скорее всего, Щёголев имел в виду вышедший в 1895 году сборник А. Н. Емельянова-Коханского «Обнажённые нервы. Сборник стихотворений (Посвящается мне и египетской царице Клеопатре)» (М., 1895).

478

В нараставшую революционную борьбу конца XIX века всё активнее втягивалась и студенческая молодёжь. Ярким примером этого явились события в столичном университете. 8 февраля 1899 года студенты С.-Петербургского университета, оскорблённые заявлением ректора В. И. Сергеевича, известного историка русского права, грозившего студентам, в случае нарушения порядка во время университетского акта, различными репрессиями, в знак протеста сорвали со стены это заявление и освистали ректора. Расходившихся с пением студентов у Румянцевского сквера атаковали конные отряды полиции и устроили над безоружными студентами дикую расправу. С 12 февраля студенческим протестом было охвачено свыше 30 высших учебных заведений. Студенческое движение, начавшееся в академических рамках, вскоре приобрело общеполитический характер. Царское правительство, в соответствии с «временными правилами» от 29 июля 1899 года, стало отдавать бастовавших студентов в солдаты. Об этом см. статью В. И. Ленина от января 1901 года «Отдача в солдаты 183-х студентов», в которой он призывал рабочих поддержать студенческие протесты (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 4, с. 393—396). Л. Н. Толстой сочувственно относился к студенческому движению и резко протестовал против правительственных карательных мер. Об этом см. его статью «Студенческое движение» (Толстой Л. Н. Полн. собр. соч., т. 31) и переписку с В. Г. Чертковым (там же, т. 88).

События 1899 года, о которых свидетельствует мемуарист, активным участником которых он был, выходили за рамки обычных академических требований. Щёголев вспоминал позднее, что применённая студентами «форма протеста — впредь до получения гарантий известной неприкосновенности личности была явным сколком с форм рабочего движения» (ИМЛИ, ф. 28, оп. 1, д. 2, л. 3). Эти новые тенденции и «заставили» власти с особой «серьёзностью» отнестись к университетским событиям. За организацию и участие в забастовке Щёголев, в частности, был исключён из университета и 13 марта 1899 г. арестован. Отбыв двухмесячное заключение, он был «освобождён и оставлен в Петербурге впредь до разрешения студенческого дела в административном порядке» (там же). Об участи и роли П. Е. Щёголева в этой забастовке см. воспоминания также одного из её участников, будущего выдающегося советского экономиста, академика С. Г. Струмилина, «Из пережитого» (в кн.: Пролетарский пролог. Воспоминания участников революционного движения в Петербурге в 1893—1904 гг. Л., 1983, с. 231. Серия: Библиотека революционных мемуаров «Из искры возгорится пламя…»).

479

Салтыков Сергей Николаевич, будучи активным участником студенческой забастовки 1899 года, был делегирован в Москву, где и рассказал о событиях в Петербургском университете другу Л. Н. Толстого — И. И. Горбунову-Посадову. Толстой выразил желание услышать рассказ Салтыкова лично и дважды, вероятно, 13 и 14 февраля 1899 года, состоялись эти встречи. По возвращении в столицу Салтыков был арестован и выслан. Впоследствии, по процессу социал-демократической фракции II Государственной думы, депутатом которой он был в 1907 году, был осуждён на пять, а не на шесть, как у П. Е. Щёголева, лет каторги. По отбытии срока заключения занимался книгоиздательством, редактировал журнал «Русский экономист».

480

В черновом письме к А. С. Суворину от 8 марта 1899 года H. М. Ежов сообщал: «Толстой решительно стоит „за студентов“. Стачку учащейся молодёжи он считает чем-то очень хорошим и даже разумным. Он говорит, что вступиться за обиженных — подвиг. „Я же,— говорил Толстой,— по правде сказать, всегда твержу: уходите из современного университета, потому что он неудовлетворителен. О студенческой же стачке опять и опять скажу: это прекрасное дело. Самая стачка совершалась без насилия, что опять главное“». (Гусев H. Н. Летопись…, ч. 2, с. 315).

481

20 февраля 1899 года Л. Н. Толстой получил письмо от С. Н. Салтыкова с просьбой «дать публичный свой отзыв» о студенческом движении. 21 февраля Толстой записал в дневнике по этому поводу следующее: «Студенческая стачка. Они все меня втягивают. Я советую им держаться пассивно, но писать письма им не имею охоты» (Толстой Л. Н. Полн. собр. соч, т. 53, с. 509).

482

Ванновский Пётр Семёнович (1822—1904), генерал-адъютант, в 1881—1901 годах военный министр, в 1902—1904 годах министр народного просвещения; 8—14 марта 1899 года возглавил правительственную комиссию по расследованию причин студенческого движения.

483

Визит датируется серединой марта, до 18 марта 1899 года (см.: Гусев H. Н. Летопись жизни и творчества Льва Николаевича Толстого, ч. 2, с. 315).

484

Подробнее об отношении Л. Н. Толстого к студенческим забастовкам (см.: Шохор-Троцкий К. Толстой и студенческое движение 1899 г. — ЛН, т. 37—38, с. 651—655).

485

По свидетельству современников, Л. Н. Толстой не любил расспросов о его работе. В описываемое время он работал над романом «Воскресение».

486

Речь идёт о визите С. А. Толстой весной 1891 года в Петербург с целью добиться аудиенции у Александра III и получить разрешение на издание «Крейцеровой сонаты». Она была принята царём, и получено разрешение на публикацию повести только в собрании сочинений, а не отдельным изданием. По её возвращении и рассказа о приёме Толстой записывает в дневнике: «Было неприятно её заискиванья у гос[ударя] и рассказ ему о том, ч[то] у меня похищают рукописи.— И я б[ыло] не удержался, неприязненно говорил, но потом обошлось» (т. 52, с. 27; см. также: Гусев H. Н. Летопись…, ч. 2, с. 26, 28).

487

См.: Щёголев П. Е. А. С. Грибоедов и декабристы (По архивным материалам). С приложением факсимиле дела Грибоедова, хранящегося в Государственном архиве. Спб., 1905, 46 с.+ факсимиле дела. В Яснополянской библиотеке, кроме этой книги Щёголева, имеются также два издания его исследования, посвящённого В. Ф. Раевскому (Первый декабрист Владимир Раевский: Из истории общественных движений в России в первой четверти XIX века. Спб., 1905; 1906). Толстой положительно отозвался об этой работе молодого историка, «хвалил её» («У Толстого». Яснополянские записки Д. П. Маковицкого. М., 1979, кн. 2, с. 86). С большим интересом отнёсся Толстой и к исследованию П. Е. Щёголева, посвящённому декабристу П. Г. Каховскому, опубликованному в только что основанном журнале «Былое» (1906, № 1, 2). Маковицкий сохранил для нас два свидетельства на этот счёт. Первая запись от 11 февраля 1909 года: «До какой степени интересно в „Былом“ описание декабриста Каховского. Всё это для славы людской. И Рылеев, и Пестель, о которых нельзя без уважения говорить: они ведь были казнены» (там же, кн. 3, с. 327) и от 14 февраля 1909 года: «Л. Н. читал в „Былом“ про декабриста Каховского: интересно, хороши подробности. Он, который мнил себя Брутом, постепенно ослаб; пробыв в заключении больше года, оговорил товарищей. Л. Н. растроганно рассказывал с сочувствием и сожалением к Каховскому о нём и опять сказал: „Tout comprendre — tout pardonner“» («Всё понять — значит, всё простить») — франц. пословица.— Там же, с. 330). На столе у Толстого лежали номера «Былого», публикации которого вызывали его горячие одобрение и поддержку.

488

О работе Л. Н. Толстого над романом, посвящённом декабристам (см.: Цявловский М. А. Декабристы. История писания и печатания романа.— Толстой Л. Н. Полн. собр. соч., т. 17, с. 469—528).

489

Явная ошибка со стороны Л. Н. Толстого. Щёголев сообщал ему о подготовленном им издании «Русской Правды» П. И. Пестеля (см.: Пестель П. И. Русская Правда. Наказ Временному Верховному Правлению. /Ред. и предисл. П. Е. Щёголева. Спб., 1906). Экземпляр этой книги хранится в Яснополянской библиотеке.

490

Письмо Л. Н. Толстого П. Е. Щёголеву от 8 июня 1908 года (см.: Толстой Л. Н. Полн. собр. соч., т. 78, с. 163, 176).

491

Впервые — Пушкин и его современники, вып. VII. Спб., 1908, с. 19— 50; перепеч.: Щёголев П. Е. Пушкин. Очерки. Спб., 1912; он же. 2-е изд. Спб., 1913; он же. Из жизни и творчества Пушкина. 3-е изд., испр. и доп. М.—Л., 1931, с. 39—68.

492

* В «Моск<овских> Вед<омостях>», 1855 г., № 143, а в особенности в примеч<ании> на 128 стр. своей книжки «Пушкин в южной России». Материалы для его биографии, собираемые Петром Бартеневым. М., 1862.

493

* Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху. 1799—1826 гг. СПб., 1874, с. 63—64.

494

См.: Модзалевский Б. Л. Яков Николаевич Толстой (Биографический очерк).— Русская старина, 1899, № 9, с. 587—614; № 10, с. 175—199.

495

** В своих статьях в первом томе сочинений Пушкина под ред. С. А. Венгерова [СПб., 1907].

496

Письмо А. С. Пушкина Я. Н. Толстому от 26 сентября 1822 года из Кишинёва.— XIII, 47.

497

Письмо А. С. Пушкина П. Б. Мансурову от 27 октября 1819 года — XIII, 11.

498

* [Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху, с. 63. — Ред.]

499

«Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведённому высочайше утверждённою 17 декабря 1825 года Следственною Комиссиею. Составлен 1827 года» (см.: Восстание декабристов. Материалы. Т. VIII. Алфавит декабристов. /Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского и А. А. Сиверса. Л., 1925, с. 19—218).

500

* Эта запись уже цитировалась Б. Л. Модзалевским в его предисловии к «Запискам Василия Петровича Зубкова». СПб., 1906, с. 9 [Далее — Записки В. П. Зубкова… — Ред.]

501

** Государственный архив, I В, № 332 в. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 333, лл. 1—199] .

502

* Оба ответа приведены в книге Н. П. Павлова-Сильванского «Декабрист Пестель перед Верховным Уголовным Судом» [Ростов н/Д], 1907, с. 134—135, 115.

503

* Госуд<арственный> арх<ив>. I В, № 333. Дело князя С. П. Трубецкого. (ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 333, лл. 1—199.— Ред.)5

5 См.: Восстание декабристов. Материалы. М.—Л., 1925, т. I, с. 53—54.

504

** Протоколы Комиссии, засед. XXVIII (Госуд<арственный> Арх<ив>. I В.) ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 25; Движение декабристов. Документы. T. XVI. Журналы и докладные записки Следственного комитета. М., 1986, с. 59. — Ред.]

505

*** Записки В. П. Зубкова…, с. 9.

506

* Госуд<арственный> арх<ив>. I В, № 95 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 95, л. 17 об. — Ред.]

507

** Вопрос о виновности Толстого разобран мною в заметке «Из двадцатых годов. I. К биографии Я. Н. Толстого» (Пушкин и его современники. СПб., 1904, вып. II). Сведения, которые я сообщаю дальше, были мне в то время недоступны.

508

*** Эти документы хранятся в Архиве Главн<ого> Штаба, 1826 г., д. № 562. Нами воспроизведены по копиям, полученным П. А. Ефремовым от Н. К. Шильдера.

509

**** Скобками [ ] обозначаем дополнения записки против письма, а скобками ( ) изменения.

510

* Найдутся ли они? Я слышал от С. А. Панчулидзева, что в Рябове, имении Всеволжских, хранился в последнее время архив «Зелёной лампы». Но после смерти владелицы я обращался к её наследнику, г. Всеволжскому, но он сообщил мне, что тоже слышал об этих бумагах, но ровно ничего в Рябове уже не нашёл.

511

** Сочин<ения> Пушкина. Ред. П. А. Ефремова. СПб., 3905, т. VIII. с. 135, VII.

512

* Вольных — отнюдь не распущенных. — П. Щ.

513

Всеволожский Александр Всеволодович, брат Н. В. Всеволожского, член общества «Зелёная лампа».

514

** См.: Модзалевский Б. Л. Яков Николаевич Толстой. СПб., 1899, с. 5—6.

515

*** О том, что Н. И. Гнедич читал свои стихи в кружке, писал М. Н. Лонгинову Я. Н. Толстой 1(13) ноября 1856 года. — Современник. 1857, № 4, с. 266—267.

516

* О Д. Н. Баркове см. в статье А. А. Чебышева «К вопросу о куплетах Пушкина». — Пушкин и его современники. СПб., 1908, вып. VI, с. 19.

517

Книга А. Улыбышева о Моцарте вышла в 1843 г. на франц. яз. («Nouvelle biographie de Mozart» (t. 1—3. Moscou); на русск. яз.: «Новая биография Моцарта» (М., 1890—1892, т. I—III) в переводе М. И. Чайковского и с предисл. Г. А. Лароша).

518

** Об Улыбышеве см. статью А. С. Гацисского в «Русском архиве» (1886, № 1, с. 55—68) и статью Г. А. Лароша «О жизни и трудах Улыбышева» в приложении к русскому изданию «Новой биографии Моцарта» в переводе М. И. Чайковского. М., 1890—1892. T. I—III.

519

*** Очевидно, у брата Жадовского Анастасия Евстафьевича собирались лицеисты 19 октября. См.: Грот Я. К. Из лицейской старины.— Исторический вестник, 1905, № 7, с. 86.

520

**** Об этом читаем в известном «Алфавите». Каверин, ввиду того что не принадлежал к обществам, возникшим после 1821 года, «оставлен без внимания». Даты пребывания Каверина в Геттингенском университете можно найти в книге: Wischnitzer М. Die Universität Göttingen und die Entwicklung der liberalen Ideen in Russland im ersten Viertel des 19 Jahrhuaderts. Berlin (E. Ebering), 1907. Пер.: Вишницер M. Геттингенский университет и развитие либеральных идей в России в первой четверти 19 столетия. Берлин, 1907 (нем.). — Ред.

521

* Общественные движения в России в первую половину XIX века. T. I. Декабристы: М. А. Фонвизин, кн. Е. П. Оболенский и бар. В. И. Штейнгель. Статьи и материалы. СПб., 1905, с. 187—188^8.

8 См. также: Фонвизин М. А. Обозрение проявлений политической жизни в России. Примечания к книге «Histoire philosophique et politique de Russie» par M. M. Esneaux et Chennechot. Vol. 1—6. Paris, 1835.— B кн.: M. A. Фонвизин. Сочинения и письма. Сочинения. Иркутск, 1982, т. 2, с. 186—187. Конец цитаты «…в которой большинство братий состояло из членов Союза благоденствия».

522

** Эта записка печаталась неоднократно в последнее время в книге М. К. Лемке «Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг.: По подлинным делам Третьего Отделения собств. е. и. в. канцелярии». Изд. 2-е. СПб., 1909, с. 576.

523

«Христианская Франция» (франц.). — Ред.

524

* Фраза, поставленная в [   ], перечёркнута.— П. Щ.

525

Впервые — Минувшие годы, 1908, № 8, с. 98—100; перепеч.: Щёголев П. Е. Пушкин. Очерки. Спб., 1912; он же. 2-е изд. Спб., 1913; он же. Из жизни и творчества Пушкина. 3-е изд., испр. и доп. М.—Л., 1931, с. 281—285.

526

Письмо А. С. Пушкина В. А. Жуковскому от 20-х чисел января 1826 года из с. Михайловское.— XIII, 257.

527

Соколовская T. О. Из материалов по истории масонства (Секретное отношение министра внутренних дел к начальнику Главного штаба, 9 января 1826 г., № 13).— Русская старина, 1907, № 2, с. 344—346; она же. К биографии декабриста кн. С. Г. Волконского.— Там же, № 6, с. 480—481; она же. Из истории масонской ложи Палестины.— Там же, № 10, с. 83—94.

528

См.: О масонской ложе «Соединённых славян». 1818—1822 гг. Заметка. Сообщ. Д. Л. Мордовцев.— Русская старина, 1878, № 1, с. 187—189.

529

Кульман Н. К. К истории масонства в России. Кишинёвская ложа.— ЖМНП, 1907, № 10, с. 343—373; тоже, отд. изд. Спб., 1907.

530

Семевский В. И. Декабристы-масоны.— Минувшие годы, 1908, № 2, с. 1—50; № 3, с. 127—170; № 5—6, с. 379—433.

* Материалами Военно-учёного архива не исчерпываются архивные источники об этой ложе. Кое-что, дополняющее данные дела Военно-учёного архива, попадалось нам и в других архивах.

531

* Н. К. Кульману нужно было бы принять во внимание скудость наших сведений о масонстве и не скупиться на перепечатку всех находящихся в деле и немногочисленных писем из ложи Астреи в Кишинёве. Кстати отметим, что документы изданы Н. К. Кульманом в общем исправно, но ошибки и пропуски всё-таки есть. Так, напр., на письме Инзова от 15 янв. 1822 года положена резолюция, в тексте издателем не приведённая.

532

* «Прежде нежели которая Ложа будет таким образом принята, производимые ею работы почитаются временными и остаются недействительными, если принятие не совершится, согласно параграфа 154, потому что каждая Ложа уже после принятия своего вносится в список Великой Астреи. Великая Ложа Астреи могла бы на своём заседании 17 сентября назвать брата, чтобы утвердить инсталляцию Вашей Ложи, если бы она была информирована, на ком остановить свой выбор. Мне поручено Великим магистром пригласить Вас указать нам нескольких выдающихся братьев Вашей Ложи или из другой ложи, утверждённой для этой почётной задачи, которого Великая Ложа Астреи могла бы назначить вашим инсталлятором, дав ему полную власть и сообщив необходимые инструкции. Согласно § 151 и 163 одного брата будет достаточно, чтобы представлять Великую Астрею во время этого акта. Великий магистр мог бы предложить следующих кандидатов: Огюстена Прево, Люмьена, Шарля Риттера, Ромэна Муэна и Жоржа Одениуса, среди которых вы можете выбрать. Все эти братья очень уважаемые и достойны Вашего доверия» (франц). — Ред.

533

Впервые — под заглавием «Из семейных воспоминаний об А. С. Пушкине» в журнале «Минувшие годы», 1908, № 7, с. 1—7; перепеч.: Щёголев П. Е. Пушкин. Исследования, статьи и материалы. Т. 2. Из жизни и творчества Пушкина. Изд. 3-е, испр. и доп. М.—Л., 1931, с. 286—292.

* Впервые напечатано в журнале «Минувшие годы», 1908, № 7. — П. Щ.

534

О кишинёвском периоде жизни Пушкина и его близости семейству Ралли см. также воспоминания Ф. Н. Лугинина, И. П. Липранди, В. П. Горчакова и др.— В кн.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1985, т. 1.

535

См.: Стамо Апостол Константинович, советник бессарабского гражданского суда.

536

По свидетельству Липранди, Пушкин занимал первый этаж дома, который занимал и генерал Инзов, но он не принадлежал ему. Этот дом «принадлежал бессарабскому помещику Доничу и всегда нанимался под помещение главноуправляющего областью лица» (А. С. Пушкин в воспоминаниях современников, т. 1, с. 319).

537

По свидетельству И. П. Липранди, К. 3. Ралли «был очень порядочный молодой человек» (там же, с. 304).

538

* декларации, объяснения (франц.). — Ред.

539

2 июля 1823 года А. С. Пушкин был переведён на службу в канцелярию графа М. С. Воронцова, недавно назначенного генерал-губернатором Новороссийского края (см.: Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. М., 1951, т. 1, с. 390).

540

См. Ралли Захар (Земфир) Эммануилович.

541

6 августа Пушкин получил это несохранившееся письмо К. 3. Ралли о трагической судьбе цыганки Земфиры (см.: Цявловский М. А. Летопись…, с. 400).

542

* страсти, увлечении (франц.). — Ред.

543

Поэма «Цыганы», начатая на юге в январе 1824 г., была закончена в Михайловском 10 октября того же года. Отдельные фрагменты были опубликованы в 1825 году в «Московском телеграфе» и «Полярной звезде на 1825 год». Полностью поэма была опубликована в 1827 г. отдельной книжкой.

544

** он всегда был «красный» (франц.). — Ред.

545

*** Чтобы слуги не понимали (франц.).— Ред.

546

* в конце концов (франц.).— Ред.

547

** Он сказал мне: должен быть ты тираном или жертвой его — выбирай. Предпочёл я объятия горя, ему же преступленья оставил (франц.). — Ред.

548

*** Павел Иванович Фёдоров (1791—1855) был в 1834 году назначен бессарабским гражданским губернатором, а в 1836 году военным. На этой должности он оставался до 1854 года. — П. Щ.

549

Ралли (Арборе) 3. К. привлекался по делу нечаевцев, бакунист, с 1872 года эмигрант, с 1878 г. жил в Румынии под фамилией Арборе. «Работник» — газета для русских рабочих. № 1—15. Женева, Славянская типография, 1875—1876. В редакцию газеты входили: 3. К. Ралли, А. Л. Эльсниц, В. А. Гольштейн и Н. И. Жуковский. Издание было предпринято по инициативе «чайковцев», выехавших в Швейцарию после разгрома кружка. Этой же редакцией было предпринято и издание журнала «Община», основанного зимой 1877—1878 годов и выходившего до 1879 года (фактически около июня 1879 года вышел последний, восьмой и девятый номер «Общины», помеченный ноябрём — декабрём 1878 года). В редакцию входили Д. А. Клеменц, П. Б. Аксельрод, 3. К. Ралли-Арборе, Н. И. Жуковский. В числе ближайших сотрудников были: С. М. Степняк-Кравчинский, Л. Г. Дейч, Я. В. Стефанович, Э. Реклю, М. П. Драгоманов и др.

550

**** Эти воспоминания увидели свет на страницах журнала «Минувшие годы» (1908, № 10, с. 142—168) и в сборнике «О минувшем» (СПб., 1909, с. 287—352).

551

Кроме этих воспоминаний, в «Былом» (1906, № 7, с. 136—146) 3. К. Ралли опубликованы также воспоминания о С. Г. Нечаеве.

552

* сделал своё объяснение (франц.).— Ред.

553

См.: Ралли 3. Михаил Александрович Бакунин. Из моих воспоминаний.— Минувшие годы, 1908, № 10, с. 143—144.

554

См.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников, т. 1, с. 53.

555

* Рассказ Францевой непозволительно фантастичен; версии, приводимые Л. С. Мацеевичем, тоже не внушают доверия^13.

13 См.: Францева Е. А. С. Пушкин в Бессарабии.— Русское обозрение, 1897, № 3, с. 5—32 (с изложением эпизода в цыганском таборе, давшего сюжет поэмы); Мацеевич Л. С. Кишинёвские предания о Пушкине.— Исторический вестник, 1883, № 1, с. 381—397; он же. Из Кишинёва о Пушкине.— Правда, 1880, № 133, 134, 137.

556

** Другой вариант — Скиновой; основания, приводимые Липранди в пользу этого чтения, незначительны. Если Скино отличалась скромностью, то и скромность Е. 3. Стамо тоже засвидетельствована^14.

14 Публикацию этого стихотворения (Пушкин в Южной России: Материалы для его биографии, собираемые П. Бартеневым. 1820—1823.— Русский архив, 1866, стб. 1158—1159) Бартенев сопроводил следующей оговоркой: «…Пушкину приписывают разные стихи, и в том числе следующие, которые мы приводим, потому что, хотя они вероятно и не его, но отчасти изображают тамошнее общество» (стб. 1159).

557

* баран-вожак (франц.).— Ред.

558

** Из дневника и воспоминаний И. П. Липранди.— Русский архив, 1866, стб. 1231—1232; [См. также: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников, т. 1, с. 304—305].— Ред.

559

Впервые — Красный архив, 1930, т. 1 (38), с. 173—185.

560

* Московский Архив Революции и Внешней Политики [ЦГАОР СССР].

561

Раевский Александр Николаевич, сын генерала H. Н. Раевского, соперник А. С. Пушкина в романе с Е. К. Воронцовой, которой он приходился троюродным племянником.

562

*А. Д. Гурьев, граф, одесский градоначальник.

563

** А. И. Казначеев, правитель канцелярии гр. Воронцова.

564

*** [Сиверс А. А. Письмо гр. М. С. Воронцова к П. Д. Киселёву с отзывом о Пушкине. Одесса, 6 марта 1824.— В кн.:] Пушкин и его современники, Л., 1928, вып. XXXVII, с. 140 [текст письма на франц. яз., с. 136—138; пер., с. 139—141].

565

Ф. Ф. Вигель в своих воспоминаниях писал, что «как все люди с практическим умом, граф весьма невысоко ценил поэзию; гениальность самого Байрона ему казалась ничтожной, а русской стихотворец в глазах его стоял едва ли выше лапландского. А этот водворился в гостиной его жены и всегда встречал его сухими поклонами, на которые, впрочем, он никогда не отвечал. Негодование возрастало, да и Пушкин, видя явное к себе презрение начальника, жестоко тем обижался и, подстрекаемый Раевским, в уединённой с ним беседе часто позволял себе эпиграммы». Данный отрывок воспоминаний впервые опубликован Т. Г. Цявловской по рукописи (автографу) «Записок» Вигеля (см.: Цявловская Т. Г. Храни меня, мой талисман…— В кн.: Прометей. М., 1974, кн. 10, с. 22, 79).

Дело всё в том, что Воронцов в своих отношениях к Пушкину никогда не забывал о том, что он представитель официальной власти, и требовал, чтобы об этом помнил и Пушкин. Поэт же признавал над собой лишь власть человеческого разума. Позднее, в «Путешествии из Москвы в Петербург», он писал: «Что значит аристокрация породы и богатства в сравнении с аристокрацией пишущих талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли» (VI, 356). По замечанию П. А. Вяземского, «Пушкин не мог быть ничьим слугой» (см.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974, т. 2, с. 149).

566

Об этом см.: Цявловская Т. Г. Указ. соч.

567

**** См.: Пушкин. Статьи и материалы. III. Одесса, 1927, [с. 34— 48]. Здесь в статье о Воронцовой Е. К. точно установлены хронологические даты некоторых моментов общения Пушкина с Е. К. Воронцовой. Я основываюсь на датах этой работы.

568

По-видимому, Пушкин выехал из Одессы 12 марта (см.: Цявловский М. А. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. М., 1951, т. 1, с. 447). Вернулся, по всей вероятности, 1 апреля (Цявловская Т. Г. Указ. соч., с. 79). Пушкин был послан к Инзову с письмом И. Каподистрии.

569

Воронцовы уехали в Александрию, к матери Е. К. Воронцовой, под Белой Церковью, в 20-х числах марта; вернулись 18—19 апреля (см.: Цявловская Т. Г. Указ. соч., с. 22, 79).

570

* Полностью в русском переводе с отпуска письмо напечатано впервые в 1875 г. в Лейпциге, в издании Э. Л. Каспровича «Материалы для биографии Пушкина» (с. 35—37) и в России — в «Русской старине», 1879, № 10, с. 292. Французский текст отпуска напечатан впервые в 1899 г. в «Ведомостях одесского градоначальника» (№ 102).

571

** В копии зачёркнут конец фразы: «и стать отличным писателем».

572

* В копии иначе: «ибо это вовсе не удалит его от Одессы, и в таком случае он останется вне моего надзора».

573

С 1823 года начальником I отдела канцелярии М. С. Воронцова служил Лонгинов Никанор Михайлович, брат упомянутого сенатора.

574

* Письма H. М. Лонгинова, хранящиеся в Пушкинском Доме, использованы в кн. Б. Л. Модзалевского «Пушкин». Л., «Прибой», 1929, с. 84.

575

** [Лернер Н. О. Заметки о Пушкине. XIV. Воронцов о Пушкине. Неизданный донос.— В кн.:] Пушкин и его современники. СПб., 1913, вып. XVI, с. 68^7.

7 При публикации данного письма Н. О. Лернером было сделано примечание следующего содержания: «Впервые напечатано в газ. „Речь“, 18 октября 1910 г., № 286; здесь воспроизводится с небольшими изменениями».

576

*** [Модзалевский Б. Л. Указ. соч., с. 83].

577

22 апреля 1824 года Воронцов сообщал из Одессы H. М. Лонгинову, сенатору: «Маленькая наша очень крепко было заболела дней 6 тому назад в нашем отсутствии» (цит. по указ. соч. Т. Г. Цявловской, с. 79). Речь идёт о дочери Воронцовых, Александрине (1821—1830).

578

Письмо А. С. Пушкина А. И. Казначееву от 22 мая 1824 г. (вторая черновая редакция) — XIII, 93.

579

* История командировки Пушкина «на саранчу» освещена на основании подлинного дела о саранче в статье Г. Сербского «Дело о саранче». Статья появится на страницах издания «Пушкин и его современники». Ознакомлению с этой статьёй обязан любезности автора^10.

10 См.: Сербский Г. П. Дело «О саранче» (Из разысканий в области одесского периода биографии Пушкина).— В кн.: Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. М.—Л., 1936, т. 2, с. 275—289.

580

* «Пушкин. Письма. 1815—1833». T. I. Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского, с. 77—80. Дата, приведённая редактором — 25 мая — непонятна. [Разрядка П. Е. Щёголева. См.: XIII, 92, 94].

581

Получив 23 мая 400 руб. ассигнациями «на прогоны», Пушкин отправился в командировку (см.: Цявловский М. А. Летопись…, с. 469). Из трёх означенных в предписании уездов (Херсонский, Александрийский и Елизаветградский) поэт посетил только Херсон (там же, с. 470). О дальнейшем маршруте точных данных не имеется. Вернулся Пушкин в Одессу 28 мая.

582

Жена П. А. Вяземского, Вера Фёдоровна, в письме от 19 июля 1824 года писала мужу: «Почему ты так темно говоришь о деле Пушкина? Отсутствие графа Воронцова служит причиной, что мы ничего не знаем. Как могло это дело плохо обернуться? Он виноват только в ребячестве („enfantillages“) и в том, что не без основания обиделся на то, что его послали лишь ловить саранчу, и то он не ослушался. Он съездил туда, а вернувшись, подал в отставку, потому что его самолюбие было затронуто» (Цявловский М. А. Летопись…, с. 494).

** Остафьевский архив князей Вяземских, т. V, вып. II, с. 130.

583

*** [Сербский Г. Неизвестные расписки Пушкина.— В кн.:] Пушкин. Статьи и материалы. I. Одесса, 1925, с. 50.

584

13 В приложении к «Journal d’Odessa» (№ 59 от 2 июня 1824 г.) сообщается о приезде между 29 мая и 1 июня «коллежского секретаря Пушкина».

**** Лернер Н. О. Труды и дни Пушкина, 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1910, с. 98. Не представляется возможным установить раннюю дату возвращения Пушкина на основании сообщения М. Ф. Орлова в письме к жене от 29 мая: «Пушкин был послан на саранчу. Он воевал с нею и после весьма трудной кампании вчера вернулся, отступив перед несметным неприятелем» (Гершензон М. О. Семья декабристов (По неизданным материалам).— Былое, 1906, № 10, с. 308). Надо обратить внимание, что письмо Орлова писано из Киева. Каким образом 29 мая Орлов из Киева мог сообщать, что Пушкин вернулся в Одессу 28 мая^14.

14 Ошибка. Письмо М. Ф. Орлова жене было отправлено 29 мая 1824 года из Одессы в Киев, а не наоборот (см.: Цявловский М. А. Летопись…, с. 471—473).

585

Сохранилось свидетельство П. И. Бартенева, систематизировавшего архив Воронцовых: «Это письмо графа Воронцова к императору Александру Павловичу, писанного ещё в мае 1824 года, про оскорблявшего его А. С. Пушкина, мы доселе не имеем в печати, и в архиве Воронцовском его не сохранилось» (Архив Воронцовых, с. 13).

586

* Архив князя Воронцова. М., 1895, кн. 40, с. 12—13.

587

** Остафьевский архив князей Вяземских, т. V, вып. II, с. 131.

588

Письмо А. С. Пушкина П. А. Вяземскому от 24—25 июня 1824 г.— XIII, 98. По свидетельству Вигеля (Вигель Ф. Ф. Записки. М., 1892, с. 172), Пушкин, по совету А. Н. Раевского, подал Воронцову «донесение об исполнении порученного. Но в то же время под диктовку того же друга написал к Воронцову французское письмо, в котором, между прочим говорил, что дотоле видел он в себе ссыльного, что скудное содержание, им получаемое, почитал он более пайком арестанта; что во время пребывания его в Новороссийском крае он ничего не сделал столь предосудительного, за что бы мог осуждён на каторжную работу (aux travaux forcés), но что, впрочем, после сделанного из него употребления он, кажется, может вступить в права обыкновенных чиновников и, пользуясь ими, просит об увольнении от службы. Ему велено отвечать, что как он состоит в ведомстве министерства иностранных дел, то просьба его передана будет прямому его начальнику графу Нессельроде». Вот эту-то переписку, и именно с Воронцовым, Пушкин и назвал «полемической». И следующее. Согласно преданию (Зеленецкий К. Заметки о Пушкине.— Библиографические записки, 1858, № 5, с. 137) Пушкин написал язвительный отчёт в известных стихах:

Саранча

Летела, летела

И села;

Сидела, сидела,

Всё съела,

И вновь улетела.

Это был, по-видимому, остроумный экспромт Пушкина, высказанный им в разговоре, но отнюдь не в официальном отчёте. Эта маловероятность и не дала возможности внести данные строки в академическое издание полного собрания сочинения поэта (в прежнее время они включались во все собрания сочинений Пушкина).

Тиверий — Тиберий Клавдий Нерон (42 до н. э.— 37 н. э.), в 14—37 н. э. римский император, первый из династии Юлиев-Клавдиев. В данном случае Пушкин под его именем подразумевал императора Александра I.

Сеян — Сеян Луций Эмий (ум. 31 н. э.), временщик при имп. Тиберии, префект претории, гвардии; под его именем Пушкин имеет в виду графа М. С. Воронцова.

*** Под полемической перепиской надо понимать переписку с Казначеевым: едва ли Пушкин вёл её непосредственно с графом.

589

**** «Пушкин. Письма», т. I, с. 85 и 88.

590

Письмо А. С. Пушкина А. И. Тургеневу от 14 июля 1824 г. — XIII, 102—103. Хам — в словоупотреблении Н. И. Тургенева обозначало ретрограда, человека отсталых взглядов, убеждённого противника либерализма. 8 сентября 1819 года А. И. Тургенев сообщал брату Сергею, что хам — «техническое слово, введённое во всеобщее употребление братом Николаем» (Пушкин. Письма. 1815—1833. М.—Л., 1926, т. 1, с. 341).

591

* На подлиннике помета: «Пол. 8 июня 1824 г.»

592

Письмо А. С. Пушкина А. И. Казначееву от (после 2 июня) 1824 г. (на франц. яз.) — XIII, 95—96; пер., с. 528.

593

* Русский архив, 1913, кн. 1, с. 355—358.

594

«Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец»

(П, ч. 1, 317).

595

14 июня 1824 года Воронцовы с гостями, человек более тридцати, отплыли морем на яхте на дачу в Гурзуф. Е. К. Воронцова вернулась 24 июля, оставив гостей с мужем.

596

* Архив князя Воронцова, кн. 40, с. 14.

597

** во что бы то ни стало (франц.).— Ред.

598

*** по этому вопросу (франц.).— Ред.

599

**** Остафьевский архив князей Вяземских, т. III, с. 57.

600

* Остафьевский архив князей Вяземских, т. III, с. 57—58.

601

** Там же, с. 58—59.

602

В это время Пушкин работал над поэмой «Цыганы».

603

Речь идёт об Уильяме Хатчинсоне (1793—1850), докторе медицины, в 1823—1824 годах домашнем враче Воронцовых. Об этом сообщает и П. В. Анненков: «В самом доме наместника Пушкин часто встречался, например, с доктором-англичанином, по всем вероятиям страстным поклонником Шелли, который учил поэта нашего философии атеизма и сделался невольным орудием его катастрофы» (Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху. 1799—1826. Спб., 1874, с. 260).

604

*** что не может быть существа разумного, творца и правителя (франц.).

605

Письмо А. С. Пушкина П. А. Вяземскому от апреля — первой половины мая (?) 1824 г.— XIII, 92. Высылка Пушкина из Одессы в Михайловское была вызвана не только обострившимися отношениями поэта с Воронцовым. Немаловажную роль сыграло и данное письмо к Вяземскому об атеизме, перлюстрированное на почте.

606

* Затем полностью выписка напечатана в «Русской старине», 1879, № 10, с. 293, в «Русской старине», 1899, № 5, с. 245 и в «Ведомостях Одесского градоначальства». В публикациях до 1899 г. начало выписки читалось так: «читая библию», и только в 1899 г. было дано правильное чтение «Читая Шекспира и Библию», но зато в «Ведомостях» была сделана новая ошибка: «предпочитаю Гейне и Шекспира». Публикуемая нами выписка, по-видимому, подлинная, т. е. поступившая от почт-директора.

607

** Остафьевский архив князей Вяземских, т. V, вып. II, с. 127, 136—137.

608

* Остафьевский архив князей Вяземских, т. III, с. 66.

609

24 июля Воронцов отправляет из Симферополя градоначальнику Одессы графу Гурьеву предписание: объявить Пушкину о высочайшем повелении исключить его из списков чиновников коллегии иностранных дел и отправить немедленно на жительство в Псковскую губ. «Если Пушкин даст подписку, что отправится прямо к своему назначению, не останавливаясь нигде по пути к Пскову, то дозволить ему ехать одному. В противном случае отправить его с надёжным чиновником» (Цявловский М. А. Летопись…, с. 495—496).

610

См.: Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. (Подг. к печати и комм. М. А. Цявловский, Л. Б. Модзалевский и Т. Г. Зенгер. М.—Л., 1935, с. 837—838). В тот же день Гурьев рапортовал Воронцову, что об отъезде Пушкина одновременно извещён и псковский гражданский губернатор (Цявловский М. А. Летопись…, с. 499). К рапорту Гурьева было сделано примечание: «Маршрут сей до Киева не касается», т. е. место сосредоточения лиц, находящихся под надзором, не лежало на пути поднадзорного же Пушкина.

611

* Подлинный текст документа издан Н. О. Лернером в «Русской старине» 1908, № 10, с. 109—110.

612

Впервые — Вестник Европы, 1904, № 1, с. 305—327; перепеч.: Щёголев П. Е. Пушкин. Очерки. Спб., 1912; то же. — Спб., 1913; он же. Пушкин. Исследования, статьи и материалы. Т. 2. Из жизни и творчества Пушкина. М.—Л., 1931, с. 255—275.

* Статья напечатана впервые в «Вестнике Европы» (1904, № 1, с. 305—327); перепечатана с некоторыми изменениями в книге «Пушкин. Очерки» (СПб., 1912). Здесь вновь пересмотрена, исправлена, дополнена. [См.: Щёголев П. Е. Из жизни и творчества Пушкина. 3-е изд., испр. и доп. М.—Л., 1931, с. 255—275.— Ред.]

614

См.: Шляпкин И. А. Из неизданных бумаг А. С. Пушкина. Спб., 1903. На эту книгу П. Е. Щёголев откликнулся двумя рецензиями, в которых остановился не только на ошибках и неточностях рецензируемой работы (Изв. Отд. рус. яз. и словесности имп. Академии наук, 1903, т. VIII, № 4, с. 375—383), но и поставил вопрос о ненаписанных стихотворениях А. С. Пушкина (Исторический вестник, 1904, № 1, с. 263—274). Первые четыре строки стихотворения, публикуемого впервые полностью Шляпкиным, были впервые опубликованы П. В. Анненковым в «Материалах для биографии Пушкина».— Сочинения Пушкина. Изд. Анненкова. М., 1885, с. 346.

** В нашем очерке мы касаемся лишь одного недоумения, возбуждаемого трудом И. А. Шляпкина и связанного с важным вопросом о биографическом элементе в стихах Пушкина, с вопросом о правильности наших утверждений о посвящении тому или другому лицу различных стихов Пушкина. Это — один из запутаннейших вопросов в истории Пушкинского творчества.

615

*** В настоящее время автограф находится в Пушкинском Доме. Дата под текстом и имеет следующий вид

Триг. 23 1825

Тригорск 22.

616

Сочинения А. С. Пушкина. Изд. 8-е, испр. и доп., /под ред. П. А. Ефремова. М., 1882, т. 2, с. 398. Данный фрагмент П. А. Ефремов поместил после стихотворения «Под небом голубым» [На смерть г-жи Ризнич] и публикацию сопроводил примечанием, что «этот отрывок вызван воспоминаниями о той же особе», тем самым указывая на один и тот же предмет вдохновения двух стихотворений Пушкина.

617

Этим сюжетам П. Е. Щёголев посвятил специальное исследование «Из разысканий в области биографии и текста Пушкина» (Пушкин и его современники. Спб., 1911, вып. XIV, с. 53—193). При перепечатке (Пушкин. Очерки. Спб., 1913) опубликовано под заглавием «Утаённая любовь». В этом исследовании П. Е. Щёголеву удалось доказать, что адресатом ряда стихотворений поэта, и прежде всего «Посвящения» к поэме «Полтава», является Мария Николаевна Волконская-Раевская.

618

* См. мою книгу «Пушкин и мужики: По неизданным материалам». С автопортретом и автографами Пушкина и иллюстрациями. М., «Федерация», 1928, с. 45—46 и мою статью «Любовный быт Пушкинской эпохи» в книге: Вульф А. Н. Дневники. Со ст. М. И. Семевского «Прогулка в Тригорское». Ред. П. Е. Щёголев. М., 1929, с. 13—28.

619

Письмо А. С. Пушкина к А. П. Керн от 13 и 14 августа 1825 г. из с. Михайловское (XIII, 207—208, 544—545).

620

См.: Зеленецкий К. Заметка о Пушкине. Одесса, января 31 дня, 1857.— В кн.: Библиографические записки. Периодическое издание 1858 года. T. 1, вып. 5, с. 137—139; перепеч.: Русский вестник, 1856, № 3, с. 203—209.

621

Перепеч.: Зеленецкий К. Г-жа Ризнич и Пушкин (Посвящается П. В. Анненкову).— В кн.: Отзывы о Пушкине с юга России. В воспоминание пятидесятилетия со дня смерти поэта 29-го января 1887. Собрал В. А. Яковлев. Одесса, 1887, с. 137—148. Добавлением к этой статье являются некоторые данные в «Заметке» о Пушкине К. Зеленецкого в «Библиографических записках». Периодическое издание. 1858 года. T. I, вып. 5, стб. 137—139.

622

См.: Халанский М. Е. Пушкин и г-жа Ризнич.— В кн.: Харьковский университетский сборник в память А. С. Пушкина (1799—1899). Харьков, 1900, с. 423—426.

623

П. Е. Сречкович учился в Киевской духовной академии и университете, был принят в доме И. С. Ризнича, от которого и получил сведения об Амалии Ризнич и А. С. Пушкине.

624

В приложении к «Journal d’Odessa» (1824, № 59 от 2 сент.) сообщается о приезде между 29 мая и 1 июня «коллежского секретаря Пушкина».

625

Речь идёт о двоюродной сестре В. И. Туманского, Софье Григорьевне Туманской.

626

См.: Туманский В. И. Стихотворения и письма./Ред., биограф. очерк и примеч. С. Н. Браиловского. Спб., 1912, с. 256 (письмо к С. Г. Туманской).

627

* В 1927 году появилась статья А. А. Сиверса «Семья Ризнич. Новые материалы». («Пушкин и его современники». Л., 1927, вып. XXXI—XXXII, с. 85—104). Автор ознакомился с письмами И. С. Ризнича к П. Д. Киселёву и извлёк немало любопытных данных для нашей темы.

Между прочим, Сиверс пишет здесь: «Следует также, если не отвергнуть, то значительно ограничить утверждение, что „в высшем кругу тогдашнего одесского общества… г-жа Ризнич принята не была“. Такому категорическому утверждению противоречит и известный отзыв о г-же Ризнич В. И. Туманского [письмо от 16 января 1824 г. — Ред.], но лучшим доказательством его неправильности служит личное знакомство её с Софьей Станиславовной Киселёвой. В больших провинциальных городах, как Киев, Одесса, в особенности с разноплеменным населением, общество обычно разбивается на определённые, довольно обособленные кружки. Мне думается, что если Ризничи не бывали в интимном обществе графини Е. К. Воронцовой, то из этого не следует, чтобы они совсем нс были приняты в высшем обществе» (там же, с. 93).

628

Филипп, слуга в доме И. С. Ризнича.

629

В мае 1824 года Амалии Ризнич было выдано свидетельство на выезд вместе с сыном Александром (или Стефаном) (см.: де Рибас А. Ещё о Пушкине и Ризнич. — Изв. Одесского Библиографического общества при Новороссийском университете. Одесса, 1915, т. 4, с. 1—2).

630

* Одно письмо от (франц.) — Ред.

631

13 В черновых заметках П. В. Анненкова для биографии поэта, записанных со слов О. С. Павлищевой-Пушкиной, сообщается, что «Пушкин на руке носил перстень из корналина с восточными буквами, называя его талисманом, и что точно таким же перстнем запечатаны были письма, которые он получал из Одессы,— и которые читал с торжественностью, запершись в кабинете. Одно из таких писем он и сжёг» (см.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2-х т. М., 1985, т. 1, с. 39).

Текст, прочитанный лишь в начале XX века, оказался еврейской надписью о принадлежности перстня какому-то раввину: «Симха, сын почтенного рабби Иосифа, да будет благословенная его память» (см.: А. С. Пушкин./Под ред. С. А. Венгерова. Спб., 1900, т. IV, с. XXIV— XXV; комм. Н. О. Лернера).

** Совершенно непонятно, на основании каких данных В. Я. Брюсов в своей статье «Из жизни Пушкина» («Новый путь», 1903, июнь) сообщает: «Когда… в Михайловском приходили письма от Ризнич, Пушкин запирался у себя в кабинете и старался весь день не видаться ни с кем» (с. 91).

632

* Разрядка П. Е. Щёголева.— Ред.

633

Письмо С. Г. Волконского А. С. Пушкину от 18 октября 1824 года из Петербурга.— См.: XIII, 112. Конец фразы: «…будущая моя жена была вам известна».

634

* Разрядка П. Е. Щёголева.— Ред.

635

** Следует читать — тоской.— Ред.

636

*** Следует читать — про<шедшее>.— Ред.

637

Письмо А. С. Пушкина к А. А. Бестужеву от 8 февраля 1824 года.— XIII, 87—88.

638

Письмо А. С. Пушкина к А. И. Тургеневу от 1 декабря 1823 года из Одессы.— XIII, 78—80.

639

Обстоятельства взаимоотношений А. С. Пушкина и Е. К. Воронцовой исследованы в статье Т. Г. Цявловской «Храни меня, мой талисман…» (Прометей. М., 1974, вып. 10, с. 12—84).

640

См.: Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху. 1799—1826 гг. Спб., 1874, с. 245.

641

* Сравн. выше примечание на с. 240. [Примеч. к статье «Из разысканий в области биографии и текста Пушкина»]: «Попытку определить цикл стихотворений, вызванных этой любовью к А. Ризнич, и выяснить индивидуальные черты этой привязанности поэта я сделал в статье „Амалия Ризнич в поэзии Пушкина“, перепечатываемой в настоящей книге. В настоящее время я поддерживаю выводы этой статьи во всём том, что касается истории Ризнич и Пушкина, но должен сделать оговорку: занятый исключительно стремлением определить цикл Ризнич, я должен был бы ограничиться простым констатированием, что то или иное стихотворение к этому циклу не относится, а я, не ограничиваясь этим, сделал некоторые приурочения таких стихотворений, не совершив специального критического разыскания. Я имею в виду отношения Пушкина к гр. Воронцовой, которые для меня неясны и после статьи Гершензона в „Вестнике Европы“ (1909, февраль)19, и реплик Лернера в „Пушк.-Венгер.“20. И Гершензон и Лернер не углублялись в разрешение вопроса. Позволю себе здесь дополнить наши фактические сведения разъяснением пометы в черновой тетради № 2370, л. 11 об. В описании Якушкина (июль, 6) помета прочтена так „5 сент. 1824, u. l. de… (une lettre de)“. Точками Якушкин обозначил довольно густо зачёркнутые буквы. Эти буквы, кажется, можно разобрать. Пушкин написал сначала Pr., потом это Pr. покрыл буквою V, а затем горизонтальными линиями зачеркнул их. Гершензон (Вестник Европы, 1909, № 2, с. 537) пишет по поводу пометы: „почему письмо от“ …означает письмо именно от Воронцовой, это остаётся тайной веры. В рукописи за предлогом de следовала одна прописная французская буква, потом несколько раз зачёркнутая... Зачёркнутая в тетради буква инициала очень похожа на „R“. Мой разбор пометы, кажется, правильнее разбора Гершензона. А смысл пометы „5 сентября 1824 une lettre de Princesse Viasemsky“. Конечно, речь идёт о письме, которое кн. В. Ф. Вяземская послала Пушкину из Одессы через Псковского губернатора^22 между 9 и 25 августа». [См.: Пушкин А. С. Письма. Под ред. и с прим. Б. Л. и Л. Б. Модзалевских: т. 1—3. М.—Л., 1926—1935 (Труд Пушкинского Дома АН СССР). T. 1, с. 351—352].— Ред.

19 См.: Гершензон М. О. Пушкин и гр. Е. К. Воронцова (1824).— Вестник Европы, 1909, № 2, с. 530—547.

20 А. С. Пушкин./Под ред. С. А. Венгерова. Спб., 1910, т. IV.

22 В 1816—1826 гг. псковским гражданским губернатором был Борис Антонович Адеркас.

642

21 Письмо А. Н. Раевского к А. С. Пушкину от 21 августа 1824 г.— XIII, 105—107;/рус. пер.: «Ризнич вновь принял бразды правления в театре; актрисы слушаются только его».

643

* Сиверс А. А. Семья Ризнич.— В кн.: Пушкин и его современники, вып. XXXI—XXXII, с. 93.

644

«Северная лира на 1827 год». Посвящается любительницам и любителям отечественной словесности Раичем и Ознобишиным. М., 1827. Цель издания — популяризация принципов шеллингианской философии. В альманахе печатались произведения и переводы московского кружка литераторов, преимущественно членов кружка любомудров.

645

** Первые строки этого письма (XIII, 206) для нас не совсем понятны: «буря, кажется, успокоилась, осмеливаюсь выглянуть из моего гнезда». Любопытно, что эти строки дословно совпадают с началом чернового наброска письма к Княжевичу, написанного в конце ноября, в начале декабря 1824 года. Это письмо там же, с. 102 [Письма Пушкина, т. I]. И в этом наброске поэт жадно просит вестей из Одессы: «Об Одессе — ни слуху, ни духу. Сердце вести просит,— [но ни] — с пр. не смел затеять переписку с оставленными товарищами» и т. д.25

25 Ошибка: письмо А. С. Пушкина [около 9 декабря] 1824 года адресовано не Княжевичу, а Дмитрию Максимовичу Шварцу, чиновнику канцелярии графа М. С. Воронцова (XIII, 129). Текст: «Об Одессе ни слуху, ни духу. Сердце вести просит — долго не смел затеять переписку с оставленными товарищами — долго крепился, но не утерпел».

646

Письмо А. С. Пушкина В. И. Туманскому от 13 августа 1825 г. (XIII, 206).

647

См.: Туманский В. И. Стихотворения и письма, с. 150.

648

* Разрядка П. Е. Щёголева.— Ред.

649

* Сапожников Д. Ценная находка. Вновь найденные рукописи Пушкина. СПб., 1899, с. 34—35.

650

** Они были повешены в С.-Петербурге 13 июля 1826 года. К такому толкованию помет присоединяется и В. В. Вересаев в своей любопытной статье «К психологии Пушкинского творчества» сначала в «Красной нови», 1923, № 5, авг.—сент., и затем в книге «В двух планах». М., 1929.

651

Пушкин А. С. Сочинения. Изд. П. И. Бартенева. М., 1885, вып. 2, с. 127; [XIII, 321.— Ред.]

652

* Морозов П. О. (Соч. Пушкина и письма, СПб., 1903, т. I, с. 652) отказывается признать это стихотворение относящимся к Ризнич на том основании, что в нём говорится о матери той особы, к которой обращено стихотворение, а г-жа Ризнич жила в Одессе не с матерью, а с мужем. Как раз это обстоятельство и даёт лишний мотив относить элегию к Ризнич, потому что, как указывает проф. Зеленецкий, первые шесть месяцев по отъезде в Россию при Ризнич находилась её мать. Кстати, это сообщение даёт указание и на время страсти Пушкина к Ризнич. Двусмысленный со мною разговор:

Спокойна ты; весёлый твой укор

Меня мертвит, любви не выражая.

Скажи ещё: соперник вечный мой,

Наедине застав меня с тобой,

Зачем тебя приветствует лукаво?

Что ж он тебе? Скажи: какое право

Имеет он бледнеть и ревновать?

В нескромный час, меж вечера и света

Без матери, одна, полуодета,

Зачем его должна ты принимать?..

Но я любим... Наедине со мною

Ты так нежна! Лобзания твои

Так пламенны! Слова твоей любви

Так искренно полны твоей душою!

Тебе смешны мучения мои;

Но я любим, тебя я понимаю.

Мой милый друг, не мучь меня, молю:

Не знаешь ты, как сильно я люблю,

Не знаешь ты, как тяжко я страдаю

(II, 1, 300—301. Разрядка П. Е. Щёголева.— Ред.).

653

* Можно датировать ещё точнее: стихотворение написано не раньше 14 октября 1823 года, так как черновик его написан на л. 16 тетради 2319 сейчас же вслед за черновиком письма к Вяземскому от 14 октября 1823 года.

654

* Хочешь ли ты меня любить? (франц.) — Ред.

655

* Пушкин А. С. Сочинения и письма, ред. П. О. Морозова, СПб., 1903, т. I, с. 656—658. В сборнике материалов «Декабристы» (Л., «Прибой», 1926, с. 18—19) — напечатано письмо К. Ф. Рылеева к В. И. Туманскому, в котором он говорит, что слово «боготворить» в стихотворении «Иностранке» не будет пропущено цензурой, и просит, чтобы Пушкин «пожертвовал» его для «Полярной звезды»; но стихотворение это в «Полярной звезде» напечатано не было и появилось в печати только в «Стихотворениях Пушкина» (изд. 1825 г.); таким образом, наше предположение о том, что оно не относится к Ризнич, подтверждается^27.

27 См. также: Рылеев К. Ф. Полн. собр. соч./Ред., вступит. ст. и комм. А. Г. Цейтлина. Л., Academia, 1933, с. 472—473.

656

** Автографы «Заклинания» и «Расставания» см. в кн.: Срезневский В. И. Пушкинская коллекция, принесённая в дар библиотеке Академии Наук А. А. Майковой.— Пушкин и его современники. СПб., 1906, вып. IV.

657

Следует пропущенный абзац:

Явись, возлюбленная тень,

Как ты была перед разлукой,

Бледна, хладна, как зимний день,

Искажена последней мукой.

Приди, как дальняя звезда,

Как лёгкой звук иль дуновенье,

Иль как ужасное виденье,

Мне всё равно, сюда! сюда!..

(III, 1, 2).

658

Данный абзац следует читать:

Зову тебя не для того,

Чтоб укорять людей, чья злоба

Убила друга моего,

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Иль чтоб изведать тайны гроба,

Не для того, что иногда

Сомненьем мучусь… но тоскуя,

Хочу сказать, что всё люблю я,

Что я всё твой: сюда! сюда!

(III, 1, 246).

659

И далее:

Сюда, сюда!

(III, 1, 246).

660

Текст следует читать:

А с <ними> поцалуй свиданья…

(III, 1, 257).

661

* Некоторое основание относить к Ризнич элегию «Для берегов отчизны дальной ты покидала край чужой» дают первые строки стихотворения. Известно, что Пушкин, отдавая в печать свои стихи, всегда стремился уничтожить все намёки, которые могли бы помочь добраться до действительности. Поэтому чрезвычайно любопытно указание Анненкова на то, что рукопись элегии начинается так: «Для берегов чужбины дальной ты покидала край родной».

662

* В своих замечаниях об этом стихотворении П. А. Ефремов (Сочинения А. С. Пушкина. СПб., 1903, т. VII, с. 150) пишет: «Моё будто бы „падающее“ мнение основано на замечаниях Анненкова, знавшего дату 1825 (а не 1826 г.) и тем не менее отнёсшего стихи в трилогии: „Под небом голубым“, и т. д.» Тут кроется недоразумение: Анненков не высказывался по поводу отрывка «Всё в жертву памяти твоей». На с. 347 первого издания «Материалов», на которую ссылается П. А. Ефремов, Анненков предположительно относит к трилогии не этот отрывок, а другой (XII): «Всё кончено», и т. д. Мы видели, насколько справедливо мнение Анненкова^32.

32 См.: Материалы для биографии Александра Сергеевича Пушкина. Сочинения Пушкина с приложением материалов для его биографии./Издание П. В. Анненкова. Спб., 1855, т. I—II; т. I, с. 347.

663

Впервые опубликовано П. Е. Щёголевым в 1928 году. См.: Поэма А. С. Пушкина «Монах».— Красный архив, 1928, т. 6 (31), с. 160—201; 1929, т. 1 (32), с. 182—190; перепеч.: Щёголев П. Е. Пушкин. Исследования, статьи и материалы. Т. 2. Из жизни и творчества Пушкина, изд. 3-е, испр. и доп. М.—Л., 1931, с. 18—38. См. также другие его публикации: Щёголев П. Е. «Монах» — неизданная поэма Пушкина.— Огонёк, 1929, № 7 (307), с. 8—10; он же. «Монах» — неизданная поэма Пушкина.— Красная газета, веч. выпуск, 1929, 16 февраля; он же. Поэма «Монах» и молодой Пушкин. Очерк.— Экран, 1929, № 19, 12 мая, с. 7. [Подп.: В. А. Павлов.— Ред.]; Щёголев П. Е., Косулин П. Н., Вернер H. Н. Пушкинисты, пушкиноведы и пушкинианцы о впервые опубликованном отрывке из поэмы А. С. Пушкина «Монах». — Огонёк, 1928, № 51, с. 12.

* Первоначально в «Красном архиве», кн. 31, и в сборнике Центрархива, «Горчаковский архив».

664

** Современник, 1863, № 7, с. 155—157.

665

*** Первые два года лицейской жизни охватывают период с октября 1811 по октябрь 1813 г.

666

**** Речь идёт об отрывках из лицейских записок, датируемых точно 1815 годом. (Сочинения Пушкина, ред. С. А. Венгерова. СПб., 1911, т. V, с. 411). 10 декабря 1815 г. Пушкин записал: «Начал я комедию — не знаю, кончу ли её». А 16 января 1816 г. товарищ Пушкина Илличевский писал своему другу Фуссу: «Кстати о Пушкине: он пишет теперь комедию в 5 действиях, в стихах, под названием „Философ“» (Грот Я. Пушкин и его лицейские товарищи и наставники. Изд. 2-е. СПб., 1899, с. 67). Следовательно, приурочение комедии «Философ» к первому периоду лицейской жизни (1811—1813 гг.), сделанное Гаевским, является неверным. Не мешает отметить эту, одну из многих, неточностей Гаевского.

667

Стихотворения В. Л. Пушкина, дяди А. С. Пушкина, издавались в 1822, 1835 и 1893 годах (последнее под ред. В. И. Саитова), за исключением «Опасного соседа». Это произведение было впервые опубликовано в 1855 году в Лейпциге. Написание «Опасного соседа» относится к 1811 году. Это остроумная, хотя грубоватая и неудобная для печати сатира.

668

* Гаевский из пяти названных им произведений Пушкина знал только одно: балладу «Тень Баркова». Из этой «неприличной» баллады Гаевский мог привести лишь несколько строф с рядом многоточий [с. 155, 157.— Ред.]

669

** Разрядка П. Е. Щёголева.— Ред.

670

*** П. И. Бартенев напечатал отрывки из этого письма в 1883 году на страницах «Русского архива», кн. II, с. 205—206.

671

С именем А. М. Горчакова связаны послания А. С. Пушкина: «Пускай, не знаясь с Аполлоном…» (1814), «Встречаюсь я с осьмнадцатой весной…» (1817), «Питомец мод, большого света друг…» (1819), строфы из «Пирующих студентов» (1814) и «19 октября» (1825). Последняя встреча лицеистов, Пушкина и Горчакова, относится к августу 1825 года, у Пещуровых, родственников Горчакова, в дер. Лямино, в 60 верстах от с. Михайловское, где поэт читал отрывки из «Бориса Годунова». Эта встреча оставила у Пушкина неприятное впечатление. Со слов Горчакова записаны его позднейшие воспоминания, в которых он причисляет себя к кругу друзей Пушкина (см.: Красный архив, 1937, т. 1, с. 75—206).

672

Торжественное открытие памятника А. С. Пушкину, работы скульптора А. М. Опекушина, состоялось в Москве 6 июня 1880 года.

673

Русско-турецкая война 1877—1878 годов завершилась подписанием в феврале 1878 года Сан-Стефанского договора, усиливавшего позиции России на Балканах. Против этого выступили Англия и Австро-Венгрия, по настоянию которых и был созван Берлинский конгресс (1 июня — 1 июля 1878 года), имевший целью пересмотреть условия Сан-Стефанского договора. Россия, ослабленная только что закончившейся войной и не поддержанная Германией, была вынуждена уступить на конгрессе коллективному натиску великих держав.

674

* Грот Я. К. Указ. соч., с. 268.

675

** Русская старина, 1883, № 10, с. 164, в статье «Князь Александр Михайлович Горчаков в его рассказах из прошлого». Статья подписана «М.-ский», но в оглавлении этого LI тома «Русской старины» сказано: «Записал и сообщил редактор», т. е. Семевский.

676

Стурдза А. С., официальный публицист, идеолог реакции, выступил в 1818 году с трактатом о политическом положении Германии, в котором восставал против университетов, как рассадников революционного духа. См. эпиграмму А. С. Пушкина:

Вкруг я Стурдзы хожу,

Вкруг библического;

Я на Стурдзу гляжу

Монархического

(I, 600).

Впервые опубликована П. И. Бартеневым (Русский архив, 1874, № 1); датируется: июль — сентябрь 1819 года. Начало эпиграммы не дошло. Куплеты пародируют народную песню «Я вкруг печки хожу, вкруг муравленныя».

677

* Остафьевский архив князей Вяземских. СПб., 1899, т. I, с. 323, 646.

678

** В издании «Сочинения Пушкина», ред. С. А. Венгерова. СПб., 1907, т. I, с. 566—567.

679

*** «Сочинения А. С. Пушкина», изд. ими. Академии наук. СПб., 1905, т. II, с. 80.

680

**** [См.: Лернер Н. О. Рец.] — Былое, 1906, № 4, с. 304—305; он же. — Русский архив, 1906, № 8, с. 603—604.

681

* Остафьевский архив князей Вяземских, т. I, с. 335.

682

** Остафьевский архив князей Вяземских. СПб., 1899, т. III с. 3.

683

*** Пушкин. Сочинения Ред. С. А. Венгерова. СПб., 1908, т. II, с. 538.

684

**** Красная газета, веч. выпуск, четверг, 22 ноября 1928 года, № 322, заметка «„Монах“ Пушкина». Для полноты обзора литературы отметим, что рассказы Горчакова повторены в работе: «Товарищи Пушкина по имп. Царскосельскому лицею. 1811—1911. Материалы для словаря лицеистов первого курса 1811—1817 гг.» Собрал и издал Николай Гастфренд СПб., 1912—1913, т. I—III; СПб., 1912, т. I, с. 307.

685

«К Батюшкову» («Философ резвый и пиит…») — I, 46—48. Датируется сентябрём — октябрём 1814 года.

686

* Пушкинский лицей (1811—1817). Бумаги 1-го курса, собранные Я. К. Гротом. СПб., 1911, с. 50. [Подп.: Царское Село. Сентября 2 дня 1815 года.— Ред.] Любопытно, что при публикации этого письма в книге Я. К. Грота «Пушкин, его лицейские товарищи и наставники» в дату письма вкралась опечатка: вместо 1815 г. поставлен 1816. Так, с 1816 годом письмо это и вошло в исследовательскую литературу!

687

** Современник, 1863, № 7, с. 139.

688

«Посланье к Наталье» — I, 3—6; датируется 1813 годом. Наталья, крепостная актриса домашнего театра В. В. Толстого в Царском Селе, предмет раннего увлечения А. С. Пушкина.

689

Талья (Талия), в древнегреческой мифологии одна из девяти муз, покровительница комедии.

690

Купидон — в римской мифологии божество любви, то же, что и Амур или греч. Эрот.

691

Сочинения Пушкина. С прилож. материалов для его биографии, портрета, снимков с его почерка и с его рисунков и проч. Изд. П. В. Анненкова. Спб., 1855, т. 1, с. 26.

692

* Современник, 1863, № 7, с. 139.

693

Целадон, Селадон — герой романа французского писателя Юрфе «Астрея», платонический, сентиментальный воздыхатель.

694

Киприда, в древнегреческой мифологии первоначальная местная богиня о-ва Кипр, позднее отождествлялась с Афродитой.

695

Стихотворение представляет собою первую часть записи в дневнике под 29 ноября 1815 года (I, 113). Бакунина Екатерина Павловна, сестра лицейского товарища А. С. Пушкина, предмет его юношеской любви.

696

* Горчаковский архив. Издание Центрархива.

697

Сатирическая поэма «Орлеанская девственница» («La Pucelle») была написана Вольтером в 1735 году.

698

Хариты (греч.), Грации (римск.) в мифологии богини, с именем которых связано всё прекрасное и радостное в природе и человеческой жизни.

699

«Амур нашёл её в Цитере…» — строки из стихотворения А. С. Пушкина «Когда сожмёшь ты снова руку…» (I, 232); датируется 2 марта 1818 года. Венера, Цитера — в древнеримск. мифологии богиня любви и красоты.

700

«Бова» («Часто, часто я беседовал…») — неоконченная поэма А. С. Пушкина (I, 75—85); датируется концом 1814 — январём 1815 года.

В 1750—1753 годах Вольтер, по приглашению прусского короля Фридриха II, жил в Пруссии.

701

Фернэ — замок на границе Франции и Женевской территории, где с 1758 года поселился Вольтер.

702

Парнас, горный массив в Греции, в древнегреч. мифологии место пребывания муз и Аполлона.

703

Пегас — в древнегреч. мифологии крылатый конь, от удара копыт которого на горе Геликон возник источник Ипокрена, из которого поэты черпали вдохновение.

704

Жан Шаплен, автор эпической поэмы «Орлеанская девственница, или Освобождённая Франция» (1656) в двадцати четырёх песнях.

705

Аполлон, Феб, в древнегреч. мифологии сын Зевса, бог целитель и прорицатель, покровитель искусств.

706

Строки из начала первой песни «Девственницы» («Я не рождён святыню славословить…») — I, 450; датируется предположительно 1825 годом.

707

* Вильон вряд ли был известен Пушкину, но помянут, очевидно, ради рифмы: Апполон — Вильон.24

24 А. С. Пушкин был знаком с поэзией французского поэта Франсуа Вийона, о чём свидетельствуют его высказывания: «У французов Вильон воспевал в площадных куплетах кабаки и виселицу и почитался первым народным поэтом» (XI, 269), а также, с. 306, 510, 511, 515.

708

Строки из стихотворения «Городок» («Прости мне, милый друг…») — I, 54; датируется ноябрём — декабрём 1814 года.

709

* Венгеров С. А. Критико-биографический словарь русских писателей и учёных. СПб., 1891, т. II, с. 152—153.

710

* Любопытна судьба «Тени Баркова» в пушкинской литературе. Статья Гаевского с отрывками баллады появилась в 1863 году. Ближайшее издание сочинений Пушкина вышло в 1870 году. Редактор его, Г. Н. Геннади, напечатал отрывки в примечаниях к первому тому. Вслед за этим изданием вышло в 1880 году издание, редактированное П. А. Ефремовым (первое, им редактированное). Здесь Ефремов ввёл «Тень Баркова» в текст под 1814 годом (т. I, с. 55), но в следующем, втором своём издании, вышедшем в 1882 году, он исключил «Тень Баркова». Мотивы исключения изложены им дважды: в 1903 году в статье «Мнимый Пушкин» (Новое время, 2 августа 1903 года, № 9845) и несколько иначе в примечаниях к пятому, им редактированному и изданному А. С. Сувориным, изданию сочинений Пушкина (СПб., 1905, т. VIII, с. 18). Ефремов передаёт, что, когда он сообщил Гаевскому о принадлежности «Тени Баркова» другому автору, не Пушкину, Гаевский сам уже «встретил его отказом от своего прежнего предположения». Тут же Ефремов добавляет: «кто же, однако, наговорил ему таких подробностей, которые были приведены при напечатании им отрывков „Тени Баркова“»? Очевидно, у Ефремова оставалась какая-то доза сомнения в отрицании авторства Пушкина. А Гаевский в своём экземпляре статьи «Пушкин в лицее», переплетённом с приложенными страницами и находящемся ныне в моём распоряжении, записал: «По удостоверению П. А. Ефремова, „Тень Баркова“ не Пушкина». Таким образом, он только констатировал мнение Ефремова, но не высказал своего отношения к нему. Опубликование «Монаха» даёт повод к постановке и разработке вопроса об авторе «Тени Баркова». Постановку вопроса дал Н. О. Лернер в заметке «Неизвестная баллада А. С. Пушкина „Тень Баркова“» (Огонёк, 1929, № 5, 3 февраля). Он категорически высказывается за авторство Пушкина. Разработкой вопроса занят М. А. Цявловский, в руках которого находятся несколько списков полной редакции. Лернеру известен только неполный список (из Пушкинского Дома). Гаевский привёл в своей статье только отрывки — целиком же текст не мог быть опубликован. Отсутствие в печати полного текста затрудняет работу исследователей, и надо пожелать, чтобы текст был опубликован хотя бы на правах рукописи, хотя бы в самом ограниченном числе экземпляров.

711

* Данные о влиянии «Девственницы» на творчество Пушкина собраны в статье С. Мокульского (предисловие к русскому переводу «Орлеанской девственницы», изд-во «Всемирная литература», 1924, т. I, с. VII—XLII) и в статье Б. В. Томашевского^26.

26 См.: Вольтер. Орлеанская девственница. Поэма в двадцати одной песни. М.—Л., 1924, т. 1—2. Серия: Всемирная литература.

712

** Уместно напомнить здесь и стихи из «Городка», писанного в 1814 году.

Но, боже, виноват!

Я каюсь пред тобою,

Служителей твоих,

Попов я городских

Боюсь, боюсь беседы

И свадебны обеды

Затем лишь не терплю,

Что сельских иереев,

Как папа иудеев,

Я вовсе не люблю…

(I, 59).

713

* Это указание сделано в незаконченной работе П. Садикова и А. Суздалева о «Монахе», рукопись которой находится в ред.-изд. отделе Центрархива.

714

** Ключевский В. О. Древнерусские жития как исторический источник. М., 1871, с. 162—163.

715

*** См. работу: Дурново H. Н. Легенда о заключённом бесе в византийской и старинной русской литературе. — Труды славянской комиссии имп. Московского археологического общества. М., 1907, т. IV, с. 54— 152, 319—326.

716

* Пролог, под 7 сентября. По изданию Синодальной типографии. См. также Великие Минеи Четьи митрополита Макария, изд. Археологической комиссии под 7 сентября. Легенда об Иоанне Новгородском см.: Повесть о путешествии Иоанна Новгородского. — В кн.: «Памятники старинной русской литературы», издаваемые графом Григорием Кушелевым-Безбородко, под редакциею Н. Костомарова. Сказания, легенды, повести, сказки и притчи. СПб., 1860, вып. 1, с. 245—248.

717

** Народные русские легенды. T. I. Легенды, собранные А. Н. Афанасьевым. Историческая библиотека. (Памятники русской литературы). [Казань], изд-во «Молодые силы», 1914, с. 135.

718

* Тихонравов H. С. Памятники отреченной русской литературы. М., 1863, т. II, с. 75—76 и след.; Рязановский Ф. А. Демонология в древнерусской литературе. М., 1916, с. 81—82.

719

* адский словарь (франц.).— Ред.

720

** сборник историй о демонах (франц.).— Ред.

721

Кантемир, в данном контексте условное имя.

722

Гебея, в древнегреч. мифологии дочь Зевса, богиня молодости, олицетворение вечной юности.

723

«Вкруг тонкого Гебеи стана…» — строки из стихотворения А. С. Пушкина «К живописцу» («Дитя харит и вображенья…») — I, 139; датируется 1815 годом. Под «живописцем» подразумевается А. Д. Илличевский, ответивший Пушкину стихотворением «От живописца».

724

* Горчаковский архив. Изд. Центрархива.

725

«Они пришли твои младые годы…» — строки из стихотворения А. С. Пушкина «Князю А. М. Горчакову» («Встречаюсь я с осьмнадцатой весной…») — I, 212; датируется апрелем — первыми числами июня 1817 года, хотя с «осьмнадцатой весной» Пушкин «встретился» в 1816 году. В поэтике того времени восемнадцать лет было символом юности.

726

Строки из стихотворения А. С. Пушкина «Князю А. М. Горчакову» («Пускай, не знаясь с Аполлоном…») — I, 38—39; датируется 1814 годом и написано ко дню именин А. М. Горчакова 30 августа. Харон, в древнегреч. мифологии перевозчик душ в подземном царстве. Ершова Евдокия Семёновна, жена генерал-майора И. 3. Ершова, посещавшая лицей в июне — июле 1814 года.

727

Строки из стихотворения А. С. Пушкина «19 Октября» («Роняет лес багряный свой убор…») — I, 435—439.

728

Впервые — журнал «Русская мысль», 1910, № 6, с. 1—27; перепеч.: Щёголев П. Е. Пушкин. Очерки. Спб., 1912; то же, 2-е изд. Спб., 1913; он же. Пушкин. Исследования, статьи и материалы. Т. 2. Из жизни и творчества Пушкина, 3-е изд., испр. и доп. М.—Л., 1931, с. 69—95.

* Впервые напечатано в журнале «Русская мысль», 1910, № 6; воспроизводится здесь с восстановлением мест, изменённых редакцией по цензурным соображениям.— П. Щ.

729

Письмо А. С. Пушкина В. А. Жуковскому от 20-х чисел января 1826 г. из с. Михайловское.— XIII, 259—260.

730

Письмо А. С. Пушкина П. А. Плетнёву от 3 марта 1826 г. из с. Михайловское.— XIII, 265.

731

Дмитрий Николаевич Блудов в 1826 году был делопроизводителем Следственной комиссии по делу декабристов, был автором заключительного доклада. В этом же году был назначен товарищем министра народного просвещения и главноуправляющим делами иностранных исповеданий.

732

Письмо В. А. Жуковского А. С. Пушкину от 12 апреля 1826 г. из Петербурга.— XIII, 271.

733

Письмо А. С. Пушкина П. А. Вяземскому от 10 июля 1826 г. из с. Михайловское.— XIII, 286.

734

* Г. А., I В, № 366, л. 5 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 366, л. 5 об.— Ред.]6.

6 Бестужев Пётр Александрович, мичман, член Северного общества, после суда был разжалован в солдаты (см.: Восстание декабристов. Материалы. М., 1976, т. XIV, с. 326).

735

* Г. А., I В, № 365, л. 1 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 365, л. 1 об.— Ред.]7.

7 См.: Восстание декабристов. Материалы. М., 1976, т. XIV, с. 307. При публикации этой статьи П. Е. Щёголевым в 1910 г. цензура запретила публиковать показания В. А. Дивова.

736

** Г. А., I В, № 435, л. 19—19 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 435, л. 19—19 об.— Ред.] или в издании Центрархива «Материалы по истории восстания декабристов», т. V, с. 277^8.

8 См.: Восстание декабристов. Материалы. М.—Л., 1926, т. V, с. 277. Показания В. А. Бечаснова были также не пропущены цензурой в 1910 г.

737

*** Г. А., I В, № 396, л. 25 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 396, л. 25 об.— Ред.]9.

9 См.: Восстание декабристов. Материалы. М., 1950, т. IX, с. 49.

738

**** «Общественные движения в России в первую половину XIX века». T. I. [Декабристы: М. А. Фонвизин, кн. Е. П. Оболенский и бар. В. И. Штейнгель (Статьи и материалы). Сост.: В. И. Семевский, В. Богучарский и П. Е. Щёголев. СПб., 1905.— Ред.], с. 490^10. Впрочем, в ответе на вопрос о происхождении свободного образа мыслей Штейнгель, назвав «разные сочинения (кому неизвестные?) Баркова, Нелединского-Мелецкого, Ясвижского, кн. Горчакова, Грибоедова, Пушкина», прибавляет: «Сии последние вообще читал из любопытства и решительно могу сказать, что они не произвели надо мною иного действия, кроме минутной забавы: подобные мелочи игривого ума мне не по сердцу». Г. А., I В, № 360, л. 6 [ЦГАОР СССР, ф. 48, on. 1, ед. хр. 360, л. 6.— Ред.]. Приблизительно так же отвечал Александр Бестужев, стараясь, очевидно, ослабить впечатление, которое оказалось бы вредным для Пушкина: «Что же касается до рукописных русских сочинений, они слишком маловажны и ничтожны для произведения какого-либо впечатления. Мне не случилось читать из них ничего, кроме: „О необходимости законов“ (покойного фон-Визина), двух писем Михаила Орлова к Бутурлину и некоторых блёсток А. Пушкина — стихами». Г. А., I В, №339, л. 4 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 339, л. 4.— Ред.].

10 См.: Штейнгель В. И. Записка Николаю I. Генваря 11 дня 1826 года.— В кн.: В. И. Штейнгель. Сочинения и письма. T. I. Записки и письма. Иркутск, 1985, с. 223. Серия: Полярная звезда. Документы и материалы.

739

* В 1925 году этот Алфавит был издан под редакцией и с примечаниями Б. Л. Модзалевского и А. А. Сиверса в издании Центрархива «Материалы по истории декабристов», т. VIII [Алфавит декабристов. Л., 1925.—Ред.].

740

* Разрядка П. Е. Щёголева.— Ред.11

11 См.: Движение декабристов. Материалы. М., 1950, т. IX, с. 108.

741

К следствию было привлечено трое Жуковых. Скорее всего, имеется в виду Жуков Иван Петрович, штабс-ротмистр Белорусского гусарского полка; после суда, летом 1826 года, был переведён в Архангелогородский гарнизонный полк под надзор с ежемесячным донесением о его поведении. Впоследствии служил на Кавказе и в 1833 году был уволен в отставку в том же чине, с обязательством проживания в с. Сергиевском Лаишевского у. Казанской губ. (ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, д. 88).

742

** В 1826 г. Бестужеву-Рюмину было 24 года, а в 1819 г. всего 17 лет.

743

См.: Движение декабристов. Материалы. М., 1950, т. IX, с. 118—119.

744

* Г. А., I В., № 396, лл. 124, 145, 150, 152, 157, 158 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 396, л. 124, 145, 150, 152, 157, 158.— Ред.]14.

14 Там же, с. 126.

745

15 См.: Восстание декабристов. Материалы. М., 1954, т. XI, с. 74.

Песня «Ах, тошно мне и в родной стороне», принадлежащая перу К. Ф. Рылеева и А. А. Бестужева (Об этом см.: Восстание декабристов. М.—Л., 1925, т. I, с. 169, 176, 267, 456—458; М.—Л., 1927, т. IV, с. 289; М., 1950, т. IX, с. 282), является одним из наиболее замечательных произведений нелегальной агитационной литературы. Не случайно вопрос об её авторстве и распространителях был особо выделен в Следственной комиссии в 1825—1826 годах. Впервые, с сокращениями и в очень неисправной редакции, напечатана в «Полярной звезде» (1859, кн. 5, с. 11); в России, с ошибками (см.: Бороздин А. К. Из писем и показаний декабристов. Спб., 1906, с. 195—196). Копия с автографа К. Ф. Рылеева опубликована впервые в 1934 году (см.: Рылеев К. Ф. Полное собрание стихотворений/Ред., предисл. и примеч. Ю. Г. Оксмана. Л., 1934, с. 311—312). Позже Ю. Г. Оксманом была предложена реконструированная, полная редакция песни (см.: Литературное наследство, т. 59, с. 97— 99).

Песня «Боже! царя храни!..» написана А. С. Пушкиным в 1816 г.— I, 312.

** Г. А., I В., № 402, л. 41 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 402, л. 41 об.— Ред.]. Цитируем по подлиннику. Я имел случай (в статье «Катехизис Сергея Муравьёва-Апостола» — Минувшие годы, 1908, № 11, и в новейшее время в книге «Декабристы». М.—Л., 1926) указать, что в неисправленном издании М. Довнар-Запольского «Мемуары декабристов» [(Записки, письма, показания, проекты конституций, извлечённые из следственного дела с вводной статьёй). Вып. I.— Ред.] (Киев, 1906, с. 203) письмо Поджио напечатано с существенными искажениями как раз в цитированном нами отрывке.

746

*** Г. А., I В., № 397, л. 98 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 397, л. 98.— Ред.]16.

16 См.: Восстание декабристов. Материалы. М., 1950, т. IX, с. 257.

747

Голицын Александр Николаевич, обер-прокурор св. синода и министр народного просвещения, был членом Следственной комиссии по делу декабристов и Верховного уголовного суда. Эпиграмма А. С. Пушкина «На кн. А. Н. Голицына» («Вот Хвостовой покровитель…») — II, 127. Имя Голицына подразумевается и в следующих строках стихотворения «Второе послание цензору» (II, 368):

…когда святой отец,

Омара де Гали приняв за образец,

В угодность господу, себе во утешенье,

Усердно задушить старался просвещенье.

748

* Председателем комиссии был военный министр Татищев. Из чиновников комиссии надо упомянуть об А. А. Ивановском, который впоследствии по должности своей в III Отделении объяснялся с Пушкиным.

749

** Любопытные образцы доносов приведены у Н. К. Шильдера «Император Николай Первый. Его жизнь и царствование». СПб., 1903, т. I, с. 426—530 и в примечаниях, с. 541—542.

750

*** Анненков слышал о посылке «особенного агента в начале 1826 года, с поручением объехать несколько западных губерний для узнания местных злоупотреблений и, при проезде через Псков, собрать точные и положительные сведения о самом поэте, что по связям последнего со многими декабристами было тогда мерой, входившей в общий порядок начатого следствия над заговорщиками». Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху. 1799—1826 гг. СПб., 1874, с. 320. В 1918 году было опубликовано А. А. Шиловым [«К биографии Пушкина. Секретное расследование 1826 г. о „поступках известного стихотворца Пушкина, подозреваемого в возбуждении крестьян к вольности“».— Ред.] в журнале «Былое» (1918, № 2(30), с. 67—77) донесение агента, посланного генералом Виттом, Бошняка, известного провокатора по делу южных декабристов. Ср. работу Б. Л. Модзалевского «Пушкин под тайным надзором». Очерк, 3-е изд. Птг., 1925.

751

В конце марта 1826 года была начата секретная переписка по поводу связей литератора П. А. Плетнёва с поэтом А. С. Пушкиным и, несмотря на то что у властей полностью отсутствовали какие-либо сведения, которые бы с политической точки зрения могли компрометировать Плетнёва, он тем не менее был вызван для дачи объяснений к петербургскому генерал-губенатору П. В. Голенищеву-Кутузову. Последним был сделан выговор Плетнёву за то, что переписывается «с находящимся под гневом властей сочинителем» (Русский архив, 1869, № 12 стб. 2069). 29 мая этого же года Голенищев-Кутузов был вынужден констатировать в своём докладе, что Плетнёв занимался делами Пушкина по просьбе поэта В. А. Жуковского, но к настоящему времени от этого отказался и «совершенно прекратил… всякую переписку». Действительно, последнее письмо Плетнёва к Пушкину относится к 14 апреля 1826 года, и затем их переписка возобновляется лишь в январе 1827 года. Этот инцидент нашёл своё отражение и в шутливых вопросах Пушкина к Плетнёву в письмах от 7 января («Уж не запретил ли тебе ген<ерал>-губ<ернатор> иметь со мною переписку?») и 26 марта 1831 года («Вот уже месяц как от тебя ни строчки не вижу. Уж не воспоследовало ли вновь тебе от ген<ерал>-губ<ернатора> милостивое запрещение со мною переписываться») (XIV, 141, 158).

752

В письме А. С. Пушкина Плетнёву от 7 (?) марта 1826 года содержится первое свидетельство поэта о намерении печатать «Цыган»: «Знаешь ли? уж если печатать что, так возьмёмся за „Цыганов“» (XIII, 266). 4 апреля того же года дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов, отвечая на запрос начальника штаба И. И. Дибича, докладывал, что поэма куплена И. В. Слёниным и рукопись отправлена автору для перемен; текст, по сведениям властей, был продиктован Л. С. Пушкиным и записан (Грот Я. К. Пушкин… Спб., 1899, с. 255).

753

* Документы о связях Плетнева и Пушкина напечатаны в «Русской старине» (1899, № 5, с. 509—510) и в книге Я. К. Грота «Пушкин и его лицейские товарищи и наставники» (Изд. 2-е, доп. СПб., 1899, с. 255—256). Дознание было вчинено на основании перлюстрации писем. Вообще трудно допустить, чтобы письма Пушкина в это тревожное время не просматривались, но явное доказательство мы находим в самой же «Записке» Голенищева-Кутузова, который пишет: «относительно трагедии „Борис Годунов“ известно, что Пушкин писал к Жуковскому, что оная не прежде им выдана будет в свет, как по снятии с него запрещения выезжать в столицу». Письма Пушкина к Жуковскому с подобной фразой мы не имеем в «Переписке» Пушкина. (В письме к Плетнёву от 3 марта есть подходящее сообщение.)20 Очевидно, сведения Голенищева-Кутузова идут из перлюстрации. До нас не дошло известий, как подействовала вся эта история на Плетнёва, конечно, осведомлённого о ней; но в «переписке» за 1826 год письма Плетнёва обрываются на письме от 14 апреля. Впрочем, может быть, они случайно лишь не дошли до нас.

20 В письме П. А. Плетнёву от 3 марта 1826 года Пушкин писал: «Не будет вам „Бориса“ прежде чем не выпишите меня в П.<етер> Б.<ург> — что это в самом деле?» (XIII, 264—265).

754

Письмо В. А. Жуковского А. С. Пушкину от 12 апреля 1826 г.— III, 271.

755

* Совершенно ложное известие подложных записок А. О. Смирновой^23 о том, будто бы Николай I не знал, что Рылеев — поэт и сказал Жуковскому: «я жалею, что не знал о том, что Рылеев талантливый поэт; мы ещё недостаточно богаты талантами, чтобы терять их». Документы следственной комиссии не допускают даже мысли о подобной неосведомлённости Николая Павловича.

23 Записки А. О. Смирновой, опубликованные в 1893 году в журнале «Северный вестник», а затем вышедшие отдельным изданием (ч. I—II. Спб., 1895—1897), представляют собою сочинение её дочери О. Н. Смирновой, лишь отчасти основанные на рассказах её матери (см.: Смирнова А. О. Записки, дневник, воспоминания, письма. Со статьями и примеч. Л. В. Крестовой./Под ред. М. А. Цявловского. М., 1929).

756

Есть все основания полагать, что В. А. Жуковский и H. М. Карамзин хлопотали перед Николаем I за опального Пушкина. Подробнее об этом см.: Нечкина М. В. О Пушкине, декабристах и их общих друзьях.—Каторга и ссылка, 1930, кн. 4, с. 7—40; Пугачев В. В. Новые данные о Пушкине и декабристах (Из недавних публикаций дел Следственной комиссии).— Временник Пушкинской комиссии, 1975. Л., 1979, с. 121—125; Эйдельман Н. Я. Пушкин и декабристы. М., 1979, с. 355—378.

757

Письмо П. В. Вяземского А. С. Пушкину от 12 июля 1826 года.— XIII, 285.

758

Письмо А. С. Пушкина к Николаю I (11 мая — 1-я пол. июня) 1826 года.— XIII, 283—284. К этому прошению Пушкин приложил на отдельном листке следующую подписку: «Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь ни к каким тайным обществам, под каким бы они именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сём, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них. 10-го класса Александр Пушкин. 11 мая 1826».— XIII, 184.

759

См. Адеркас Б. А.

760

* Шильдер Н. К. Император Николай, жизнь и царствование. СПб., 1903, т. I, с. 465—466. [Ошибка: следует — Модзалевский Б. Л. Пушкин. Л., «Прибой», 1929, с. 346. В подлиннике подчёркнуто карандашом неизвестно чьей рукой.— Примеч. П. В. Анненкова.— Ред.]

761

* [Шильдер Н. К. Император Николай Первый, т. I, с. 465—466. Разрядка Н. К. Шильдера.— Ред.] Об этом см. новые данные в книге Б. Л. Модзалевского «Пушкин», с. 92—94.

762

* Об И. Н. Скобелеве есть работа И. А. Кубасова (Иван Никитич Скобелев. Опыт характеристики. СПб., 1900, и в «Русской старине», 1900, № 2, 3). К сожалению, автор характеристики совершенно не останавливается как раз на самой характерной особенности этого доносчика, сохранявшего столь патриархальный вид.

763

* Русская старина, 1886, № 12, с. 583—584.

764

** Там же, с. 584.

765

* [Петров А. Н. Скобелев и Пушкин].— Русская старина, 1871, № 12, с. 670, 672.

766

См.: Леопольдов А. Черты из жизни Михаила, митрополита Новгородского.— Москвитянин, 1820, март. Позднее, Леопольдов поместил отзывы о статистическом описании Саратовской губ. за 1839 год в «Библиотеке для чтения» (1839, т. 35), «Литературных прибавлениях к „Русскому инвалиду“» (1839, № 15), «Отечественных записках» (1839, т. 3), «Современнике» (1839, т. 15), «Сыне отечества» (1839, т. 10). Кроме того, под его редакцией в 1842—1848 годах выходили «Саратовские губернские ведомости»; сам же редактор в это время находился под надзором полиции.

767

Имеется в виду, прежде всего, московский университетский кружок братьев Критских (1826—1827) и общество Н. П. Сунгурова (1830—1831). Кружок Критских считал себя продолжателем дела декабристов и планировал создание большой тайной политической организации с целью введения в стране конституции; участники кружка обсуждали возможность цареубийства и обращения к народу с прокламацией, пытались вести пропаганду среди чиновников, солдат, студентов университета. Об этом см. подробнее: Насонкина Л. И. Московский университет после восстания декабристов. М., 1972.

768

Оренбургское общество, возникнув в 1813 году (а может быть, и раньше), было ликвидировано властями в 1827 году. Будучи по своему составу, программе и духу частью движения декабристов и не выходя в основном из рамок дворянской революционности, оно отличалось большей активностью, чем другие декабристские организации, в стремлении; привлечь на свою сторону солдат и народные массы (здесь следует отметить работу членов общества среди уральских казаков, башкир и казахов). В 1826 году члены общества поддержали идеи декабристов, излагавшиеся приехавшим в Оренбург провокатором И. И. Завалишиным, братом декабриста Д. И. Завалишина. Об этом см.: Федосов И. А. Революционное движение в России во второй четверти XIX в. (революционные организации и кружки). М., 1958, с. 57.

769

Поэт Полежаев Александр Иванович в июле 1826 года был отдан в пехотный полк унтер-офицером за поэму «Сашка». Поэма, написанная в 1825 году, впервые была опубликована лишь в 1861 году. В поэме содержится обличение самодержавного строя и дворянских нравов. В 1827 году он, за побег из полка, был разжалован в солдаты и умер в военном госпитале от чахотки, замученный солдатчиной и жестоким телесным наказанием.

770

Ошибка: данное письмо А. С. Пушкина П. А. Вяземскому датируется 13 июля 1826 годом.— XIII, 188.

771

Шуто-трагедия «Подщипа, или Трумф», злая сатира на царствование Павла I, была написана И. А. Крыловым в Казацком, поместье рижского военного генерал-губернатора С. Ф. Голицына и 1800 году и там же разыграна с автором в роли Трумфа. По цензурным соображениям пьеса при жизни Крылова не могла быть опубликована и появилась в печати лишь в 1871 году (Русская старина, 1871, № 2).

772

* См. перепечатанное дальше наше сообщение «Пушкин в политическом процессе 1826—1828 гг.». Там изложены данные следствия.

773

** В этом доме А. И. Алексеев мог много слышать о Пушкине; кроме того был и ещё источник, через который могли доходить рассказы о Пушкине. В это время командиром эскадрона лейб-гвардии конно-егерского полка, стоявшего в Новгороде, был Павел Иванович Павлищев (Павлищев Л. Воспоминания об А. С. Пушкине, М. 1890, с. 45—46). Его брат, Николай Иванович, впоследствии женился на сестре Пушкина^33. О нём писала Анна Николаевна Вульф в письме к Пушкину от 20 апреля 1826 года из Малинников: «Il nous est arrivé encore de Novgorod un aimable jeune homme Mr. Pavlichteff, un grand musicien; il m’a dit qu’il vous connaissait» (XIII, 274, 555). Пер.: «К нам ещё также приехал из Новгорода любезный молодой человек, господин Павлищев, способный музыкант; он мне сказал, что он вас знает» (франц.).— Ред. Любопытно отметить, что Пав<ел> Ив<анович> Павлищев был одним из судей (асессоров) в той комиссии, которая судила Алексеева, посылала допросы Пушкину и т. д.

33 Речь идёт о Павлищевой Ольге Сергеевне, сестре А. С. Пушкина.

774

* Едва ли не брат Молчанова, привлекавшегося по делу о восстании Черниговского полка.

775

* Schiemann Th. Geschichte Russlands unter Kaiser Nicolaus I. Bd. II. Vom Tode Alexander I bis zur Juli-Revolution. Berlin, 1908, S. 149. Пер.: Шимaнн T. История России в царствование императора Николая I. Том II. От смерти Александра I до июльской революции. Берлин, 1908, с. 149 (нем.).— Ред.

776

** Этой запиской с вопросами Бенкендорфа и ответами   Скобелева начинается обширное дело III Отделения о Пушкине (Г. А. III Отд., I эксп., № 62; началось в 1826 году и кончилось в 1854 году). Все дела III Отд. о Пушкине изданы С. Сухониным, СПб., 1906 г., но в высшей степени неисправно, в чём мы убедились, сверяя его издания с подлинником во время наших занятий в арх. б. департ. полиции. Примером неряшливости может служить как раз записка, о которой идёт речь. Правильно она была издана в 1883 году в «Русской старине» (1883, № 6, с. 690—692). См. мою рецензию на изд. Сухонина в «Былом», 1906, № 2, с. 299—301.

777

* Леопольдов. Автобиография. Рукоп. б. Саратовской учёной архивной комиссии. Булга — тревога, беспокойство.

778

См.: Шильдер Н. К. Император Николай Первый. Его жизнь и царствование. Спб., 1903, т. 2, с. 15. Посланец псковского губернатора фон Адеркаса прибыл в ночь на 4 сентября в Михайловское с запиской самого Адеркаса: «Милостивый государь мой, Александр Сергеевич!.. прошу вас поспешить приехать сюда и прибыть ко мне» и секретным предписанием начальника Главного штаба И. И. Дибича: «Господину псковскому гражданскому губернатору. По высочайшему государя императора повелению, последовавшему по всеподданнейшей просьбе, прошу покорнейше ваше превосходительство: находящемуся во вверенной вам губернии 10-го класса Александру Пушкину позволить отправиться сюда при посылаемом вместе с ним нарочным фельдъегерем. Г-н Пушкин может ехать в своём экипаже свободно, не в виде арестанта, но в сопровождении только фельдъегеря; по прибытии же в Москву имеет явиться прямо к дежурному генералу Главного штаба его величества».— XIII, 293.

779

* Разрядка П. Е. Щёголева.— Ред.

780

О свидании А. С. Пушкина с Николаем I восьмого сентября 1826 года и дальнейшем развитии событий см. также: Эйдельман Н. Я. Секретная аудиенция.— Новый мир, 1985, № 12, с. 190—217.

781

О настроении, царившем в самом Михайловском по получении предписания, сохранилось красноречивое свидетельство михайловского кучера Петра: «…все у нас перепугались. Да как же? Приехал вдруг ночью жандармский офицер из городу, велел сейчас в дорогу собираться, а зачем — неизвестно. Арина Родионовна растужилась, навзрыд плачет. Александр Сергеич её утешать: „Не плачь, мама, говорит, сыты будем, царь хоть куды не пошлёт, а всё хлеба даст“» (Русская старина, 1899, № 5, с. 273—274).

782

* Когда Леопольдову предъявили обвинение в распространении стихов, он всё своё оправдание построил на этом письме к Бенкендорфу. Своевременно-де он донёс правительству о том, что у него есть стихи, а если он раньше, до отъезда на родину, не сообщил о них, то это потому, что не знал, где найти начальство, а кроме того, хотел получше выследить источник распространения. Бенкендорф подтвердил получение им письма от Леопольдова. Совершенно не соответствуют поэтому истине его позднейшие рассказы о том, что он написал Бенкендорфу письмо якобы по просьбе брата Алексеева, в защиту последнего.

783

Булгакова Наталья Васильевна (урожд. княгиня Хованская), жена Булгакова А. Я., московского почтового директора.

784

* Русский архив, 1901, кн. II, с. 402—403.

785

* [Брюсов В. Я. Сношения Пушкина с правительством].— Русский архив, 1906, кн. I, № 1—4, с. 327. Домыслы В. Я. Брюсова о днях допроса, о лице допрашивавшем, совершенно не соответствуют действительности.

786

** Разрядка П. Е. Щёголева.— Ред.

787

*** Комиссия вывела заключение, что стихи были написаны до 14 декабря на основании показания Алексеева, что стихи достались ему в Москве осенью 1825 года.

788

* Разрядка П. Е. Щёголева.— Ред.

789

Впервые — в кн.: Пушкин и его современники. Спб., 1909, вып. XI, с. 1—51; перепеч.: Щёголев П. Е. Пушкин. Очерки. Спб., 1912; то же, 2-е изд.— Спб., 1913; он же. Пушкин. Исследования, статьи и материалы. Изд. 3-е, испр. и доп. Т. 2. Из жизни и творчества Пушкина. М.—Л., 1931, с. 95—126.

* Эта статья появилась в издании «Пушкин и его современники», вып. XI (были и отдельные оттиски).

790

* Разрядка П. Е. Щёголева.— Ред.

791

Пушкин А. С. Андре Шенье. Посвящено H. Н. Раевскому. Элегия написана в январе 1826 года.— II, 397—403; впервые опубликована: Стихотворения А. С. Пушкина. Спб., 1826, с. 29—35 и 190—191 (примеч.) с купюрами.

792

** Сочинения барона А. А. Дельвига [С прилож. биографического очерка, составленного Вал. В. Майковым. Ежемесячное приложение к журналу «Север» за июль 1893 г.— Ред.]. СПб., Изд. Евг. Евдокимова, 1893, с. 158.

793

Письмо К. Ф. Рылеева H. М. Рылеевой от 13 июля 1826 года (см.: Рылеев К. Ф. Полн. собр. соч./Ред., вступит. ст. и комм. А. Г. Цейтлина. М.—Л., Academia, 1934, с. 518—519).

794

* В статье «Александр Сергеевич Пушкин» (Русская старина, 1874, № 8, с. 691—694). Эта статья, не обратившая на себя внимание исследователей, очень ценна для изучения отношений полиции к Пушкину и представляет яркое отражение взглядов III Отделения в его целом на поэта^4.

4 Эта статья была передана декабристом Петром Александровичем Мухановым, без сообщения имени её автора.

795

** В записке о Пушкине, напечатанной в статье Л. Н. Майкова «Пушкин в изображении М. А. Корфа» (Русская старина, 1899, № 8, с. 309—310, и в «Записках» его [«Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа».— Ред.)] (там же, 1900, № 3, с. 547).

796

*** Сочинения А. С. Пушкина. Ред. П. А. Ефремова. Изд. А. С. Суворина. СПб., 1903, т. VII, с. 259—261, 276, 286—287, 298—300; СПб., 1905, т. VIII, с. 597—601.

797

См.: Слезскинский А. Преступный отрывок элегии «Андрей Шенье» (Из судебного процесса А. С. Пушкина, А. Леопольдова, Коноплева и др.).— Русская старина, 1899, № 8, с. 313—326.

798

**** В книге М. К. Лемке «Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг. (По подлинным делам III Отделения Собств. е. и. в. канцелярии)». СПб., 1908. Очерк «Муки великого поэта», с. 468—526.

799

* В книге «Дела III Отделения Собств. е. и. в. канцелярии об А. С. Пушкине». СПб. Изд. И. Балашова, 1906, с. 15—17 и 267. Изучая дело в архиве, мы убедились, что оно издано г. Сухониным крайне неисправно. Тут — не только бумаги по предварительному дознанию (с. 15—17), но и имеющие отношение к дальнейшим стадиям процесса. Самый главный документ — записка Бенкендорфа с ответами Скобелева, изложившие начало делу — опубликован по подлиннику (вполне правильно) в «Русской старине» в заметке «К делу о доносе на А. С. Пушкина в 1827—1831 годах» (1883, № 6, с. 690—692). См. мою заметку об издании С. С. Сухонина в журнале «Былое», 1906, № 2, с. 299—301.

800

** Некоторые бумаги, вышедшие из этой военно-судной комиссии, с ответами подлежащих мест напечатаны в книжке И. И. Васильева «Следы пребывания А. С. Пушкина в Псковской губернии». СПб., 1899, с. 32—36. Некоторые следы производства оказались в архиве л.-гв. Драгунского полка, в котором служил Алексеев. Сведения по полковым документам изложены в книге капитана А. М. Ковалевского 1-го [«50 лет существования л.-гв. Драгунского полка. 1814—1833. Гвардейские конноегеря. 1833—1864. Гвардейские драгуны».— Ред.] [Новгород], 1870, с. 38, 169 (прим. 21), 40 (приложения).

801

*** Находившиеся в этом деле подлинные объяснения Пушкина были в 1887 году переданы из департамента юстиции в Пушкинский Музей при Александровском Лицее и напечатаны в книге И. А. Шляпкина «Из неизданных бумаг А. С. Пушкина». СПб., 1903, с. 339—341.

802

* [См.: Решение суда по поводу элегии А. С. Пушкина «Андрей Шенье».— Ред.] — Русская старина, 1874, № 11, с. 584—588.

803

** Русская старина, 1882, № 2, с. 465—469.

804

*** Например, Русская старина, 1882, № 1, с. 225—226; 1883, № 1, с. 77—78.

805

**** Подробно останавливаемся на этой истории и выясняем её связь с помилованием Пушкина в другой нашей статье^5. Биографический очерк А. Ф. Леопольдова дан в книжке Н. Ф. Хованского «Очерки по истории г. Саратова и Саратовской губернии». Саратов, 1884, вып. I, с. 57—76 и в статье М. Л. Юдина «Виновник „Шеньевской“ истории (По бумагам и письмам А. Ф. Леопольдова)» (Исторический вестник, 1905, № 11, с. 574—597). Для нас важны приводимые Юдиным рассказы самого Леопольдова о случае со стихами, изложенные в его рукописной автобиографии, хранившейся в б. Саратовской учёной архивной комиссии, и в письмах его к Е. И. Станевичу от 1829 года (хранились там же). С рукописной автобиографией Леопольдова я познакомился благодаря содействию Пушкинской комиссии, по просьбе которой она высылалась из Саратова в Петербург. Сличая его рассказы с документальными данными, приходишь к заключению, что в своих сообщениях Леопольдов неискренен и умалчивает о настоящей своей роли. Он не упоминает, напр<имер>, о том, что надпись на стихах «На 14 декабря» была сделана им, что он собирался пообстоятельнее донести об этих стихах Бенкендорфу. На допросах он старался запутать офицера Молчанова, давшего ему стихи, и т. д. В конце концов мы не убеждены в том, что Коноплев действовал без его ведома и согласия. В автобиографии Леопольдов рассказывает следующим образом о начале дела: «По Москве ходили стихи, переведённые из французского писателя Андрея (тёзки моего) Шенье, намекавшие на булгу во Франции и приноравливаемые будто бы к нашему бывшему беспорядку 14 декабря 1825 года (Леопольдов прекрасно знал, что стихи принадлежат Пушкину, а приноровил их к 14 декабря на бумаге он сам.— П. Щ.). Они достались и мне от одного гвардейского офицера, из юношеской любознательности и любопытства. Я понимал дух их и без всякого умысла и цели сообщил товарищу; но у него, увидев их, придумали: щука съедена, остались зубы; эти другие люди возбудили вопрос: не остаток ли это духа недавно погашенной у нас булги? Донесено, и загорелось дело. Я сам понимал, что надобно же всё это тёмное обстоятельство разведать и расследовать. Добрались до источника и до всех военных и статских, имевших их. Вот таким-то путём дошла очередь и до меня» [цитовано по рукописи.— П. Щ.]. А в письме к Е. И. Станевичу от 29 декабря 1829 года, подделываясь, очевидно, к елейному тону своего корреспондента, он уже рассказывал о том же в ином духе: «Случайно попались мне в Москве (он сам выпросил! — П. Щ.), во время коронации дерзкие насчёт правительства стихи. Я показал их одному знакомцу, сожалея о несчастном образе мыслей сочинителя (это по первой версии, Андрея Шенье! — П. Щ.). Но сей знакомец мой был шпион, который для выслуги своей открыл об них нач. Г. П. [конечно: —начальнику государственной полиции.— П. Щ.]. Дело загорелось: разысканы все, у кого оные стихи были, от кого и как перешли» (Исторический вестник, 1905, № 11, с. 582). К литературе о Леопольдове нужно добавить ещё появившуюся после опубликования моей работы курьёзную статью А. Г. Слезскинского («Русская старина», 1912, № 3). Ср. замечания Ю. Г. Оксмана в примечании к его статье «Саратовское гнездо нигилизма в 1871 г.» — «Былое». 1925, № 6 (34), с. 55.

5 Речь идёт о статье П. Е. Щёголева «Император Николай I и Пушкин в 1826 году», опубликованной в журнале «Русская мысль», 1910, № 6.

806

* Об А. И. Алексееве, см. выше, с. 328—329 [См. «Император Николай I и Пушкин в 1826 году», II, 2-я половина главы. Ориентир: ссылка на прим.[772]. — Прим. lenok555]. Современные известия о деле Алексеева идут также от А. Я. Булгакова, хорошо знакомого семьи Алексеевых (Русский архив, 1901, т. II, с. 402, 403).

807

** В тюрьме они встретились с офицерами, осуждёнными на каторгу за участие в восстании Черниговского полка: Соловьевым, Мозалевским, Быстрицким и Сухиновым. См.: Записки неизвестного [И. И. Горбачевского.— П. Щ.] в «Русском архиве», 1882, т. I, с. 545 и отд. изд.

808

* Это Пав<ел> Ив<анович> Павлищев, брат Ник<олая> Ив<анович>а, женившегося впоследствии на сестре Пушкина.

809

** По спискам полка это — Пётр Иванович Вульф, едва ли не двоюродный брат приятелю Пушкина Алексею Николаевичу Вульфу.

810

*** Формула присяги: «Мы, к настоящему военному суду назначенные судьи, клянёмся всемогущим богом, что мы в сём суду в прилучающихся делах, ни для дружбы, или склонности, ни подарков или дачей ниже страха ради, ни для зависти и не дружбы, но токмо едино по челобитью и ответу, по его и<мператорского> в<еличества> всемилостивейшего государя императора воинским пунктам, правам и уставам приговаривать и осуждать хощем право и нелицемерно, так как нам ответ дать на страшном суде Христове,— в чём да поможет нам он, нелицемерный судья».

811

Московским обер-полицмейстером в 1825—1830 годах был генерал-майор Шульгин Дмитрий Иванович.

812

* Молчанов дал следующую подписку: «Я, нижеподписавшийся, получил стихи сочинения Пушкина, на четырнадцатое декабря, от Александра Алексеева лейб-гвардии конно-егерского полка штабс-капитана, во время моего возвращения в С.-Петербург с ремонтом в феврале 1826 года. Прапорщик Молчанов. 8 сентября 1826 года. Москва».

813

Саратовским гражданским губернатором в 1808—1826 годах был Панчулидзев Алексей Давыдович.

814

* [Курсив П. Е. Щёголева.— Ред.]

815

* По розыскам оказалось, что Леопольдов приехал в Сердобск 19 августа, а 29 сентября уехал в Петербург.

816

* Молчанов приходился племянником вдове генерал-майора [Вадковского.— Ред.] Елиз<авете> Петр<овне> Вадковской. См. её письмо с просьбами за Молчанова к H. Н. Раевскому в «Архиве Раевских», под ред. Б. Л. Модзалевского. СПб., 1908, т. I, с. 351—352.

817

Псковским гражданским губернатором в 1816—1826 годах был фон Адеркас Борис Антонович.

818

* [Курсив П. Е. Щёголева.— Ред.]

819

* Переписка Комиссии с псковским гражданским губернатором напечатана Васильевым в упомянутом сочинении.

820

* П. А. Ефремов с наших слов сообщил сведения о деле Алексеева в примечаниях к «Сочинениям Пушкина» (СПб., 1905, т. VIII, с. 596 и след.), отметил поправки, сделанные Пушкиным, и сообщил по нашей копии объяснение Пушкина, печатавшееся до сих пор по копиям в очень искажённом виде. Последнее издание Пушкина (ред. С. А. Венгерова), к сожалению, не внесло в текст элегии этой поправки.

821

** священный — Ред.— II, 398.

822

*** [в зале — Ред.] «для игры в мяч» (франц.).— Ред.

823

**** «пойдите и скажите вашему королю» (франц.).— Ред.

824

Приводим своеобразную аргументацию, подобранную обер-аудитором Ивановым и доказывающую правильность действий комиссии: «А в законах изображено:

„Уложения 10-й главы 160 пунктом, кто на кого пошлётся, и те люди не против его ссылки хоть один не по нём скажет, и тем его обвинит потому, что он на тех людей сам сослался из воли, и они сказали не против его ссылки.

Воинских процессов главы 1-й пунктом 5-м. Власть судейская помянутых кригсерехтов не распространяется далее, яко над офицеры, солдаты и прочими к войску низлежащими людьми, между которыми офицерские служители, харчевники и прочие кроме жён и младенцев разумеют.

2-й части Главы 1-й пунктом 3-м. Напротив же должен ответчик невинность свою основательным доказанием, когда потребно будет, оправдать, и учинённое на него доношение правдою опровергнуть.

Пунктом 4-м. Ежели челобитчик оного доказу на своё челобитье не имеет, и того ради, похощет правду свою утвердить присягою, то сие принято быть не может, понеже в таком случае ответчиково отрицание таково же, как и челобитчиково признание, и буде они принуждены будут оба присягать и тогда более на стороне ответчиковой, нежели челобитчиковой правда быть имеет.

Той же части 2-й главы пунктом 1-м. Когда кто признает, чем он виновен есть, тогда дальшего доказу не требует, понеже собственное признание, есть лучшее свидетельство всего света.

Главы 5-й той же части пунктом 2-м. Когда челобитчик ответчика некоторою причиною обвинит, которую он токмо полученным основанием доказать может, или ответчик в явных собраниях таким же образом обнесёт, а иных доказов иметь не может, то повинен он своё дело присягою удостоверить.

Пунктом 4-м сию присягу очистительную надлежит всегда ответчику, а не челобитчику чинить, а ежели челобитчик к челобитью своему никакого иного свидетельства обресть не может и, похощет на то присягать, то не подлежит его к такому допущать, но в том ему отказать.

Пунктом 7-м. Токмо судьям не подлежит вскоре оного к присяге принуждать, но прежде всемерно трудитися через иные способы правды изведать, понеже сия присяга презираема и осторожности достойна есть.

3-й части 1-й Главы пунктом 4-м приговор надлежит токмо над челобитчиком и ответчиком чинить, хотя при оных деле и посторонние случаются особы, однако ж о всём упомянуть потребно и ничего в том деле случившегося не умолчать, какие жалобы принесены, и что ответствовано для лучшего решения и приговором объявить.

Наказа Императрицы Екатерины 2-й 125-ю статьею делати присягу через частое употребление весьма общею, ничто иное есть, как разрушать силу её крестного целования не можно ни в каких других случаях употреблять, как в тех только, в которых клянущийся никакой собственной пользы не имеет, как то суд и свидетели.

Высочайшего о губерниях учреждения Главы 10-й статьёю 130-ю одна палата не может отменить решение другой палаты, не собственных своих перевершивать.

Указом 1800 ноября 23-го, военному суду или комиссии не позволено своих мнений заключать, кроме законного приговора: ибо военный суд не есть разрешение вин, а по точном изыскании оных осуждение преступника по всей строгости законов“».

825

* Текст Указа и Статьи учреждения о губерниях приведён в предыдущем примечании.

826

* Генерал Депрерадович, очевидно, не прочёл объяснения Пушкина. [Курсив П. Е. Щёголева.— Ред.]

827

* При изложении дела мы пользовались следующими материалами, хранящимися в архиве Государственного совета: 1) Дело о Леопольдове № 220; 2) Журналы департамента гражданских и духовных дел, 1828 г., ч. 5, л. 98—99; 3) Мемория Государственного совета 1828, ч. 3, л. 294—307. Некоторые данные были сообщены нами покойному П. А. Ефремову, воспользовавшемуся ими для примечаний к «Сочинениям Пушкина», изд. А. С. Суворина. [Сочинения А. С. Пушкина. Ред. П. А. Ефремова. Изд. А. С. Суворина, т. I—VIII. СПб., 1903—1905.— Ред.]

828

* Извлечение из доклада сделано П. А. Ефремовым (Сочинения А С. Пушкина. Изд. А. С. Суворина. СПб., 1903, т. VII, с. 298). Под докладом подписались сенаторы Пётр Баратынский, Вилим Мертенс, Николай Дурасов, гр. Фёдор Толстой, Павел Мансуров, Сергей Уваров.

829

** Курсив П. Е. Щёголева.— Ред.

830

* Курсив П. Е. Щёголева.— Ред.

831

Впервые — Щёголев П. Е. Из комментариев к дневнику Пушкина. Пушкин о Николае I.— В кн.: Дневник Пушкина. 1833—1835./Под ред. и с объяснит. примеч. и со ст. П. Е. Щёголева. М.—Пг., 1923, с. XIII—XXVI; перепеч.: он же. Пушкин. Исследования, статьи и материалы. Изд. 3-е, испр. и доп. Т. 2. Из жизни и творчества Пушкин. М.—Л., 1931, с. 126—140.

* Эта статья [«Из комментариев к дневнику Пушкина. Пушкин о Николае I»] была предпослана изданию «Дневники Пушкина. 1833—1835». Под ред. и с объяснит, примеч. Б. Л. Модзалевского. М.—Пг., 1923, с. XIII—XXVI.— Ред.

832

Известно, что через 45 минут после смерти А. С. Пушкина его бумаги были опечатаны Л. В. Дубельтом. По замечанию П. О. Морозова, известного исследователя творчества поэта, при этом были взяты две тетради дневника Пушкина, но «такая же тетрадь, за № 1, взятая… в III Отделение собственной его императорского величества канцелярии, не была возвращена наследникам поэта, до сих пор не разыскана и, может быть, уже не существует» и далее: «Покойный академик Сухомлинов, имевший доступ во все архивы, говорил нам, что он всюду тщетно искал эту рукопись и ничего не мог узнать о её судьбе» (см.: Сочинения и письма А. С. Пушкина,/под ред. П. О. Морозова. Спб., 1909, т. VI, с. 697). О поисках тетради № 1 дневника А. С. Пушкина, о её возможном нахождении и даже существовании см.: Фейнберг И. Читая тетради Пушкина. М., 1976, с. 196—204 (статья «Пропавший дневник»).

833

См.: Сакулин П. Н. Пушкин и Радищев. Новое решение старого вопроса. М., 1920.

834

Об этом см.: Эйдельман Н. Я. Секретная аудиенция.— Новый мир, 1985, № 12, с. 190—217.

835

В. А. Жуковский был воспитателем цесаревича Александра Николаевича, будущего императора Александра II.

836

Во мне почтил он вдохновенье,

Освободил он мысль мою,

И я ль, в сердечном умиленьи,

Ему хвалы не воспою?

Он бодро, честно правит нами,

Россию вдруг он оживил

Войной, надеждами, трудами…

См.: Пушкин А. С. Друзьям («Нет, я не льстец, когда царю…»), (III, 89. Датируется ноябрём 1826 — февралём 1827 года. По-видимому, в феврале 1827 года поэт послал это стихотворение Бенкендорфу на цензуру к Николаю I. Уже 5 марта Бенкендорф ответил, что государь «совершенно доволен» стихотворением, но не желает его публикации. На копии, сохранившейся в деле III Отделения, имеется помета, по-видимому воспроизводящая резолюцию Николая I: «cela peut courir, mais pas être imprime» [(«это не может быть напечатано»; III, 2, 1154)].

837

И новый царь, суровый и могучий,

на рубеже Европы бодро встал…

См.: Пушкин А. С. «Была пора, наш праздник молодой…» (III, 1, 433). Датируется серединой (не позднее 19 октября) 1836 года.

838

Вл.<аститель> слабый и лукавый,

Плешивый щёголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами ц<арство>вал тогда.

См.: Евгений Онегин. Глава X (VI, 520).

«Народов друг, спаситель их свободы…» См.: «Была пора, наш праздник молодой…» (III, 1, 431—432). Датируется серединой (не позднее) 19 декабря 1836 г.

839

В этой связи интересно будет обратить внимание на следующий факт: параллельно с замыслом «Медного всадника» оформляется и замысел «Капитанской дочки». Б. С. Мейлах справедливо указывает на родственность этих произведений «по своей внутренней логике развития философско-исторического мышления Пушкина и его поисков путей воплощения образа героической личности, её роли в движении истории» (см.: Мейлах Б. С. Творчество Пушкина. Развитие художественной системы. М., 1984, с. 97).

840

См.: Пушкин А. С. Александр Радищев.— XII, 32. «Мелкий чиновник, человек без всякой власти, без всякой опоры, дерзает вооружиться противу общего порядка, противу самодержавия…»

841

Речь идёт о статье, опубликованной в «Северной пчеле» (№ 206 от 13 сентября 1834 г.), в которой описывался приезд Николая I в Москву.— Дневник А. С. Пушкина. 1833—1835 гг. (Далее — Дневник). М.—Пг., 1923, с. 65, 507.

842

Дневник, 4; XII, 317.

843

Дневник, 10; XII, 322. Запись от 29 апреля 1834 г.

844

Дневник, 1—2; XII, 315.

845

Курляндский дворянин фон дер Бринкен P. Е., поручик л.-гв. Семёновского полка, был замечен в систематическом обкрадывании магазинов, за что был судим и разжалован в рядовые (см.: Дневник, 2, 17, 51—53; XII, 315, 328, а также: Сочинения А. С. Пушкина /под ред. П. А. Ефремова. Спб., 1903, т. 4, с. 632).

846

Манифестом Петра III от 18 февраля 1762 года (так называемая жалованная грамота «о даровании вольности и свободы всему Российскому дворянству») объявлялось следующее: «Кто пожелает отъехать в другие Европейские государства — таким давать из Иностранной коллегии паспорты беспрепятственно; но как нужда потребует и по надлежащем обнародовании, все дворяне, находящиеся вне Государства Нашего, обязаны возвратиться под страхом секвестра имения» (п. 4) (см.: Яблочков М. История дворянского сословия в России. Спб., 1876, с. 509). Указом 17 апреля 1834 года было нарушено право свободного пребывания за границей: для дворян срок ограничивался пятью годами, а для прочих — тремя (см.: Полное собрание законов, № 5994).

847

Звание потомственного почётного гражданина было учреждено в 1832 г. для особенно заслуженных лиц купеческого и других сословий с целью открывать образованным людям выход в почётное сословие, свободное от телесных наказаний, рекрутчины, подушной подати. В это звание возводились представители крупного купечества и торгово-промышленные деятели, все купцы 1-й и 2-й гильдий (напр., Боткины, Якунчиковы и др.). См.: Дневник, 23—24; XII, 334—335.

848

* третье сословие (франц.).— Ред.

849

Дневник, 65—66, 503—504.

850

Романовы, династия русских царей в 1613—1917 гг.

851

** Все Романовы есть революционеры и уравнители (франц.).— Ред.

852

Дневник, 19—20. Весь текст эпиграммы:

Под камнем сим лежит граф Виктор Кочубей.

Что в жизни доброго он сделал для людей,

Не знаю, чорт меня убей

(XIII, 331).

853

М. Д. Деларю, чиновник министерства внутренних дел и военного министерства, в декабре 1834 года за перевод из В. Гюго «Красавице» был отрешён от должности в военном министерстве. Об этом см.: Дневник, 5; XII, 318.

Об обстоятельствах ареста и 8-дневной отсидки на гауптвахте (см.: Никитенко А. В. Дневник. 1826—1857. М., 1955, т. 1, с. 160—163, 492—493. См. также: Исторический вестник, 1908, № 3, с. 802).

В. Гюго. Красавице

Когда б я был царем всему земному миру,

Волшебница! Тогда б поверг я пред тобой

Все, все, что власть дает народному кумиру:

Державу, скипетр, трон, корону и порфиру,

За взор, за взгляд единый твой!

И если б богом был — селеньями святыми

Клянусь — я отдал бы прохладу райских струй

И сонмы ангелов с их песнями живыми,

Гармонию миров и власть мою над ними

За твой единый поцелуй!

854

Дневник, 5; XII, 318.

855

См.: Александра Фёдоровна, имп., жена имп. Николая I.

856

Дневник, 8; XII, 320. Речь идёт в данном случае, о Суворовой-Рымникской Л. В. (урожд. Ярцова), жены А. А. Суворова-Рымникского.

857

Дневник, 22; XII, 333.

858

Дневник, 23; XII, 334.

859

Дневник, 7; XII, 320.

860

Дневник, 7; XII, 320.

861

6 декабря 1833 года А. С. Пушкин передал царю через Бенкендорфа рукопись «Медного всадника», так называемый цензурный автограф. При встрече с Пушкиным 12 декабря шеф жандармов вернул рукопись с «высочайшей правкой», факт, отмеченный поэтом в дневнике от 14 декабря: «Мне возвращён „Медный всадник“ с замечаниями государя. Слово кумир не пропущено высочайшею цензурою; стихи

И перед младшею столицей

Померкла старая Москва.

Как перед новою царицей

Порфироносная вдова —

вымараны. На многих местах поставлен (?),— всё это делает мне большую разницу» (Дневник, 4; XII, 317). О характере цензурной правки Николая I подробнее см.: Измайлов Н. В. «Медный всадник» А. С. Пушкина. История замысла и создания, публикации и изучение.— В кн.: Пушкин А. С. Медный всадник. Изд. подготовил Н. В. Измайлов. Л., 1978, с. 216—221. Серия: Литературные памятники. Этой проблеме посвящена и специальная работа самого Щёголева (см.: Щёголев П. Е. Текст «Медного всадника».— В кн.: Медный всадник. Петербургская повесть А. С. Пушкина. /Илл. А. Бенуа. Ред. текста и статьи П. Е. Щёголев. Спб., 1923).

862

Дневник, 4; XII, 317.

863

Дневник, 5; XII, 318.

864

Дневник, 5; XII, 318.

865

Дневник, 5; XII, 318.

866

Дневник, 6; XII, 319.

867

Дневник, 6; XII, 319.

«J’espère que Pouchkine a prîs en bonne part sa nomination. Jusqu’à présent il m’a tenu parole, et j’ai été content de lui» etc. etc. Пер.: «Надеюсь, что Пушкин принял в хорошем смысле своё назначение. До сих пор он сдержал данное мне слово, и я им доволен» и т. д. и т. д. (франц.)

868

Дневник, 6; XII, 319. Бобринский Алексей Алексеевич, граф, церемониймейстер имп. двора, великосветский приятель А. С. Пушкина.

869

Дневник, 4; XII, 317. Торжественное открытие Александровской колонны состоялось 30 августа 1834 года.

870

Дневник, 21; XII, 333.

871

Дневник, 22; XII, 333. Арендт (в т-те Арнт) Николай Фёдорович, лейб-медик Николая I.

872

Письмо А. С. Пушкина жене от 20—22 апреля 1834 г. (XV, 130). Начало цитируемой фразы: «Видел я трёх царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий…» (и далее цитируемый текст).

873

Письмо А. С. Пушкина к H. Н. Пушкиной от 20—22 апреля 1834 года было вскрыто на почте и переслано А. Я. Булгаковым Бенкендорфу, а последний передал царю. Пушкин был возмущён и высказал это в дневниковой записи от 10 мая того же года. После этого Пушкин написал жене письмо (не сохранилось), в котором, по словам Ф. М. Деларю, просил её быть осторожной в своих письмах, так как «негодяй Булгаков» не считает грехом распечатывать чужие письма. Деларю в мае 1834 года оказал Пушкину услугу — утаил от Бенкендорфа письмо поэта к жене, отправленное в III Отделение А. Я. Булгаковым. Пушкин благодарил Деларю и показал ему написанное второе письмо к жене, в случае его вскрытия специально рассчитанное на дискредитацию московского почтового директора А. Я. Булгакова.

874

А. С. Пушкин, тяготившийся своим положением при дворе, пытался покончить с удушающей атмосферой придворной жизни подачей прошения 5 июня 1834 года Бенкендорфу об отставке: «Граф! Поскольку семейные дела требуют моего присутствия то в Москве, то в провинции, я вижу себя вынужденным оставить службу и покорнейше прошу Ваше сиятельство исходатайствовать мне соответствующее разрешение.

В качестве последней милости я просил бы, чтобы дозволение посещать архивы, которое соизволил мне даровать его величество, не было взято обратно» (XV, 165; пер., с. 328).

30 июня Пушкин получил ответ на своё прошение, в котором удовлетворялась его просьба об отставке. Что касается вопроса о посещении архивов, то ответ был более чем оскорбительным: поэт будет лишён права посещения архивов, ибо подобной привилегией могут обладать лишь те лица, которые пользуются «особенною доверенностью начальства» (Дневник, 205; XV, 171). В дело срочно вмешался В. А. Жуковский, и Пушкин 3 июля обращается с письмом к Бенкендорфу «не давать дальнейшего хода… просьбе», о том же написал и Жуковскому (XV, 173). Жуковский передал это письмо Пушкина Бенкендорфу, а тот, в свою очередь, передал это письмо и ранее к нему лично направленное от 5 июня Николаю I, присовокупив от себя следующее замечание: «Так как он сознаётся в том, что сделал просто глупость, и предпочитает казаться лучше непоследовательным, нежели неблагодарным… я предполагаю, что вашему величеству благоугодно будет смотреть на его первое письмо, как будто его вовсе не было. Перед нами мерило человека; лучше, чтобы он был на службе, нежели представлен самому себе» (Дневник, 205; Старина и новизна, кн. 6, с. 10—11). Николай I в ответе писал, что Пушкина он прощает, но «пригласите его, чтобы ещё раз объяснить ему всю бессмысленность его поведения и чем всё это может кончиться; и что то, что могло бы быть простительно двадцатилетнему безумцу, не может быть извинительно человеку тридцати пяти лет, мужу и отцу семейства» (Старина и новизна, кн. 6, с. 10—11).

Сам поэт через несколько дней в письме к H. Н. Пушкиной следующим образом оценивает ситуацию: «На днях я чуть было беды не сделал; с тем чуть не побранился — и трухнул-то я, да и грустно стало. С этим поссорюсь — другого не наживу». (XV, 178).

875

Дневник, 20; XII, 331.

* Разрядка П. Е. Щёголева.— Ред.

876

А. С. Пушкин. Стансы. Стихотворение написано 22 декабря 1826 г.

Семейным сходством будь же горд!

Во всём будь пращуру подобен;

Как он неумолим и твёрд,

И памятью, как он, незлобен

(III, 40).

877

* Напечатано впервые в журнале «Огонёк», 1928, № 24 [См.: Щёголев П. Е. Царь, жандарм и поэт. Новое о дуэли Пушкина. Очерк]. Последний раздел статьи появляется здесь впервые.

878

** «Анонимный пасквиль и враги Пушкина» в третьем издании моей книги «Дуэль и смерть Пушкина». М.—Л., 1928; см. также мою статью в «Огоньке» (1927, № 42, 16 окт.) «Кто писал анонимные письма Пушкину?» [а также: Щёголев П. Е. Смерть Пушкина: Очерк для «Огонька».— Огонёк, 1927, № 7 (203); он же. Убийца Пушкина: Новый взгляд на историю дуэли.— Веч. Москва, 1927, 13.Х, 14.X; он же. Убийцы Пушкина.— Минувшие дни, 1927, № 1, с. 111—130].

879

* [Письмо А. О. Смирновой Е. П. Ростопчиной от 23 декабря 1839 г.] — Русский архив, 1905, № 10, с. 221.

880

** См: Щёголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина, с. 440.

881

Речь идёт о Нарышкине Кирилле Александровиче, дяде В. А. Соллогуба.

882

Дантес Жорж Шарль, барон Геккерн, уроженец Эльзаса, франц. подданный; в 1833 году прибыл в Россию, имея при себе рекомендательное письмо прусского наследного принца Вильгельма. В феврале 1834 года был зачислен корнетом в кавалергардский полк, а в январе 1836 года произведён в поручики. В мае 1836 года был официально усыновлён нидерландским посланником Л. Геккерном и стал именоваться бароном Георгом Геккерном.

883

О ноябрьских событиях 1836 года, связанных с пасквильным дипломом и несостоявшейся дуэлью (см.: Абрамович С. Л. Пушкин в 1836 году. Предыстория последней дуэли). Л., 1984, с. 67—140).

884

Гончарова Екатерина Николаевна, старшая сестра H. Н. Пушкиной, с 1834 года жила в доме Пушкиных; 10 января 1837 года вышла замуж за Ж. Дантеса-Геккерна и в апреле 1837 года уехала за границу.

885

А. С. Пушкин был должен казне 45 тыс. руб. и, несмотря на то что долг, с разрешения царя, погашался в счёт годового жалованья, очень этим тяготился. В письме к министру финансов Е. Ф. Канкрину от 6 ноября 1836 года Пушкин просил разрешения погасить свой долг за счёт передачи в казну с. Болдина (см.: XVI, 182—183). 11 ноября он получил отказ в своей просьбе (XVI, 192—193).

886

* Щёголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина, с. 455—456.

887

См.: Соллогуб В. А. Из «воспоминаний».— В кн.: А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1985, т. 2, с. 345.

888

Письмо А. С. Пушкина А. X. Бенкендорфу от 21 ноября 1836 года (XVI, 191—192; пер., с. 397—398) на самом деле до адресата не дошло: на обнаруженном недавно оригинале письма имеется пометка секретаря Бенкендорфа П. И. Миллера: «Найдено в бумагах Пушкина и доставлено графу Бенкендорфу 11 февраля 1837 года» (см.: Эйдельман Н. Я. Десять автографов Пушкина из архива П. И. Миллера.— Зап. отд. рукописей Гос. б-ки СССР им. В. И. Ленина, вып. 35, 1972, с. 304—320). Таким образом, П. Е. Щёголев, разыскивавший безрезультатно автограф данного письма, справедливо констатировал, что в «секретном досье III Отделения такого письма к Бенкендорфу не оказалось» (Щёголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина. М.—Л., 1928, с. 456). В бумагах самого поэта находились лишь фрагменты письма (XVI, 265—266).

889

Находка писем Миллера укрепляет позицию о неотосланном письме. Сам П. И. Миллер писал: «Письмо к гр. Бенкендорфу он не послал, а оно найдено было в его бумагах после его смерти, переписанное и вложенное в конверт для отсылки» (Цит. по соч.: Эйдельман Н. Я. Из последних пушкинских открытий.— Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1975. М., 1976, с. 82).

890

Работы на данную тему П. Е. Щёголев не успел осуществить.

891

См.: ЦГИА, ф. 516, оп. 1 (120/2322), ед. хр. 123, л. 75 об.

892

Строки из письма В. А. Жуковского А. С. Пушкину от 14—15 ноября 1836 г. (XVI, 186; пер., с. 395). Начало письма: «Вот что приблизительно ты сказал княгине третьего дня, уже имея в руках моё письмо…» и далее текст.

893

В свете вновь найденных в последнее время материалов вывод П. Е. Щёголева о причинах визита и приёма поэта царём 23 ноября 1836 года должен быть пересмотрен. По-видимому, царь взял с Пушкина обещание не драться на дуэли, но в случае возобновления конфликта обратиться к нему. Николай I дал тем самым понять поэту, что он лично вмешивается в его дело. Подтверждение подобному объяснению мы найдём и в письме Е. А. Карамзиной к своему сыну от 2 февраля 1837 г. (см.: Пушкин в письмах Карамзиных 1836—1837 гг. М.—Л., 1960, с. 170). Осведомлённость Карамзиных идёт от В. А. Жуковского, который был в центре ноябрьских событий. Его обращение к Николаю I с просьбой вмешаться и послужило поводом к данной аудиенции.

894

Письмо В. А. Жуковского отцу поэта, С. Л. Пушкину от <15 февраля 1837 г.>.— В кн.: А. С. Пушкин и его современники, т. 2, с. 398. Приводимая фраза подтверждает вывод о том, что 23 ноября 1836 года Пушкин дал слово Николаю I не драться с Дантесом на дуэли ни под каким-либо предлогом.

895

Письмо А. С. Пушкина барону Л. Геккерну от 26 января 1837 г. (XVI, 221—222; пер.: 407—408). Текст: «Барон! Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно. Поведение вашего сына было мне известно уже давно и не могло быть для меня безразличным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый вмешаться, когда сочту это своевременным. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения: я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло, и воспользовался этим. Остальное вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивлённая такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном.

Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы. Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорождённого или так называемого сына; а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните моего сына.

Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие-то бы ни было сношения с вашей. Только на этом условии согласился я не давать хода этому грязному делу и не обесчестить вас в глазах дворов нашего и вашего, к чему я имел и возможность и намерение. Я не желаю, чтобы моя жена выслуживала впредь ваши отеческие увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын, после своего мерзкого поведения, смел разговаривать с моей женой, и ещё того менее — чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец. Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь.

Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга. Александр Пушкин».

Реконструированный конец письма даёт возможность говорить о намерении поэта оставить копию данного послания, давая тем самым понять, что письмо будет распространено в списках и тем самым репутации Геккернов будет нанесён удар в общественном мнении. Таким образом, письмо и его концовка исключали какую-либо возможность мирного разрешения конфликта (см.: Пушкин. Письма последних лет. 1834—1837. Л., 1969).

896

Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа.— Русская старина, 1899, № 6.

897

Впервые — газ. «Голос земли», 1912, № 20, 29 янв.; перепеч.: Щёголев П. Е. Из жизни и творчества Пушкина. М.—Л., 1931, с. 361—368.

* Настоящая заметка напечатана впервые в «Голосе земли», 29 января 1912 г., № 20. В известном труде А. Мазона «Un maître du roman russe Ivan Gontcharov». Paris, 1914, в главе о Гончарове-цензоре есть ссылка на эту заметку, но материалы, в ней использованные, остались невоспроизведёнными.

898

** Разрядка П. Е. Щёголева. — Ред. См.: Сочинения Пушкина. Седьмой, дополнительный том. Изд. П. В. Анненкова. СПб., 1857. [Далее — Сочинения Пушкина.— Ред.]

899

И. А. Гончаров с 1856 года служил цензором, затем — член Главного управления по делам печати, в 1862 году был редактором официальной «Северной почты».

900

«Вишня» (Лицейское стихотворение) (1815).— Сочинения Пушкина, с. 7; I, 326—328, где составителями внесено в разряд Dubia.

901

«Послание кн. Г<орчакову>».— Сочинения Пушкина, с. 22—24; II, 114—115. См.:

Не слышу я бывало-острых слов,

Политики смешного лепетанья,

Не вижу я изношенных глупцов,

Святых невежд, почётных подлецов

И мистики придворного кривлянья!..

(II, 115).

902

«Моя родословная» (1830).— Сочинения Пушкина, с. 39—41; III, 261—263.

903

См.: Отечественные записки, 1846, № 4, отд. 6, с. 118—119.

904

«Первое послание к Аристарху» (1824).— Сочинения Пушкина, с. 30—35. См.: Послание цензору («Угрюмый сторож Муз, гонитель давний мой…») — (II, 267—270).

«Второе послание к Аристарху» (1824).— Сочинения Пушкина, с. 33—35. См.: Второе послание цензору («На скользком поприще Т<имковского> наследник…») — (II, 367—369).

905

«Стансы» (1826).— Сочинения Пушкина, с. 37—38. См.: Друзьям («Нет, я не льстец, когда царю…») — (III, 89—90).

906

«На выздоровление Лукулла. (Подражание латинскому)» — III, 404—405; впервые — Московский наблюдатель, 1835, сент., кн. 2, с. 191—193; в издание Анненкова не вошло по цензурным условиям. В собр. соч. поэта входит, начиная со 2-го изд. под ред. Г. Н. Геннади (1870).

907

«Мирская власть» («Когда великое свершилось торжество…»).— Сочинения Пушкина, с. 49; III, 417.

908

«Из VI Пиндемонте».— Сочинения Пушкина, с. 50. См.: (Подражание италиянскому) — III, 420.

909

Пропущенная сцена из «Бориса Годунова», следующая тотчас за сценой между летописцем Пименом и Григорием.— Сочинения Пушкина, с. 76—77; VII, 263—264. Раздел: Другие редакции, планы, варианты.

910

Эпиграмма на Каченовского («Там, где древний Кочерговский…») — Сочинения Пушкина, с. 102—103; III, 156.

Эпиграмма на Булгарина («Поверьте мне — Фиглярин моралист…»).— Сочинения Пушкина, с. 107, и здесь же «Не то беда, Авдей Флюгарин…» (III, 245).

911

Материалы для первой главы истории Петра Великого.— Сочинения Пушкина, с. 7—28; X, 9—26.

912

Камчатские дела (от 1694 до 1740 года).— Сочинения Пушкина, с. 29—49; X, 350—366.

913

Александр Радищев.— Сочинения Пушкина, с. 50—58; XII, 30—36.

914

Торжество любви или оправданный Александр Анфимович Орлов.— Сочинения Пушкина, с. 87—94; XI, 204—210. Феофилакт Косичкин — псевдоним А. С. Пушкина.

915

Несколько слов о мизинце г. Б<улгарина> и о прочем.— Сочинения Пушкина, с. 95—99; XI, 211—215.

916

Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности, как иностранной, так и отечественной. (Читано им 18 января 1836 г. в имп. Российской Академии).— Сочинения Пушкина, с. 101—110; XII, 67—74.

917

* Далее выписано всё стихотворение, которое мы не приводим, и следующее к нему примечание Анненкова: «Стихотворение появилось в „Московском наблюдателе“ 1835 года, том IV, кн. 2, с. 191—193. Современники поэта предполагали в основе этой пьесы эпиграммическую мысль, что и было причиной исключения стихов из издания „Сочинений Пушкина“ 1837—1841 годов и из последнего издания 1895 г.»

918

См.:

Не то беда, что ты поляк:

Костюшко лях, Мицкевич лях!

Пожалуй, будь себе татарин,—

И тут не вижу я стыда;

Будь жид — и это не беда;

Беда, что ты Видок Фиглярин.

(III, 215).

919

«На смерть А. Л. П.» — См.: Элегия на смерть Анны Львовны («Ох, тетинька! ох, Анна Львовна…») — I, 482. Речь идёт о тётке поэта Пушкиной Анне Львовне.

920

* Модзалевский Б. Л. Из переписки Гончарова. — Временник Пушкинского Дома. Птг., 1914, вып. II, с. 100^21.

21 См.: Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8-ми т. М., 1955, т. 8, с. 262—263.

Content

П. Е. Щёголев
Первенцы русской свободы

П. E. Щёголев — историк и литературовед

I

Из истории журнальной деятельности А. Н. Радищева (1789 г.)

Владимир Раевский (Первый декабрист)

Возвращение декабриста. В. Ф. Раевский в 1858 году

А. С. Грибоедов и декабристы (По архивным материалам)

I

II

III

IV

V

VI

Пушкин и H. М. Рылеева (Письмо бар<она> А. А. Дельвига к А. С. Пушкину)

О «Русских женщинах» Некрасова. В связи с вопросом о юридических правах жён декабристов

Встречи с Толстым

II.

«Зелёная лампа»

Приложения

К истории пушкинской масонской ложи

Из семейных воспоминаний о кишинёвской жизни Пушкина

А. С. Пушкин и гр<аф> М. С. Воронцов

Амалия Ризнич в поэзии А. С. Пушкина

Поэма «Монах»

Император Николай I и Пушкин в 1826 году

А. С. Пушкин в политическом процессе 1826—1828 гг. (Из архивных разысканий)

I. Дело Алексеева и Пушкин

II. Дело о стихах из элегии «Андрей Шенье» в Государственном совете

Николай I в дневнике Пушкина (Из комментариев к дневнику Пушкина)

Последнее свидание в 1836 году (Новое о дуэли)

И. А. Гончаров — цензор Пушкина

Комментарии

Примечания