Андрей Рубанов

Жёстко и угрюмо

© Андрей Рубанов

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Жёстко и угрюмо

Семён Макаров был опытный кинематографист.

Прежде чем попасть в волшебный мир кино, Семён много лет занимался музыкой и фотографией, а кроме того – писал газетные статьи, продавал сигареты вагонами, сочинял недурную прозу в стиле Андрея Белого, производил водку в Северной Осетии, ставил любительские спектакли в Таганроге, обналичивал и отмывал деньги в Москве, а также владел единственным и, по слухам, сверхпопулярным киоском «Куры-гриль» в Элисте, республика Калмыкия.

Я не был столь многогранен.

В детстве я хотел быть Фёдором Достоевским, в юности – Джорджем Соросом, за что и пострадал.

Но с друзьями мне везло, а с Семёном повезло особенно. Мы познакомились в общежитии студентов МГУ на просмотре фильма Алана Паркера «Стена», а спустя неделю уже создали совместный бизнес по выколачиванию карточных долгов. Потом были и другие затеи, столь же респектабельные.

Мы много сотрудничали и хорошо зарабатывали. Нас смогла разлучить только Генеральная прокуратура Российской Федерации.

Я попал в «Матросскую тишину», но Семён не расстроился – и, пользуясь случаем, поступил в Институт Кино.

Когда, спустя три года, меня выпустили из следственного изолятора – Семён уже был опытным кинематографистом.

Ни один из его многочисленных сценариев не добрался до большого экрана. Институтские педагоги раздражали Семёна – с его точки зрения, они ничего не знали о жизни. Истории, которые сам Семён считал изящными, воздушными комедиями, полными любви и радости, – педагоги принимали за кровавые депрессивные триллеры. Когда лучший и самый лёгкий сюжет – о том, как сам Семён пять дней просидел в плену у черкесов, привязанный прорезиненными прыгалками к батарее центрального отопления, справляя нужду в бутылку из-под шампанского, – был забракован педагогом по мастерству, Семён забросил учёбу, решив, что его идеи опережают время.

Следующие несколько лет дались нам обоим тяжело, но мы держались друг за друга. Я добывал хлеб прорабом на стройке; Семён учредил таксопарк в Новороссийске. Дважды женился и развёлся.

Всё шло нормально. Наши дети не голодали.

В какой-то момент, окончательно возненавидев сварочные и кровельные работы, я вспомнил детство и стал ночами писать роман о русской тюрьме. Однажды выяснилось, что роман готов, – и мне удалось опубликовать его.

Книга имела успех. Тираж был распродан, критики выдали честный и мощный аплодисмент. Три или четыре журнала напечатали мой портрет. Испитой и угрюмый, я выглядел отвратительно; однако Семён был счастлив. Он звонил дважды в день, помогал советами и сопереживал. Он имел редчайший среди людей искусства дар: радоваться удаче товарища.

Несколько недель я был почти знаменит, моя книга почти попала в топы и почти получила престижную премию.

И вот, в самом апогее эйфории, прозвучал телефонный звонок.

Сверхмодный кинорежиссёр Ржанский желал купить права на экранизацию моего романа.

Я позвонил Семёну, он примчался, оставив свой таксопарк, и обнял меня: загорелый, угловатый, пропахший жареной рыбой. Мы немедленно напились. Жена пыталась пресечь, но Семён сказал: «твоего мужа экранизируют» – и нам позволили продолжать.

Ржанский, сам Ржанский захотел меня, – не какой-нибудь ремесленник, не лабух дешёвый, не посредственный производитель косноязычных сериалов, а легендарный и скандальный Илья Ржанский, сумасшедший питерский гений, создатель фильма «Пять», в котором голые старухи обливают друг друга красным вином и поют красивые срамные песни, а потом всё кончается плохо – но впечатление остаётся хорошее.

Моя звезда явно восходила. Иметь дело со Ржанским было престижно.

Стали обдумывать план.

Надо было знать нас, хитроумных растиньяков; мы были слишком умные и слишком битые, мы понимали: каждый шанс может быть последним, каждая фраза единственного разговора может стать ключевой. Просто сунуть руку, познакомиться и взять деньги – мало; надо вызвать интерес, надо изумить, ошарашить, заинтриговать.

Деньги предлагались маленькие, смехотворные.

– Имей в виду, – говорил Семён, втыкая указательный палец в мою грудь. – Он обязательно спросит, есть ли у тебя что-нибудь ещё. И ты скажешь, что есть.

– Но у меня ничего нет.

– Ни у кого никогда ничего нет, – ответил Семён. – Но надо сказать, что есть. Тем более, что у тебя – есть. Ты же будешь продолжать?

– Не уверен. Я, пожалуй, сосредоточусь на капитальном строительстве. На литературные гонорары жить нельзя.

– Учись! – вскричал возбуждённый Семён. – Учись, и научишься! Скажешь ему, что всего – навалом. Море сюжетов. Куча идей. Абсолютный фреш! Персонажи! Язык! Фабулы! Всё что хочешь!

– А я что, должен сразу с ним – на «ты»?..

– Сообразишь на месте.

Я испугался.

– Сообразишь? А ты со мной не пойдёшь разве?

– Нежелательно. Лучше выступить соло. Когда люди приходят вдвоём – впечатление размывается.

– Я без тебя не пойду, – сказал я. – Мне страшно.

– Сколько раз ты был на допросе?

– Пятьдесят.

– Прокуратуры не боишься, а кино боишься.

– Да. Боюсь. А вдруг всё срастётся? А вдруг он снимет хорошее кино? У меня крыша поедет.

– В кино у всех крыша едет, – сказал Семён. – Ты его фильм смотрел?

– Пытался.

– И что ты понял?

– Он хочет быть крутым. Острым, ярким. Преступным.

– Вот! Вот! Вы нашли друг друга! Вы договоритесь. Вы сделаете бешеную картину. Главное, чтоб она была зрительская. Внятная. Тарковский был хорош, но его идеи убили русский прокатный кинематограф! Никакой тарковщины! Никакого искусства из головы! Только отсюда! – Семён ударил себя в ключицу. – Из сердца, из нервов!

– Мне показалось, этот Ржанский… как раз из головы работает…

– Работал, – поправил Семён. – Пока тебя не нашёл. Теперь вы сделаете настоящее кино. Из позвоночного столба. Из собственной природы. Убеди его в этом. Зарази.

– Тогда, – сказал я, – ты пойдёшь со мной.

– Как скажешь, – ответил друг. – Я тебя люблю. Я не оставлю тебя ни в горе, ни в радости.

Ах, как была тогда нам нужна эта победа.

Ах, как вовремя нас посетила эта благодать.

Пьяные, счастливые, дурные, плохо постриженные, мы стояли на балконе, мы смотрели в жёлтые окна, мы вдыхали кислый воздух большого города. Мы хохотали.

Мы знали всё про всё. Нам сравнялось по тридцать пять. Мы были богатыми и бедными, преданными и проданными, битыми и клятыми, женатыми и разведёнными, спившимися и завязавшими, арестованными и освобождёнными, вонючими и благоуханными. Олигархи доверяли нам миллиарды, а собственные жёны боялись доверить собственных детей. Мы понятия не имели о том, кто мы такие. Мир пытался, но не мог нас идентифицировать. Мерзавцы – или герои? Авантюристы – или подвижники? И вот одному из нас удалось положить на бумагу наши рефлексии, нашу ярость и любовь.

Я не совершил подвига, я не родил новую формулу, я не пересёк океан и не открыл Америку.

Но я нашёл слова.

Спустя несколько дней Ржанский позвонил.

– Я сейчас в Каннах, – сообщил он сквозь атмосферные шорохи трёх тысяч километров. – Вернусь, и поговорим у меня в офисе, ага?

– Ага, – ответил я.

Естественно, он находился в Каннах, а где ещё, глупо удивляться. Естественно, у него был свой офис; естественно, на территории концерна «Мосфильм».

– Да хоть в Кремле, – сказал Семён, когда я сообщил о звонке из мира грёз. – Не менжуйся. Через десять лет у тебя тоже будет офис на «Мосфильме». А может, и в Голливуде.

Я в те дни много пил, жена не доверяла мне машину; мы двинули на рандеву пешком.

– Только на своих двоих, – авторитетно научил Семён. – Ты писатель, следовательно – голодранец. Заодно и прогреем мозги, по пути к славе.

От метро «Киевская» – полчаса быстрым шагом, вдоль сурового гранитного парапета набережной Москвы-реки. Но прославленные литераторы, чьи опусы экранизируют ещё более прославленные кинодеятели, не ходят быстрым шагом. Успех неоспорим, очевиден. То есть – мы уже успели, не опоздали; спешить было некуда. Без нас не начнут и не закончат.

Оснащённые великолепно скользкой бутылью молдавского коньяка, мы двигались естественным темпом естественно хмельных мужчин, безусловно доказавших планете свою стопудовую естественность. Узкая посудина 0.75 удобно помещалась в кармане пиджака. Пока шли – прикончили и выбросили в реку: чёрные волны унесли стеклянную дуру в прошлое, а мы шагали в будущее.

Территория концерна «Мосфильм» была необъятна и практически безлюдна, газоны заросли лебедой по колено; с трудом мы отыскали нужное здание и нужный этаж, и, пока шли вдоль ряда облезлых дверей, Семён усмехался бесшумно.

У меня тоже был свой офис; и у Семёна был; мы тоже «делали дела», пусть не в сфере кино, пусть без визитов в Канны – но это ничего не меняло.

Режиссёр Ржанский оказался молодым, статуарным, ухмыльчивым блондином. Эстетский шарф обнимал его бледную питерскую шею.

Курил одну сигарету за другой. На пачке светилась надпись «курение убивает» на чистом французском языке. Бросив пачку на исцарапанный стол, гений следом бросил и конверт с деньгами. Жест мне понравился: не все знают, что передавать деньги из пальцев в пальцы – дурная примета.

Положи на стол, убери руку.

А нет стола – так и не пытайся строить из себя делового.

Помимо гения, в комнате находились ещё несколько мужчин и женщин; все элегантные, умно прищуренные. Одна из женщин шустро поместила рядом с конвертом официальную, в двух экземплярах, бумагу.

Я подписал, не читая. Сложил вчетверо, сунул в задний карман.

Семён цинично мне подмигнул. За пятнадцать лет практики в русском бизнесе мы с ним составили, может быть, тысячу всевозможных договоров и контрактов. Мы ненавидели юридические бумажки лютой ненавистью. Мы полагали основным элементом любого контракта рукопожатие.

Возможно, я подписал соглашение о продаже души дьяволу. Возможно, дьявол тоже был кинорежиссёр.

Мы сели. Стулья под нашими костлявыми задами заскрипели. Питерский гений посмотрел с беспокойством.

– Эта книга… – произнёс он, изящно протерев очки краем шарфа. – Вы что, писали её вдвоём?

– Он писал, – ответил Семён, кивнув на меня.

– А он – помогал морально, – добавил я, кивнув на Семёна. – Вам понравилась книга?

– Трудно сказать, – веско процедил гений. – Не мой материал.

– То есть, вы не будете это снимать?

– Конечно, нет. Но права куплю. Может, перепродать получится.

– Хотите заработать?

– Да, – лаконично ответствовал Ржанский.

– Великолепно, – вступил Семён, пока я засовывал конверт в тот же карман, где полчаса назад покоилась бутыль. – Я вас понимаю. Кино должно себя окупать. Нужен разворот в сторону зрителя. Тарковщина губит наш кинематограф.

– Тарковщина? – переспросил Ржанский.

Все присутствующие в комнате бросили свои дела и обратили взгляды на двоих визитёров – пьяных, оскалившихся дилетантскими улыбками.

– Именно, – сказал Семён ледяным тоном. – Безответственная погоня за эстетикой. Картинка ради картинки! Философия ради философии! Зритель желает внятных историй. Первый акт… Второй… Далее, сами понимаете, третий… Ясные мотивировки… Внятность и конкретность…

– Вы работаете в кино? – осведомился Ржанский.

– И в кино тоже.

– Мой друг окончил ВГИК, – пояснил я.

– Ага, – печально произнёс Ржанский. – Я знал, что там теперь двигают зрительское кино. К этому всё шло.

Все присутствующие осклабились. Гений щёлкнул зажигалкой.

– Ещё как двигают, – ответил Семён. – Пора учиться делать чистый энтертейнмент. Зритель всегда прав. Он голосует кошельком.

– Погоди, – сказал я. – Тарковщина – это да. Это, так сказать, очевидно. Но кто же будет снимать фильм?

– Понятия не имею, – ответил Ржанский. – Кто купит права, тот и снимет. Для меня это слишком жёстко и угрюмо. Без обид, ага?

– Ага, – сказал я. – Но где там жесть? Где угрюмство? Может, в пятой главе есть немного…

– Я не дочитал книгу, – перебил Ржанский. – Не успел. В самолёте начал… Написано – вполне… Но в целом – повторяю, не мой материал… Тем более, у меня готов большой проект… Надеюсь запуститься в этом году…

– Кстати, – я спохватился. – У меня есть и другие идеи. Много интересного…

– Присылайте, – вяло разрешил гений.

Я понял, что пора сваливать.

– Познакомиться с вами – большая честь.

– Ага.

Семён засопел.

– Кстати, а угоститься сигареткой…

Ржанский протянул пачку.

Попрощались любезно, но мгновенно.

В коридоре я извлёк конверт и пересчитал.

– Не на…бали? – спросил Семён.

– Нет.

– По-моему, мы им не понравились.

– Значит, кина не будет.

– Будет, – сказал Семён сурово. – Я видел их глаза. У нас есть то, чего у них нет.

– И что же, – спросил я, – у нас есть?

– Синяки и шишки.

Покинув территорию всемирно известного концерна, мы срочно приобрели ещё одну бутыль с тем же примерно содержимым. Глотнув и подышав носом, я понял, что пребываю под большим впечатлением. Питерский гений однозначно излучал блеск. После пятого глотка это стало очевидным, и возбуждение выродилось в резкий приступ голода.

– Возьмём такси, – предложил я. – Доедем до дома, как белые люди. Отварим пельменей. Сегодня мы это заработали. Сегодня хороший день, я хочу быть сытым.

Семён яростно засмеялся.

– Дурак! С таким подходом у тебя не будет будущего в кинематографе. Вон, видишь, палатка? Куры-гриль?

– Вижу, – ответил я. – Чёрт возьми, брат. А я всё думал, кто из вас двоих – гений. Теперь вижу: ты.

– Не надо оваций, – скромно ответил товарищ. – И не бери целую курицу. Половинки хватит.

Мы отошли в кусты, мощно глотнули и радикально закусили. Ангел успеха бесшумно сделал круг над нашими лохматыми головами и улетел в сторону центральной проходной «Мосфильма»; безусловно, он где-то там и обитал.

Установился вечер.

Французскую сигарету – подарок Ржанского – Семён курить не стал, заложил за ухо бережно.

– Когда будут снимать фильм, – сказал он, – потребуй для меня роль. Третьего уголовника в пятом ряду. Во ВГИКе мне все говорили, что я фактурный.

Шли пологим спуском с Ленинских гор по Мосфильмовской улице. Москва открылась навстречу, как толстый подробный роман. Светились строчки окон; за каждой буквой – чьи-то нервы. Поворот реки, купола Новодевичьего, увесистые дома, плавные арки мостов, разнонаправленное скольжение автомобильных огней, химические цвета реклам, сырой весенний ветер – читай дальше, человек, у этой книги нет счастливого конца; вообще никакого нет.

Самые лучшие сюжеты не имеют финала.

– Зря мы пришли к нему пьяные, – сказал я.

– Чепуха, – ответил Семён. – Пьяного понять легче. Этот малый, режиссёр, был трезвый, и я его совсем не понял. Чего хотел? Зачем тебя позвал? На кой чёрт ему твоя книга?

– Он же сказал – заработать хочет.

– Нет. Он не за деньги рубится. Он мечтает прогреметь. По нему видно.

– Ещё прогремит, – сказал я.

– Неважно, – сказал Семён. – Слава, деньги, успех – всё неважно. Будет кино, не будет – тоже неважно. Для меня фильм уже снят. Я вижу, как зрители покупают билеты. Я вижу афишу. Там нет твоего имени… Там чьи-то другие имена, крупными буквами… Лица каких-то актёров… В главной роли какой-нибудь плечистый педераст… Я вижу титры… Первый акт, второй акт… Третий… Всё на три аккорда, как в блатной песенке… Там мало общего с твоей книгой… Никакой жести, всё гладенько, ровненько… Но это тоже неважно… Важно, что мы до них докричались… И сейчас я счастлив… Так счастлив, что даже не опьянел… Счастье – это ведь совсем трезвое состояние…

Семён достал из-за уха французскую сигарету, отломил фильтр и закурил.

Фильм так и не был снят.

С тех пор прошло десять лет. Я написал ещё десять книг. Ни одна из них не заинтересовала кинематографистов; они говорили, что мои истории – слишком жёсткие и угрюмые.

Четыре слезы в чёрном марте

На втором месяце жена сильно заболела. Многочисленные опытные подруги в один голос подтвердили: всё правильно, у беременных слабый иммунитет. Без паники! Надо спать, есть и пребывать в комфорте.

Она впервые забеременела. Умная, твёрдая, иногда излишне твёрдая девушка, железная леди – метр шестьдесят, она не собиралась паниковать; но для страховки переселилась к маме.

Жили отдельно, в «гостевом браке», я снимал студию, она имела личную персональную собственную однокомнатную квартиру; съезжаться не спешили. Вообще никуда не спешили.

У матери ей было просторно и спокойно.

Когда я приезжал – выходила полупрозрачная, бесшумная. Аптечную фармакологию презирала, лечилась травами, лимонным соком и кипятком. Я сидел полчаса или час, уезжал к себе и тоже падал от слабости, поскольку тот же самый коварный вирус поразил и меня.

Однако я не носил в себе зародыш нового человека, моё тело осталось плоским, костлявым, сорокалетним, ко всему привыкшим, невосприимчивым к заразе. Много всяких диких штук я вытворял с организмом: и спортом изнурял, и алкоголем пропитывал, и не кормил, и не уважал, – но ничего не произошло ни с мясом, ни с костьми, износ был в пределах нормы; раны заживали, как на собаке, болезни переносились на ногах.

Совершенно некогда было болеть. Уважаемый московский журнал предложил командировку и оплатил авиабилеты. Я бегал по метельному мартовскому городу, подготавливая экспедицию на отдалённый остров в отдалённом море. Скупал в обменных пунктах мелкие долларовые купюры, гладил белые штаны, раздавал распоряжения и даже выписал доверенность на автомобиль, чтобы, значит, в случае моего падения в синие воды с высоты десять тысяч метров родственники смогли хоть как-то материально утешиться.

Жена – сквозь болезненный туман, тихим голосом – посмеивалась. Хотя, если бы не беременность и не болезнь, – сорвалась бы со мной, бросив все дела. Моложе меня на двенадцать лет, она принадлежала к резкому и циничному поколению «детей перестройки», школу закончила кое-как, зато государственный институт кинематографии – с отличием, и объездила половину мира ещё до того, как ей исполнилось двадцать пять. За то время, пока я её знал – семнадцать месяцев, – она прокатилась в Израиль, Италию, в Осло, в Стокгольм и в село Великовечное Краснодарского края.

Я это в ней уважал. Сам я в мои двадцать пять путешествовал только по ближнему Подмосковью, только в машине с тонированными стеклами и только имея при себе бейсбольную биту.

А она никогда ничего не боялась, свободно говорила по-английски, приезжала в Гамбург или в Дахаб и тут же обзаводилась местными приятелями, и новый мир изучала через людей этого мира. Мои поездки были вылазками, хаджами, её поездки – идеальным развлечением, отжигом, она не путешествовала – она трипповала.

Теперь я собирал и разбирал сумку, суетился, напрягался: брать или не брать нож, брать или не брать батарейки, – а она советовала: «Ничего не бери, так интереснее».

В день отъезда я был почти невменяем. Голова кружилась, бросало в пот. Но болеть было нельзя. Вечером приехал домой, помыкался меж надоевших стен – и решил, что отправной точкой следует назначить не мою квартиру, а квартиру жены. У себя дома можно расслабиться и проспать. Кто разбудит вояжёра в четыре утра?

Решил поехать в дом жены и вообще не ложиться.

В 22:00 вошёл в её квартиру, ещё раз проверил сумку и завис.

Делать было нечего. Читать не хотелось. Телевизор отсутствовал.

Вдруг подумал, что впервые провожу здесь одинокую ночь. И что мы всего только год вместе – а кажется, что полжизни.

Март получился в этом году злой и безжалостный: то льдом закуёт, то бесовскими ветрами просвищет, московская климатическая свистопляска, невозможно соскучиться; на третий день весны я купил себе меховые перчатки. Мне нравится всё злое и безжалостное.

Но квартира жены встретила теплом и тишиной.

В прошлом марте я приходил сюда ещё в сомнительном статусе секс-товарища, бойфренда с ограниченной ответственностью. Убегал около часа ночи. Утром надо было будить сына, отправлять в школу; шестнадцатилетний малый легко просыпался самостоятельно, без понуканий, но отец очень желал оттянуть момент окончательного разрыва. Старая семья давно рухнула, мать сына три года жила в Италии, мне было рекомендовано убираться на все четыре стороны; однако Италия далеко, а сын – вот, рядом; хотелось ещё месяц, ещё два месяца побыть настоящим отцом, который подливает чай в чашку, и желает удачи, и закрывает дверь, и наблюдает в окно, как бредёт в нелюбимую школу, отягощённый портфелем, его великовозрастный первенец.

Но наступал вечер, а вечером шестнадцатилетнему мальчишке отец не нужен – и тогда отец ехал туда, где он нужен.

В её доме сложно и приятно пахло мёдом, орехами, масляными красками. Каждый сантиметр пространства был прихотливо организован. Четыре десятка отборных книг. Два десятка виниловых пластинок. Абсолютно ничего лишнего. Диски с фильмами непрерывно уменьшались числом: хозяйка хаты как раз находилась в процессе замены устаревших носителей на новые, переписывала громадную фильмотеку на флешки. Объясняла, что есть два подхода к кинематографу: в первом случае зритель приходит в зал, садится среди других таких же зрителей и на протяжении двух часов переживает коллективные эмоции, погружённый в особую действительность; во втором случае тот же самый зритель гораздо более свободен, его не понуждают сидеть без движения, его внимание не удерживают «драматическими перипетиями» и прочими ловкими, но простыми трюками; такой зритель – более свободный и продвинутый – смотрит кино на экране любого размера, посредством компьютера или даже телефона, он может начать просмотр дома и закончить в машине или в метро; оба подхода одинаково хороши и имеют право на существование.

Гость слушал, отхлёбывая зелёный чай: она не пила ничего, кроме зелёного чая и сухого белого вина; не курила, не ела мяса и шоколада, не признавала другой воды, кроме родниковой, и каждый вечер ей звонили приятели из Чехии и республики Гана; она не покупала глянцевую периодику и не мечтала выйти замуж за перспективного углеводородного менеджера с непременной регистрацией брака в Лас-Вегасе, штат Невада; она была чрезвычайно крутая богемная девчонка.

Гость слушал, наслаждался, любовался. Возбуждало не то, что ее дебютный фильм назывался «Юнгфрау», а то, что она сама была юнгфрау, то есть – молодая девушка.

Свободное, весёлое, сильное существо жило свободно, сильно и весело среди собственноручно написанных живописных полотен и собственноручно сделанных фотографий, среди коллекций камней, собственноручно подобранных на горе Синай и возле египетских пирамид; среди книг, собственноручно написанных её отцом-писателем и её матерью-писателем; над кухонной плитой висел до блеска начищенный тромбон; круглосуточно вращались пластинки: Radiohead, Tricky или, допустим, Чайковский Пётр Ильич.

Потом я стал оставаться. Потом мы решили, что не можем друг без друга.

Минул год – и вот я, пришелец, кривой прокуренный человек на пятом десятке, мартовской ночью лежу один на её девическом диванчике и слушаю её винил, чтобы не заснуть.

За чёрными окнами зима насмерть схватилась с весной за власть; в ход шло всё: снег, дождь, ветер, грязь, мокрый мусор, обледенелые голые ветви тополей; весь мировой мрак, сгущённый почти до состояния пластилина, прилипал к оконным стёклам с той стороны, и два жидких фонарика по краям переулка ничего не могли с ним поделать; художники старой школы в такие ночи пили водку на кухнях (или виски в баре на углу). Но я не художник старой школы, и давно не пью никакого алкоголя: он мешает мне жить.

Я не хотел иметь над этой женщиной никакой власти. Хотел просто быть рядом и помогать – там, где помощь, как мне казалось, была решительно необходима.

Я написал для неё сценарий, одолжил денег, подарил ей компьютер и привёл в порядок её автомобиль. А чего? Я практик, механицист. Рефлексирую и мечтаю только по субботам, в остальные дни нет времени.

Я, бля, сделался полезным.

В два часа ночи заварил себе седьмой или восьмой стакан крепкого чая и разозлился. Какого чёрта брожу здесь, как хозяин? Это её картинки, её тряпочки. Зачем вломился в её душистую вселенную? Жила себе девушка и жила, писала сценарии, снимала милые ситкомы, «Папины дочки», монтировала блокбастеры заместо вечно пьяных режиссёров-лауреатов. Дружила с весёлыми неординарными сверстниками. Всё шло отлично. Ложилась спать на рассвете. И вот появился ты, и не просто пришёл – обосновался, и вроде бы всё правильно сделал, такую женщину нельзя было упустить, – но теперь мечешься один по бело-синей комнате и не понимаешь: ты сделал хорошо себе или вам обоим?

Всё было на местах – все картины, книги, – всё осталось прежним, но меня стало больше, и я – её мужчина – не то чтобы всё испортил здесь, но изменил не в лучшую сторону.

В ужасе от содеянного лежал, глядя в потолок. Слушал, как Дэвид Боуи поёт про китайскую девушку. Кусал губы. Иногда трясся в ознобе. Но болеть, повторяю, было некогда, через пять часов я должен был пристегнуться к креслу и полететь к чёрту на рога, за семнадцать тысяч километров, – если полёт вообще не отменят по причине безобразной чёрной пурги.

Всего лишь один год.

Вспомнил, как пришёл сюда в первый раз: словно с обрыва прыгнул – настолько оглушительно свежими были чувства. Теперь мы ближе, чем брат и сестра, всё нормально и, может быть, даже лучше некуда, а я смотрю на её картины и книги – и хочу заплакать.

Пошёл, открыл форточку, потом не поленился, сходил на ледяной балкон, сдвинул створку и на балконе. Но не помогло.

Это была чистая грусть, без малейших искажений, очень лёгкая – то есть мне было плохо, я чувствовал боль, но она одновременно возвышала, облагораживала. Делала меня более живым.

Я заплакал, как умел, – и быстро успокоился: слёзы – даже когда их две-три – расслабляют взрослого человека, делают стабильным.

Один, ночью, в марте я лежал и плакал, сорокалетний, на маленьком диване в маленькой девичьей квартире.

Хотел позвонить ей, – но зачем будить в четыре часа утра, когда самый сон, когда по оранжевым лугам её мира идут грустные длинноногие женщины, одетые рискованно и романтично?

Конечно, я не погубил её, не растлил, как некий слюнявый гумберт. Не научил плохому. Ещё неизвестно, кто кого научил. Она сама сделала выбор, она сама всё решила. За мной не было вины – и была вся вина, какая существует, потому что я родился на двенадцать лет раньше, я был старше на полжизни; надо было как-то объяснить ей, что год – это так много и так мало…

Плакал.

Так было жаль её, так жаль, так больно было понимать – она думает, что впереди почти вечность, а ты уже пересчитал все оставшиеся годы и экономишь изо всех сил; голова наполовину седая. Так было приятно видеть её беспечность и лёгкость, и её дом весь был таким же – обителью лёгкого отношения ко всему, что есть; а я приполз – тяжёлый, лязгающий, – и всё прекратил. И теперь она носила моего ребёнка.

Утром, уже из аэропорта, отправил ей телефонную записку.

«Я украл твоё девичество».

Рейс не отменили, хотя мокрый снег валил щедро.

Уже вошёл в самолет, когда от неё пришёл ответ: «Какая чепуха!»

Мир хижинам

Отец жены умер в январе.

Я никогда его не видел. Жена не поддерживала с ним отношений много лет. Папа пил горькую. Профессиональное заболевание писателей.

Его книги выходили на рубеже восьмидесятых-девяностых, в маленьких издательствах, в Красноярске и Челябинске; повести, сборники рассказов; скромные тиражи; мягкие обложки с лубочными рисунками в три краски; ни денег, ни славы.

Три раза женился (тоже профессиональная традиция). Вырастил двух дочерей, а как вырастил – разругался с обеими: тяжёлый характер. Умер в одиночестве, в собственном доме на окраине Пскова. Сосед сообразил: не идёт дым из трубы, не видно следов у колодца. Заглянул в окно – лежит. Позвонил родственникам.

Назавтра чуть свет я повёз жену во Псков.

В тот же день из Новосибирска вылетела старшая дочь умершего. Из Сочи – сестра. Вторая сестра отправилась из Москвы следом за нами, вместе со своей дочерью и бойфрендом дочери на бойфрендовом автомобиле. Короче говоря, со всех концов страны на разных видах транспорта люди устремились исполнять родственный долг, не имея на то никаких причин, кроме совершенно бескорыстной любви к покойному: наследства он, слава богу, не оставил.

Жена нервничала. Из всего немаленького клана покойный поддерживал отношения только со своей младшей сестрой – единомышленницей. Она же устраивала его литературные дела. И вот теперь её – тётку Зою – нам следовало опередить, во чтобы то ни стало оказаться в доме отца хоть на час, но раньше, дабы изъять из архива покойного какие-то фотографии. Я не горел желанием выяснять интимные детали долгоиграющих семейных конфликтов, насчёт фотографий не любопытствовал, но скорость держал максимальную. Это мне нравилось: романтика! Погоня за архивом скончавшегося русского писателя.

На заправках покупал кофе в бумажном стаканчике и снова давил на газ.

Через белые подмосковные равнины, которые хотелось взбить, как подушку, – в тверские леса, насквозь, и от Новгорода на запад – ко Пскову, дремучими еловыми чащобами, мимо редких угрюмых деревень о шести-семи избах. Мрачно, огромно, девственно выглядел этот холодный кусок планеты; выйдешь по малой нужде на обочину, увидишь заячьи следы, засмеёшься – «ишь ты!» – и бегом в машину, на ходу застёгивая портки, пока мороз не совсем обжёг причинную часть.

По темноте въехали в город. Было минус двадцать три.

Нашли дом: чёрный, низкий, калитка настежь, везде намело твёрдого снегу. На задах темнел кособокий курятник.

Замок в сенях был сорван: до нас приходили санитары и полиция.

Воздух внутри был ледяной и горький. Зажгли свет; всё стало коричневым и словно зашевелилось.

Полусгнившее ватное одеяло занавешивало проход из кухни в комнату. Жена заплакала.

Пришёл сосед.

– Тут по домам лазают, – сообщил он. – Воруют. Забирайте всё ценное.

Угостился сигаретой и ушёл.

Комната была разгорожена, опять же одеялами, на две тесные – двоим не повернуться – клетухи. Повсюду чёрные, закопчённые образа и настенные календари давно минувших годов. Запах гари. На всех горизонтальных поверхностях, на узких рассохшихся подоконниках, на просевших под тяжестью книг полках, на корешках книг – слой печной копоти.

Всё серо-чёрное, лохматое от пыли. В дальней клетухе узкая монашеская постель, здесь же рабочий стол со старым компьютером.

Оконные рамы забиты гвоздями, я не сумел отодрать даже форточку.

Думал: вот приедем, я приберу в избе, протоплю печь, сбегаю в магазин, выпьем чаю с булками и ляжем спать, завтра тяжёлый день, похороны… Теперь было ясно: более получаса в хижине находиться нельзя, по соображениям гигиены, прежде всего душевной.

Но я очень хотел кинуть понты, изобразить перед всеми, особенно перед тёткой Зоей, бывалого деревенского парня, который умеет согреть хоть шалаш, хоть блиндаж при помощи перочинного ножа и такой-то матери. Предложил жене отвезти её в гостиницу – с тем, чтоб вернуться и всё-таки навести порядок, сорвать и выкинуть ветхое рядно, победить неказистую печь, дать тепла. Люди приедут – а хата в порядке!

Жена наотрез отказалась.

Натаскал дров, нащепал лучины топором; пока возился, жена подходила, выныривая из мохнатого полумрака, и показывала, всхлипывая, фотографии: вот я в детском садике, вот я в четвёртом классе, вторая справа, глазастая; я кивал, вытирал ей слёзы мизинцем, прижимал к себе. Во дворе деликатно скрипел валенками сосед, ему был обещан из наследства умершего весь куриный выводок.

Узкая ледяная кухня, стонут гнилые доски под ногами жены, слышны её всхлипы и равнодушный лай соседской собаки; потом проехал поезд в ста метрах от нас – и его бесконечное грубое лязганье победило все прочие звуки.

Печь задымила сразу, из множества дыр потянулись клубы цвета гнилой ваты – пришлось открыть дверь в сени и разъять окно топором. Но когда выходил во двор за новыми поленьями и возвращался – понимал, что выветрить угар будет нелегко.

Печь несколько раз перекладывали – наверное, сам отец и занимался; вместо огнеупорных кирпичей использовал обычные, вместо специальной глины – строительный раствор. Печь сочилась ядовитым дымом в пятнадцати, может быть, местах.

– Выйди, посиди в машине, – сказал я жене. – У нас есть водка, у нас есть колбаса. Погуляй. Через час всё будет в порядке. Тётка Зоя приедет – а у нас, как в песне: «в горнице моей светло…».

Жена не знала старой песни, но улыбнулась; послушалась и вышла, прижимая к груди нечистую пухлую папку. Нашла, что хотела. Тётку мы победили – теперь я хотел победить дом, он должен был служить людям, а не травить их дымом.

Сел на пол, подложив полено. Стоять в полный рост уже было нельзя, выше груди пространство заполнилось угаром, голова тяжелела.

Идея заключалась в том, чтобы сильно протопить печь. Тогда камни-кирпичи расширятся от нагрева, и щели между ними исчезнут. Затем – проветриваю избу, и – хоп! – она становится тёплой. Жилой.

Огонь гудел, дрова оказались превосходны, и вообще некоторые детали обстановки указывали на любовь покойника к порядку. Топоры-молотки-пилы висели по стенам, каждая приспособа – на своём месте; чистое ведро с кормом для птиц, и другое, ещё чище – с водой, и бумага для розжига – в особой коробке, и мятая железная посуда стояла строем; ножи наточены. Всё, без чего нельзя было совершать насущные акты выживания, содержалось в отличном состоянии. Но на ремонт печи уже, видимо, не было сил и денег.

Прижимая к носу шерстяную перчатку, я обошёл дом и забрал всё ценное. Из книг ничего не взял, кроме Блаженного Августина: «О граде божием». Редких книг было мало, но я не удивился. Покойный отец – литератор – наверняка имел хорошую библиотеку, но с приходом старости раздарил лучшие книги, или даже распродал понемногу. Теперь на чёрных полках стояли главным образом многотомные собрания медленно и верно устаревающих русских классиков. Известная история. Мой дед когда-то имел библиотеку в четыре тысячи томов, но к семидесяти годам постепенно раздарил всё лучшее и редкое. Книги нельзя присваивать навечно: прочитав и перечитав, можно и нужно отдать другому.

Из вещей я взял старые, ещё советского производства инструменты, превосходного металла топоры и кувалды; они, как и сочинения Августина, вечные.

Угрызений совести не испытывал. Забрать вещи мёртвого – простой обычай. Тётка Зоя, по профессии балетный хореограф, вряд ли поняла бы ценность полутораметрового стального гвоздодёра.

Более того – мысль о том, что в доме папы можно будет найти много интересного, посещала меня ещё в дороге, и опять же, я не рассматривал себя как мародёра, не стыдился этой мысли, в ней не было ничего, кроме любопытства; если я и хотел обогатиться – то только знанием. Что может оставить после себя сумасшедший русский писатель? Человеческий череп, шкуру мамонта, раскольничью икону, письмо Троцкого Ленину? Закопанный в сарае обрез винтовки? Рукопись тайной доктрины?

Ничего не нашёл, кроме хорошего старого плотницкого инструмента. Сложил его на лавке, позвал жену.

– Это забираю. Ты не против?

– Конечно, – ответила жена. – Только я тут не могу больше. Дышать нечем. И ты уходи. Я устала сидеть в машине. Надо найти гостиницу.

Вышли во двор; тут я понял, что отравлен.

Мимо проскрипел сосед, прижимая к груди двух куриц.

– Совсем лёгкие, – сказал он нежно. – Дня четыре не жрали ничего.

Я кивнул. Соседа поглотил мрак. Голова кружилась.

Ничего, – подумал. Буду заходить, подкидывать новые поленья и тут же отступать на свежий воздух. Попрошу жену подождать ещё полчаса.

Дом нависал чудовищем: писательская хибара, лачуга философа-минималиста.

О, эти древние философы, Платоны-Сократы-Диогены, жители берегов благодатного Средиземного моря, – зачем они ввели тысячелетнюю моду на гордую нищету? На жизнь в бочках? Чёрта ли не жить в бочках, когда с веток свисают фиги-финики.

Что бы делал Платон, окажись он зимой в городе Пскове? Чем бы добывал себе хлеб и кров? Зимой во Пскове не обойтись крышей из пальмовых листьев. Здесь ты должен ежедневно бороться. Очаг, дрова, двойные рамы. Утепляешь стены, утепляешь двери. Питаться от плодов земли нельзя. В тунике и сандалиях не проскользишь, гордым аскетом, мимо сограждан. Изволь добыть шапку, валенки. Изволь питаться жирным и горячим – нужны калории.

В ужасе я понял, что всё здание мировой культуры покоится на придумках южных, теплолюбивых людей, – попадая к нам, северным людям, обитателям Гипербореи, их идеи отравляют нас и убивают.

Я вернулся в дом; там был угар, чад, газовая камера. Трещины, может, и сузились – но не исчезли.

Наверное, отец угорел, – подумал я. Печь всю зиму оставалась теплой. На ночь протопил – утром тут же загрузил новые дрова. Отрава копилась под потолком. Ежедневная небольшая доза угарного газа, каждый день – чуть бо́льшая. Не замечал её, привык. Запах дыма от хороших берёзовых дров часто бывает даже приятен. Гарь и сажу тоже не замечал, слишком мало света – старики не любят яркого света. Каждый день чёрное, ядовитое подступало ближе и ближе. Отмывать, чистить – не было сил. Друзей и подруг нет. Некому было сказать – остановись, рядом с тобой сгущается твоя гибель.

Может быть, ему говорили. Знал. Сам её приближал.

Кочергой протолкнул пылающие головни и подбросил свежего. Решил поберечь куртку: пропахнет – неделю буду отстирывать; надел телогрейку покойного. Потом подумал – жена увидит, опять заплачет. Снял отцову вещь, надел свою.

Последний раз они виделись пять лет назад. Папа обвинил дочь в безбожии, легкомыслии и безнравственности. Выгнал. Потом – только присылал записки, sms. Последняя – отправленная три недели назад – содержала цитату из Иоанна Кронштадского: «Любить Бога – значит, ненавидеть себя, т. е. своего ветхого человека». Я подумал, что нельзя теперь выйти к жене в рубище с драными локтями, ветхим человеком.

Может быть, он пытался договориться с тем ветхим парнем внутри себя, – но не смог, ветхий победил, обветшание тела перешло в обветшание дома?

Когда в третий раз натолкал дров и выскочил под чёрное ясное небо – потерял сознание, очнулся на снегу, боком, в правом ухе таял снег.

Дым валил из трубы, из раскрытого кухонного окна, – я проиграл, ветхое победило.

Поспешил встать – жена увидит, напугается до смерти.

Кое-как набрал в колодце воды, аккуратно залил печь.

Приехавшие родственники застали меня сидящим в углу кухни, в облаках серого пара, с чёрной кочергой в чёрной руке.

Печь шипела, как сто змей в десяти змеиных гнездах: проклинала меня, или убитого ею предыдущего владельца хижины, или нас обоих.

Поздним вечером, в гостинице, смыл с себя копоть и подержал в руках фотографии. Чёрно-белый отец – широкогрудый, в русой бороде – выглядел браво, улыбался, прижимал к себе дочерей. Ветхого человека, сидящего у него внутри, ждущего своего часа, когда можно будет начинать ненавидеть себя, свой быт, свой бренный телесный смрад, – я не разглядел, хотя смотрел внимательно.

Реальный бродяга

Он заехал в самом конце зимы. Или, может, в марте.

В тюрьме лучше не следить за календарём. Дни и месяцы похожи, время летит быстро – зачем подгонять?

Он заехал – и уже на третьи сутки всем надоел.

Его звали Заза. Родом из Осетии. Первостатейный отброс общества, можно делать чучело и выставлять в музее: «Мелкий уголовник эпохи расцвета дикого капитализма».

На воле жил так: прилично одетый, сидел целыми днями в «Макдональдсе» и ждал момента вытащить кошелёк из дамской сумочки. Разжившись деньгами, покупал героин, двигал по вене, отдыхал, брился и начинал сначала.

При тоталитарном режиме с такими не церемонились. В крупные города вообще не пускали, а когда ловили – сразу отправляли в тундру и тайгу: ненадолго, лет на пять.

Однако в новой свободной России ушлым ребятам дали волю, и ушлые ребята десятками тысяч рванули в Москву, ибо тут кошельки у граждан были заполнены до отказа.

На седьмой день мне захотелось увидеть его маму. Хотя бы фотографию. Что за женщина изловчилась родить такое? Кто переносит из колена в колено столь специфический генный набор?

Непосредственно под нами, этажом ниже, сидели больные СПИДом, целая отдельная камера; там у Зазы нашлись приятели. Заза развил бурную деятельность. Иглы, шприцы и белый порошок еженощно путешествовали сверху вниз и обратно: по «дороге», из окна в окно, меж решёток и «ресничек», в крепкой верёвочной петле.

Заза запрыгивал на решётку, вцеплялся в прутья длинными, как у всех карманников, пальцами, изгибал худую спину, оборачивался назад и приказывал:

– Тише в хате!

Разговоры смолкали, и Заза вызывал на разговор корефанов с нижнего этажа. Беседа велась на родном наречии. Я всё понимал без перевода. Если друзья соглашались поделиться кайфом, Заза спрыгивал с подоконника счастливый. Если поступал отказ, Заза спрыгивал злой.

В свободное время он ходил по хате и блатовал.

К нам соваться сначала боялся.

Мы держали в хате «масть», то есть власть; четверо нас было. Один сидел за убийство с особой жестокостью, второй – за вооружённое ограбление, третий – за контрабанду палладия. Четвёртым был я, обвиняемый в хищении полутора миллионов долларов.

Мы были разные, но придерживались одинаково дикарских взглядов. Мы считали, что хлеб надо делить, врагов – убивать, а женщин – любить и оплодотворять.

Сидевший за убийство в прошлом был кандидатом в сборную Москвы по греко-римской борьбе, сидевший за контрабанду имел высшее техническое образование. Я когда-то грыз науки в Московском Университете. Один бог знает, почему мы не стали учёными, инженерами и атлетами. Но нам было по двадцать пять – двадцать восемь, мы верили, что отсидим и наверстаем, и эта вера была крепка.

В девяносто девятом году уже было понятно, что в России всё крепко. Много лет страна шаталась. Грохотали и воняли мазутом войны. Аферисты с физиономиями спивающихся мастурбаторов создавали грандиозные финансовые пирамиды. Бесшумные барыги в роговых очках скупали нефтяные поля и алюминиевые рудники. Президент жёстко бухал. В редакциях газет гремели взрывы. Всё шло к развалу – но вдруг не развалилось, кое-как наладилось, задышало и запыхтело. То ли нефть подорожала, то ли народ понял, что лучше быть живу, чем подохнуть. Мы – сутулые, коричневые обитатели следственной тюрьмы – ловили новости с воли и понимали: не будет развала. Не будет разгула преступности. Чтобы выжить и накормить семьи, теперь не нужны ножи, автоматы и бицепсы. Нужны знания и мозги.

Зазу мы сначала не воспринимали всерьёз. Ты кто – крадун? Тюрьма – твой дом? Очень хорошо, будь как дома. Иди и займись чем-нибудь. Хочешь отдельную шконку? Это никак невозможно, люди спят в четыре смены. Тут ни у кого нет отдельной шконки. У меня тоже. Я вообще не сплю. Хлопот немеряно. Отвечаю за Общий Груз. Знаешь, что это такое? Девять килограммов чая, одиннадцать килограммов карамельных конфет и сто девяносто пачек сигарет, половина с фильтром, половина без фильтра. Наша хата отправляет грев на соседний корпус, старикам, они сидят всю жизнь, некоторые по тридцать лет. «Особняки», или «особисты», – особый режим, самый страшный. За многие годы организмы стариков переродились и не умеют принимать ничего, кроме чая, конфет и курева. Ещё мы гоним грев на женское отделение – бабам с грудными детьми, «мамкам»: постельное бельё, футболки, полотенца. Есть и другие места, куда идёт от нас посильная помощь. И это, брат, только часть движения, только Общий Ход, а есть ещё Воровской Ход, про который я ещё не с каждым говорить буду…

Когда Заза пришёл к нам в первый раз – мы ему сразу это всё обрисовали, и отправили восвояси, и ещё напомнили, что он, профессиональный преступник, ни разу не принёс на Общее ни сигаретки, ни куска сахара, ни рубля наличных. На героин есть, а на воровскую потребность – нет… Такие движения не красят порядочного арестанта… А ведь сказано: где людское – там и воровское… Всё в таком духе.

Но он не внял.

Молодой, крепкий, с некрасивым, однако энергичным лицом. Хорошие белые зубы. Всё же он отличался от большинства в лучшую сторону. Более активный и выносливый, более умелый в адаптации. Сам я привыкал к общей камере месяц, переболел простудой и покрылся язвами, – а этот спустя десять дней и зубную щётку раздобыл, и тапочки почти новые.

Я смотрел вглубь хаты и видел, как твёрдый взгляд Зазы скользит по лицам.

Прошло ещё время. Заза сделался угрюм. Думаю, при аресте он протащил с собой в тюрьму какие-то деньги – и постепенно тратил их на героин, пока все не потратил. Новых денег не предвиделось, чая у него не было, сигарет в обрез, да и те скверные.

Я видел, как он боролся. За месяц оброс, бродил неприлично лохматый, потом попросил мужиков – те побрили его. С голым черепом Заза стал похож на эпизодического персонажа из сериала про благородного грузинского разбойника Дато Туташхиа.

Обычно сидел на краю лавки, стиснутый плечами сокамерников, курил одну за другой, весь в поту, мрачный, но не удручённый. С кривой улыбкой сидел, жестоко и матерно пересмеиваясь с окружающими. Воля у него была, да. Хотел жить, хотел наслаждаться.

Потом совсем перестал смеяться и шутить. Стал выходить на прогулку. И даже отжался раз десять от цементного пола. Но героин был сильнее Зазы.

В тюрьме говорят: где героин, там и блядство.

Тихий арестант Стёпа пожаловался, что Заза назвал его чёртом. Это было тяжёлое оскорбление. Заза потребовал назвать очевидцев события. Стёпа очевидцев не нашёл. Заза получил со Стёпы: нанёс удар кулаком в грудь.

Ещё более тихий арестант Рахмон Рахмонов, по профессии повар, по убеждениям талиб, сказал, что Заза толкнул его ногой. Заза отрицал. Пообещал устроить масштабное разбирательство и отписать смотрящему за централом. К счастью, в ту же ночь Рахмон Рахмонов уехал на суд и не вернулся: освободили.

Арестант Феофан проиграл Зазе в карты внушительную сумму, наличных не нашёл, отдал долг трусами, бритвенными станками и мылом. Заза был очень недоволен, громко ругался на двух языках, ему сделали замечание, он не успокоился и заявил, что в хате «всё неправильно».

К концу марта, или к середине апреля, мы от него устали. Но никто ничего не мог поделать. Заза действительно был профессиональный преступник, тюрьма действительно была его домом, и в этой тюрьме, в этой камере бессмысленному наркоману Зазе действительно полагался полный набор всех благ, включая персональную шконку и шерстяное одеяло. Воровская постанова везде одинакова. Увы, она не предусматривает существования в условиях крайней тесноты.

Увы, слишком много юношей приезжало в те годы в Москву из южных городков, чтоб вытаскивать кошельки у московских женщин, и все эти смелые юноши думали, что их не поймают, а если поймают, в тюрьме им будут приносить тапочки и намазывать жёлтое масло на белый хлеб.

Он расхаживал, искусно вращая в пальцах сделанные из хлеба чётки, и однажды устроил истерику: продекламировал, что его брат – подельник вора в законе, что сам он с двенадцати лет ворует, что живёт кристальной жизнью, строго по понятиям, что в хате держат масть гнилые коммерсанты, а реальные бродяги девятый хер без соли доедают.

В тот же день пластиковый шприц Зазы прохудился от частого кипячения. Несчастный Заза пытался разогреть край шприца над пламенем зажигалки и запаять дыру, едва не устроил пожар. Вся хата заполнилась едким дымом, спящие проснулись от удушья и вони. Впрочем, многие не удивились. Как правило, у реальных бродяг, живущих кристальной жизнью, руки растут из задницы: ни один не способен зашить прореху в наволочке, ни один не умеет отремонтировать кипятильник.

Запах жжёного полиэтилена держался долго.

Мы собрались вчетвером, позвали Зазу, задёрнулись тряпками и сказали:

– Заза, ты всё время делаешь кипеш. Ты скандалист.

– Заза, брат! Ты шумишь, ты привлекаешь внимание мусоров. Через нашу хату идёт такой движняк, что мы не можем рисковать.

– Угомонись немного, Заза. Будь потише. Всё то же самое, только потише.

– Это просьба, Заза.

– Если чем-то недоволен, пиши кому хочешь.

– Более того, мы прямо сейчас можем дать тебе телефон: звони любому авторитету, любому вору – мы ответим…

Заза сверкнул глазами.

Телефоны были строго запрещены. Свой аппарат мы тщательно прятали. Но раз в два месяца охрана производила большой шмон и находила тайник. Приходилось опять собирать деньги и организовывать доставку с воли.

Заза посмотрел на телефон, но в руки не взял. Наверняка он имел влиятельных криминальных друзей – но, увы, не помнил их номеров.

– Звонить не буду, – сказал он. – Отпишу.

– Отписывай.

– А ты мне не укажешь.

– Надо будет – и укажу, и на жопу посажу.

– Посмотрим.

– Увидим.

С тем он и ушёл.

Мы посоветовались, и я написал заявление: потребовал вывести к доктору. Утром следующего дня страдающий от жестокого похмелья вертухай завёл меня в медицинский кабинет, и там я тихо попросил врача устроить мне встречу с кумом.

Врач не удивился. Я проделал всем известный манёвр. Нельзя просто подойти к кормушке и потребовать встречи с оперативным работником. Сокамерники не поймут. Зачем тебе кум? Что ты желаешь ему сообщить? Может, ты на него работаешь?

Я не был осведомителем. Стукачей обычно вербуют среди недовольных – я не принадлежал к их числу. Всё это игра, цирк для впечатлительных дураков. В каждой камере есть осведомители – но о чём они осведомляют тюремную администрацию? Деньги запрещены, но они есть у всех. Наркотики строго запрещены, но по тюрьме гуляют килограммы героина, метадона, опиума и гашиша. Азартные игры запрещены, но у каждого реального бродяги в кармане лежит колода искусно сделанных самодельных карт. При каждом шмоне запрет изымается центнерами, а спустя неделю арестанты снова шпилят и ширяются.

За мной прислали незнакомого мне молодого сержанта. Новое камуфло туго обтягивало его квадратные плечи, весь он был тугой и сильный, ещё не провонявший, ещё румяный, и ему, может быть, даже нравилась его работа.

Долго вели – вверх, вниз, через решётки и тяжёлые двери, по коридорам с пыльными ковровыми дорожками.

…Стол кума был знаменит на весь централ. Под стеклом на этом столе лежали фотографии самых активных и опасных негодяев нашей тюрьмы. Воры, авторитеты, убийцы – все оголтелые и отпетые, конченые и отмороженные смотрели из-под локтей моего собеседника. Было множество групповых снимков: полуголые, татуированные сидят тесно за чифиром или даже за водкой на фоне огромного растянутого полотенца или простыни с каким-нибудь эффектным принтом (обычно это тигриная морда). Изучая на досуге лица и комбинации лиц, кум понимал, кто чей «братан» или «близкий».

Оперативники следственной тюрьмы не бегают с ключами по коридорам и не водят грязные вшивые толпы в еженедельную баню. Оперативники – их называли «кумовьями» ещё при Сталине – изучают уголовников, как Миклухо-Маклай изучал папуасов. Где берут алкоголь, стафф, наличные? Не замышляют ли побега? Не конфликтуют ли до градуса смертельной вражды?

Два месяца назад у нас на этаже убили арестанта. Не в моей хате – в соседней. Говорят, четверо взяли несчастного за руки и за ноги, подбросили вверх и с размаха грянули об кафельный пол, и так несколько раз, пока не лопнул череп. Говорят, кум был в ярости. Камеру, где произошло убийство, расселили, каждого допросили, многих избили, отобрали весь запрет, включая самый невинный: иголки даже.

– Есть проблема, – сказал я куму.

– Излагай, – разрешил он.

– У нас сидит такой Заза. Это имя его. Фамилии не знаю. Но Заза у нас один…

– Я понял, понял, – сказал кум. – Что дальше?

– Уберите его из хаты. Или мы его сломаем.

Кум посмотрел на меня без особого любопытства – так, запомнил на всякий случай – и проехался локтями по бледным лицам подведомственных негодяев. Негодяи скалили коричневые зубы: нам всё нипочём!

– «Вы» – это кто? – спросил кум.

– Сам знаешь.

– Это всё?

Я кивнул. Меня вывели.

Врач дал мне несколько пачек бинта и банку заживляющей мази, хотя я его не просил. Мазь нужна летом, когда все гниют, когда вши, а зимой и весной арестанта только чесотка мучает.

Утром нового дня выводной надзиратель через отверстый люк кормушки выкрикнул четырёхсложную фамилию Зазы. Тот не поверил, пошёл переспрашивать, вернулся расстроенный.

– С вещами заказали!

– Странно, – сказал Зазе тот, кто сидел за контрабанду палладия. – Давай денег дадим. Выкупим тебя.

– Благодарю, – гордо ответил Заза. – Обойдусь.

И пошёл искать свои ботинки, но не нашёл, и в неизвестное будущее отправился в шортах и тапочках.

По слухам, он попал на четвёртый этаж, в сто тридцать пятую хату. Его ботинки мы потом обнаружили и попытались переслать владельцу по «дороге» – но каблуки не пролезли сквозь решётку.

Я его встретил в автозаке через месяц, в разгар весны.

В автозаке кого только не встретишь. Каждое утро из тюрьмы выезжают около тысячи мрачных и провонявших никотином злодеев. В суды, в прокуратуры, в следственные управления и следственные комитеты, в казённые дома разнообразных функций и названий. Вечером всех возвращают назад. Большинство видят друг друга в первый и последний раз.

Машину качало, со всех сторон в меня упирались локти и плечи соседей, в отсек на восемь мест забили двадцать тел, некоторые сидели на коленях у других, а двое висели под углом пятьдесят градусов, упираясь руками, ногами и твердокаменными арестантскими задницами.

В двух местах боковая стенка кузова имела дырки, каждая не более двух миллиметров, оттуда проникало забортное свечение свободы, и прижатый ко мне человек, удобно и чисто одетый, отодвинул соседей и приник глазом к отверстию. Оранжевая спица света воткнулась в его тёмный зрачок.

– Солнце! – вскричал он с угрюмым восторгом и повернулся ко всем.

Но его радость никто не разделил.

– Как ты, Заза? – спросил я.

Он узнал меня. Дёрнул щекой и ответил с презрением:

– Нормально. А ты?

– Отлично.

– Сидишь там же?

Я кивнул.

Заза помолчал несколько мгновений и сообщил:

– Имей в виду… Те вопросы, что я поднимал в вашей хате… Я их ещё подниму.

На угрозы положено реагировать добрейшей, ласковейшей улыбкой: вэлкам, братан!

– В любое время, – сказал я. – В любое время, Заза.

Он выглядел отлично. Перемещение из одной камеры в другую явно пошло ему на пользу. Видимо, прибился к своим. Научился жить. Еду, одежду, кайф – всё раздобыл. В карты выиграл или выпросил «по-братски» у какого-нибудь двадцатилетнего дурака, пойманного за кражу автомагнитолы.

В разных хатах разные люди живут; в нашей камере у Зазы не получилось, но на новом месте бог воров явил свою милость к потрошителю дамских сумочек.

Он улыбнулся ответно. Ловкий, уверенный, собранный, жующий жвачку. Со стороны мы, наверное, были похожи на старых товарищей.

Больше мы с ним не говорили, хотя были прижаты грудь в грудь.

Его вывели через час, в Савёловском суде.

Когда за его спиной лязгнул дверной замок и мы, оставшиеся внутри, опять оказались в полумраке, кто-то дёрнул меня за штанину и произнёс:

– Слышь, друг. Ты зря об него тёрся. Он на первом этаже сидит, в спидовой хате.

Через шесть лет я его встретил в Москве, у входа в метро «Крестьянская застава», в редкой толпе в девять часов вечера. Он подошёл ко мне и текучим движением руки – локоть прижат – вынул из кармана чёрных штанов дорогой мобильный телефон.

– Не нужен? – спросил он. – Вообще новый! С документами.

Я коротко махнул рукой: нет.

Заза меня не узнал.

Он был потрёпан и сед, однако на драйве. Глаза слегка ввалились, но глядели неглупо и с вызовом.

Он почти не изменился: героиновые наркоманы с годами частично мумифицируются. Может быть, он даже издавал шуршание при ходьбе, но в общем остался самим собой, и до старости его было далеко.

Умирать от вируса иммунодефицита он явно не собирался.

Я его пожалел. Не знаю, почему. Просто стало очень жаль человека – и всё. Не до слёз жаль, по таким не плачут, но всё же очень жаль.

Я спешил, говорить нам было не о чем, приступ жалости длился от силы полминуты. Не вступив в разговор и никак себя не выдав, я отвернулся и пошёл своей дорогой.

Последняя мысль была не новая: «бог с ним!».

Малой кровью

Писатель выехал за час до полуночи.

Обычно ездил в спальном вагоне: любил комфорт и не любил попутчиков. В более сытые и денежные времена даже мог взять двухместное купе целиком. Ради уединения.

Лучший его друг однажды сказал: «Не путай уединение с одиночеством».

Сейчас для него настали времена не слишком сытые. Не бедствовал, конечно; однако доплачивать за уединение уже не хотел. Тридцать девять; в таком возрасте уже не хочется доплачивать миру; уже пора наладить так, чтобы мир доплачивал тебе.

Да и спальные вагоны стали хуже. Пыль, скрип дешёвого пластика, серые простыни.

В прошлый раз он ехал с сыном – хотел показать мальчишке весенний Петербург. Май случился холодный, отопление в вагоне не работало (проводница небрежно извинилась: «сломано; чиним»). Писатель замёрз, и с тех пор дал себе слово больше не ездить в спальных вагонах. Холод, грязь – бог с ним, в тюрьме или казарме бывало и хуже, но там это входило в правила игры, а здесь оставалось только копить раздражение. Поезд, курсирующий меж двух столиц огромной страны и состоящий из вагонов «повышенной комфортности», в холодные ночи надо отапливать, не так ли?

В этот раз взял обычное купе. Бросил на полку тощий рюкзак, вышел в проход, дождался соседей: сначала – небритого дядьку с обычным лицом обычного человека, потом девушку с лёгкой улыбкой и тяжёлой задницей, грамотно приподнятой каблуками – слишком высокими. «В дорогу могла бы надеть более простую и удобную обувь», – с неодобрением подумал он и пошёл в ресторан.

Бестолковых, неумных женщин не любил с ранней молодости. Однако почему-то именно бестолковые нравились ему более других. В бестолковости тоже есть своя энергетика и свой шарм. Однажды он выбрал из всех бестолковых наименее бестолковую и женился.

В ресторане ему сразу стало хорошо. Выпил водки, раскрыл компьютер и стал работать. Водка была ни при чём, ему нравилась работа, а особенно нравилась дорога. Перемещение в пространстве возбуждало. Он ценил чувство оторванности. Чтобы описать нечто, надо от него оторваться.

Он писал два часа, потом устал и выпил ещё – не от усталости, а чтобы продлить удовольствие. Чуть позже пришла девушка, с той же улыбкой и той же задницей, на тех же каблуках; села напротив. Писатель – опытный пассажир ночных поездов – пришёл в ресторан раньше прочих, и теперь один занимал четырёхместный стол; к нему, разложившему меж кофейных чашек умную электронную машину, за весь вечер не подсел ни один проголодавшийся. Все заявлялись компаниями либо парами и находили свободные места, не потревожив писателя; или, что вероятнее, принимали его за местного ресторанного менеджера, подсчитывающего дебет и кредит, поскольку стол его был крайним, рядом с кухней; так или иначе, писатель не удивился соседству незнакомки. Довольно рискованно, имея длинные каблуки, сидеть одной, в два часа ночи, в вагоне-ресторане, где в одном углу дремлют – мокрые лбы, галстуки набок – четверо перебравших коммивояжёров, а в другом пьют пиво двое широких, коротко стриженных альфа-самцов, общей массой в триста килограммов. Если бы писатель был девушкой на каблуках, он тоже подсел бы к такому, как он. Невысокому, почти трезвому, слева компьютер, справа записная книжка.

Итак, она ехала к любовнику. Она свободна, он женат, она в одном городе, он в другом, разводиться не хочет (из-за детей, спросил писатель; собеседница кивнула), он оплачивает ей еженедельные путешествия и гостиницу (щедрый, сказал писатель; собеседница пожала плечами).

Писатель представился писателем и добавил, что названия его книг вряд ли что-то ей скажут.

Она слегка оживилась.

Он угостил её алкоголем.

Чувствую себя дурой, призналась она, расслабившись после третьей рюмки. Отношения не имеют перспективы. Неохота терять время. Он сильно старше, я его не люблю. Но он хороший. Приличный, сильный и умный. Высокопоставленный, уточнила она, проглатывая гласные. Не знаю, что делать.

Выпейте ещё, сказал он, с удовольствием удерживаясь от того, чтобы предложить перейти на «ты». Нет, мне хватит, возразила она. Хочу, но не буду.

– Что делать? – переспросил он. – Очень просто. Расслабиться. Вы молоды – наслаждайтесь. Хотите спать с мужчиной – спите. Хотите выпить ещё – выпейте. Радуйтесь. Вам хорошо сейчас?

– Да, – ответила она, серьёзно подумав; её хмельная серьёзность, устремлённый в никуда взгляд основательно затуманенных глаз развеселили писателя.

– Вот и славно, – сказал он. – Удерживайте это состояние. Получайте удовольствие. Мне сорок лет. Женился в двадцать. Бросил учиться, пошёл работать. С тех пор не прекращаю. Всё время думал, как вы… Переживал о перспективах… Боялся потерять время… К чёрту это. Живите здесь и сейчас, ничего не бойтесь. Молодость дана, чтобы радоваться.

– Да, – сказала она, и посмотрела благодарно. – Велите принести ещё водки.

Потом он вышел в тамбур, выкурил сигарету. Когда вернулся, над его собеседницей нависал один из широких альфа-самцов: видимо, делал хамское предложение. Второй ждал за своим столом, сосал бледную креветку.

Писатель грустно подумал, что шансов нет. Если, допустим, разбить бутылку и воткнуть в спину или плечо… В любом случае, победить широкоплечего тяжеловеса можно только внезапностью и коварством. В затяжной схватке шансов нет, совсем. Девушка, однако, вежливо и коротко отвергла домогательства, и альфа-сладострастник отвалил, прежде чем писатель подошёл на расстояние, достаточное для удара.

Наверное, нам пора, сказала она.

Он кивнул, попросил счёт; когда прошли мимо альфа-самцов, писатель отвернулся, а спустя несколько мгновений подумал, что нельзя было просто так мимо проходить, и ощутил первобытную досаду.

Девушку он не хотел, а хотела ли девушка его – ему было неинтересно. Воткнуть что-нибудь острое в плечо альфа-гиганта следовало не ради девушки, а ради себя. Писатель вырос в маленьком фабричном городе и с ранней юности знал, что сидящая за чужим столом девушка – это чужая девушка. Неважно, кто она, с кем пришла и с кем уйдёт. Важно, кто ей наливает в данный момент. Эту простую мысль надо было донести до альфа-болванов, желательно при помощи удара по голове. Но писатель не ударил, даже взгляда не послал. Испугался. Благоразумно решил не искать приключений.

У благоразумия отвратительное послевкусие, уныло подумал он сейчас; влез на верхнюю полку и отвернулся к стене. Новая знакомая, вернувшись из туалета, решила продолжить разговор, проснувшийся сосед вяло вступил в беседу, речь пошла о любви; писатель с облечением подумал, что девчонка просто хочет поболтать, и заснул.

Отель находился в пяти минутах пешком от вокзала. Писатель уже несколько раз останавливался в этом отеле, и, когда жена попросила рекомендовать приличное место – он не только назвал адрес, но и сам позвонил, забронировал номер. Тот, в котором обычно жил сам. Напомнил, что он постоянный клиент, – ему тут же всё сделали. Мини-отель принадлежал, судя по всему, толковым людям, персонал был доброжелателен и ценил постоянных клиентов. А писатель ценил тех, кто его ценит, пусть не в качестве писателя, но хотя бы в качестве постоянного клиента.

Частная гостиница на пять номеров, бывшая коммунальная квартира в обычном жилом доме, – нет, не в обычном: в настоящем, классическом питерском доме, с чередой немилосердно закатанных в асфальт дворов-колодцев, соединённых сумрачными арками. Железные крыши, гулкие лестницы, – специальная экзотика для тех, кто понимает. За углом – сразу три местных кафе, каждое со своим колоритом, в одном алкоголь и байкеры в садо-мазо-коже, в другом дамы с пирожными, в третьем просто можно хорошо поесть. В пятидесяти шагах – Невский проспект.

Сырость сразу ухватила за лицо и руки. Холодно, влажно; писатель продрог ещё до того, как дошёл до цели.

Долго смотрел на тёмные, закрытые шторами окна номера. Восемь утра. Либо она уже убежала по своим делам – и это плохо; либо она вот-вот проснётся и зажжёт свет, и это хорошо; тогда он сможет увидеть силуэты. Жену угадает сразу. Если в номере будет кто-то второй – писатель попробует понять, мужчина это или женщина. Если по каким-то признакам сразу станет ясно, что второй постоялец – мужчина, писатель пойдёт назад, на вокзал, и уедет первым же поездом.

Например, второй обитатель номера отодвинет штору, откроет окно и закурит.

Хотя жена терпеть не может табачного дыма и вряд ли разрешит ему курить.

Или она любит его? И всё позволяет?

Лучший его друг однажды сказал: «Пусть они любят нас курящими, пьющими и нищими».

Когда окна зажглись, писатель слегка запаниковал, но быстро успокоился.

В молодости он, бывало, практиковал слежку. Его нанимали для поиска тех, кто задолжал деньги. Как ни странно, бизнес по выколачиванию долгов считался в те годы скучным и малоприбыльным; умные люди, начав с лихих дел, при первой возможности переключались на нечто более интересное, вроде торговли конфетами или штанами. Писатель поступил точно так же и впоследствии вспоминал о своих уличных подвигах безо всякого удовольствия. Для слежки нужен человек с непримечательной внешностью, а писатель был тощий, злой, сухой малый; когда пришло время сесть в тюрьму, потерпевшие граждане легко опознали писателя среди множества статистов.

Окна зажглись, и он быстро понял, что переоценил свой опыт. За шторами двигались бесформенные тени; он смотрел почти час, но понял только, что в номере двое.

Она говорила, что поедет целая делегация, четверо. Писатель не стал уточнять подробности.

Потом окна погасли, и спустя несколько минут жена вышла. С ней – две женщины и мужчина. Подбадривая друг друга, пошли в сторону Невского. Писатель стоял слишком далеко, чтобы составить мнение о внешности мужчины. Во всяком случае, тот был молод, неплохо одет, шагал широко, смело и двигался впереди всех; три дамы – следом.

Пешком пошли, подумал писатель, даже такси не заказали; экономят.

Он негромко выругался и нырнул в ближайшее кафе.

Жена его любила шумные компании. Закончив дела, она не пошла бы в отель, коротать длинный командировочный вечер. Зачем отель, если вокруг – большой красивый город, со всеми его театрами и ресторанами? Писатель выпил два кофе и три коньяка. Надо было ждать.

Почему-то ему казалось, что он заглянет в окна, увидит её выходящей из отеля, или входящей в отель, – и сразу всё поймёт. А если посмотрит на её приятелей – поймёт тем более. Уловит какие-то сигналы, волны, импульсы. Если меж двоими есть связь, внимательный наблюдатель сразу её вычислит.

Теперь он сидел, продрогший, почти трезвый, и злился на себя – как, бывало, злился в молодости, когда непрерывное, в течение двух или трёх суток, наблюдение за каким-нибудь недотёпой не давало результата, или, точнее, давало отрицательный результат: недотёпа, задолжавший крупную сумму, не посещал, в отливающем пиджаке, казино и стрип-клуб, не столовался в дорогих ресторанах и не сдувал пылинки с коллекционного «Феррари», спрятанного в тайном гараже, а влачил постыдно унылое существование мещанина. Куда дел деньги – неясно. А так хотелось вернуться к заказчику и сказать: «Я нашёл! Он живёт двойной жизнью, он тайно от вас строит собственный кирпичный завод».

Тогда писателю было двадцать два года, и он ещё ничего не написал, но писательское воображение уже играло с ним злые шутки.

Он думал, что люди живут интересно, ярко, бурно, плотно. А они жили скучно и вяло.

Он не верил. Он потратил пятнадцать лет, чтобы найти тех, кто живёт интересно, и в итоге обнаружил, что самый интересный человек, встреченный им за полтора десятилетия непрерывных поисков, – это он сам.

Выпив ещё две рюмки, он стал злиться уже не на себя, а на жену. Выпрыгнула бы из отельных дверей, сияя и хохоча, на каблучищах, в драгоценных камнях, под руку с мощным, широкоплечим, белозубым, – тогда он, её муж, испытал бы боль, но и восхищение. А так он чувствует только досаду. Опять ничего не происходит. Опять ничего не ясно. Только тени за шторами, только смутные подозрения.

Он поел, очень медленно, и убил почти полтора часа. Убивать время – великий грех, но иногда у человека нет другого выхода. Вышел на Невский, побрёл было, глазея, на манер западного туриста, на тяжеловесные фасады, – но вдруг испугался, что случайно наткнётся на жену; свернул в переулок и укрылся в первом же попавшемся баре. Город был серый, стылый, безучастный, созданный не для людей, а ради великой идеи, но заведений на любой вкус и кошелёк здесь было достаточно. Когда-то, ещё в детстве, писатель дважды приезжал сюда с родителями – ходить по музеям, пропитываться культурой, – и уже тогда обратил внимание на обилие кафе и закусочных. Мать, в ответ на вопрос, пожала плечами. «Они пережили блокаду, – предположила она. – Умирали от голода. Наверное, страх перед голодом навсегда въелся в их память и заставляет их открывать ресторанчики в каждом удобном полуподвале…»

Люди города, впрочем, уже тогда показались писателю лишёнными страха. Сложенный из массивного камня, город выглядел прочно. А теперь, спустя тридцать лет, местные жители и вовсе выглядели спокойными европейцами; разумеется, к созданию множества ресторанов и баров их подтолкнул не страх, а здоровая балтийская предприимчивость.

Писатель достал было ноутбук, но даже не включил. Досада никуда не делась. О работе не могло быть и речи. Глупо. Очень глупо. Ревнивец приехал следить за супругой – но взял с собой компьютер; чтоб, значит, не терять времени. Глупо, странно, смешно. Ревнивцы так себя не ведут.

«Иди к чёрту, – сказал он себе. – Ревнивцы все разные, и ведут себя по-разному. Ты разве специалист по ревности? Ты вообще не ревнуешь. Просто хочешь знать. Тебе кажется важным знать, было или нет. Сам факт…»

Бар оказался дурной, душный, неуютный. Снаружи пошёл дождь, люди быстро забили узкое помещение, и писатель оказался в западне. Встать, уйти – за порогом харчевни холод, ветер, небесная вода; не найдёшь более чистого места, вернёшься, – стол уже займут. Остаться – дышать кислыми запахами, слушать финскую, немецкую, английскую речь; языков писатель не знал, и сейчас опять устыдился своей необразованности.

Попросил ещё дозу коньяку; решил расслабиться.

Это было легко. Писатель не забывал, что его создали, породили – именно дешёвые прокуренные кабаки. Половину сознательной жизни он провёл в дымных, полутёмных заведениях, где публика из нижнего среднего класса отдыхала по вечерам от своих забот. Здесь он ел, сочинял, назначал встречи. Много курил. Пил; иногда много, иногда мало. Ел всегда мало. Писал всегда много.

В какой-то момент – может быть, три года назад – понял, что его жена устала от такой жизни. Она его не понимала. Она звала его в Рим, в Прагу, в Барселону. Он соглашался, но на третий день пребывания в любой европейской столице находил дешёвый прокуренный кабак – и, отыскав, успокаивался. А успокоившись – понимал, что европейские дешёвые кабаки много скучнее русских дешёвых кабаков.

Дождь прекратился, и он вышел под низкое небо.

Его считали интересным человеком, и книги его были полны интересных историй. Только жена знала, что на самом деле писатель – молчаливое, скучное существо, и все его развлечения сводятся к телевизору. Свои сюжеты он черпал из времён молодости; событий было столько, что теперь он мог писать всю жизнь, ни на что другое не отвлекаясь. А жена возражала, и однажды он понял, что у неё есть другой мужчина.

Не понял, – заподозрил.

Для слежки нужен автомобиль. Когда стемнело, писатель взял такси. Очутившись в странно чистом салоне, осведомился, можно ли курить. «Извольте», – ровным голосом ответил драйвер; сразу стало ясно, что для сегодняшних целей он не подходит. Писателю стало смешно. Обычно водители такси раздражали его бесцеремонностью, запахом носков и рудиментарным музыкальным вкусом, но вот – редкая удача, за рулём настоящий интеллигент. И что? Он не нужен, а нужен среднестатистический выжига, пропахший бензином трудящийся. Пролетарий педалей. «С интеллигентами всегда так, – подумал писатель. – Они всегда возникают не вовремя».

Попросил остановить на углу Невского и Марата, вышел. Расплатившись, сообразил, что деньги надо перераспределить. Отделил несколько купюр от общей пачки, положил в карман штанов, остальные – в пиджак, рядом с сердцем. Посмеиваясь над собой, пересёк улицу и поймал ещё одну машину – на этот раз вполне удачно. Таксист был молод, ухмыльчив и выглядел ленивым негодяем. Писатель всегда любил негодяев, он много лет прожил в среде негодяев и хорошо знал, как себя держать в обществе негодяев. Он показал деньги и объяснил, что нужно делать. Таксист азартно сверкнул серым глазом и золотым зубом. Он ничем не рисковал. Лучше стоять, чем ехать. Лучше ничего не делать, чем делать что-нибудь. Разумеется, при условии заранее оговоренной оплаты; деньги вперёд.

Они встали на противоположной стороне улицы – так, чтобы видеть и окна номера, и вход в отель. Ожидание могло растянуться на много часов; писатель расслабился и слегка откинул спинку кресла.

От скуки водила неизбежно затеял обычный, достаточно бессмысленный разговор, но писатель сразу прервал его и стал говорить сам; и это был монолог. Давно известно, что любого бессмысленного болтуна можно успокоить, если сразу забить ему весь эфир. Заставить слушать себя. У писателя имелись несколько заготовленных монологов, каждый можно было длить сколь угодно долго. Тотальная коррупция, война, цены на бензин в Европе и Азии, оружие, тюрьма, бесчинства инспекторов дорожного движения, авиаперелёты, азартные игры, автомобили и мотоциклы. А вот я однажды в Барселоне; а вот я однажды в Амстердаме. Общие фразы нежелательны – болтун сразу тебя перебьёт. Нужны только конкретные истории, слепленные по правилам драматургии, с началом, серединой и концом. Хорошо идут упоминания о крупных денежных суммах. А вот я однажды отдавал человеку пятьдесят тысяч немецких марок, это было ещё до введения евро, и человек приехал на встречу, надев под рубаху резиновый пояс, чтобы надёжно спрятать богатство на собственном теле, и удивился, увидев, вместо многих лохматых пачек, тоненькую стопку; он не знал, что существуют купюры номиналом в тысячу марок… И так далее. Истории выскакивали из писателя сами, одна тянула другую, эпизоды перекладывались решительным уголовным жаргоном, грубой бранью и скупыми жестами.

Так прошло почти четыре часа, шофёр устал, скурил все свои сигареты, и писатель угостил его, – а потом увидел жену.

Собственно, повторилась утренняя расстановка, однако в обратном варианте. Сначала, оживлённо беседуя и даже устраивая взрывчики беспечного смеха, прошли три особи женского пола; мужская особь – уже без галстука, пальто нараспашку – замыкала процессию. Левую руку отягощал плотно набитый пакет с логотипом недорогого супермаркета. Напрягшись, писатель успел рассмотреть в свете фонаря лицо – вполне обычное. Увесистые щеки тридцатилетнего парня, не склонного к авантюрам, в меру обаятельного, безобидного. Удалось даже понять, что джентльмен рассматривает фигуры трёх своих спутниц. «Выбирает, – злобно подумал писатель. – Их трое, он один, вся ночь впереди… Но если она – с ним, это катастрофа. Он скучен. У него скучная причёска, скучные уши, скучные ботинки. Что у него в пакете – кефир?..»

Зажглись окна, и опять задвигались за шторами тени. Писатель вышел из машины – после душного салона воздух показался колючим, сладким, – достал телефон, позвонил.

– Всё нормально, – деловым тоном произнесла жена. – Только что вернулась, устала, спать ложусь. А ты что делаешь?

Они кинули друг в друга ещё какое-то количество дежурных вопросов и ответов; попрощались. Писатель прошёлся взад-вперёд. Проезжающая по луже машина окатила его твёрдой водой.

Свет в номере погас, и шторы изнутри осветились синим. Она включила телевизор, понял писатель. Или – он включил? Телевизор хорошо маскирует шум. Например, в тюрьме – если надо было сломать кости какому-нибудь идиоту, не желающему жить по-людски, для начала прибавляли громкость телевизора, а уже потом звали идиота на разговор.

А кто теперь идиот? – спросил себя писатель. Разумеется, это я. За стеной, в тёплой комнате, они смотрят телевизор. У них одеяла, подушки, чай. Или даже вино. Жена, впрочем, почти не пьёт. А у меня – тяжёлое небо, ледяная сырость лезет под воротник, а рядом – жадный дурак с жёлтыми ногтями на коротких пальцах. Свет погас, одиннадцать часов вечера – что делать, куда идти? Завтра она поедет назад. Я ничего не увидел. Я ничего не понял.

Он вернулся в такси и сразу уловил знакомый запах, вызвавший множество самых разных ассоциаций. Шофёр в его сторону не смотрел.

– Я бы тоже покурил, – деловым тоном сказал писатель. – Есть?

– С собой – нет.

Они быстро договорились и поехали. В процессе сделки пришлось познакомиться. Драйвера звали Петром.

– Учти, я не банкую, – предупредил он. – Но могу познакомить. Это рядом. Литейный проспект.

Квартира – обширная, в старом доме – оказалась чем-то средним между сквотом и притоном. Впустивший гостей юноша выглядел как спивающийся Иисус. Свисал светильник в бороде из хлопьев серой пыли. Пока писатель размышлял, снимать ли ему обувь, из глубины тёмного коридора в кухню прошла, держась рукой за стену, оклеенную, вместо обоев, разномастными кусками цветной бумаги, маленькая девушка в майке-алкоголичке и безразмерных камуфляжных штанах; левое запястье украшала дурно наложенная повязка, бинт был серым, а ближе к ладони и вовсе чёрным. Писатель решил остаться в ботинках.

Войдя, Пётр неуловимо преобразился, стал расслабленным и грубым. Коротко упрекнул «Иисуса» в том, что тот опять удолбан, а на девушку посмотрел с откровенной ненавистью, – писатель сразу уловил это и напрягся. Сам он уже много лет не испытывал ненависти и надеялся никогда больше не испытать.

– К тебе, – сказал Пётр «Иисусу» и кивнул на писателя; тот поправил ремень рюкзака, давая понять, что он – гость, чужой, пришёл по делу и уйдёт сразу, как только получит необходимое.

– Follow me, – кротко произнёс «Иисус», улыбнулся писателю и зашагал в полумрак коридора. Двигался он хорошо, медленно и плавно. Откинул одеяло в крупных малиновых цветах, заменяющее дверь, и провёл писателя в комнату, сплошь завешанную акварелями, изображающими цветы, глаза и облака в различных комбинациях и даже симбиозах: некоторые цветы имели зрачки и ресницы, а облака выглядели как бутоны с полураскрытыми лепестками. Автор картин был малоталантливым, но явно очень страстным существом, и писатель ухмыльнулся про себя; сам он тоже считал, что делает малоталантливые, но страстные книги, и вообще, если начистоту, всегда симпатизировал именно малоталантливому, но страстному искусству, как наиболее настоящему.

– Я не банкую, – повторил Пётр, блеснув зубом. – Говори с ним. – И показал на «Иисуса».

Тот улыбнулся ещё раз, мирно и стеснительно.

Писатель не любил барыг; молча извлёк крупную купюру, положил на край стола, сплошь заставленного стаканами и чашками. «Иисус» кивнул и вышел из комнаты.

– Это моя хата, – небрежно объявил Пётр, сдвигая с дивана тряпки и усаживаясь. – Ну, почти моя. Две комнаты из пяти. Бабка помрёт – у меня будет три комнаты. Две другие уже купил один коммерсант. Бабка помрёт – он и третью купит. У нас с сестрой останется по комнате. Деньги поделим, – я катер куплю. Летом буду туристов возить, а на зиму уезжать, где тепло. В Ростов, в Сочи.

Он помолчал и добавил:

– А бабка не умирает.

– Ничего, – сказал писатель. – Умрёт.

Вернувшийся «Иисус» деликатным движением положил на стол пластиковый пакетик.

– Гидропоника, – негромко объявил он. – Чистый продукт, сделано в Евросоюзе.

Писатель открыл, понюхал, вернул «Иисусу».

– Забей. Посмотрим, что за Евросоюз.

«Иисус» пожал плечами – движение вышло коротким, беззащитно-богемным; тоже мне, дилер, презрительно подумал писатель, но потом взглянул на психоделические акварели и решил не судить незнакомого человека. Есть сотня причин, по которым одарённый юноша вдруг опускается с уровня художника до уровня продавца наркотиков. «Не суди, – повторил себе писатель, принимая самокрутку из грязных пальцев «Иисуса». – Даже не пытайся».

Он втянул в лёгкие дым, проследив за тем, чтобы не закашляться. Отдал Петру; тот принял с готовностью.

Внезапно из-за стены раздался звон разбиваемой посуды, чего-то небольшого и крепкого, вроде сахарницы либо гранёного стакана; Пётр шёпотом выругался, вручил наполовину выкуренную папироску «Иисусу» и вышел.

– Твои? – спросил писатель, кивая на акварели.

– Её, – ответил «Иисус». – Я маслом работаю.

Послышались сдавленные крики. «Иисус» аккуратно положил остаток самокрутки на край стола и тоже ушёл на шум потасовки. Писатель стал думать, уместно ли ему будет остаться одному в комнате, или следует положить купленную дозу в карман и ретироваться, не прощаясь; либо, наоборот, правильнее дождаться возвращения «Иисуса», и скрепить сделку формальной фразой, и только потом очистить помещение? Тут же ему стало понятно, что сомнения – излишне глубокомысленные – есть результат действия марихуаны, и что саму марихуану, разумеется, следует оставить здесь же. А исчезнуть – немедленно.

Он докурил папиросу, на всякий случай устроил рюкзак на спине по всем правилам, чтобы обе лямки обнимали плечи, – и направился прочь.

В дверях кухни писатель увидел сидящего на полу Петра; одной рукой он держался за бок, другую – окровавленную – рассматривал. «Иисус» стоял над ним и чесал сальную голову. Девушка, забравшись с ногами на табурет и закрыв пятернёй лицо, тихо выла и смотрела из-под пальцев диким глазом. Тут же на полу в куче белых осколков лежал кухонный нож.

Писатель подошёл, наклонился.

– Куда тебя?

Пётр стремительно бледнел. «Сейчас в обморок упадёт, – подумал писатель. – Нашатыря, разумеется, у них нет. Дать пощёчину – не поймут. Особенно девка не поймёт; сразу решит, что я затеваю драку».

Он сел, взял Петра за плечи, осторожно повалил на пол. Выдернул рубаху из штанов, задрал, – дальше была несвежая нательная фуфайка, под ней открылась неглубокая рана. Раненый издал глухое «ы-ы-ы» и бессвязно выругался. Писатель посмотрел на «Иисуса» и сказал:

– Порез; ничего серьёзного. Можно зашить прямо здесь. Или – везите его в травмпункт. Но учти: это ножевое ранение, врачи вызовут ментов…

– Пускай подохнет! – заорала девушка, крупно затряслась и прижала колени к груди.

– Решайте, – сказал писатель, переводя взгляд с «Иисуса» на Петра.

– Ну… – произнёс «Иисус». – Не знаю… А ты – врач?

– Почти, – ответил писатель, снимая рюкзак. – Неси водку, чистую тряпку и нитку с иголкой. Быстро.

– Пускай подохнет, сука! – крикнула девушка.

«Иисус» ушёл в коридор.

«В принципе, можно и не шить, – подумал писатель. – Прижечь. Но это для него будет слишком».

– Сядь, – велел он Петру. – И раздевайся. Там ничего нет, царапина.

– Печень не задета? – сипло осведомился раненый.

– Печень с другой стороны, – сказал писатель. – Давай, снимай шмотки.

Пётр медленно поднял руки, неточными пальцами стал расстёгивать пуговицы. Вернулся «Иисус», протянул швейную иглу и полотенце.

– Ниток нет.

– Выдерни откуда-нибудь.

Автор психоделических акварелей посмотрел непонимающе. Писатель велел ему раздеть пострадавшего, вышел в коридор, бегло изучил свисающие с крючков верхние одежды, нашел ветхое пальтецо с облезлым меховым воротником – очевидно, собственность старухи, не желающей умирать, – и аккуратно вытянул из подкладки кусок нитки нужной длины.

Водки тоже не нашлось – но нашёлся коньяк. Писатель отправил «Иисуса» успокоить девушку и двумя стежками стянул края раны. Пётр – у него было серое тело с плотными жировыми складками на талии – выл и сучил ногами. Половину бутылки писатель влил ему в рот, половину – на голое мясо. Хотел хлебнуть сам, но коньяк, судя по запаху, был дрянной подделкой.

Финал операции испортила девушка: вырвавшись из слабых рук «Иисуса», она подскочила – захрустели осколки – и попыталась ударить лежащего ногой. Тот оскалился и витиевато пообещал нападавшей скорую мучительную смерть.

Писатель встал.

«Пётр – значит “камень”», – вспомнил он.

В конце коридора нашёл ванную комнату, она ему понравилась – огромная, гулкая, окно с обширным подоконником. Писатель подумал, что в тёплый летний день здесь хорошо погрузиться в воду, допустим, по грудь, и подставить мокрое лицо и плечи свежему уличному ветру.

Смыл с рук кровь, внимательно осмотрел пальцы, ногти. Оставалось надеяться, что раненый не болен гепатитом или чем-нибудь подобным. Посмотрел на себя в зеркало. Вдруг ощутил озноб. «Выброс адреналина, – решил он. – Или наркотик действует. У нас в Москве трава южная, казахская или таджикская, а здесь – север, Европа; черт знает, откуда они её берут. Может, действительно в Голландии. Или сами растят…»

Куртку застегнул на ходу, уже в коридоре; проверил карманы. Возле двери обернулся. Пётр сидел, привалившись к стене, «Иисус» гладил по голове беззвучно рыдающую девушку. Под железным чайником мирно горело жидкое синее пламя.

– Сходите в аптеку, – сказал писатель, поворачивая ручку дверного замка. – Купите бинт. И антибиотики. Наложите повязку.

– Пошёл нахуй! – крикнула девушка, отталкивая «Иисуса» и выкатив белые от гнева глаза.

Писатель согласно кивнул.

Совет был, в целом, вполне дельный.

На лестнице ещё раз проверил карманы и содержимое рюкзака; деньги и документы лежали на своих местах.

«Малой кровью», – подумал он, отжимая массивную дверь и выбираясь под чёрное небо.

Вдоль по Литейному проспекту гулял ветер. Писатель сразу увидел горящие окна круглосуточного магазина и зашагал целенаправленно.

Он не любил греться алкоголем, считал такой способ малокультурным, но иногда, в малокультурных обстоятельствах, необходимы именно малокультурные поступки. Писатель купил флягу виски, с отвращением сгрёб в ладонь сдачу в виде нескольких монет (никогда не любил медные деньги), свернул в первую же подворотню и выпил половину.

«Если бы ты был настоящим, старой школы писателем, – сказал себе он, – сейчас ты нашёл бы открытый бар, устроился на краешке стола и взялся за работу. Вот именно сейчас, в три часа ночи, когда руки ещё пахнут чужой кровью, и не кровью врага, а кровью случайно встреченного глупца, незначительного обывателя. Когда в голове – дым марихуаны, а во рту – вкус поддельного польского вискаря. Когда по шее вниз, на спину, текут ледяные капли. И ты писал бы не о холоде и могильной сырости. Не о дураках, не о ревности, не о жадности, не о бедности. Ты наполнил бы свою повесть солнечным светом и запахами тропических цветов. Солёные океанские брызги летели бы на загорелые лица твоих героев. Они любили бы друг друга и умирали молодыми».

Он пошёл, чувствуя прилив сил. Точно знал: если найдёт открытый бар – сделает, как до него делали другие. Сядет и напишет. Более того: если не найдёт подходящего заведения, поедет на вокзал – или даже дойдёт до него пешком, – купит билет на первый же утренний поезд, потом устроится в зале ожидания и всё равно напишет.

Нельзя приехать сюда – и ничего не написать.

Этот город состоял из чёрной воды и чёрного камня. Вода была внизу, в каналах и реках, и наверху, в воздухе.

Он шёл и ловил себя на ощущении, что дышит водой.

Наверное, местным жителям не помешали бы жабры; особенно сейчас, поздней осенью. Или совсем особенные органы дыхания, сделанные из камня. Гранитные альвеолы и трахеи.

Кроме воды и камня, город состоял из культуры.

Триста лет назад здесь появился юный, наполовину безумный, дьявольски решительный и энергичный царь, повелевший отстроить в болотах каменный город: культурные ворота в остальной мир. Даже имя царя – Пётр – значило «камень». Разумеется, сначала речь не шла о перевозке живописных полотен и музыкальных инструментов – нет, царю с каменным именем требовалась другая культура, начальная, самые основы культуры. Как строить дома, как вести торговые дела, как вычислять путь по звёздам. Как лечить болезни, как вязать узлы, как сажать картофель. Художники и музыканты появились потом, спустя десятилетия. Уже после смерти каменного царя поэты и писатели завершили его дело: сочинили оды и романы, превратив каменный город в прочную легенду.

Известнейшая поэма лучшего из живших здесь литераторов называлась «Каменный гость».

Писатель шёл, вдыхал воздух – столь холодный и сырой, что мёрзли края ноздрей, – и думал, что камень – бессловесный и равнодушный – был и остаётся наилучшим проводником культуры.

Триста лет здесь умирали от голода и непосильного труда. От цинги, туберкулёза и сифилиса. Ради каменной столицы император с каменным именем уничтожил почти половину мужского населения страны. Но своего добился: теперь в стране был город, излучавший культуру, как радиацию.

Царь действовал в старой, тысячелетней традиции, он любил свой народ и не жалел его. Он уничтожил миллионы подданных, а для их детей основал университеты, храмы и музеи.

Город вырос из идеи о культуре, как злак из семени.

Думая об этом, писатель дошагал до вокзала, не найдя ни одного открытого заведения. Войдя в тёплый, гулкий зал, сразу ощутил слабость.

Работать уже не хотелось.

Он купил билет. Кассир покосился на его рукав. Писатель отошёл в сторону, посмотрел – на обшлаге рубахи осталась чужая кровь.

Потом сел на пластиковую скамью и сочинил короткую историю о человеке, который злится на себя и любит людей.

Спустя двенадцать часов он вернулся домой. Вечером того же дня приехала его жена, – он поймал себя на том, что искренне рад её видеть.

Рубаху пришлось выбросить; кровь не отстирывается.

Воздух

Согласно календарю, рассвет должен был начаться в семь пятьдесят. Но я вышел около трёх часов ночи.

Хотелось захватить самое тревожное и тайное предутреннее время. То, что у Пушкина названо «порой меж волком и собакой».

Великий поэт никогда не выезжал за пределы Российской империи. А вот его приятель Гоголь Николай Васильевич от Италии был без ума.

Моя первая жена тоже влюбилась в этот язык и этот воздух; прожив три года в Бриндизи, вернулась в Москву беременная; имени отца я даже не спросил; к тому времени мы разошлись, она имела право спать с кем угодно; Италия тут ни при чём.

От гостиницы пошёл в центр, имея слева монастырь картезианцев, а ещё дальше – море, залитое фиолетово-ртутным лунным светом.

Его энергия ночью делалась как бы твёрже, прочнее. Захотелось спуститься к прибрежным скалам и два-три раза окунуться с головой. Однако в феврале вода на Капри холодна. Днем, в солнечный день, ещё можно попробовать; ночью, в одиночку, при сильной волне всё могло закончиться разбитыми ногами.

Воздуха не хватало, – какое-то время пришлось постоять, согнувшись и уперев руки в колени. Восстановить дыхание.

Жужжа электромотором, мимо проехала тележка мусорщика. Деловитый седой человек в старом свитере кивнул мне. Я в ответ помахал рукой. Работай, брат. Итальянский мусор – идеология, часть пейзажа, одна из местных национальных идей, предмет кровавых разборок каморры; на борьбе с мусором набирают очки политиканы; приехав в Неаполь, туристы активно фотографируют площади, памятники и набережные – но столь же активно целятся объективами в горы смрадных пластиковых мешков с отходами. Тоже экзотика.

Впрочем, не надо путать материковую Италию и островную. Жители Капри серьёзнее и солиднее соседей из Неаполя. Примерно то же самое я встречал на Мадейре: тамошние аборигены свысока смотрят на материковых португальцев. Видимо, сама островная жизнь, изоляция, необходимость всегда рассчитывать на собственные силы делает островитянина особенным.

До центральной площади – тесного пятачка размером со школьный спортивный зал – пятнадцать минут ходьбы; там я повернул направо и углубился в старый квартал, где улицы представляют собой проходы шириной в метр.

Далее – ещё раз направо, и всё время вверх, с остановками: отдохнуть, отдышаться.

Ночная средиземноморская тишина похожа на паузу в кинозале: вот-вот зажжётся экран, и тебе, семилетнему, покажут «Человека-амфибию». Ихтиандр побежит по раскалённым булыжным переулкам, спасаясь от головорезов Педро Зуриты, и прыгнет со скалы в лазурную пропасть, и заскользит в прозрачной толще моря, свободный и красивый.

В одной из прошлых жизней я был рыбой. Тянул воду через жабры. Или не рыбой: рассекал китом, дельфином, – задерживал дыхание на три часа и нырял, ища пропитания; милое дело.

Во всяком случае, я с детства ощущаю связь с водой, тягу к воде. Оказавшись возле моря, первым делом спешу на берег. Океан и вовсе приводит меня в восторг.

Моё детство прошло вдали от солёных берегов, в русской средней полосе: никакой романтики, никаких дельфинов, только скучные зайцы, ежи и мыши всех видов и размеров.

Дельфинья радость жизни закончилась лет в десять, когда я испытал первый серьёзный приступ удушья. Родители забеспокоились. Доктора поставили диагноз – бронхиальная астма – и наказали беречь органы дыхания.

У русских это называется «слабая грудь».

Бронхиты, простуды, лекарства. Сырая, прохладная деревня меж Рязанью и Москвой. Принято считать, что деревенский быт способствует укреплению сил и возмужанию. Свежий воздух, молоко, физические нагрузки и так далее. Мои одноклассники расхаживали краснощёкими богатырями. Копай землю, таскай мешки, хрусти яблоками – сам не заметишь, как нагуляешь атлетические плечи.

Но я не нагулял. Семья среднеобеспеченных советских школьных учителей не имела возможности регулярно отправлять слабогрудого наследника на курортные морские берега. Наследник так и вырос, постепенно привыкнув к небольшой нехватке воздуха, к лёгкому дыхательному голоду. Иногда это совсем не мешало, иногда повергало в буйную ярость.

Я был слабее других. Я был узким, как улицы острова Капри, а лицо моё в моменты удушья – фиолетовым, как предутренний воздух итальянского юга.

Однако духовное развитие шло своим чередом. Было проглочено известное количество Жюль Вернов, Джеков Лондонов и Хемингуэев – и вот там, в сочинениях мужественных романтиков, найдены были описания морей и океанов, и островов в этих морях и океанах.

Слабогрудый парнишечка понял, что есть на свете места, где любой ущербный и недужный всегда дышит только полной грудью.

Там трещат под ветром пальмы. Там пахнет солёным бризом и рубищами библейских пророков. Там волны пахнут йодом и атакуют сизые скалы. Там между тучами и морем гордо реет птица, придуманная великим пролетарским литератором, который прожил на Капри семь лет, вылечил туберкулёз и выпестовал ненависть к самодержавию.

Я установил особенные, интимные отношения с воздухом. Я ценил его, ясно?

Некоторые вещи нелегко объяснить. Одноногий может написать поэму о том, как прекрасно иметь две ноги, – но поймут ли её двуногие?

Астматик – даже самый тёмный – всегда немного философ. Он любит и уважает то, что другие даже не замечают.

Я научился бегать, плавать, играть в футбол и бить морды. Освоил лыжи и велосипед. Освоил медитацию и силовое дыхание «ибуки». Но воздуха не хватало.

Первый лучший друг Алискин очень сопереживал мне. Бродили вокруг деревни, по грязям и оврагам, по руинам скотных дворов. Сельская самогонная разруха конца семидесятых была кошмарна, но мы не переживали, мы жили в этом с младенчества. Когда я начинал задыхаться, Алискин страдал больше меня, деликатно отходил в сторону, и отворачивался, и сопровождал до дома. Впервые я увидел, что неравнодушный человек в присутствии тяжелобольного может стыдиться своего здоровья.

Я говорил, что считаю себя инвалидом, – друг возражал. Солидно бубнил: перестань, какой ты инвалид, всё будет нормально; найдёшь способ, вылечишься. Я молчал, думал: он не болеет, ему не понять.

Он был отменно здоров, он дышал за себя и за меня. Он начинал купаться и ходить босиком в начале мая; заканчивал в конце сентября. Да, мы все летом бегали босыми, это было круто. В десять лет уроженец рязанских краёв был обязан иметь коричневый загар и чёрные пятки.

Через восемь лет Алискин попал в Афганистан, воевал, имел ранения, выжил, был награждён, отслужил полных два года, демобилизовался, прилетел из Кабула в Душанбе – и там, на мирной территории, в столице социалистической республики Таджикистан, в аэропорту, в ожидании самолёта купил бутылку спирта: отпраздновать дембель. Спирт оказался ядовитым, Алискин умер.

Второму другу я уже ничего не сказал про свою астму. И третьему, и всем последующим. Не хотел вызывать в товарищах стыд. Тем более что друзья тоже не расхаживали здоровяками, не задевали плечами дверные косяки. У одного с детства была язва, его не взяли в армию, и парень очень переживал. Второй имел какую-то редкую форму гипертонии, кровь его слишком быстро текла по сосудам, стремительно их изнашивая; трагический мальчишка, он собирался умереть до тридцати – как герои фильма «На гребне волны», – но сильно опередил сам себя и был убит бандитами в Москве, в возрасте двадцати трёх лет.

Третий – старый и лучший товарищ – двадцать лет пил, лишился половины желудка, весил пятьдесят килограммов при росте в метр восемьдесят, потом зачастил в Амстердам, бросил пить и сделал себе татуировку «Всё проходит, и это тоже пройдёт».

Борьба за воздух продолжалась с переменным успехом. К двадцати трём годам я забросил спорт и решил, что здоров. Приступы удушья настигали раз в год, я снимал их лекарствами. Заниматься укреплением здоровья не было времени. Я стал курить, зарабатывать деньги и строил планы: ещё год, ну два года – и начну ездить! Моря, океаны, солёный бриз, свистать всех наверх; скоро всё будет.

Потом деньги пропали, я превратился в скромного московского проходимца, много пил и ещё больше жалел себя – может быть, именно тогда жена решила, что я уже не способен отвезти её на морские берега? И села учить итальянский язык? Герои Хемингуэя утверждали, что его можно освоить за два месяца.

Через полчаса мне стали попадаться идущие навстречу – сверху вниз – молодые мужчины в потёртых бушлатах. Местные. Шли в гавань: скорее всего, рыбачить. Или их рабочие места находились в Неаполе, и мужики каждое утро ездили в город на пароме, за тридцать миль морем? Я не выяснил. Неаполь не показался мне раем для тружеников: это был город бродячих собак, похожих на потёртые мотороллеры, и мотороллеров, похожих на бродячих собак.

Остановившись, я достал из рюкзака бутылку и сделал несколько глотков. Город кончался. Полого поднимаясь, мощёная тропа шла по самому гребню. Я видел слева восточную, бедную часть острова, где жили местные, а справа – западную, фешенебельную, сплошь – стена к стене – застроенную отелями. Справа огни были гуще и ярче. Местная питьевая вода показалась мне отменной, гораздо лучше московской воды, и я устыдился своего пренебрежения к неаполитанцам. Живут шумно и бестолково? – ничего. Могут себе позволить. За них всю тяжёлую работу сделали их прапрадеды. Теперь тут всё налажено. Оливковые деревья обвязаны сетями: не дай бог плод упадёт и помнётся.

Юг Италии пропитан культурой, как губка.

Когда мои бородатые предки убивали друг друга деревянными дубинами, здесь уже были выборный сенат и карьерные государственные служащие. Не говоря о хрестоматийных примерах с почтой и водопроводом. От этого факта некуда деться. История безжалостна.

Теперь я приехал из страны, где до сих пор не могут научиться делать велосипеды, в страну, где давно умеют делать «Феррари», – и усмехаюсь; кто дал мне такое право?

Не усмехайся, сказал я себе; иди, куда шёл.

Вилла Тиберия была закрыта для туристов, – я перелез через ограду, обессиленный.

Лёгкие болели.

Вообще они, как мозг, боли не чувствуют. Болят не сами дыхательные пузыри, а мышцы-меха, раздвигающие лёгкие при вдохе.

Хотелось разодрать грудь и помочь руками: раздвинул-сдвинул, дыши. Поедай кислород.

Я впервые был в Италии, впервые был на Капри, наконец мог себе позволить на целую неделю отключить телефон и расслабить голову и тело – и впервые за несколько лет стал задыхаться.

Всё было объяснимо. Авиапрыжок из сухой Москвы во влажные субтропики, из русской зимы (ночью минус двадцать пять) в итальянскую зиму (днём на солнце плюс двадцать) – человеческое тело не проектировалось богом для таких финтов.

Однако я, привыкший к неудачам, и здесь усмотрел издёвку судьбы. Провести детство в мечтах о море – а ребёнок мечтает, как голодный ест: жадно и быстро, – добраться до моря – и захрипеть от удушья.

Прибыть на идеально обустроенную, комфортабельную скалу, в место с благодатнейшим, мягчайшим климатом, где даже апельсины не имеют косточек, – и свалиться в приступе астмы.

Нет, я не впервые видел море; я был в Греции, Турции, Португалии и Испании, в Крыму, на Каспии, на Балтике, – но ни разу не выезжал из Москвы зимой. А в этом феврале вдруг подумал: жабры жаждут! Хочу солёной воды, хочу прямо завтра сесть на камень и смотреть, как ветер срывает с волн белую пену.

Это был не каприз. В сорок два года надо или умереть, или начать жизнь заново. Я некоторое время сомневался, но выбрал второй вариант.

Может, я должен был умереть от бронхита в мои десять. Или погибнуть, в мои двадцать три, от удара неустановленным тупым предметом в лобную часть головы – как мой друг. Но не погиб, не умер, угрозы оказались не столь велики, катастрофы не столь ужасны, ни один криминальный нож не воткнулся в меня, ни одна чеченская пуля не попала, ни одна тюремная палочка Коха не захотела сожрать мои альвеолы, везде легко отделался, проскочил, сына вырастил, деньги заработал, – теперь, стало быть, имею право на мгновенное исполнение некоторых желаний.

Отсиделся. Легче не стало – но и хуже тоже не стало. Голова слегка кружилась: словно не курил двое суток и вот дорвался до сигареты.

Нехватка воздуха – это прежде всего дефицит кислорода в мозгу. Сильный приступ делает тебя идиотом; боишься умереть, ведь смерть – это безмыслие. Сосредоточенный на дыхании, неожиданно чувствуешь внутри себя далёкого хвостатого пращура, прыгавшего, вереща и суетясь, меж крон баобабов, и ещё более отдалённого предка, того самого, при жабрах.

Возможно, где-то здесь, в Средиземноморье, он впервые кое-как выполз на сушу. Потом два или три миллиона лет не мог решить, где ему лучше – в воде или вне её. Потом сделал выбор, отбросил хвост, встал на задние конечности, схватил камень, палку, выплавил медь и бронзу, превратил в раба ближнего; дальнейшее всем известно.

На западе длинной змеёй огней мерцал Неаполь.

Тщательно расчищенные, облагороженные развалины дворца одного из самых могущественных императоров Римской империи в свете луны выглядели угрюмо, тяжеловесно, как будто здесь жили не люди, а многотонные носороги. Крепкие арки, стены в метр толщиной. Строили крепко, небыстро. В правление Тиберия римская держава достигла невиданного порядка и процветания. Казна ломилась от золота, граждане имели вдоволь хлеба и зрелищ, и если тот или иной патриций придерживал наличные, копил монеты – Тиберий сурово наказывал скупердяя: не копи, вкладывай, затевай новые стройки, обрабатывай новые поля!

Он возражал против почестей, много раз говорил, что не любит власть, но историки безжалостно утверждают: нет, любил. Скрывал.

Конечно, дух его не вышел из-за угла, не сказал «привет». Я ходил меж закоулков, проводил рукой по кирпичной кладке. От императора ничего не осталось. Две тысячи лет – слишком долгий срок; всё исчезло, испарились следы, и следы следов. Выдуло ветрами, смыло дождями последние молекулы. Уцелел, может быть, не дух Тиберия, но остатки энергии мышц и фантазии его рабов – архитекторов и каменщиков. Усилие мастера никогда не исчезает, в отличие от усилия властолюбца.

Пахло, как везде по северному берегу Средиземного моря – сухим козьим помётом и камнями, отдающими накопленное за день тепло.

На среднем уровне я отыскал самую тёмную комнату, заполненную многослойным дегтярным мраком, и сел на прохладную землю.

Приступ почти прошёл. Сразу захотелось курить, думать, бежать куда-то. Но за спиной были многие годы беготни. Прокуренные офисы в полуподвалах старых московских особняков; подошвы, стёртые педалями газа и тормоза; заваленные деньгами столы; тюрьмы; кавказская война, оказавшаяся смрадной потехой, организованной негодяями для собственного удовольствия; жена, сбежавшая из угарной скифской столицы к солнцу, морю и фруктам.

Зачем приехал, что делаю здесь?

Опасаясь оступиться и сломать шею, поднялся на самый верх. Здесь верные себе католики поставили часовню и статую Девы Марии. Мемориальная доска утверждала, что всё сделано с благословения Иоанна Павла Второго.

Я ничего здесь не делаю. Прилетел посмотреть, как солнце встаёт над морем. К чёрту ваши тюрьмы, войны, деньги, этим нельзя дышать.

Скоро грудь перестанет болеть.

Здесь он бродил, вздрагивая от каждого шороха, ибо очень боялся покушения. Оттого и велел построить виллу на острове с неприступными скалистыми берегами, в самом высоком месте, где три стороны из четырёх отвесно обрываются в море. Стоя над обрывом и глядя на огни рыболовецких баркасов, я подумал, что выражение «сбросить со скалы», звучащее грозно-торжественно, на острове приобретает значение бытового происшествия: взял с собой на прогулку какого-нибудь патриция, обменялся мнениями насчёт внешней и внутренней политики, не понравились ответы – толкнул рукой в грудь, или ногой пониже спины. Всё.

Здесь он ходил, с первого этажа на второй, на третий, вплоть до шестого. То в купальне расслабится, то поест каких-нибудь фиников отборных, то ляжет с девочкой или мальчиком. Мальчиков любил, да.

В это же самое время в подвластной ему Иудее вздёрнули на кресте никому не известного смутьяна, бродячего проповедника без определённых занятий. Приговор вынесли в полном соответствии с тщательно разработанным законодательством.

Вряд ли он почувствовал что-то. Хозяин мира не может ощущать боль каждого из миллионов подданных.

Кроме того, хозяин мира носил в себе достаточно собственной, индивидуальной боли. По требованию своего предшественника, Августа, он был вынужден развестись с любимой женой Випсанией Агриппиной; далее Август приказал Тиберию жениться на своей дочери Юлии, распутной бабе. Тиберий, уже тогда чрезвычайно скрытный человек, с большими способностями к самоконтролю, исполнил волю повелителя, не моргнув глазом. Но однажды, случайно встретив Випсанию Агриппину, бросил на неё такой взгляд, что Август приказал Випсании немедленно удалиться из Рима.

Неудивительно, что Тиберий, став императором, никому не верил, и на Капри повелел отстроить не одну виллу, а двенадцать; никто не знал, где именно пребывает повелитель мира; в это время в войсках понемногу подрастал его приёмный сын, весёлый обаятельный мальчишка, которому солдаты дали прозвище в честь сапога из плетёной кожи: Калигула.

За полчаса до рассвета проснулись и немедленно закричали птицы.

Линию горизонта закрывали облака – и я расстроился: не увижу, значит, самый первый луч.

Звёзды пропадали одна за другой, как бы стесняясь: скоро появится здешний хозяин.

Тени налились синевой.

Потом оно ударило снизу всею силой, окрасило облака розовым золотом, отменило их и покатилось вверх, и закричали чайки в унисон своим сухопутным собратьям. Бледная луна поспешила за кулисы действа. Ультрамарин ослепил меня, забывшего и про жабры, и про лёгкие, и про Тиберия, дух которого, разумеется, именно в этот самый миг скользнул мимо – улучил момент, когда незваный гость отвлёкся, чтоб спрятаться в подвальной дыре, до нового заката. Днём тут шумно даже без людей: помимо коз, бегают даже зайцы. А духи не любят живой суеты.

С севера накатила новая, более плотная, цинково-серая туча, но и она только украсила процесс, смягчила золотое свечение до более мягкого серебряного, а в дыры лилось и падало драгоценное сверкание. Я прижался спиной к стене.

Можно было дышать дальше.

Городишко проснулся. Матери многословно уговаривали детей поторапливаться в школу. Зеленщики вытаскивали ящики с лимонами. Площадь ожила, оба-два кафе открылись, и бартендер, сосредоточенный, как все бартендеры, метнул мне вдоль прилавка дабл-эспрессо – «Prego, signior!» – в ответ я засмеялся, и он понял. Я дышал, и он тоже дышал. Он был жив, я тоже.

Половина моих друзей были мертвы – я жил вместо них, за них. Афганец Алискин сел рядом в плетёное кресло. Ухмыльнулся.

– Я же говорил: всё будет хорошо.

От кофе сердце застучало, сотрясая грудь, словно приклад автомата.

Когда я вернулся в номер, она ещё спала. Будить не стал. Для мужчин, которые будят своих женщин, в аду есть особое место.

Спящая, она выглядела как олицетворённая безмятежность. Расслабленные, как бы мраморные губы, щёки, веки; слишком красива для меня, подумал я в сотый раз. На кухне её московской квартиры долгое время висела большая фотография её самой, закрывшей глаза и наблюдающей сны; снимок, разумеется, сделал один из моих предшественников, я не спрашивал, кто именно; их было не так много. Сон был одной из её многочисленных религий.

Впоследствии, повинуясь сложному импульсу, она убрала со стены фотографию себя – спящей. Я не спросил, зачем. Мне нравилось самому её разгадывать.

Когда вернулся из душа – она уже сидела, вооружённая записной книгой и авторучкой: записывала увиденное во сне.

– Сходил? – спросила она.

– Да. Но он так и не появился.

– Дух Тиберия?

Я открыл дверь на балкон, впустил запахи моря и капель росы, испаряющейся с листьев лимонных деревьев.

– Что-то было. Слабое, короткое. Наверное, надо просидеть там всю ночь. Закат, потом полночь, предутренний мрак и восход солнца. Духи любят терпеливых.

Она не ответила – углубилась в записи. За полтора года я так и не привык к тому, что она живёт сразу в нескольких слоях: реальное, полуреальное и совсем нереальное в равной степени поглощали её, она перемещалась из одного уровня в другой мгновенно. Много лет я был убеждён, что с такими женщинами невозможно сожительствовать, и вдруг выяснил, что ошибался.

Она захлопнула свою инкунабулу и сообщила:

– Брось курить. Если куришь – забудь про сверхчувственный опыт. Звони, заказывай завтрак.

Честь родины

Шли по Амстердаму вечером втроём.

Я, Семён и жених его сестры Адам.

Семён горячился; даже марихуанная папироска – недавно выкуренная – моего друга не успокоила.

– Ты не понимаешь! – восклицал он. – Нас пятеро! Мы – команда! Мы, считай, подельники! – Он щёлкал пальцами. – И сейчас они… там… на допросы бегают! – Он вздыхал. – А я – в кофе-шопе прохлаждаюсь…

– Почему не понимаю? – спросил я. – Понимаю. Какой сорт мы курили?

Семён выдохнул и показал глазами вперёд.

– Спроси у нашего викинга.

– Super Palm, – ответил Адам. – Его любят девочки.

Он шёл впереди, на правах местного жителя прокладывал курс, ледоколом раздвигал разноцветную гудящую толпу: огромный, коротко стриженный, белые волосы, рукава рубахи закатаны и обнажают мускулистые руки, покрытые татуировками: кельтский орнамент.

– Намекает, что мы слабаки, – объяснил Семён.

– Против него – конечно, – мирно согласился я. – Может, тебе ещё покурить? Успокоишься – и примешь взвешенное решение.

– Уже принял, – проскрипел Семён. – Курить больше не буду. Завтра утром вылетаю.

– Глупо.

– Ты не понимаешь! – вскричал Семён, встряхивая рукой: как бы подкидывая в ладони свои неурядицы, увязанные в мешочек. – Мы три года работаем! Всякое бывало! Один обыск уже пережили… Этот – второй… Всё налажено! Есть договорённость: если один из пятерых улетает в отпуск, а в его отсутствие что-то происходит – обыск, или наезд, или деньги пропали – тому, кто в отпуске, никто ничего не сообщает. Те, кто в Москве, – сами разруливают беду. А тот, кто в отпуске, отдыхает…

– Очень гуманно, – сказал я, всерьёз восхищённый. – Но тогда… Извини, что сую нос в чужие дела… Откуда ты узнал?

– Случайный человек позвонил. Старый знакомый. Шёл, говорит, мимо, решил зайти, кофе выпить… Зашёл… Чёрт его принёс, не иначе… А навстречу – моих парней выводят. Руки за голову, не разговаривать и всё такое. Ну, я не дурак, я сразу набрал коменданта здания… Где мы офис снимаем… Не нервничайте, говорит он, ваших людей уже отпустили… Но документы вывезли. Все. И компьютеры.

– Сейф?

– Естественно.

– Много там было?

Семён печально скривился.

– Откуда я знаю. У меня же – отпуск! Я же – в Амстердаме!

Навстречу шли две тонкие девушки в узких секси-штанах: посмотрели, улыбнулись, пошли дальше. Белые шеи, розовые локти. Адам обернулся, попытался изучить содержимое секси-штанов.

– Русские, – одобрительно прогудел он.

– Любишь русских девушек, – сказал я.

– О да, – ответил Адам и продекламировал на приличном русском языке: – Ты хорошая! Я люблю тебя! Иди ко мне!

Я и Семён засмеялись.

– Наконец ты улыбнулся, – сказал Адам, сотряс меня одобрительным хлопком по плечу, подмигнул Семёну и двинулся дальше.

– На самом деле, – сказал Семён, – ему нравится, когда ты угрюмый. Он тебя ждал. Я сказал ему, что ты занимаешься карате, и он просто дни зачёркивал…

– Адам! – позвал я. – Сколько ты весишь?

– Девяносто пять килограммов, – ответил Адам. – Зимой было сто. Летом надеюсь сбросить ещё пять – семь…

– Он сушится, – пояснил Семён. – Хочет перейти в другую весовую категорию. Фанатик. Живёт только спортом. Микс-файт, бои без правил.

– Счастливый человек, – сказал я. – Когда мне было двадцать, я тоже жил только спортом.

– Я сказал ему про тебя то же самое, – признался Семён. – Он расстроился, когда увидел тебя в аэропорту.

– Он думал, что я весь в мышцах?

Мы с Семёном опять посмеялись. Слава богу, подумал я, человек переключился на другую тему. Чего доброго, и вправду завтра умчит в Москву. За московскими бизнесменами есть такой грех. Уедет отдыхать – и вдруг срывается назад. В конторе проблемы! Груз застрял! Налоговый инспектор нагрянул!

Хорошо, что с бизнесом покончено, удовлетворённо подумал я и глубже вдохнул сыроватый голландский воздух, пахнущий морской солью, дамскими духами, ванилью, каннабисом, – и закинул голову, и внимательнее рассмотрел удивительное здешнее небо, прозрачно-серое, как бы шерстяное, украшенное в нескольких местах мигающими огнями самолётов, то ли убывающих, то ли прибывающих в местный неописуемо огромный аэропорт: пять часов летишь и ещё полчаса едешь, уже приземлившись, пока не доедешь и не нырнёшь в стоязыкую человеческую гущу с заметным преобладанием смуглых, узких арабских лиц – глаза-маслины, носы-чечевицы: Голландия переживала нашествие людей из Африки.

– Адам – наци, – сказал мне Семён вчера. – Тщательно скрывает. По субботам ходит биться с марроканцами куда-то на окраину. Только не говори Злате.

Злата – сестра Семёна – уехала из России в двадцать семь лет, в статусе кандидата экономических наук, имея в кармане четыреста долларов и твёрдое решение начать новую жизнь. Её тогдашний жених был уроженцем Чечни и не страдал охотой к перемене мест. Сквозь зубы согласился отпустить свою девушку. Приехал в гости: белый шарф, кашемировое пальто а-ля «Чикаго тридцатых годов»; хотел пожить, как настоящий шейх. Увы, в столице королевства Нидерландов кашемировое пальто никого не возбудило, и официанты при виде белого шарфа не бросались к дорогому гостю, не спешили провести к лучшему столику. Невероятно разочарованный чечен бродил вдоль каналов и мучился: кому бы дать по физиономии? Но никто не бросал косых взглядов, никто не провоцировал, не задевал чести и достоинства, повсюду цвели улыбки, каждый третий юноша был темнокожий, каждый пятый – гомосексуалист, и в конце концов бедолага чечен сам затеял уличную потасовку; ближайшей ночью Злата от греха подальше отправила бойфренда домой за свой счёт: сама жила на птичьих правах с учебной визой, не дававшей права на работу, – а уже работала, по ночам мыла полы в магазине; в зале вылета состоялось решающее объяснение, и чечен пропал с горизонта. Спустя время его сменил девятнадцатилетний голландец Адам, тоже не дурак подраться, и вообще – не дурак: уравновешенный малый, сразивший эмигрантку нордическим обаянием.

Адам не скрывал гордости за свою русскую подругу. Дважды вместе с нею посетил Россию. И не Москву, о, нет, – Семён и Злата отвезли парня на свою малую родину, в тверские дебри, в город Западная Двина, где юному голландскому бойцу была предъявлена «реальная жизнь»: снега́ и грязи, непроходимые еловые леса, печное отопление, водка стаканами, драки с использованием колодезных цепей и черенков от лопат, хрипло хохочущие аборигены в прожжённых телогреях и прокисших валенках, с воровскими партаками на чёрных пальцах. Затем Семён отдал визит: прокатился в Голландию. В те времена я редко его видел, но когда увидел – не узнал. С плохо скрываемым уважением друг рассказывал о миниатюрной стране, где на велосипеде ездить удобнее и выгоднее, чем на автомобиле, где в музее Ван Гога висят двести его подлинных полотен, где на улицах нельзя курить сигареты, но можно – ганджубас. Договорились съездить вдвоём. Я давно забросил коммерцию, отрастил по этому поводу бороду лопатой, зарабатывал сценариями для кино, считал каждый грош, – но ради Амстердама накопил; собственно, главная выгода свободной профессии заключается именно в свободе перемещения.

– Голландец, – говорил мне Семён, показывая глазами на огромную спину Адама. – Это надо понять. В школу из дома плавал на лодке. С двенадцати курит ганджу. Год курил, потом резко завязал – и в спорт ушёл. Я видел фотографии – тощий мальчик, уши торчат. Решил стать бойцом. Разработал программу: три года набираю вес и штангу ворочаю. Расширяю плечи и грудь, укрепляю тело ниже спины, где центр тяжести. Потом начинаю сгонять вес и вырабатываю навыки мордобоя. Тринадцатилетний сопляк составил программу на пять лет вперёд и строго ей следовал! Точно так же они выращивают тюльпаны. И коноплю. И коров. И футболистов. Составил программу – и вперёд… Белки́, углеводы, витамины…

Пятиэтажный, шоколадно-бурый, до блеска вымытый Амстердам гудел. Редкая толпа похохатывала, повсюду в открытых улыбках обнажались идеальные зубы; щёки светились розовым гастрономическим румянцем; все или почти все красивые, все – яркие, все – молодые, а если и пройдёт какой морщинистый – обязательно тоже удивительный, живописный, тощий как смерть, седые патлы до плеч, хиппан или рокер, и на майке надпись – «Хорошие парни попадают в рай, плохие парни попадают в Амстердам». У белых – трепещущие ноздри гедонистов, темнокожие спорят густыми саксофонными баритонами, арабы двигают свои текучие тела, просачиваются, жужжат и цокают; жмутся друг к другу японцы в масках и перчатках на белых миниатюрных руках; и ещё множество мулатов, метисов, квартеронов и вовсе странных существ с азиатскими скулами и негритянскими носами, с кожей цвета йода, цвета бронзы, цвета кофе с молоком. Большинство – дети лет восемнадцати, волосы то свалялись войлочной бахромой, называется «дреды», то выбриты причудливо, то крашены пятнами и перьями.

Русских было видно сразу: женщины тщательно одеты и накрашены, мужчины набычены. Северные европейцы пьяны от пива и каннабиса, но в меру. Южных мало, южные – бедные; греческому тинейджеру не по карману Амстердам.

Метрополис, старейшая мировая столица, последний легальный притон западной цивилизации, последний колониальный вертеп – мне, романтику, было хорошо здесь.

И даже угрюмый Семён с его угрюмой проблемой не портил мне моей романтической приподнятости. Я был уверен, что уговорю друга. Я слишком хорошо его знал.

– Сегодня же покупаю билет, – пробормотал Семён.

Вид у него был совершенно несчастный.

– Тогда я выкраду у тебя паспорт, – предупредил я. – Ночью. Мы едва приехали!

– Ты не понимаешь, – печально сказал Семён. – Ты литератор. Сколько ты написал книг?

– Двенадцать.

– Двенадцать книг! – Семён прищурил тёмный глаз. – Знаешь, как это называется? Жизнь, прожитая не зря! А у меня – не так. Я должен каждый день себе доказывать: вот, у меня есть бизнес, я заколачиваю бабло, я умею, я не лузер, я крутой…

– Семён, – сказал я. – Но ведь ты и вправду крутой. При чём тут бизнес? Брось его. Он слишком опасный. Торговать наличными деньгами – это забава для мальчиков.

– Ты не понимаешь! Уровень риска можно контролировать. Нас пятеро, и я самый старый. И самый опытный. Я в нашей команде – мысль. Я – гуру, понял? Я написал программу! Семь банков, два десятка счетов. Миллионная схема в одном маленьком ноутбуке! Я вот этими руками всё создал!

Видимо, действие наркотика прекращалось: Семён уже сверкал глазами и повышал голос. Адам обернулся и спросил:

– Вы ругаетесь?

– Нет, – сказал я.

– Не обращай внимания, – сказал Семён. – Он думает, что мы сейчас выхватим финские ножи и начнём резать друг друга. Он только этого и ждёт. Мы же – русские. Мы должны рычать и сверкать глазами. – Семён глухо зарычал и сверкнул глазами. – Когда он узнал, что я не пью водку, он был страшно разочарован. Он очень надеялся, что родной брат невесты будет настоящий русский. Коричневые зубы, уголовное прошлое, – ну, ты понял. Потом я рассказал ему про тебя. По глазам видел: он в восторге. Если брат невесты – не настоящий русский, может быть, хотя бы его друг, писатель, оправдает надежды? И вот – ты прилетел…

– И не оправдал, – сказал я.

– Да.

– Как же нам отстоять честь Родины? Давай я хотя бы научу его двум-трём распальцовкам.

Семён мрачно кивнул.

– Научи. У тебя впереди целая неделя.

– А ты вернёшься назад?

– Конечно.

– Идиот. Сестру обидишь.

Семён пожал плечами.

– Она не обидчивая. Она поймёт. Это ты не понимаешь. Мы живём там – она живёт здесь. Она планирует новогоднее путешествие в августе. Она купила велосипед, и её работодатель тут же компенсировал расходы. Закон! Борьба за экологию! Европа! Сестра поймёт. – Семён шмыгнул носом. – Если моя фирма лопнет, я останусь с голой задницей. Если её фирма лопнет, она не потеряет ни гроша. Ей всё компенсируют из специального фонда…

Мне стало жаль и Семёна, и его сестру, и себя. Мы все любили друг друга, я – Семёна, он – свою сестру и её жениха, мы любили своих жён, отцов и матерей, детей, товарищей, соседей, мы с особенным удовольствием любили своих врагов, – но у всех по неизвестной причине было ощущение, что мир не любит нас. Мы любили всех – и одновременно в чём-то подозревали, и мир точно так же подозревал нас в чём-то; мы жили с этим чувством до тех пор, пока не стали ездить на Запад. Там это особенное чувство пропадало. Там нас никто ни в чём не подозревал. В Амстердаме, в Нью-Йорке, в Мюнхене, в Барселоне – отпускало, расслабляло, становилось свободно.

– Семён, – позвал я. – Но ведь ты сам сказал: кроме тебя, там ещё четверо. Как-нибудь разберутся. Откупятся.

– Откупаться от ментов, – сказал Семён, – тоже уметь надо. Твёрдых цен давно нет. Один и за сто тыщ не уйдёт, а другой – за двадцать пять договорится. Молодые ребята, едва за тридцать – как они договорятся, о чём?

– Эх, – сказал я. – Прилетели в Амстердам – а разговоры всё московские. Очень глупо. Давай выкурим ещё один джойнт и всё обсудим.

Адам тут же обернулся и спросил:

– Хотите курить ещё?

– Нет, – ответил Семён. – Завтра мне нужна ясная голова.

– Лучше сделай наоборот, – сказал я. – Перед вылетом накурись самого крепкого гашиша. Прилетел в Москву – и сразу на допрос. Sorry, гражданин майор, I’m stoned. Что вы себе позволяете, крикнет гражданин майор. Привлеку! Никак невозможно, ответишь ты. Вещества употреблены в Голландии, там это можно…

Семён разозлился.

– Пошёл ты, – сказал он, дёрнув углом рта. – Мне не смешно. Я полгода собирался. Прилетел – и вот, на второй день такой экспириенс. Замолчи и дай мне погоревать. Я сам успокоюсь. Всё обдумаю – и приму решение.

– Согласен, – сказал я. – Мир. Дай я тебя поцелую.

Семён замахал руками и едва не толкнул проходящего мимо человека с фиолетовыми волосами.

– Ни в коем случае! – яростно прошептал он. – Адам подумает, что мы педерасты. И мы окончательно уроним честь Родины. Пошли курить.

Кофе-шопы, как я понял, принадлежали различным местным этническим сообществам. Были забегаловки для марроканцев – битком забитые, соответственно, марроканцами. Были заведения, где расслаблялись, положив головы друг к другу на колени, выходцы из Суринама. Были китайские, индийские, турецкие точки. Были, наконец, места, где заправляли местные: лохматые мальчишки с румяными сообразительными физиономиями. И у белых, и у чёрных, и у жёлтых, и у смуглых были замечательно живописные деловые ужимки, а за колченогими, прожжёнными во многих местах столами – дешёвыми пластиковыми или деревянными столами – сидели их клиенты, разновозрастные плохиши всего мира, главным образом юные; повсюду разлохмаченная джинса на бёдрах и полотняные фуфайки с портретами Бен Ладена и Че Гевары, с надписями, прославляющими мафию, оральный секс, фильмы Тарантино и самого Тарантино. Продавец, свернувший нам папиросу, имел на груди надпись: «НАХЕР GOOGLE! СПРАШИВАЙ МЕНЯ!». Всё вместе напоминало оживший сон старшеклассника, идеальный Праздник Непослушания. Я был очень доволен. Я даже не стал курить, чтоб не выходить из состояния эфирной, поэтической иронии; Семён и Адам выдули порцию на двоих. В результате Семён перебрал дыма, побледнел и вспотел; купил и сразу выпил бутылку колы; выбежал на улицу – подышать.

Когда, спустя несколько минут, я вышел следом – мой друг ходил вдоль стены и разговаривал сам с собой.

Увидев меня, тут же прервал шизофреническую дискуссию. Выпятил подбородок, метнул жаркий взгляд.

– Говоришь, давай позвоним следователю? – спросил он. – Хау ду ю ду, гражданин начальник? Не извольте гневаться, я сей момент прилечу и дам показания? – Семён изобразил плечами и шеей холуйский изгиб. – Типа, это весело – звонок из Амстердама? Из кофе-шопа – в ментовской кабинет? Нет. Это он должен мне звонить. Как здоровье, Семён Юрьевич? Есть ли минутка, Семён Юрьевич? Могу ли задать вопросик? Они же все живы – благодаря мне! Я первую фирму зарегистрировал в девяностом году. Я был щенок двадцатилетний. Ещё никто не знал, что такое фирма и как её регистрировать – а я уже знал и делал. Налоги платил… Декларации сдавал… Вот мои доходы, вот мой юридический адрес… Я был из первых! Что такое компьютер? Что такое расчётный счет? Спросить было не у кого. Учебник американский, переводной, купил на лотке, за ночь прочитал – ура! Знаю! Включил, нажал – работает! Все они на мне тренировались. Налоговые инспекторы. Борцы с преступностью. А я… Всего-то хотел – сам себя кормить… Сам себе босс, сам себе клерк… Мало имеешь – напрягись, и будет больше. Устал – сам себя в отпуск наладил. Вот так я хотел… Менты, фискалы, чиновники – тыкались в меня, как слепые котята. На мне они первые зубы наточили! Я ветеран! – где моя медаль? За заслуги перед отечеством? За то, что был первым мешком для битья…

Я не нашёл, что ответить. Да и не искал.

Адам вышел из стеклянных дверей и поинтересовался:

– Опять ругаетесь?

– Да, – сказал я. – Но уже заканчиваем. Я убью его, если он не перестанет. Проткну пальцем горло. Выброшу в канал. Злате скажу, что брат срочно улетел в Москву.

– Он шутит, – сказал Семён Адаму.

– Я понял, – добродушно ответил Адам. – Может быть, Андрей пойдёт со мной в зал? Завтра? Спарринг, три раунда по три минуты…

– Три раунда? – изумлённо спросил я. – Невозможно. Ты молодой, я старый. Ты большой, я маленький. Абсолютно невозможно.

– Не разочаровывай его, – попросил Семён. – Сходи. Погреми костями.

Адам смотрел невозмутимо – но с надеждой. Его шея была в два раза толще моей. О том, чтобы вставать в спарринг с двадцатилетним, увитым мышцами, молочно-розовым двухметровым юношей, не могло быть и речи.

– Малыш малышом, – сказал я, – а шмаль дует, как паровоз. Договоримся так. Завтра ты не полетишь в Москву – а я встаю биться с Адамом. Насчёт трёх раундов не знаю, но две минуты постараюсь продержаться. Идём в зал все трое. Нет, четверо. Ещё Злату позовём.

Семён посмотрел на меня с презрением. Сунул руки в карманы и отошёл к краю тротуара, чтобы сплюнуть, но рядом пролегала велосипедная дорожка, ещё более аккуратная, чем сам тротуар; Семён не позволил себе опоганить стерильно-чистое пространство. Вернулся печальный.

– Торгуешься, – сказал он. – Кто из нас бизнесмен?

– Оба. Только я уже завязал.

Семён улыбнулся. Сутулый, длинный, ломкий, лицо сухое, глаза лихорадочные.

– Не переживай за меня, – сказал он. – Никуда я не полечу. Останусь на всю неделю. Как планировал. Следователю позвоню завтра утром. Или не позвоню. Как захочу – так и будет. Я ветеран, понял? Я под следствие попадаю, – Семён закатил глаза и быстро стал загибать пальцы, – в пятый раз за последние десять лет. Нет, в шестой! Разберусь. Пойдём ещё воды выпьем.

– Стой тут, – сказал я. – Дыши носом. Я принесу тебе воды.

– Стойте оба, – сказал Адам. – Русский язык трудный, но я почти всё понял. Я принесу. Там есть фруктовые смеси. Маракуйя с апельсином. Манго. Очень вкусные. Хотите?

– Да, – ответили мы с Семёном в один голос.

Белый датч вперевалку развернулся.

– Подожди, – позвал Семён. – Покажи спину.

Адам смутился.

– Покажи, – повторил Семён. – Пусть Андрей увидит, что ты серьёзный парень.

Адам задрал рубаху на спине. С левой стороны ниже лопатки крупными русскими буквами было выведено:

Я родился где-то под забором

Черти окрестили меня вором

Мать родная назвала Романом

И пошёл я шарить по карманам.

– Сам нашёл, – объяснил Семён и улыбнулся с нежностью. – В интернете. Русских букв не знает. Перерисовал – и отнёс татуировщику. Вот как любит человек нашу культуру.

Адам ушёл. Когда открыл дверь кофе-шопа, изнутри выкатились клубы серо-зелёного дыма, и по улице пронеслась волна сладкого конопляного запаха; у меня закружилась голова.

– Хороший парень, – сказал Семён. – Они со Златой подходят друг другу.

– Слишком молодой, – сказал я.

– Это не он молодой, – ответил Семён. – Это мы взрослые. Не старые – взрослые. Он ещё не знает, что взрослеть – это наслаждение. Одно из высших. Лучше, чем деньги и секс. Лучше, чем любой наркотик. Кто умеет жить взросло – тот счастлив.

Ранним утром следующего дня – пока я спал – Семён тихо собрался и уехал в аэропорт.

Потом рассказывал, что попал на допрос только через месяц – хотя звонил следователю каждый день.

Уголовное дело замяли.

Через полгода Семён крепко поругался с компаньонами и вышел из дела.

Через год его сестра застала Адама с женщиной и отхлестала обоих ремнём. По-русски, больно. Отстояла честь Родины. Адам пытался оправдаться. Доказывал, что всему виной – фармакология (в попытке сбросить вес юный викинг стал употреблять амфетамин и в роковую минуту не смог совладать с приливом возбуждения).

Но Злата его не простила.

Первый бой тимуровца

Лучшее время для подвига – это детство.

Мне одиннадцать лет.

Я в громадном городе, он шумит, пахнет асфальтом и дизельным выхлопом, нависает разноцветными плоскостями стен.

Очень большой город: 70 тысяч людей обитает.

Моя цель – исследовать его весь.

Всю свою бесконечно долгую одиннадцатилетнюю жизнь я провёл в деревне на двести дворов, а нынешним летом – вот, меня привезли в город.

Я живу у бабки в огромной полутёмной квартире, в пятиэтажном массивном доме, в самом центре города, на главной улице.

Окна во двор, заросший кривыми огромными деревьями, с клумбой и гипсовой балериной в центре клумбы. Балерина, выполненная в натуральную величину, крашенная ярко-белой известью, с выпуклыми бёдрами и грудью, смотрится развратно. Каждый мальчишка в этом дворе хоть раз, но залезал ногами в красно-жёлтую клумбу, чтобы потрогать гипсовую балерину за её правильную гипсовую попу.

Дальше, тридцать шагов – хоккейная площадка с деревянными бортами, так называемая «коробка», где зимой гоняют непосредственно в хоккей, но летом используют не менее активно для футбола, команда на команду, с разным количеством охрипших атлетов в возрасте семи – двенадцати лет, с вольно трактуемыми правилами: брать мяч руками нельзя, всё остальное можно.

Рядом с площадкой в серую городскую землю вбиты деревянный стол и скамейка – очевидно, по мысли проектировщиков и строителей, за этим столом должны отдыхать участники состязаний, юные адепты хоккея и футбола. Но вышло так, что стол и скамейку под старым тополем оккупировали старшие пацаны, матёрые четырнадцати- и пятнадцатилетние дядьки, часто с подругами, как юными, так и совсем взрослыми одутловатыми бабами.

Пока малолетки гоняют мячишко, старшие пацаны сидят, сутулятся, покуривают, опасно щурятся и пересмеиваются матерно.

К концу длинного июньского дня, под темноту, возникает магнитофон или гитара. Сигаретный дым – наждачный болгарский табачок развитого социализма, «Родопи», – становится гуще, а голоса ниже. Зажигаются жёлтые фонари, ложатся плотные тени. Но в огороженной высокими бортами «коробке» продолжается турнир: насквозь потные, усталые спортсмены доигрывают бесконечный 17-й тайм, в ожидании, пока взрослые не придут, не позовут домой, ужинать и спать.

Темнеет. Листва выглядит тяжёлой, чёрно-зелёной, шевелящейся самостоятельно. Со всех сторон зажигаются окна, в пять высоких рядов. Старики прибавляют громкость своих телевизоров: не дай бог пропустить какую важную новость; в мире нестабильно, война назревает, администрация Джимми Картера коварно увеличивает военные ассигнования. Доносятся запахи тушёной капусты, жареной картошки, куриного супа, селёдки, самогона.

Но игроки продолжают изнурительное состязание.

Когда темнота сгущается до чернильной густоты, какой-нибудь старший пацан, длинноволосый, а-ля Гойко Митич, вдруг выпрыгивает на игровое поле, оторвавшись от стола и от приятелей; гибкий, в расклешённых джинсах, на каблуках, шикарный, взрослый, стройный, с сигаретой, зажатой меж пальцев. «Пас!» – коротко требует он, размахивая сигаретой. И получает мяч, и наносит мощный удар по воротам, смеётся, пыхает скверным серым дымом и возвращается к своим.

Звякает там бутылочное стекло, и доносится магнитофонная музыка, твёрдая, ритмичная, серьёзная музыка, какую никогда не услышишь по телевизору.

Если взрослый пацан с сигаретой выпрыгивает на площадку, ему тут же отдают мяч.

Мне одиннадцать лет, и, если мяч у меня – я тоже откатываю его взрослому пацану. Я уже две недели живу в городе, знаю здешние правила и обычаи. Между мною и взрослым пацаном – пропасть длиною во многие бесконечные годы. Взрослый пацан живёт в другом мире. Пройдут эпохи и эпохи, прежде чем из своего четвёртого класса я попаду в восьмой и буду, как настоящий взрослый пацан, сидеть на лавке и слушать магнитофон, завывающий хрипло и волшебно.

Город меня возбуждает и завораживает, я в нём тону. В деревне не было кинотеатров с афишами высотой в два человеческих роста, и магазинов с огромными стеклянными витринами, и книжного магазина с сотней полок в четыре яруса, и, наконец, главного: толпы, бесчисленных незнакомых физиономий.

Знакомиться я не умею, вообще. Лишён этого навыка. В моей деревне все друг друга знают, взрослые колотят копейку в одном колхозе, дети учатся в одной школе. Не с кем знакомиться! Здесь – надо посмотреть в глаза, сдержанно кивнуть, имя своё назвать, плечи развернуть, руку пожать крепко, и какие-то слова ещё произнести, чтоб заинтересовать или к себе расположить, лучше всего пошутить, завернуть анекдот.

На такое я не способен.

У меня друзей нет, я чужой, временно приехавший мальчишка из дома номер 8.

В игру меня берут, не спросив имени. «Пацан, играть будешь?» «Буду!» – и занимаю позицию левого хавбека.

Играем три, четыре, пять часов, пока из темноты не появляется, в халате и тапочках, старшая сестра владельца мяча; владелец уходит вместе с мячом, матч завершён.

Друзей нет, но ничего, дома у меня книги. А по телевизору – вторая серия «Капитана Немо». А я, хоть и деревенский, но ловок и хитёр: у меня под рукой первоисточник, внимательно прочитанный и перечитанный роман Жюля Верна «20 тысяч лье под водой», и я получаю двойное удовольствие, сравнивая кинематографический подводный корабль загадочного капитана – и его литературный прообраз.

Конечно, кино выигрывает: мигающий цепочками огней, полутёмный, извилистый, клаустрофобический телевизионный «Наутилус» смотрится внушительней, нежели его литературный собрат.

Впрочем, оба великолепны.

Мои одиннадцать лет шумят в моих оттопыренных ушах одиннадцатью голосами, и для меня великолепно всё: и большой телевизор, и большая, сумрачная квартира, и большой город, и большое, изумительно большое лето впереди, множество жарких, солнечных, бесконечных дней. А за этим летом другое лето будет, и потом ещё одно, вся жизнь впереди, невероятное изобилие солнца, света, книг, футбола, изумрудных вечеров и великих героев, сжимающих штурвалы сверхмощных кораблей.

Но постепенно капитан Немо надоедает: он слишком угрюмый, и в каждой главе норовит слишком подробно объяснить профессору Аронаксу устройство подводного корабля, – поэтому я откладываю Жюля Верна и беру Аркадия Гайдара.

Настоящий ценитель литературы всегда читает две-три книги одновременно.

У Аркадия Гайдара страсти кипят не в глубинах мирового океана, а здесь, рядом, по соседству, в ближайшей квартире. У Аркадия Гайдара дети живут в мире взрослых, и вместе со взрослыми делают одно дело. И главный герой Аркадия Гайдара – не взрослый дядька, обитатель корабля-призрака, трагический гений, а такой же пацан, как я. Мальчишка. И он ни в чём не уступает взрослым. Отчаянный и твёрдый. Бесстрашный.

И у него, бесстрашного мальчишки, всегда есть конкретный враг, злой и гнилой оппонент.

А мне уже одиннадцать, и я теперь всё чаще выбираю Гайдара: он ясный и прямой, у него зло персонифицировано – всегда есть отвратительные буржуины, подкупающие детей бочкой варенья и корзиной печенья, или Мишка Квакин, подлец и козёл, через два «з».

И я, глядя поздним вечером из просторного окна на синий двор, на чёрно-зелёные купола деревьев, примерно понимаю, что Аркадий Гайдар – достаточно серьёзный, любопытный писатель, создавший особенный мир, где все живут ожиданиями войны, всемирной бойни.

Я открываю его самую знаменитую книгу, повесть «Тимур и его команда».

«Вот уже три месяца, как командир бронедивизиона полковник Александров не был дома».

Я читаю дальше и погружаюсь в тот, особенный, Гайдара космос, где все ждут войны, где война уже полыхает по краям цивилизации и вот-вот должна полыхнуть в центре, где мужчины ходят в серых тяжёлых шинелях и грубых сапогах, худые, серьёзные, чисто выбритые и перетянутые кобурами.

Пишет он не слишком ловко, этот Аркадий Гайдар. Но мне, конечно, на мелочи наплевать. Меня не коробят фразы вроде «очень тяжело было на её сердце, которое грызла беспощадная совесть». Я ценю другое: грозовую атмосферу, плотность эпохи.

В том мире выживают и торжествуют только герои, титаны, атланты, только самые сильные, крепкие и уверенные люди, комиссары, командиры, каменные, несгибаемые, непобедимые существа.

Но я понимаю и то, что действие повести про смелого Тимура развивается в некоем высшем обществе, в дачном посёлке близ столицы страны, в ароматных яблоневых садах, где дома́ увиты плющами и обнесены просторными верандами. В загородных имениях высокопоставленных военных, дивизионных командиров, генералов, то есть.

В моей семье генералов не было, и в те же самые, описанные Гайдаром, тридцатые годы, согласно рассказам моей бабки, люди в подмосковных деревнях ели траву и варили кору деревьев, чтобы выжить. И я вникаю в Гайдара с недоверием и осторожностью: понятно, что знаменитый советский писатель о многом умолчал. Развивал только те сюжеты, которые разрешала партия. Про смелых красных командиров и их детей; о том, как и те, и другие дерутся за правду.

После полуночи бабка приходит и твёрдой рукой выключает свет. У бабки с матерью уговор: не позволять внуку – мне – никаких полночных чтений, чтоб не портил глаза; если не пресечь вовремя, будет читать хоть до утра.

Однако под одеялом у меня давно припрятан фонарик, я укрываюсь с головой и продолжаю.

Тимур – отважный паренёк – создаёт в дачном посёлке отряд самообороны, организованный по всем новейшим правилам военного дела. Боевые действия ведутся против банды хулиганов, возглавляемой Мишкой Квакиным. Под защиту тимуровцев взяты дома и дачные участки красных командиров и рядовых солдат. На заборах рисуются пятиконечные звёзды: знак неприкосновенности. Такие участки хулиганы должны обходить стороной, яблонь по ночам не трясти и по мелочи не обворовывать. Число красных командиров, воюющих с фашистами, велико, красные звёзды появляются на множестве заборов, Мишка Квакин недоволен, но Тимур твёрдо стоит на своём и в конце концов побеждает.

Прекрасные, оригинальные имена у тимуровцев: одного звали Сима Симаков, другого Коля Колокольчиков, третьего – Гейка. Но и злодеи не уступают в живописности: ближайший помощник главаря банды имеет смешное прозвище «Фигура».

Помимо открытых сражений с хулиганами, команда Тимура занималась добрыми делами, благотворительностью, причём непременно тайной. Пока один член группы отвлекал хозяев дома болтовнёй, другие быстро и бесшумно собирали дрова в поленницу и носили воду из колодца. Эта часть похождений Тимура кажется мне странной, неправдоподобной. Никто из моих друзей и приятелей не верил в столь экстравагантные проявления пионерского благородства, – но я верил сам и доказывал прочим. Очевидно, что отряд Тимура был прежде всего военным подразделением, и тимуровцы – Гейка, Коля Колокольчиков и прочие – не только совершали благодеяния, но и тренировались для будущих разведывательных рейдов в фашистские тылы. Взвод тимуровцев существовал секретно, подпольно, словно не в дачном посёлке, а во вражеском окружении!

Вот в такие тяжёлые условия поставил тринадцатилетний Тимур свою команду.

Ну и, наконец, я полагал, вслед за Тимуром, что наивысшая степень благородства и чистоты души заключается именно в том, чтобы делать добро анонимно, без похвалы, без благодарности.

Если делать за похвалу – это уже получается не добро, а какая-то торговля.

Капитан Немо, допустим, тоже действовал скрытно, себя не афишировал. Одних бедняков спасал от смерти, другим дарил дорогостоящие жемчужины. И всё – молча, без разговоров.

Батарейка в фонарике понемногу садится; решаю сэкономить энергию, выключаю свет, закрываю бережно книгу и откладываю.

Но сон не идёт.

Конечно, рассуждаю я, удобнее устраивая под затылком твёрдую, маленькую бабкину подушку и закидывая руки за голову; Тимур – взрослый парень, ему уже тринадцать, а мне всего одиннадцать. Большие дела мне пока не по плечу. Бесконечные два года пройдут, прежде чем мой позвоночник удлинится и руки окрепнут. Ничего не поделаешь, надо ждать. Изучать мир, всё вокруг себя, облазить каждый овраг, исследовать каждую улицу.

Я лежу, смотрю в тёмный потолок, жду своего будущего, предощущаю его.

На стене висят часы с боем, огромные, как рояль; они звонко тикают и величественно отбивают каждую четверть часа.

Они гудят столь громко, что кажется – весь дом бы проснулся, все квартиры на всех пяти этажах. Но дом спит беспробудным пролетарским сном.

Первая смена на заводе – в восемь утра. Весь город просыпается в шесть ноль-ноль.

Все спят, всем с утра на работу.

Не спят только такие, как я, – дети, школьники; наслаждаются законными летними каникулами, ничего не делают, го́йдают, шастают, лазят, гоняют мяч, всласть транжирят счастливое детство в самой счастливой, честной и правильной стране планеты Земля.

Я встаю с кровати; спать совсем не хочется, наоборот: возбуждение заставляет меня отодвинуть штору и посмотреть в окна напротив: дома́ стоят близко, и мне виден свет на двух или трёх кухнях, и серые человеческие фигуры под жёлтым электрическим светом. Во многих квартирах живут старики – они не спят. Я наблюдаю чужой лаконичный стариковский быт. В одном окне сутулый и длиннорукий, похожий на сосредоточенную обезьяну человек в безразмерных чёрных трусах жадно пьёт из железного чайника, в другом окне старуха в халате помешивает мутовкой в облупленной кастрюле.

Увы, они не принадлежат к миру героев Гайдара. Как и я. Тот мир был давно, он в прошлом. Фашисты побеждены, люди сняли шинели и зажили мирно и медленно.

Новое утро нового дня вкатывается, как маслянистое яблоко из подмосковного дачного сада.

По утрам я в футбол не играю – совершаю пешие походы по городу. Город должен быть изучен. Тимур, командир собственной команды, придавал знанию местности первостепенное значение.

Хожу один, рассматриваю, в каждую щель и дыру засовываю нос.

У дверей хлебного разгружают машину, таскают лотки со свежими буханками. В следующем дворе возле парикмахерской коричневый человек в замасленном фартуке правит ножницы на переносном, элементарно устроенном точильном станке; сапогом надавливая на педаль, приводит во вращение круглый камень. Из-под лезвия с визгом летят густые искры. Закончив работу, человек снимает фартук и складывает свой станок, вешает на спину, укрепляет на плече широким засаленным ремнём и уходит, шаркая; и только когда уходит – становится виден его возраст. Лет семьдесят, оказывается, этому коричневому человеку, а когда работал – выглядел молодым.

Другая улица, другой двор; грузные пожилые женщины, собравшись клубом, на скамьях и вынесенных из квартир табуретах, играют в лото, зычно пересмеиваясь.

Третья улица, четвёртая; повсюду люди наслаждаются жизнью, летом, солнцем, чистотой, пивом, семечками, телевизорами, посиделками, чёрным и белым хлебом.

В середине пятой улицы, в местах, совершенно мне неизвестных, из-за угла выбегают двое мальчишек. Ниже ростом, но крепче и резче в движениях.

Коротко стриженные, с серыми круглыми лицами, острыми носами и оттопыренными ушами. Оба в старых растянутых свитерах с горлом; длинные тонкие шеи торчат из шерстяных горл, как стебли одуванчиков, смешные и немного позорные.

Они приближаются, я смотрю на них и думаю, что в жизни не носил таких растянутых ветхих свитеров со столь уродливыми геометрическими рисунками.

Они подходят – и первый сильно бьёт меня ладонью в плечо. У него глухой, сорванный голос.

– Деньги, быстро!

Они мои ровесники или даже младше.

Второй ничего не сказал, ударил кулаком в губы и нос. Удар не сильный, но резкий, решительный, обидный.

От неожиданности я тут же разрыдался.

– Мелочь давай! Быстрей!

Денег у меня не было, откуда.

У обоих серые, твёрдые, взрослые лица. Но деталей я уже не вижу, слёзы застилают глаза.

Я не знаю, что делать, нападение слишком стремительно, удары слишком жестоки.

К счастью, появляется случайный человек, женщина в приличной одежде со строгим лицом, из тех самых женщин, которые никогда не пройдут молча мимо очевидного безобразия.

– Эй, – кричит она решительно, – вы что это к мальчишке пристаёте?

Нападающие немедленно и бесшумно исчезают. Я продолжаю рыдать – к счастью, молча, сдерживая звуки в горле и опустив лицо, чтоб никто не видел. Женщина что-то говорит мне, спрашивает или советует, но я ничего не слышу, ухожу, мне стыдно перед ней за свои слёзы, за своё мгновенное унизительное поражение.

Но, пока возвращаюсь домой, через все пять улиц, понемногу успокаиваюсь. Перед женщиной уже не стыдно, – только перед самим собой. Конечно, сам виноват. Надо было стоять твёрже. Как Тимур перед Мишкой Квакиным. И бить в ответ. Правда, их было двое, они бы мне сразу навешали.

Короче говоря, тимуровец из меня пока плохой. Сам себя защитить не смог.

Но ничего, думаю я, всхлипывая и вытирая мокрые щёки. Ничего. Мне всего одиннадцать. Я ещё найду свою команду.

Бабкины тряпки

Бабка Аня слегла.

Мать уехала в отпуск и попросила меня – внука 35 лет – приглядеть.

Пришлось ехать из Москвы на малую родину, в Электросталь, тратить день.

Бабка и мать были страшно сильные женщины, настоящие супервумен из развитого социализма; они никогда не беспокоили своих мужчин из-за проблем со здоровьем, как-то сами старались перемочься, – но вот настал момент, когда сами не смогли.

Он всегда настаёт, такой момент, даже для самых крепких и независимых.

А крепче и независимей моей бабки и моей матери нельзя было сыскать женщин на всём белом свете.

Бабке исполнилось 83 года.

Невероятно стесняясь, отводя выцветшие глаза, она попросила меня выстирать её тряпки.

Ну, понятно, что́ это были за тряпки. Подробности не нужны.

Стиральной машины в её квартире не было. Я собрал тряпки в пакет, отвёз в квартиру родителей, там бросил в машину и нажал кнопки, а сам сел рядом и стал ждать.

Бабка Аня родилась в селе Казанское Богородского района Московской области. Это прямо на восток от Москвы, на территориях болотистых и неплодородных, где мужики от века не пахали землю, а ходили в отхожие промыслы.

В начале XX столетия именно там знаменитый фабрикант Савва Морозов учредил свои ткацкие мануфактуры: дешёвая рабочая сила, тысячи баб, в огородах у которых не росло ничего, кроме моркови; эти бабы охотно рванули в ткацкое дело.

Спустя 15 лет история повторилась, только теперь на сцену истории вышел промышленник и миллионер Николай Второв, впоследствии прозванный «русским Морганом».

Этот самый Второв, опять же позарившись на дешёвые трудовые руки, в тех же болотах близ Богородска (ныне Ногинск) построил металлургический завод, где сталь выплавлялась ультрасовременным способом: посредством электрической дуги.

Так возник завод Электросталь, а вокруг него – одноимённый город.

Если на Курском вокзале сесть на электропоезд до станции Захарово – сначала путь лежит через земли, воспетые Веничкой Ерофеевым в поэме «Москва-Петушки».

Чухлинка. Новогиреево. Чёрное. Электроугли.

Само звучание этих топонимов вызывает дрожь загривка и воспоминания о немом фильме Фрица Ланга «Метрополис».

Затем, миновав станцию Фрязево, поезд свернёт на боковую ветку – и тут начнётся настоящий «Метрополис», индустриальная Ойкумена.

Посреди пустошей возникнут громадные заводские корпуса – и, громыхая стальными чреслами, на протяжении доброго получаса вагоны будут катить сквозь циклопический, бесконечный завод.

Станция «Металлург».

Станция «Электросталь».

Станция «Машиностроитель».

Цех за цехом, забор за забором, на протяжении десяти километров.

Это моя родина, и родина моей матери, и матери её матери, бабушки Анны Васильевны.

У неё было пять сестёр и два брата. Она была старшая.

Земля не рожала, есть было нечего, а тут – завод.

Возвращаясь к Второву: его к тому времени убил сумасшедший студент. Пришёл просить денег, однако Второв отказал. Студент достал наган и застрелил «русского Моргана».

Но то были дела прошлые.

Ко времени взросления бабки Анны на дворе грохотали сталинская индустриализация и борьба с кулаками.

Бабка Аня подделала свою метрику, приписала три года, и в возрасте шестнадцати лет (на самом деле – в тринадцать) пошла работать на завод.

Рослая, широкоплечая, круглолицая, всегда румяная и решительная, очень сильная, – она могла легко прибить любого мужика, она выдерживала любые нагрузки; такие люди были в цене, и её трудоустроили.

В то время её мать, моя прабабка Маша ненадолго села в тюрьму. Она работала на том же заводе. Ради дополнительного приработка выносила из цеха так называемые «концы»: протирочный материал, промасленную ветошь, – её можно было продать и выручить какие-то гроши. «Концы» эти пользовались спросом, они отлично годились для растопки печей.

Неизвестный мне цеховой деятель предложил моей прабабке, матери восьмерых детей, своё покровительство. Он был готов закрыть глаза на злодейское хищение «концов», но взамен хотел интимной близости. Мать восьмерых детей отказала деятелю. Он сообщил куда следует. Прабабку Машу повязали с поличным и за кражу с производства драных промасленных тряпок впаяли два года.

Теперь, спустя полвека, я, правнук, мог бы найти того деятеля. Раскопать архивы. Установить его фамилию, отыскать его родню.

Вскрыть, выявить это гнилое семечко.

Но зачем?

Мёртвые сраму не имут.

Вроде бы отвлечённая формула, но, когда применяешь её на себя, на своих предков, – она наполняется кровавой, смердящей блевотиной реальности.

Мёртвые сраму не имут.

Какой-то ушлый гад упёк мою прабабку на два года лагерей.

Если я найду его потомков, выясню его фамилию, – что это изменит?

Так Анна Васильевна, старшая дочь, осталась главной кормилицей в семье.

Но завод спас её. Не только прокормил, но и устроил всю дальнейшую жизнь.

Она работала в так называемом «обдирочном» цехе. Раскалённые болванки, выезжающие из тюбингов литейного цеха, быстро остывали, покрывались окалиной: эту окалину и следовало «обдирать»; как это происходило – я не знаю, но подозреваю, что вручную.

Когда приспело время, бабка Анна встретила надёжного, весёлого и симпатичного парня по имени Николай, и вышла за него замуж.

Дед Николай отдалённо напоминал модного в те годы одноимённого киноартиста Крючкова.

Дед Николай имел два крутых достоинства: железные зубы во весь рот и бронь от армии.

Не знаю насчёт зубов, но бронь пригодилась: началась война, мужиков гребли широким бреднем и посылали умирать за Родину и за Сталина, – однако дед Николай не поехал умирать, а остался плавить сталь на стратегически важном производстве. Квалифицированный пролетариат считался в те времена привилегированным классом, элитой нации.

Война – войной, а молодая семья получила отдельное жильё: комнату в наспех построенном доме барачного типа.

Эти дома – их было возведено несколько – прозвали «соцгород».

В «соцгороде» бабка и дед пережили войну, а непосредственно после, на волне «бэби-бума», родили дочь, мою мать Маргариту Николаевну, а следом её брата, моего дядьку – Игоря Николаевича.

И всё было отлично, а потом пошло ещё лучше.

Завод расширялся. Набухал, строился город, по обе стороны от завода.

До сих пор город Электросталь разделён на две половины, или «стороны», – западную и восточную. Путь с одной стороны на другую лежит сквозь завод, через несколько железнодорожных веток, вдоль бесконечных закопчённых заборов.

Живущие на востоке называли свою сторону «эта сторона», а западную – «та сторона». Живущие на западе делали ровно наоборот.

По окончании кровопролитной войны по стране прогремел не только «бэби-бум», но и строительный бум. В городе возвели несколько кварталов шикарных массивных пятиэтажных домов, так называемых «ранне-сталинских».

К тому времени бабка Анна заделалась записной горожанкой.

Почему-то ей очень хотелось изжить своё деревенское прошлое.

Самым страшным оскорблением она считала, если кто-то из старой родни называл её, на деревенский манер, «Нюрой». Бабка возражала. Она не желала быть «Нюркой». Она хотела большего.

До седых волос она сохранила пристрастие к «городскому» образу жизни. Она носила береты, плащи, каблуки. Выщипывала брови, красила губы.

Она хотела думать, что поднялась над своим социальным слоем, перешла в другой статус.

(Всё это известно мне только со слов матери: та несколько раз припоминала, как бабка Аня заставляла её стоять в очередях, чтобы купить какой-то шифоньер, или бархатные шторы, или полное собрание сочинений писателя Замойского, ныне прочно забытого.)

Городская жизнь, в корне отличная от деревенской, поглотила бабку Анну.

Не надо готовить дрова на зиму: есть центральное отопление. Не надо поправлять забор: нет никаких заборов. Не надо чинить протекающую крышу: крыша одна на 60 квартир, и она не протекает.

И не только бабка Анна – множество её сверстников и сверстниц, приятели и друзья – страшно любили наряжаться в городские одежды. Мужики не выходили из дома без пиджака, галстука и шляпы или кепки. Эти люди не любили своё деревенское происхождение, старались избыть его, оставить за чертой. Сейчас многие умники пытаются представить русскую деревню тех времён как нечто сусальное и благообразное – на деле же бабка моя никогда не хотела возвращаться к курятникам и огородам: городская жизнь была много сытней и проще, и бабка, в числе тысяч других, таких же бывших крестьян, с удовольствием предалась выгодам жизни в городе.

Кончилась война, а потом помер и товарищ Сталин.

К счастью, его смерть не отменила возведения «сталинских» домов.

И вот – семья заводчан, Анна и Николай, получила от щедрот начальства невероятный приз. Квартиру в две комнаты, в огромном просторном доме, в центре города.

То был шикарный дворец, перекочевавший в реальность прямо из фильма «Светлый путь».

Вдоль высоких – три метра – потолков тянулось гипсовое узорочье. Небольшой газовый котёл был готов в любой момент превратить любое количество холодной воды в горячую. Имелась вместительная кладовка.

Имелся и так называемый «холодный шкаф»; следует особо разъяснить, что это такое. На кухне, под подоконником, внутри толстой стены проектировщики предусмотрели нишу, закрываемую деревянными створками. Через отверстия, ведущие на улицу, в шкаф проникал прохладный забортный воздух – и продукты вроде картофеля или лука, помещённые туда, хранились долго.

Полагался и собственный отсек в подвале. В каждом таком доме был полноценный подвал, разгороженный кирпичными стенами на отдельные боксы: хочешь – вкатывай велосипед, хочешь – складируй старые вещи…

Благоустроенный двор украшал настоящий фонтан, представлявший собой уменьшенную и более лаконичную копию культового фонтана «Дружба народов».

В этом дворе стояли, на мощных постаментах, статуи балерин и гимнастов.

Это был полноценный, жирный, классический сталинский ампир. Царство гипсовых извивов, виноградных лоз, напряжённых мышц и выпуклых грудей.

Королевство девушек с веслом.

Это было просторно, свежо, щедро, крепко, – и это было не для избранных, а для простых. Для рядовых граждан, для работяг.

Для работников обдирочного цеха.

Если бы те прекрасные, полные света и воздуха квартиры, с видами на фонтаны, розовые клумбы и волейбольные площадки, в тех массивных, надёжных домах, раздали только бонзам, начальникам – никто бы не возразил; но их раздали не только начальникам, но и множеству рядовых пролетариев-металлургов.

Я могу допустить, что в тех домах получили квартиры в первую очередь какие-то чиновники, функционеры, лизоблюды, – но практика жизни членов моей семьи утверждает обратное.

В этом дворе я вырос.

В жизни, как мы знаем, прекрасное уравновешивается уродливым, и всякое счастье отравляется бедой.

Дед Николай умер от рака.

В мучениях, в стонах и невыносимых страданиях скончался он, оставив жену вдовой, а двух малых детей – сиротами.

Моей маме исполнилось тогда десять лет.

Бабка Анна – железная леди, персонаж Некрасова, которая коня остановит и в горящую избу войдёт, – преодолела потерю мужа и стала жить дальше, тянуть двоих детей.

После смерти товарища Иосифа Сталина у руля государства встал товарищ Никита Хрущёв. Он перелопатил всю страну. В числе главнейших его затей – глобальное переселение народа: из послевоенных бараков – в «хрущёвки», панельные пятиэтажные дома с центральным отоплением.

Помимо жилищной реформы, Хрущёв провёл и другую радикальную реформу: пенсионную.

Граждане, работавшие на «вредных», «тяжёлых» и «горячих» производствах, получили право раннего выхода на пенсию: мужчины – в 50 лет, женщины – в 45 лет.

«Вредное», «горячее» и «тяжёлое» производство – то были не фигуры речи, а официальные юридические термины.

Бабка Анна к тому времени накопила двадцать лет «горячего стажа» – и в свои 45 оказалась пенсионеркой. Выплаты были увесистые, до 130 рублей в месяц, – это равнялось средней заработной плате по стране.

Все инженеры и учителя, милиционеры и шофёры, механизаторы и зоотехники, стоматологи и операторы машинного доения, крановщицы и продавщицы, – получали 120 или 130 рублей.

На тех, кто получал 150, смотрели с завистью, как на богатеев.

Академики, народные артисты и полярные лётчики – мизерная прослойка – имели 200 рублей и больше, и повсеместно считались небожителями.

И вот – благодать накрыла промышленный город Электросталь. Смех и благодушие разлились, как мёд. Улицы и дворы заполнили моложавые, бодрые, чрезвычайно довольные жизнью 50-летние пенсионеры и 45-летние пенсионерки, полностью обеспеченные материально.

Никита Хрущёв почитался ими как божество.

Я родился спустя много лет, но ещё застал – хорошо припоминаю, до сих пор чувствую – ауру благополучия, фарта, всеобщего довольства, царившую повсюду в городе Электросталь.

Они – бабка моя Анна и её подруги, коллеги, заводчане – вытащили счастливый билет.

Попали из избушек с печным отоплением – прямо в коммунизм.

Он настал, да. Я его видел. Я знаю его запах и вкус.

Он был построен. Он существовал в объективной реальности, данной нам в ощущениях.

Не везде и не для всех, конечно. Но в городе металлургов, на восток от Москвы, в середине шестидесятых годов, – он состоялся. И выглядел очень круто. Широко, привольно, комфортабельно, удобно – и, главное, справедливо.

Теперь, в конце второго десятилетия XXI века, мало кто может поверить, что когда-то, в свинцовую и голодную социалистическую эпоху, были в советской стране десятки тысяч людей, при жизни обретших натуральное счастье; бабушка Аня обрела.

После смерти деда Николая она так и не вышла замуж. Сосредоточилась на детях.

Старшую дочь – мою мать – вырастила в сугубой строгости.

Её квартира – окна во двор, четвёртый этаж – в несколько лет была обустроена в соответствии с представлениями бабки о «приличной», «настоящей», городской жизни. Массивные часы с маятником, солидно отбивавшие каждую четверть часа; книжный шкаф со стеклянными створками; 12 жёлтых томов «Детской энциклопедии», проштудированных мною, любимым внуком, от корки до корки; тяжёлые шторы цвета красного вина; круглый стол, окружённый хороводом венских стульев; повсюду ковры, коврики, гобелены – в холодной России люди привыкли занавешивать стены и покрывать полы коврами: сначала это делалось для тепла, потом, спустя столетия, – для уюта, который есть и всегда был синонимом тепла.

Крутится, гудит стиральная машина.

Перекатываются за прозрачной стеклянной линзой бабкины тряпки.

Сочится запах – старушечий, горький.

Проходит полчаса, час, два.

Я хожу по пустой родительской квартире, я жду, когда машина закончит работу, но машина не хочет останавливаться.

Я понимаю, что нажал не те кнопки.

Это чужая стиральная машина, не моя. Родительская. Я не справился с программой, я перепутал режимы стирки.

Я взрослый дядька, у меня – своя семья, жена и сын. Я приехал из Москвы в Электросталь, за 70 километров, позаботиться о старухе, пока моя мать в отъезде. Я не знаю, что мне делать.

У меня есть квартира, бизнес, холодильник «Bosch», микроволновая печь, итальянский костюм «Berluti» оттенка «бензин», автомобиль «Saab» с турбированным мотором в 230 лошадиных сил.

Но если я расскажу об этом своей бабке – она не поймёт, что такое оттенок «бензин», и тем более не поймёт, что такое турбированный мотор.

Нет, поймёт, конечно, – если расскажу подробно; но я не хочу.

Я, может быть, наделал бы для бабки новых тряпок, – но не знаю, где их взять. Разодрать какую-нибудь простыню? Но у меня нет разрешения матери на то, чтоб испортить простыню.

Вращается барабан, пенится порошок. Конца не видать.

Я сижу рядом и жду.

Я не могу предать бабку Анну, я обещал отстирать её тряпки и вернуть чистые – и я настроен сделать это во что бы то ни стало. Так меня обучили.

Бабка Анна много для меня значила и значит.

Она восставала за моей спиной – высокая, плечистая, всегда уверенная, всегда модно одетая, завитая, накрашенная, смелая, яркая; а главное – невероятно сильная.

После двух десятилетий в обдирочном цехе она не боялась никакой физической нагрузки.

Страх перед мужчинами тоже был ей неведом. Это свойство передалось моей матери: сколько помню, она никогда ничего не боялась, не вибрировала в мужицких компаниях, в плацкартных поездах, и даже просто на улице, перед хулиганами, перед пьяными дураками.

Бабка полностью перелила в старшую дочь всю свою волю, всё упрямство и всё бесстрашие.

Традиционная парадигма – прилепиться к мужу, зависеть от него, рожать ему потомство, сидеть дома, греть семейный очаг – отвергалась этими женщинами. Киндер, кюхе, кирхе – этого не было.

Мать, как и бабка Анна, всегда работала наравне с мужчинами. А после работы, придя домой, кормила и обстирывала своего мужа, а когда появились дети (я, например) – и детей тоже.

Главное правило бабки Анны было простым: семья создаётся женской жертвой.

Эту поговорку я слышал несколько раз. Конечно, я – умный мальчик – подслушивал все семейные разговоры, даже если они происходили поздним вечером, за закрытыми дверями кухни.

Семья есть жертва женщины.

Я не могу судить, хороша или плоха была эта бабкина максима.

Очевидно, она была несправедлива.

Но я появился на свет и был взращён женщинами, исповедующими женскую жертвенность.

В любые времена и эпохи, в любые погоды мужчину в моей семье ждала горячая еда, чистая уютная комната, тёплая постель, свежее бельё.

В конце концов, после трёх часов ожидания, я выключаю машину. Вынимаю тряпки.

Они уже не пахнут. Они выглядят как чистые.

Я выношу их на балкон и развешиваю для просушки. Балконные окна тут же запотевают.

Я думаю о том, что бабке Анне, в общем, досталась долгая и счастливая жизнь.

После ухода мужа она прожила ещё целую эпоху: почти четыре десятилетия.

Много возилась с внуками от старшей дочери (я и есть один из тех внуков), потом с внуками от младшего сына.

Громадная физическая сила и железная воля не мешали ей наслаждаться общением с малышами.

Огромная женская любовь была заключена в ней; без этой любви не работает никакая воля и никакое упрямство; бабку Анну вели по жизни в первую очередь любовь, кровные узы, сердечные родственные обязательства.

Последние её годы вышли грустными. Любимый младший сын, Игорь Николаевич, понемногу спился, деградировал, его дети выросли, а сам он, наоборот, ссохся, потух, остыл – и осел в квартире матери, 50-летним нахлебником.

Мне пришлось заночевать в родительской квартире: бабкины тряпки высохли только наутро. Гладить их я не стал, покидал в мешок и отвёз.

Потом вернулась из отпуска мать. Посмеялась надо мной. Сказала, что тряпки надо было просто выбросить. Я возражал. А что мне было делать? Где бы я взял другие тряпки?

Я в этом ничего не понимал. Я не знал, как 80-летние старухи обходятся со своими естественными надобностями.

Мать улыбалась. Она ни в коем случае не упрекала меня.

Это была женская, интимная история, в которую меня, взрослого мужчину, вовлекли случайно. Это было их, женское дело.

История стирки бабкиных тряпок даже не стала анекдотом.

Через месяц бабка Анна умерла.

Я вспоминал её реплики, её взгляды, её просьбы, – и понимал: она не собиралась умирать. Она хотела ещё пожить.

Не знаю, почему. Не хочу искать объяснения. Но помню и не забуду: моя бабка в свои 83 года, уже не имея сил встать с одра, – хотела пожить ещё.

И те тряпки тоже были – свидетельство желания жить дальше.

Но умерла.

Её младший сын Игорь пережил свою мать едва на год.

Опытные люди говорят – такое бывает повсеместно. Двое живут, заботясь и соучаствуя друг в друге. Муж и жена. Или – старуха-мать и взрослый сын.

Потом, когда один умирает, – второй не выдерживает разрыва и тоже уходит к праотцам.

Так они ушли, с разницей в один год.

И всё кончилось.

Кончился развитой социализм, кончились большие пенсионные выплаты, кончились пенящиеся фонтаны и розовые клумбы. Обветшали и рухнули девушки с вёслами.

Кончился Советский Союз.

Бабка Анна пережила его на два десятилетия. И, между прочим, успела насладиться удовольствиями нового мира. Внимательно смотрела вошедшие в моду мексиканские телесериалы, вникала в перипетии, сопереживала персонажам.

Не выходила из дома, не «намазав» губы.

Чувствуете разницу между выражениями «накрасить губы» и «намазать губы»? Вот бабка моя – «мазала» губы. Поздние поколения уже «красили».

Мир, в котором она прожила свою долгую жизнь, был суров, жесток и прекрасен.

Примеряя жизнь бабки Анны на свой, позднейший, капиталистический манер, я понимаю, что бабка Анна «круто поднялась».

Махнула через три ступени. Из избы – во дворец. От дровяной печки – в горячую ванну. От валенок и телогреек – к капроновым чулкам, кримпленовым платьям и перманенту. Из огорода с морковкой – в зелёный парк с фонтанами и статуями.

Понимаете, о чём я?

В течение жизни мы должны сделать рывок, качественный скачок. Из одного мира в другой мир. Оттуда – сюда. Из деревни – в город. От бедности к сытости, от убожества к изобилию, от угрюмства к веселью. В этом рывке и заключается наш смысл жизни.

Он в том, чтоб своим детям оставить новый мир, качественно лучший.

Бабка Анна совершила такой рывок: она оставила детям лучший мир, более чистый, светлый и свободный.

Когда гроб вынесли, по обычаю, во двор – все собравшиеся соседи и друзья ахнули.

Бабка лежала красивая, надменная, прямая. К своим 83 годам она не успела высохнуть и обратиться в согбенную старушку. Ушла – во всей своей силе и красоте.

Вдовьи бреды

Душный, жаркий июнь в Москве.

Город не остывает за короткую ночь.

Все полуголые. Шаркают сандалетами. На лицах глянец пота.

Она уверенно входит, обмахиваясь огромным бумажным конвертом, зажатым в толстых розовых пальцах. Ей примерно 65. Рыхлая женщина на рубеже превращения в старуху. Белая, нелепая полотняная кепка громоздится на дыбом стоящих коротких седых волосах.

На ней лёгкое, приличное платье. Она слегка сутулится. Она вся нездорово-розовая, и от жары как бы плавает, колыхаясь в собственном теле, как в пузыре.

Позвонила вчера вечером. Бог знает, кто и как сообщил ей номер моего телефона.

– Меня зовут Маша, я продюсер общественного телевидения. У меня к вам есть предложение.

Так она прогудела если не молодым, то вполне свежим голосом.

Я зарабатывал написанием сценариев. Заказы были выгодные, поступали равномерно; я выбирал самое лучшее. Пожилая Маша не сумела внятно выразить свои притязания на мои мозги. Речь шла о «цикле программ по тематике криминала и истории».

Но что-то в ней было, какая-то своя энергия. Уверенный напор. Я сказал, что встретиться в ближайшие дни не смогу, улетаю в Лос-Анджелес, – и она, засмеявшись, похвалила меня: «Молодец!»

Чего бы тебе меня хвалить, подумал тогда я цинично. Ты меня совсем не знаешь. Вдруг я плохой человек?

Но о встрече условился.

Я стараюсь внимательно рассматривать любые предложения от любых людей, знакомых и незнакомых. Из ста встреч девяносто восемь не приносят результата. Зато две оставшиеся вырастают в серьезные многолетние отношения. В дружбы даже. Главное – пропускать через себя людей, любых.

Через две недели Маша сидела напротив, капризно прогоняя официанта за новым стаканом: первый показался ей недостаточно чистым. Обмахивалась конвертом. Через минуту я уже тосковал. В московских барах только очень глупые люди ведут себя привередливо и просят официанта проследить за температурой чая или пива; все прочие понимают, что официант забудет особые пожелания клиента ровно через пять секунд после того, как их услышит.

Маша уверенно пыхтела:

– Народное телевидение… Это нашего премьер-министра идея… Выделено – десять миллиардов! Они не знают, куда девать деньги. Там бардак, надо ловить момент! Вы молодец! Вы – энергичный! Это ваш шанс!

– Согласен, – сказал я, – а что конкретно нужно?

– Всё что угодно! Мне дают место в сетке! Двенадцать часов. Двадцать четыре документальных программы по полчаса каждая.

– Отлично, – сказал я, – мне нравится. Двенадцать часов продукта. Большая работа.

Она сверкнула выцветшими глазами.

– Вот именно! А если дело пойдёт – получим ещё больше! Мы им нужны. У меня уже есть идеи, как делать первую и вторую программы… Вот смотрите: один советский лётчик попадает к канадским индейцам…

– Подождите, – сказал я. – Кто заказывает работу?

– Пока никто. Мы напишем двадцать четыре заявки, совсем короткие, на полторы страницы каждая…

– А, – сказал я. – «Мы напишем». Ясно.

– Да! Вы же молодой и талантливый. Вам это раз плюнуть. Вы десять романов написали. Вот смотрите: лётчик попадает к индейцам и становится их вождём. Это реальная история! И вот однажды к ним приезжают советские туристы – а все индейцы вдруг начинают петь: «Ой ты степь широ-о-о-ка-а-а-я-я…»

И она расправила плечи, освобождая дыхание, и запела, помогая себе рукой, довольно звучно, и её глаза заслезились; взгляд улетел в никуда; полтора десятка посетителей бара – клерков и менеджеров из неподалёку расположенного офисного центра – обернулись и бросили в нашу сторону недоумённые взгляды.

– Маша, – сказал я. – Давайте я всё обдумаю – и позвоню? Завтра?

– Конечно, – разрешила Маша, и придвинулась, обдавая меня карамельной парфюмерной волной, и голос её заговорщицки треснул. – Слушайте, я вам скажу начистоту. Строго между нами. Моя главная цель – телевизионная лотерея! Мы с мужем десять лет прожили в Америке! Мы знаем нужных людей! Иосиф Кобзон купил половину Лас-Вегаса! Если мы пробьём это дело – нам дадут любое количество денег. Для разгона – три миллиона долларов, сразу. Для этих людей – не сумма, а тьфу!

– Невероятно, – ответил я. – Очень интересно. Дух захватывает. Я всё понял. Я позвоню вам завтра во второй половине дня.

– Договорились, – сказала Маша. – Спасибо вам большое. Вот, смотрите: я вам покажу…

Я демонстративно извлёк телефон и проверил входящие сообщения. Одновременно привстал. Можно было расплатиться, выйти вместе с нею и даже проводить до метро, затем вернуться назад в бар и закончить ежедневную норму в четыре страницы. Но Маша уже тянула из конверта старые чёрно-белые фотографии, раскладывая передо мной веер: вот она с космонавтом Андрияном Николаевым, вот она с певцом Муслимом Магомаевым. Огромные узлы цветастых галстуков, огромные цветы на платьях, приятные лица, свободные открытые улыбки. Семидесятые годы подмигнули мне благожелательно. Крепдешин, маргарин, капрон, «Союз-Аполлон», – из этого культурного слоя пророс и я сам.

Молодая, цветущая Маша, с причёской «бабетта» и круглыми полными коленями, храбро улыбалась. Магомаев и Николаев источали величие. Старая, полуразрушенная Маша сидела напротив, и огонёк безумия горел в прозрачных глазах.

Она хотела, чтоб я ей верил, она боялась, что её не примут всерьёз. Она знала, что безумна, – иначе не носила бы фотографии с собой.

Мы вышли в горячий, липкий, расслабленный, многоязыкий город, он весь слегка бредил от духоты, и было легко, прислушавшись и присмотревшись, ощутить разнообразные бреды, окружающие нас со всех сторон; наверное, пятая, если не четвёртая часть жизни человека проходит в тех или иных бредах – любовных и алкогольных, наркотических и душевных; в бредах старости, горя, отчаяния. И вот попадаешь, выходишь на чистый источник бреда, на колодец, откуда бред поступает в мир; в такие колодцы обязательно надо заглядывать.

На второй встрече – там же, спустя несколько дней – я в течение часа молчал, а Маша извергалась историями своего восхождения и падения, а также детально разработанными планами головоломных затей. В самых важных местах она понижала голос и совершала головой вращательные движения, как бы пытаясь просверлить меня концом внушительного, чуть кривого носа.

– Есть люди, сразу платят миллион за фотографию с принцем Уэльским. То есть, они плохо себе представляют, кто такой принц Уэльский, – но фотографию хотят. Желательно – в обнимку. Что надо? Пустяк: слетать в Лондон и там, прямо в аэропорту, взять справочник «Жёлтые страницы». На первом же развороте указан телефон приёмной Букингемского дворца… Потом – просто позвонить и договориться…

– Есть люди, они спят и видят, чтоб создать особый фонд для съёмок православных блокбастеров. Сейчас наступит эпоха православных блокбастеров. Надо написать заявку хорошего православного блокбастера, короткую, страниц буквально на тридцать, и представить. Сразу выплатят миллион долларов. Должно быть максимальное количество православия и батальные сцены с кровью.

– Есть люди, они сейчас везут в Москву Леонардо ДиКаприо. Он будет играть Распутина. Звезда желает проконсультироваться насчёт водки и прочих русских народных обычаев. И чтоб поправили диалоги в сценарии. А то будет развесистая клюква. ДиКаприо – серьёзный актер, он не хочет, чтоб в России над ним смеялись. Там сразу выписывают пятьсот тыщ долларов за мастер-класс русского пьянства…

Она не сочиняла на ходу, нет – всё было уложено в систему, с обязательной ставкой: от полумиллиона в твёрдой валюте. Но насчет сумм она перебирала, перевирала, ей бы убрать один нолик из любого расклада. Двадцать тысяч за пьянку с ДиКаприо, пятьдесят за батально-православный сценарий. Было бы достовернее.

– Есть люди, они вам сделают грин-кард. Учите английский! Вашу книгу издадут в университете штата Нью-Джерси. Считайте, уже издали. Я договорюсь. Там огромный рынок. Вы взлетите мгновенно. За вторую книгу получаете миллионный аванс. И одновременно пропихиваем вас в совет директоров народного телевидения. Писать ничего сами не будете. Пусть другие пишут. Вы выбираете по конкурсу и верстаете бюджет.

– Есть люди, они организовывают звонок из администрации президента. Это стоит триста тыщ, но мне сделают за двести. Вы заходите в любое министерство с любым предложением. У меня есть идея. Серия альбомов о красотах России. Подарочное издание. Мелованная бумага. Финская. Идите в Минкульт! Предлагайте. Потом позвонят из администрации, и дело в шляпе. Укажем тираж – сто пятьдесят тыщ. Напечатаем пятнадцать. Остальное поделим. Под каждой фотографией стихи дадим. У меня есть подруга, замечательно пишет. Любовь, как розовый бутон, сверкает чёрный небосклон, и кровь на полях страны прольют её верные сыны…

К концу второй встречи в гудящей голове всплыло простонародное выражение «нашла свободные уши». И опять в финале она приосанилась, сердечно улыбнулась несвежим ртом и устало подняла ладони: вот, мол, чем приходится заниматься, в столь преклонную пору, миллионы туда-сюда двигать, а пора бы внуков нянчить, – и снова не нашлось отваги отказать ей твёрдо.

Я даже взял у Маши рукопись с изложением приключений авиатора-индейца. Манускрипт читать не стал, а позвонил старому другу Семёну Макарову и рассказал всё.

– Больше с ней не говори, – сурово велел Семён. – Я сам. Текст мне отдай. И работай спокойно.

Он тоже писал сценарии, и мы действовали в тандеме. Круг наш узок, все продюсеры и кино-теле-драматурги знакомы друг с другом, тех и других на всю страну – не более трёхсот персон. Отношения портить нежелательно. Слухи распространяются мгновенно, обиды помнятся десятилетиями. Если надо было кому-то отказать – я не отказывал сам. Приходил Семён, представлялся моим ассистентом. Сообщал, что я «занят на другом проекте». Либо, наоборот, вместо Семёна в игру включался я, и произносил ту же фразу. Так мы создавали впечатление «конторы», организации, движущегося солидного дела. Кроме того, Семён тоже был жадным до человеков, и он с наслаждением сообщил, спустя несколько дней, что бреды продюсера Маши произвели на него большое впечатление.

– За два часа всю жизнь рассказала. Жена бывшего министра. Из прежних времён, советских. Хватка прекрасная. Вцепляется и не отпускает. Но к народному телевидению не имеет никакого отношения.

– И что? – спросил я. – Ты, наверно, денег ей дал?

– Конечно, – вздохнул Семён. – Пятьдесят долларов. Очень обрадовалась. А вообще, у неё муж умер недавно. Сорок лет вместе прожили. Она в горе. Помутилась рассудком. Забудь.

«Продюсер Маша» звонила мне ещё раз двадцать, обычно – вечером рабочего дня, когда я укладывал спать шестимесячную дочь, или утром выходного дня. Два или три раза я с ней говорил, в прочие моменты не отвечал или отправлял сообщения с вежливыми извинениями. Как себя вести с женщиной, похоронившей мужа, я не знал. Возможно, её супруг, будучи живым, укрощал её тягу к афёрам и прожектам. Возможно, она ужаснулась своему одиночеству и от страха пошла «к людям», готовая предложить первому встречному миллион, десять миллионов, мировую славу, дружбу с королями и звёздами экрана. Фантазия и отвага спасали её от сумасшествия.

Всё, что мы могли, – восхититься ею и посочувствовать ей.

Она была упорна и педантична. В какой-то момент перестала звонить мне, полностью переключилась на Семёна. Семён несколько раз встречался со вдовой. Он давал ей деньги. Он внимательно прочитал историю лётчика-индейца. К сожалению, история была настоящая, а значит – недостаточно бредовая, чтоб переделывать её в полноценный текст. В конце концов Семён устал и прекратил встречи. Рукопись вернуть забыл.

В конце лета он показал мне последнее сообщение от Маши: «Верни сценарий, или прокляну твоего сына».

Пацифик

В феврале мне пришло письмо из редакции журнала «Объява».

Журнал считался самым модным в Москве, каждый его тираж – стотысячный – отлетал за считанные дни.

Журнал «Объява» задавал стандарты остроумия и художественного свободомыслия; в журнале исповедовали правило «как скажем, так и будет».

Юные девочки вырезали иллюстрации из журнала «Объява»: портреты рок-звёзд, актёров, писателей, – и вешали на стены своих спаленок.

Каждый пятнадцатый пассажир московского метро, если это был молодой человек, держал в руке свежий номер журнала, жадно изучая его от корки до корки.

Журнал «Объява» напечатал обо мне несколько статей с фотографиями; он сделал меня знаменитым и даже немного модным.

Теперь этот дружественный журнал предлагал мне командировку в любую точку земного шара на мой выбор, с условием, что я напишу о путешествии объёмную качественную статью.

Столь шикарная халява выпадала мне впервые в жизни, и я даже заподозрил ошибку; меня, видимо, перепутали с Захаром Прилепиным или с Сергеем Шаргуновым? Или с какими-либо такими же, известнейшими, мелькающими в телевизоре?

Сгоряча ответил: если это не шутка и не сбой матрицы, то – да, спасибо, горд и тронут, если можно, я хотел бы побывать на острове Пасхи, в месте, максимально отдалённом от России и одновременно окружённом ореолом самых невероятных, галлюциногенных легенд.

Остров Пасхи – это было бог знает где, посреди Тихого океана, на обратной стороне глобуса; невозможно далеко.

Дальше, чем все прочие загадочные пятна на поверхности нашей миниатюрной планеты. Дальше, чем Бермудский треугольник; дальше, чем пустыня Наска; дальше, чем Магадан.

Я помнил: на далёком тропическом острове стоят загадочные каменные изваяния, взявшиеся невесть откуда, фантастические идолы самого ужасного вида, какой только можно себе представить.

Когда-то давно, лет тридцать назад, в одной из прошлых жизней, мальчишкой, рождённым в СССР, я зачитывался книгой норвежца Тура Хейердала, описавшего остров Пасхи и каменных его истуканов.

Припомнив ту книгу, и того мальчишку, его восторг, его мечты о дальних странствиях, я решил, что время сбычи мечт пришло.

Чем я хуже Хейердала? Ничем вообще.

Отправив ответ, я, однако, засомневался.

И передумал ехать.

Тот мальчишка из советской, пропахшей навозом деревни остался далеко позади, я его давно изжил, сопливого, – он ничего не понимал в устройстве грубого вещного мира, а я, сорокалетний, понимал почти всё.

У взрослых людей такое часто происходит: сначала поддаёшься обаянию романтической иллюзии, потом трезвеешь.

Куда я поеду, зачем? А как же работа, как же семья, быт, хлеб насущный? Больная сестра, старший сын от первого брака, пожилая мама?

Я собрался написать, вослед первому, второе письмо, с отказом, и даже сочинил его, – но не отправил.

Рассказал жене и попросил совета.

– Дурак, – ответила жена. – Соглашайся немедленно. Они покупают тебе билет. Ты потратишься только на отель. Вдобавок твоя статья выйдет в лучшем журнале страны. Давай, звони и подтверди согласие.

– Но это же чёртов туризм, – сказал я. – Путешествия не заменяют реальную жизнь.

– А что такое реальная жизнь? – спросила жена.

– Безвыходные ситуации, – сказал я. – Трагедии, драмы, страсти всякие. Любовь, как у нас с тобой. Смерти. Драки. Войны. Тюрьмы. Допросы в прокуратуре. Вот реальная жизнь.

– Прекрасно, – сказала жена. – Сделай перерыв. Отдохни от драк и допросов. Бери билет и лети на остров, или что там есть. Надеюсь, там красиво. Ты это заработал.

Мне всегда нравилось, как она поднимала мою самооценку.

На самом деле я соврал жене: мне нравилось путешествовать, и раз в год я обязательно выбирался куда-нибудь на неделю, и в некоторых особо симпатичных мне городах, например, в Праге или Амстердаме, бывал по три раза. Но поездки стоили дорого, каждый раз я расставался с деньгами в скрежете зубов; деньги трудно ко мне приходили, и расставаться с ними тоже было трудно.

В этот раз я собрался с духом и отправил второе письмо в редакцию: подтвердил, что готов, и срок поездки определил в три недели.

Журнал «Обьява» работал как часы – мне мгновенно прислали авиабилеты в оба конца, числом шесть штук: из Москвы – в Мадрид, из Мадрида – в Лиму, из Лимы – до острова Пасхи, и обратно так же, только вместо Лимы с пересадкой в Сантьяго, Чили.

Как это часто бывает, решившись, я тут же изобрёл множество доводов «за», и стал ждать дня вылета с нетерпением.

Уехать, уехать, сладострастно думал я. К чёрту на рога, чем дальше, тем лучше. Развеять прогорклый московский дым в тяжкой голове. На пяти работах работал, в трёх тюрьмах сидел, семь раз был под следствием, написал двенадцать книг, – и всё это не покидая пределов Кольцевой дороги. Конечно же, отсюда нужно сваливать при первой возможности. И ехать не за развлечениями и впечатлениями, не за «материалом» ехать, – а просто для перезагрузки извилин.

В решении проблемы перезагрузки я достиг, как мне казалось, больших результатов. И мог с уверенностью сказать, что лучшую перезагрузку обеспечивает смертельная опасность: допустим, пуля, пролетающая мимо уха.

Ещё хорошо освежает пропущенный удар кулаком в скулу.

Перезагрузку могут дать также алкоголь и другие сильные допинги, но мне удалось остановиться на мелководье этого великого океана, не заходя в опасные глубины.

Хорошо обновляет человека любовь, но она приходит нечасто.

Очень неплохо освежает неожиданное богатство – то, что называется у бизнесменов «большой приход», – но большие приходы бывают ещё реже, чем большая любовь.

Может быть, в дальних перелётах моё спасение, думал я, возбуждаясь всё больше и больше; может, таким образом я научусь обновляться.

Я разыскал в интернете контакты отеля, расположенного на острове Пасхи, дозвонился на другой конец глобуса и забронировал номер.

Мой деревянный английский никак не смутил собеседника на той стороне – собеседник владел языком международного общения немногим лучше меня; короче говоря, мы прекрасно поняли друг друга, я справился со всеми числительными и прилагательными. Для парня из деревни Узуново, выучившего язык Чосера и Шекспира в сорок лет, это было сильно. Преодоление языкового барьера – великое наслаждение.

Возбуждённый удачей, я даже отыскал в мировой сети веб-камеры, установленные на острове; то была странная и оригинальная забава, подаренная человечеству цифровыми технологиями: нажав кнопку, можно было увидеть, как будто собственными глазами, в режиме реального времени любой укромный уголок планеты: хочешь – мост Золотые Ворота, хочешь – набережную Санта-Лючия.

Но веб-камеры, обозревающие остров Пасхи, транслировали только непроглядный мрак, рассеиваемый светом редких фонарей.

Ага, подумал я, это же обратная сторона мира, у меня сейчас день, а там-то наоборот!

Решил дождаться ночи и ещё раз глянуть, как выглядит легендарный остров при свете солнца; но потом закрутился с делами и забыл.

Дел было дохрена: я писал два сценария и примеривался к третьему, просиживал за экраном по двенадцать часов в день, много читал – и переживал, очевидно, удачные, счастливые времена.

Но неожиданная идея свалить, сбежать из этих времён, пусть и счастливых, ото всех хлопот, так далеко, как только можно, – уже захватила меня с головой и потрохами; я чувствовал азарт охотника.

Отдалиться на максимально возможное расстояние.

В самую что ни на есть жопу мира.

В такое место, откуда Москва будет казаться просто зыбким сном.

Глядя на себя и ситуацию со стороны, я понимал, что это так или иначе – не настоящее, не до крови; не вопрос жизни и смерти, а всего только специфическая проблема из жизни интеллектуального работника, пролетария умственного труда, сравнительно благополучного, уважаемого в своём кругу. Но я придавал этой проблеме большое значение: голова у меня была одна, и она меня кормила, как ноги кормят футболиста, как ловкость кормит циркового жонглёра. Кроме того, моя голова кормила ещё четверых домочадцев. Голову я берёг и ухаживал за ней с тщанием.

Миллионы моих собратьев, двуногих прямоходящих, плюнули бы мне под ноги, узнав о моих проблемах, и ни единого из них я бы не упрекнул.

Ехать или не ехать на остров Пасхи? – тоже мне, дело. Так сказали бы миллионы менее успешных и менее удачливых.

Конечно, ехать.

И в начале марта я поехал.

В тот день Москву сотрясал ледяной ураган, с неба тяжко хлестало нечто среднее между дождём и мокрым снегом; я был уверен, что рейс задержат, но ничего подобного: современную авиацию погода совершенно не смущала.

Туристический сезон ещё не стартовал, на рейсе Москва – Мадрид русских было – едва четверть. Основная масса выглядела как смуглые латинос, деловые люди, всякого рода бизнесмены или, может быть, юристы, а также их жёны и дети: я насчитал неожиданно много семей – он, она и ребёнок, или мать с младенцем, оба жгуче смуглые.

Почти все русские перед полётом основательно набухались, и по-человечески я их понял. Сам я уже пять или шесть лет не пил никакого алкоголя, сидел на зелёном чае и сигаретах. Мне нравилась трезвая жизнь, трезвое состояние рассудка – в этом было что-то серьёзное, сверхчеловеческое. В России – с её культом водки и пьяного образа жизни – общество с подозрением относится к трезвенникам, но мне было похер.

С большим удовольствием я отсидел первый перелёт, шесть часов из Москвы в Мадрид, затем пересел на рейс «Иберии» и рванул на второй этап: от Мадрида до Лимы, через Атлантику.

Когда ты долго летишь куда-то, через половину земного шара, пересаживаясь с рейса на рейс, – в какой-то момент происходит полное выпадение из реальности. Ты перестаёшь понимать, день сейчас или ночь. Физическое тело человека улетело в запахе высококачественного керосина со скоростью 900 километров в час, а прочие тела – тонкие, эфирные, ментальные – остались дома, позади, они не умеют так быстро перемещаться. Разъятый на несколько тел, человек временно перестаёт быть собой, и мир тоже перестаёт существовать для него; он пребывает в нигде, вне времени даже.

Перелетая через материки и океаны, вы не спрашиваете соседа, который час.

Нет ни дней, ни ночей, ни часов, ни минут, есть только преодолеваемое расстояние.

То, что хотел, я получил очень быстро, где-то в последней трети второго перелёта, когда за иллюминатором – а я сидел near window – появилась Южная Америка.

Я имел возможность обозреть её всю, с высоты в 10 тысяч метров: зелёную, громадную, опутанную серебряными петлями рек; она выглядела мирно, жирно, под солнцем отливала бирюзой; она мне понравилась.

Ещё большую симпатию вызвали обитатели города Лима – перуанцы, люди совершенно неизвестного мне племени, битком заполнившие рейс до острова Пасхи: между прочим, целый толстый «Боинг». Живущие вроде бы на обочине мира, скромно одетые, с коричневыми лицами, состоящими из острых углов, они держались с большим достоинством, и даже их маленькие дети, если плакали – делали это как-то чрезвычайно культурно, без перебора.

Одеты все были не хуже москвичей.

Я ужасно полюбил перуанцев ещё до того, как самолёт оторвался от полосы.

Последний, третий перелёт занял пять часов: от западного побережья Южной Америки – через Тихий океан, четыре тысячи километров сплошной воды без единого клочка суши.

Здесь я уже сильно волновался. Неужели у меня получится?

Здесь был конец мира, дальше самолёты не летали.

Я добился своего, я забрался так далеко, как только мог.

Довольный собой, я сошёл с трапа после 22-х часов полёта поздним вечером 10 марта.

На острове Пасхи начиналась осень. Было примерно +30 при абсолютной влажности.

Одноэтажный деревянный аэропорт за два часа проглотил всех приехавших.

От жары я быстро вспотел, куртку и свитер снял.

Меня никто не встречал, да я и не заказывал встречу: судя по карте, от аэропорта до отеля можно было дойти пешком за четверть часа.

Перед полётом и во время его я, разумеется, изучил все карты, какие нашёл. Остров Пасхи представлял собой вершину древнего вулкана, поднявшегося над поверхностью воды в незапамятные времена и со временем обросшего какой-то землёй, принесённой ветром.

Здесь был всего один населённый пункт – столица, административный центр, порт; город с населением в пять тысяч человек, из которых бо́льшая часть – коренные жители, самостоятельный этнос, приблизительно принадлежащий к красной расе, к полинезийской группе народов, – но, разумеется, совершенно отдельный от других, ибо до ближайших соседей – полинезийцев, микронезийцев и меланезийцев – было ещё пять тысяч миль пустой воды.

Дальше, чем от Москвы до Парижа.

Масштабы расстояний в этой части великого океана меня совершенно потрясали.

Здесь можно было бесследно утопить всю Евразию.

И одновременно на самом острове люди жались друг к другу.

Я закинул сумку за спину и зашагал в темноту; в руке сжимал распечатанные карты, с указанием масштаба; я точно знал, где мне повернуть.

Было темно, я оказался в одноэтажной, но весьма богатой деревне, с белыми деревянными домиками под шиферными крышами, с мощёнными камнем дорогами, с тротуарами и канавами вдоль обочин.

Для уверенности я закурил. После 22-х часов полёта покурить хорошо.

Свет в домах не горел. Был поздний вечер или ночь, а может, раннее утро; я, прилетевший с другой стороны мира, не понимал и не чувствовал местного времени и просто шагал в выбранном направлении. Бе́рега и океана не видел, – океан шевелился где-то в стороне; справа и слева тянулись одноэтажные домики. Какое-то время я шёл в темноту, непрерывно сверяясь с картой, подсвечивая её фонариком телефона, потом сзади хрюкнул сигнал, подвалило самое настоящее такси, и дядька лет шестидесяти, похожий на всех таксистов в мире, узнав адрес, в три минуты довёз меня до места, взял 10 долларов и газанул, удовлетворённый.

Хозяина отеля звали Мэлвис, он имел рост под два метра и выглядел чрезвычайно доброжелательным дядькой, моим ровесником, с внешностью настоящего инопланетянина; всё время, пока мы разговаривали и пересчитывали деньги, я наблюдал за его мимикой и движениями ярких белков: в зависимости от угла взгляда и от освещения хозяин Мэлвис выглядел то негроидом, то полинезийцем, то испанцем; узкоплечий, лишённый мускулов, мягкотелый, он походил на большой кусок тёплого масла, его хотелось намазать на хлеб.

Первым делом хозяин Мэлвис объявил цену, уже оговоренную заранее, и когда я кивнул, он спросил, намерен ли я заплатить ему традиционные чаевые в размере десяти процентов. Я кивнул повторно. Тогда, сказал хозяин, заплати их сейчас.

Я заплатил. Денег было не жалко. Я уже понимал, что попал в правильное место.

В отеле было четыре номера, разделённых фанерными перегородками, и терраса с плетёной мебелью и кафельным полом; и, разумеется, wi-fi – куда без него?

Перед тем как уснуть, написал жене, что добрался, что всё круто, и что остров Пасхи невероятно красив.

На местном языке остров назывался Рапа-Нуи.

Так же именовал себя и здешний народ.

Остров имел форму треугольника, от угла до угла – примерно 25 километров. Единственная асфальтовая дорога опоясывала его.

С утра хозяин Мэлвис напоил меня хорошим кофе и поинтересовался, будет ли гость брать в аренду автомобиль. Я отказался; спросил, нет ли мопеда или скутера, – не было ни того, ни другого; сошлись на велосипеде.

Велосипед стоил 50 долларов в день.

Велосипеды я не любил. В детстве год потратил на занятия шоссейными велогонками – это достаточно тяжёлый вид спорта; тяжелее, наверное, только лыжи. Но для изучения острова Пасхи велосипед подходил идеально. Я оседлал поскрипывающий, видавший виды снаряд и покатил.

За день – с утра и до заката – объехал весь остров, сделал несколько десятков фотографий, сильно обгорел на осеннем мартовском солнце.

Я получил, что хотел, – это был край земли, последний полустанок, дальше обрывались все дороги.

На острове было две маленьких бухты, где человек мог войти в воду, не рискуя тут же погибнуть. Вся прочая береговая линия представляла собой нагромождение вулканических глыб; волны, каждая размером с трёхэтажный дом, бешено и неостановимо расшибались о чёрную остроугольную твердь, готовые растерзать любого, кто вздумает шутить с океаном.

Я шутить не собирался. Я был преисполнен уважения к большой воде.

Я мысленно посылал океану сигналы: прими меня, я знаю, что ты громаден, а я ничтожен.

Мне было важно, чтоб он принял меня за своего.

Океан – благословенный Пацифик, величайший из водоёмов планеты, бесконечный, смертоносный – был повсюду, его поверхность сверкала то золотом, то медью.

Я, как всякий сухопутный человек, обожествлял океан; мне казалось, что, как только я коснусь его текучего тела – он тут же сообщит мне некие важные истины, одарит какими-то уникальными энергиями.

Солнце жарило вовсю.

Пахло необычно, странно – сладким картофелем.

Когда я, умаявшись давить педали, слезал с велосипеда и отходил с дороги в сторону, закуривал и оглядывался, – я ощущал под ногами пустоту, как будто ходил по натянутой поверхности циклопического барабана. Весь остров представлял собой вершину вулкана, залитую напластованиями лавы. Почву, сырую землю всю нанесло ветрами, понемногу, за тысячи лет. В одних местах плодородный слой составлял двадцать сантиметров, в других – больше метра. Под тонким слоем грунта ноги угадывали обман, пористое ничто.

Повсюду были рассыпаны куски вулканического стекла – обсидиана: чёрные, блестящие, с острыми – можно бриться – краями; я насобирал целую сумку.

Были времена – здесь росли дикие леса, но аборигены, расплодившись, вырубили рощи под корень, и в своё время это стало причиной природной катастрофы. Нет леса – нет и почвы; однажды остров пережил эрозию: ветра́, принёсшие на остров частицы земли, теперь так же унесли, сдули эту же самую землю; островитяне едва не погибли.

Но человек живуч. Слишком живуч, я бы сказал. Никакая земная тварь не умеет так драться за себя, как дерётся разумный человек.

Однажды, в XIX веке, на остров приплыли с континента колонизаторы, вооружённые огнестрельным оружием. Они забрали всё мужское население, официально – подрядили работать, а на деле – превратили в бесправных невольников.

Почти все увезённые на континент островитяне скончались от болезней: у них не было иммунитета ни к холере, ни к оспе, ни к туберкулёзу.

Немногочисленные уцелевшие рапануйцы смогли вернуться домой, но теперь, в свою очередь, они привезли на себе болезнетворные бактерии – и радостно встретившие их родственники в последующие годы также массово вымерли от тех же инфекций.

В худшие времена народ рапа-нуи насчитывал едва несколько сотен человек.

Легендарные каменные истуканы именовались «моаи». Слово не склонялось, но я решил, что мне, рязанскому человеку, удобнее склонять: один моай, два моая, пять моаев.

Учёные нашли и описали почти тысячу идолов, разного размера и разной степени сохранности. Самых крупных было примерно полторы сотни, стояли они редко поодиночке, чаще – шеренгами, на особых капищах: выложенных камнями постаментах, называемых «аху», – я, рязанский человек, сразу же срифмовал это со словом «ахуеть»; а как ещё? Наиболее внушительное капище состояло из 15 идолов, каждый высотой в три человеческих роста, весом до 20 тонн.

На головах у некоторых покоились отдельные громадные глыбы в форме цилиндров, они выглядели как нелепые шапки, но на самом деле изображали волосы. Это было объяснимо: все древние культы придают волосам мистический смысл. Волосы символизируют жизнь, силу и здоровье; лишиться волос, обрить голову – в большинстве мировых духовных систем значит перейти на тёмную сторону, вступить в контакт с богом смерти.

Истуканам было по 300 лет, их изготовил сам народ рапа-нуи собственными руками.

Всю территорию острова делили меж собой несколько родов, каждый род имел свой участок земли и свой кусок береговой линии, и каждый род поставил на берегу своё капище.

Истуканы изображали не богов, не высшие силы – это были памятники предкам.

Каждый моай считался аккумулятором древней, растворённой повсюду силы, питающей всё живое. Китайцы именовали её «ци», индийцы – «прана», православные христиане – «благодатью».

Здесь это называлось «мана».

Все идолы стояли спинами к океану, лица обращены к суше.

Их вырубали в каменоломне, процесс занимал годы, в работе участвовали сотни мужчин. Готовые изваяния при помощи катков и рычагов, посредством технологий сколь варварских, столь и безотказных, понемногу перетаскивали к берегу и ставили вертикально.

Доехав до очередного капища, я слезал с велосипеда, разминал намозоленный зад, пил воду (палило нещадно), делал фотографии и прикидывал трудозатраты: сколько крепких сильных работников требуется, чтобы вручную вырубить из мягкого камня фигуру весом в двадцать тонн, размером с грузовик, а затем перетащить её за 15 километров, опять же – используя только мускульную силу. Вдобавок громадную бригаду каменотёсов и инженеров следовало ежедневно кормить, обстирывать и поддерживать трудовой энтузиазм, то есть отдельная группа жрецов-агитаторов должна была регулярно напоминать, ради чего, собственно, люди должны надрываться, вместо того чтоб лежать на бережку под пальмами.

У меня, три года проработавшего в капитальном строительстве, выходило, что всё взрослое население острова Пасхи, весь народ рапа-нуи на протяжении столетий занимался только изготовлением истуканов, и ничем больше.

За время полёта я прочитал и книгу Тура Хейердала, она называлась «Аку-Аку», и несколько научных статей.

Англоязычная литература, посвящённая острову Пасхи, насчитывает многие десятки томов, сплошь серьёзные научные работы, – мне пришлось довольствоваться переводными дайджестами.

Первоначальная легенда гласила, что истуканы острова Пасхи есть последние – бесценные и уникальные – уцелевшие следы «цивилизации Му»: древнейших людей красной расы, имеющих сходную с американскими индейцами внешность и живших на материке, существовавшем когда-то посреди Пацифика.

Материк этот однажды погрузился в воду, скорее всего – в результате вулканической деятельности, но населявшие его люди частично спаслись – и дали начало народам Северной и Южной Америки, а также современным жителям Полинезии и Меланезии. А от цивилизации Му не осталось никаких следов – кроме моаев, каменных идолов острова Пасхи…

Эта легенда полностью развенчана учёными: они утверждали, что никакого утонувшего материка не было и быть не могло.

Наука считала, что изготовление циклопических каменных изваяний – это такой любопытный исторический казус, оригинальный местный обычай малого народа, живущего на крошечном острове в отдалении от мира.

Однако ни один малый народ мира, от алеутов до, например, айнов, или нивхов, или удэгейцев, – не создал ничего подобного.

Сотни каменных фигур, каждая высотой в двухэтажный дом, совершенно оригинального и, прямо сказать, устрашающего вида.

Аналогов нет.

Ни одно уединённое племя не оставило столь впечатляющего наследия, как рапануи.

Простая логика подводила меня к прежнему выводу: легенда о «царстве Му» не врёт. Народ рапа-нуи наследовал какую-то чрезвычайно старую, реликтовую культуру, не имеющую никакой связи с остальной мировой цивилизацией.

И даже если народ острова думал, что он самостоятельно изобрёл своих истуканов и самостоятельно научился их изготавливать, – на самом деле так сработала некая древняя память, уникальное знание, осевшее в подсознании отдалённых потомков тех, кто населял материк Му.

За день я объехал весь остров. Он был слишком мал и однообразен для места, где родилось нечто грандиозное и непонятное. Теперь я точно знал, что материк Му существовал.

Лучшее и самое красивое капище называлось «Анакена», – я добрался до него к вечеру, когда уже устал и сгорел.

Но океан вознаградил меня.

Скатившись по склону горы, по пыльному просёлку, я оказался в поистине волшебном месте, космическом, не имеющем ровно ничего общего с миром, породившим меня.

Здесь трещали пальмы, песок сверкал белизной, а в ста шагах от берега стояли семь идолов, хорошо сохранившихся.

Ничего прекраснее и удивительнее бухты Анакена я никогда не видел. Я с удовольствием признался себе в этом.

Я ходил по песку в одиночестве.

Я искупался, ежеминутно благословляя Пацифик и не рискуя заплывать слишком далеко от линии прибоя.

Я подремал в траве, подстелив потную фуфайку.

Сочетание запредельной красоты и ещё более запредельного уединения потрясло меня. Не просто самый далёкий остров в самом большом океане – но самая отдалённая бухта этого острова, самая красивая, самая умиротворённая. Конечно же, настоящий край света должен был выглядеть именно как фрагмент библейского Эдема: залитый золотым светом солнца, обвеянный ветром, погружённый в первозданную тишину, в цветах изумруда и небесной синевы.

Ничтожно малый осколок другого, ныне сгинувшего мира, потерянный рай, где воздух звенел смыслами, невыразимыми на современных языках.

Мана, вспомнил я. Мана. Она здесь везде.

Легко представить, как древний материк Му понемногу умирал, проглатываемый океаном, как люди, спасаясь от медленно подступающей воды, поднимались выше и выше по склонам гор, перетаскивая за собой свои памятники. Вместе с людьми поднималась их мана, их эгрегор, их сила, накопленная предками. Наконец, ничего не осталось от материка Му, немногие уцелевшие спаслись на вершине самой высокой горы, туда же доставили, с великим трудом, лучших и самых важных истуканов, и одновременно на той же вершине собралась в могучий концентрат сила всей их великой расы.

Вместе со мной тем же рейсом на остров прилетели десятка два туристов, таких же, как я, искателей романтики дальних странствий; плюс некоторое количество таких же визитёров уже сидело здесь; но сегодня ни один турист не добрался до бухты Анакена, а местные сюда и не захаживали. Тут никто не жил, сюда не протянули электричество.

Этим вечером вся бухта, от края до края, включая две пальмовые рощи и семерых к аменных сторожей, принадлежала мне.

Полная победа, думал я. Бегство мистера Мак-Кинли увенчалось успехом. Спасибо техническому прогрессу и дальней авиации. Двадцать два часа – и вот я уже на изнанке мира, лежу ногами в солёную волну, и семеро каменных воинов стерегут мой покой.

В конце дня, проехав на велосипеде примерно 40 километров, я вернулся в Ханга-Роа, истязаемый животным, нутряным голодом, какого не испытывал ни в армии, ни в тюрьме, никогда в жизни. В первой же придорожной лавке я приобрёл какой-то местный пирог с мясом и банку колы, уселся на краю дороги и сожрал, не жуя.

Так прошёл мой первый день.

Я проспал всю ночь и половину следующего дня. Когда очнулся, долго не мог понять, где нахожусь и вообще кто я такой. Очевидно, мои тонкие и эфирные тела ещё не воссоединились с физической оболочкой – они двигались из Москвы своим ходом. Ощущение, что я пока не весь собран, не в полном комплекте, – было очень ясным и нравилось мне.

И даже то, что всю кожу покрыли волдыри солнечных ожогов, меня не смутило.

Велосипед вернул; о второй поездке не могло быть и речи: задница отваливалась. Известное дело – после сорока километров пробега…

– Maybe next time, – сказал я хозяину Мэлвису. – I go on foot today.

Хлопнул его по плечу и пошёл изучать столицу.

Две или три главных улицы все выходили к берегу океана; начинало темнеть. Тут и там открылись харчевни на три-четыре стола, с названиями типа «Куки Варуа» или «Апина Тупуна» и подобными, звучащими, как русскоязычные интимные эпитеты; выражение «апина тупуна» хотелось произнести, целуя женский сосок.

Отовсюду доносилось простенькое, но обаятельное гавайское раста-регги.

Вид деревянных харчевен вызвал во мне давно забытое советское жаргонное слово «чипок».

В одном из чипков я наелся риса – с мясом и какими-то элементарными овощами.

У меня спросили, откуда я есть; из России, ответил я; мне кивнули, но дальнейших расспросов не последовало.

В чипке не продавали никаких рыбных ништяков – ни устриц, ни мидий, ни осьминогов, ничего особенного, только тунец, скучный на вкус; зато говядина была хороша. Остров Пасхи был частью Чили, а вся Латинская Америка, и особенно Чили, Аргентина и Уругвай, исповедовала культ говяжьего мяса. Коров здесь разводили по принципу «свободного выпаса» – утром их просто выгоняли из стойл, и далее весь день, а то и два-три дня бурёнки бродили по пастбищам самостоятельно, возвращаясь домой только по собственному желанию. Аргентина, Уругвай и Чили занимали ведущие места в мировых рейтингах экспорта говядины. Латиноамериканские стейки поставлялись в лучшие рестораны от Нью-Йорка до Шанхая.

В конце концов культура пожирания коровьего мяса добралась и до острова Пасхи – и теперь в харчевне на берегу Пацифика меня тоже накормили мясом; я не возражал. Заплатил и удовлетворился.

Посидел, покурил, подумал.

Солнце наладилось на закат.

Здесь царствовала опрокинутая, перевёрнутая реальность, another world.

Наевшись до отвала, я опьянел – от еды тоже пьянеют – и долго в сумерках наблюдал, как съезжаются к центру города местные крутые ребята, в возрасте от пятнадцати до двадцати лет: кто на лошади, крытой, вместо седла, старым шерстяным одеялом, кто на дребезжащем мопеде. Я так и не понял, что было круче: приехать на коне или на байке; и в том, и в другом случае парни выглядели невероятными героями, смуглыми плечистыми наследниками великой славы великого царства Му. Их кожа сверкала медью, зубы – белизной.

Рассмотрев пятерых или семерых местных суперменов, сытый, уставший, обсыпанный язвами, сутки как прибывший бог знает из какого далёка, – я неожиданно засомневался в том, что мне удалось убежать от родных осин.

Скачущие мимо меня на длинноногих вороных меринах пацаны, живописные донельзя, с гордыми подбородками и внимательными безжалостными глазами, показались мне точными копиями других пацанов, рождённых в конце шестидесятых годов в деревне Узуново, меж Москвой и Рязанью; одним из тех пацанов был и я сам.

И весь одноэтажный маленький Ханга-Роа, столица острова Пасхи, неожиданно предстал как копия деревни Узуново: правда, там не было столь чистых улиц и столь изобильных магазинчиков, а главное – там не блистал за каждым поворотом великий Пацифик; там не возвышались всемирно известные фантастические каменные памятники; но люди – да, показались мне очень схожими. Деревенские понты везде одинаковы.

Местом сбора продвинутой островной молодёжи был самый конец улицы, выходящий к берегу и причалу. Здесь пацанва спешивалась, и далее следовал обязательный и длительный ритуал приветствия: каждый вновь прибывший обменивался рукопожатиями и объятиями со всеми прочими. Спустя четверть часа внимательных наблюдений я ещё более уверился в мысли, что Ханга-Роа есть версия, реплика моего родного русского села. На тамошних дискотеках, году в 78-м, мальчишки вели себя точно так же; главное было – поздороваться со всеми.

Лошади были гладкие и сильные, мопеды взрёвывали свирепо, хотя на некоторых я бы отрегулировал зажигание; пацанские мышцы бугрились; никто не пил, но почти все курили, ветер смешивал сигаретный дым с запахом варёного риса и сносил на юг.

В этот самый миг мои отставшие тела наконец воссоединились; как будто кисть руки влезла в перчатку.

Озноб пробежал по мне, ладони вспотели, пришло осознание: хера лысого, никуда я не убежал, наоборот – вернулся.

Люди на краю света были одержимы ровно теми же страстями, ровно так же хихикали девчонки, мальчишки так же ухмылялись, мопеды так же пованивали сгоревшим маслом, и покоцанные чёрные зевы музыкальных динамиков так же хрипели на басах. И руки – и у девок, и у пацанов – были грубыми, привыкшими к лопате, мотыге и вилам.

Несколько бледных туристов прошагали мимо меня, обвешанные объективами и бутылочками с водой, в сторону окраины деревни; там было одно из благоустроенных капищ, с пятью истуканами, сильно побитыми временем. Там приезжие каждый вечер собирались небольшой толпишкой, любовались закатом. Я любоваться не пошёл.

Мои тела, наконец совпав и слипшись в единое крепкое целое, ворочались внутри меня, укладывались в обычном порядке.

За весь этот короткий день я так ни разу и не вспомнил о доме, семье, Москве и работе.

От дома, работы и семьи меня отделяли 19 тысяч километров.

Всё шло как надо.

Я купил сигарет, воды и хлеба, вернулся в отель и углубился в чтение статьи Тура Хейердала об истории острова Пасхи.

Когда мои разнообразные тонкие, эфирные и прочие тела наконец умостились и притёрлись – я ощутил слабость, отложил компьютер и закрыл глаза.

Мужественный Тур Хейердал, викинг и национальный герой Норвегии, мне всегда нравился. Его первое путешествие, на плоту «Кон-Тики», через весь Тихий океан (за сто дней – восемь тысяч километров), выглядело как изумительный подвиг, сродни полёту Гагарина.

Книги Тура Хейердала обильно печатались в Советском Союзе – талантливые, безвредные, честные, легко написанные: идеальный подростковый научпоп.

Сама фамилия «Хейердал» звучала как воинский возглас, как призыв к атаке: хэй, хэй, хейердал! Хейер-дам, Хейер-дашь!

Мне – пацанчику из советской деревни, из 1978 года, внимательному созерцателю чёрно-белой телепрограммы «Клуб кинопутешествий» – всегда казалось, что отважный Тур совершил своё первое и самое славное деяние где-нибудь в шестидесятые годы, во времена рок-н-ролла и холодной войны.

Теперь же, углубившись в источники, я с изумлением обнаружил, что экспедиция «Кон-Тики» была организована в 1947-м.

Подвиг блестящего норвежца тут же слегка померк. Не полностью – но немножко утратил величественное сверкание.

В том году, послевоенном, одном из самых голодных, мои деды ели траву, берёзовую кору и гнилую картошку.

В том году пепел пожарищ едва остыл. Могилы солдат едва осели.

А несгибаемый норвежец в том году, оказывается, уже затеял дальнюю экспедицию.

Видать, не так сильно прокатилась война по земле норвежца Хейердала, думал я.

Неплохо, думал я, наверное, чувствовали себя норвежцы в 1947 году.

В том году, 1947-м, в советских лагерях ещё сидели два с половиной миллиона зэков, а вне лагерей, по вокзалам и трущобам, скитались ещё несколько миллионов безногих, безруких калек.

В том году в России было тяжело жить. А в Норвегии, видимо, полегче.

Энтузиаст Тур Хейердал, находясь в возрасте Христа, собрал команду единомышленников, нашёл инвесторов и собственноручно соорудил плот из бальсовых брёвен, длиною в пятнадцать шагов, и на этом плоту, под парусом, совершил самоубийственный вояж, сумев пересечь по течению весь Тихий океан с востока на запад. Таким образом Хейердал доказал, что заселение многочисленных островов Тихого океана могло происходить с востока, со стороны Америк.

По утверждению биографов, Хейердал даже не умел плавать, но это ему не помешало.

Он не был простым искателем приключений или авантюристом, раскручивающим доверчивых богатеев на спонсорское участие. С годами Хейердал разработал большую и сложную археологическую теорию, согласно которой в древнейшие времена на земле существовал народ гениальных мореходов, ныне сгинувший, именуемый «асы». Корни «асов», как ни странно, Хейердал искал в Азербайджане, а также в России, в Ростовской области, близ города Азов.

Все три знаменитых путешествия Хейердала были единой, на три этапа поделенной, попыткой доказать, что загадочные древние мореходы, на кораблях, сделанных из дерева и тростника без единого гвоздя, обогнули всю планету, двигаясь по звёздам с востока на запад: из Междуречья, с территории Ирака, – в Персидский залив и далее вокруг Африки (экспедиция «Тигрис»), далее от берега Марокко – к Канарским островам и Барбадосу (экспедиция «Ра»), и, наконец, от западного берега Перу – до островов Полинезии в Тихом океане (экспедиция «Кон-Тики»).

Однако теория Хейердала была жестоко раскритикована академическими археологами и ныне считается ошибочной, если не сказать бредовой. Доказано, что острова Тихого океана заселялись не народами, пришедшими с востока, а народами, пришедшими с запада.

В наше время достаточно было провести тесты ДНК, чтобы точно установить: прародина полинезийцев и микронезийцев – не Перу, а, наоборот, китайский остров Тайвань.

Академическая наука также сильно сомневалась насчёт древних мореходов из Азова Ростовской области.

Впрочем, крах теории Хейердала ничуть не отменил всеобщей симпатии к личности гениального норвега: правоту своих идей он всегда доказывал практикой, всё проверял на себе, ставил на кон собственную жизнь. Метод установления истины путём подпаливания собственной шкуры и набития шишек на собственной голове лично мне чрезвычайно дорог; увы, и он не гарантирует от ошибки.

Именно Хейердал «открыл» для широкой публики остров Пасхи: в 1955 году он организовал отдельную солидную экспедицию и прожил здесь полгода. Написал, помимо уже упомянутой популярной книжки «Аку-Аку», несколько серьёзных монографий, и установил, в частности, что три столетия назад остров населял не один народ, а два, внешне отличавшихся друг от друга. Одно племя жило тут издревле, второе приплыло на лодках и нагло оккупировало часть острова; далее разразилась кровопролитная война, закончившаяся жестоким истреблением пришельцев, тела их сожгли; Хейердал раскопал могильники и добыл множество обугленных костей.

Очень деликатно, в нескольких фразах Хейердал упомянул, что рапа-нуи употребляли своих врагов в пищу, а из их костей изготавливали рыболовные крючки. Таким образом они заимствовали жизненную силу, ману убитого неприятеля.

Фантастическое, или инопланетное, происхождение каменных изваяний Хейердал также опроверг: под его руководством и за его счёт местные мужики рапа-нуи вручную вырубили новодельного истукана, неотличимого от оригинальных, затем переволокли к берегу и поставили на попа. Использовались только мускульная сила и брёвна-рычаги.

Наука жестока и цинична. Наука всегда готова уничтожить любую сладостную романтическую легенду в угоду примитивному механицизму.

Я убеждён, что великий Тур всю жизнь прожил внутри этого противоречия: с одной стороны, человек хочет верить в непознаваемые загадки и неразгадываемые тайны, с другой стороны – жаждет любую тайну разгадать, разоблачить, свести к примитиву, к унылой и неопровержимой математике.

Хейердал развенчал легенду острова Пасхи – но не всю и не до конца.

В последующие недели я в этом убедился.

Тот день – второй – закончился удивительно.

Окно моей комнаты выходило на пустырёк, шагов двадцать в поперечнике, сплошь заросший густейшей травой выше колена; едва я, уставший от чтения и от боли в заднице (велосипед – снаряд серьёзный), смежил глаза, как услышал: нечто огромное, бурно вздыхающее, пришло и зашуршало, засопело, зафыркало и затопало; выглянув, я обнаружил перед собой на расстоянии вытянутой руки морду лошади.

Латиноамериканский свободный выпас применялся не только в отношении рогатого скота – но для всех домашних животных вообще.

Лошадь – длинноногая, гладкая – пришла под моё окно устроиться на ночлег.

Я сунул ей кусок хлеба – не взяла, посмотрела равнодушно, отвернулась, – на кой ляд мне твой хлеб, ежели я на свободном выпасе! – поразмышляла, затем улеглась на бок в двух метрах от моего подоконника и затихла.

Так мы оба с нею заснули, практически рядом, разделённые лишь дощатой стеночкой.

От лошади веяло покоем, я ей позавидовал.

На некоторое время мне самому захотелось стать лошадью с острова Пасхи.

Той ночью мне приснилось родное село Узуново, пацаны в тренировочных штанах, заправленных в сбитые кирзачи, с круглыми рязанскими лицами.

Несколько следующих дней я израсходовал на пешие походы по столице острова и окрестностям.

Раз в неделю здесь устраивали специальный концерт для туристов, с танцами и исполнением песен под гитару укулеле. Я не пошёл смотреть, и вообще держался от туристов подальше; меня бесила мысль, что я сам – ебучий турист, такой же богатый обыватель, явившийся сюда, чтоб развеять буржуазную скуку.

Это был самообман, конечно.

В общем, народ рапа-нуи жил ничего себе, благополучно; по острову ездили две дюжины потёртых японских джипов-грузовичков, центральные улицы были замощены булыжником; здесь имелись полиция в белогвардейских фуражках, здравоохранение, школа и детские сады; ближний к моей гостинице детский сад назывался «Харе Нга Поки», что значило «счастливый ребёнок».

Я нашёл скромный особнячок с широкими окнами и доской с надписью «парламент» – то был местный центр власти, аналог Кремля. В отличие от Кремля, особнячок был закрыт на навесной замок.

На соседней улице возвышался скромный католический храм, а неподалёку – несколько сувенирных лавочек и местный географический музей.

В музее я провёл целый день, сделал множество фотографий и записей, и пять раз пожалел, что скверно читаю по-английски.

Цены в сувенирных лавках были совершенно ломовые; обильно предлагались к продаже разнообразные копии ритуальных крючков «мангаи» – тех самых, вырезаемых из костей врагов. Островитяне, выходит, никак не стеснялись своего кровавого прошлого. Впрочем, я бы тоже не стеснялся. В моей жизни был период, когда я был готов не только убить своего врага, но и съесть его.

Поедание плоти поверженного оппонента – известная мистическая практика многих народов мира.

А уж выточить из кости неприятеля полезный в хозяйстве предмет – вообще святое дело.

Глупо стыдиться собственной жестокости: она есть обратная сторона любви.

В конце концов я всё-таки потратился, купил за 200 долларов здешнее национальное оружие, боевое весло: хочешь – на лодке плыви, хочешь – по голове бей.

Мне было трудно представить сражения с использованием боевых вёсел, но рапа-нуи явно любили подраться. Известно, что в начале XIX века, в царствование императора Александра I, к острову подошёл русский корабль «Рюрик» – однако аборигены не дали гостям высадиться: несколько сотен бойцов собрались на берегу бухты Ханга-Роа и организовали оборону. Русским кораблём командовал легендарный капитан Отто Коцебу, сподвижник Крузенштерна, – он решил не доводить дело до греха, отменил десант и развернул судно, совершенно не расстроившись: в том плавании капитан Коцебу открыл в Тихом океане 400 островов, доселе неизвестных.

Вечерами я сидел на берегу, глядя в океан, и думал: с востока заселён этот волшебный остров или с запада? Как можно на утлой лодочке преодолеть практически бесконечную водяную пустыню?

Тур Хейердал преодолел, но он был энтузиаст-одиночка, чрезвычайно смелый человек. В девяностые годы сказали бы – «беспредельщик», а в десятые годы – «отстреленный».

Здесь, однако, речь шла не о подвиге единичного смельчака, но о миграции целых народов. Тысячи мужчин, женщин и детей, на флотилиях из сотен лодок и катамаранов, легко перемещались на расстояние в четыре и пять тысяч морских миль: дальше, чем от Москвы до Иркутска. Размах этого действа завораживал меня.

С другой стороны, размышлял я далее, если столетиями сожительствовать с океаном, если знать его норов, – отчего же не переплыть его?

Если здешнего островитянина, смуглого рапануйца, поместить вдруг в середину среднерусского леса, в глухой еловый бор, звенящий комарами и осами, где нога по колено утопает во мхах, – островитянин тоже, наверное, замрёт, окаменеет в суеверном страхе: как тут можно выжить?

А я выживаю легко.

Каждый вечер я выбирался на окраину города, на капище, ложился на тёплую землю, в здешнюю траву, устраивал под голову рюкзак – и смотрел, как в телевизор.

Северный человек вроде меня с изумлением и восторгом наблюдает ночное небо южного полушария.

Звёзд слишком много, они слишком яркие, их комбинации неопределимы.

Млечный Путь, изобильный и густой, чётко делит купол на две части.

От истуканов веет реликтовым угрюмством.

Побитые эрозией, обточенные ветрами и дождями, ночью на фоне звёзд идолы выглядят просто скалами, порождёнными природой, но их рукотворность очевидна, и заключённое в них некое древнее содержание хорошо чувствуется: от них исходит энергия, мана.

Не видно ни их глазных впадин, ни их длинных носов.

Звёзды ничего не освещают, кроме самих себя. Небо светится, но поверхность земли тонет в чернильном мраке. Я не угадываю собственную вытянутую руку.

Проходит какое-то время; может быть, пятнадцать минут, или три часа.

Лежать удобно, земля тёплая: её слой слишком тонок, и за жаркий день она прогревается вся; меньше метра глубины, а дальше – мягкий камень, дырчатый, чёрно-серый вулканический пепел, слежавшийся за сотни тысяч, миллионы лет.

Когда созерцание надоедает, я встаю и ухожу.

Кромешный мрак; я с трудом нащупываю тропинку, дважды спотыкаюсь о камни и падаю, защищая ладонью лицо, чтоб не разбить его.

Камни повсюду: всевозможные куски вулканической лавы, остроугольные, если неудачно упасть – можно сильно пораниться.

Я иду медленно. Впереди, примерно в полутора километрах, светятся огни Ханга-Роа. Я держу направление на эти огни.

Мне тут нравится. Я прихожу сюда каждый вечер.

На это капище, или на другое, – их несколько в ближайшей округе. До каждого проложена или тропа, или грунтовая дорога; я побывал везде.

От скуки я закуриваю, и в свете загоревшейся зажигалки вижу: ко мне приближаются две фигуры.

– Хэлло, – доносится из темноты.

Это звучит то ли как «алоха» – гавайское «здравствуйте», – то ли как «хэй», но ещё более напоминает просто хриплый выдох: э, стоять.

– Дай сигарету, – сказали из темноты, то ли по испански, то ли на местном языке; слово «сигарета» везде одинаковое.

Они подходят метра на два, держась рядом; я их скорее угадываю, чем различаю.

– Да, – говорю я, – да.

И протягиваю обоим по сигарете.

«Блять, – думаю, – вот попал. Сейчас по голове дадут и съедят. И крючков из моих костей наделают».

Двое из темноты не проявляют никаких враждебных намерений; только стоят и смотрят.

Я ощущаю страх, и понимаю, что эти двое тоже чувствуют мой страх, – возможно, они так развлекаются, пугают приезжих?

Для них я не совсем человек – некто вроде марсианина, совершенно посторонний, alien.

Я заплатил целое состояние, чтобы прилететь и посмотреть на то, что они видят каждый день.

О существовании щедрого журнала «Объява» они не подозревают.

Конечно, вряд ли они собираются поужинать мною; последний случай каннибализма в тихоокеанском регионе был зафиксирован сорок лет назад, далеко отсюда, на Маркизских островах.

Я прочитал об этом статью не далее как позавчера.

Но двое местных из темноты могли не читать ту статью.

Они медлят. Сигареты взяли, но не закуривают.

Ничего не будет, думаю я, не тронут, остров маленький, все всех знают, и полиция есть.

Местные вообще не являются, мягко сказать, образцами гостеприимства; все как один – себе на уме, за туристами не бегают – скорее, терпят; хотя живут все за счёт приезжих.

В первые дни я пытался сфотографировать нескольких рапануйцев, наиболее живописных. Жена – она у меня кинорежиссёр, немного понимает в изобразительном искусстве, – несколько раз говорила, что, если на изображении нет человека – значит, нет ничего. Вспомнив её слова, я хотел сделать несколько портретов аборигенов – но каждый раз, спрашивая разрешение, получал мгновенный резкий отказ.

Двое исчезают так же быстро, как появились. Вот же черти, думаю я, в темноте видят.

Шагаю дальше на слабых ногах. Курю четвёртую подряд.

Пачка кончается, завтра надо покупать другую.

Сигареты здесь дорогие, зато вкусные.

Думаю о том, что даже самый смелый человек легко может обосраться от страха, оказавшись вне привычного мира, в незнакомой ситуации.

Я вспоминаю, как задрожал и вспотел, когда они вышли из темноты; мог бы нашарить под ногами каменюку, сказать «а ну, сука, нахуй пошли» – но не нашарил, не сказал, дал заднюю.

После того случая я специально несколько вечеров подряд ходил по той же тропинке к тому же капищу, но никого больше не встречал.

В один из дней в мой отельчик заехала компания чилийцев, четверо или пятеро мужчин; сразу стало шумно, празднично. Вода в кране иссякла: чилийцы любили принимать душ.

На второе утро мы с ними разговорились за завтраком. Хозяин Мэлвис присоединился.

– Мы из Чили, – сказали ребята из Чили.

– А я местный, – сказал Мэлвис, – коренной рапа-нуи.

– А я русский, – сказал я, – из Москвы.

– Это далеко, – уважительно сказали чилийцы.

– Да, – сказал я. – Двадцать два часа на самолёте.

– Очень далеко, – сказали чилийцы.

– Ничего, – сказал я. – Моя страна большая. Чтобы перелететь её, от края до края, требуется десять часов. Я привык.

– В России холодно, – уверенно сказали чилийцы.

– Да, – ответил я. – Зимой у нас минус двадцать градусов. Бывает и минус тридцать, и минус сорок.

– Это очень холодно, – сказал хозяин Мэлвис. – Хочешь ещё кофе?

– Конечно, – ответил я. – Спасибо. Что вы знаете о России, guys?

– Мы знаем, что у вас была война, – ответили чилийцы. – На Россию напал Гитлер.

Хозяин Мэлвис расставил перед каждым стаканчики с кофе и присел сбоку.

– Да, – сказал я. – Верно. Большая война. Четыре года. Гитлер убил в моей стране 20 миллионов человек.

– Это много, – сказали чилийцы, и бросили сахар в стаканчики. – А что ты знаешь о Чили?

– Я знаю Луиса Корвалана, – сказал я. – Я знаю Сальвадора Альенде. Я знаю Виктора Хару. Он был певец и коммунист. Ему отрубили руки.

Чилийцы кивнули.

– Да, это правда, – сказали. – Так и было.

– Не отрубили, – вдруг возразил один из чилийцев. – Просто били по пальцам. Сломали пальцы.

– Это сделал Пиночет, – сказал я. – Генерал Пиночет.

Чилийцы вздохнули.

Хозяин Мэлвис переглянулся с ними и покачал головой.

– У нас это имя не произносят, – сказал он.

Чилийцы кивнули и отхлебнули кофе. Все молчали.

– Хорошо, – сказал я, – понятно. Вам нравится это место? Остров Пасхи?

– Конечно! – сказали чилийцы, просияв; им понравилось, что я сменил тему. – Это интересное место, необычное! Фантастическое! Мы прилетели сюда в отпуск, отдыхать. Это очень интересное место, очень мистическое. Здесь очень круто. Очень круто. Нам тут нравится.

– Мне тоже, – сказал я. – Мне тоже.

Мы расстались, обменявшись улыбками, крепчайшими рукопожатиями и хлопками по плечам.

В последующие дни я не видел этих ребят: они, судя по печальным вздохам хозяина Мэлвиса, перебрались из его отеля в другой.

Заведение Мэлвиса не было единственным в Ханга-Роа. В районе пристани и центральной улицы сверкал уютными фонариками другой отель, значительно более комфортабельный, состоящий из примерно пятнадцати одинаковых чистеньких бунгало, со своим рестораном на террасе, с видом на океан, как положено. Насколько я понял, чилийские парни переместились именно туда, в место более люксовое, нежели скромный сарайчик моего Мэлвиса.

Но мне тут нравилось.

– У тебя хороший дом, – сказал я хозяину на следующий день, когда чилийцы съехали. – Очень хороший. Здесь тихо.

Хозяин посмотрел на меня благодарно и кивнул.

– Да, – сказал он. – Да. Это верно. Да. Здесь тихо.

И ешё раз кивнул, и его фиолетовые глаза изменили цвет на более тёплый.

– Здесь мир, – сказал он. – Я люблю мир.

Слово «мир» он произносил нежно и с небольшим даже придыханием.

Я вспомнил боевые вёсла, крючки из костей врагов – и тут же ему поверил.

– Да, – сказал я, – да. Я тоже люблю мир. У тебя есть дети?

– Конечно, – сказал Мэлвис. – У меня шестеро детей. Все они живут в Чили. Учатся.

– Шестеро детей, – сказал я. – Ты крутой парень. Это много.

– Нет, – снисходительно сказал Мэлвис, – немного. У моей бабки было девятнадцать детей. Все от одного мужа.

– Ты умеешь делать моаи? – спросил я. – Рубить камень? Умеешь?

– Нет, – ответил Мэлвис. – Но мой прадед умел. Он делал моаи. Сейчас никто не делает. Сейчас это история. И научный объект.

– Да, – сказал я, – знаю.

Мэлвис подумал и сказал:

– Тебе надо посмотреть каменоломни. Вершину горы, вулкан и каменоломни. Там ты всё поймёшь.

И он ткнул себя указательным пальцем в лоб, а затем поднял тот же палец в небо.

– Да, – сказал я. – Обязательно. Спасибо.

– Тебе нравятся моаи? – спросил Мэлвис.

– Да, – сказал я. – Конечно. Но люди рапа-нуи мне нравятся больше.

Мэлвис кивнул.

– Хочешь ещё кофе?

– Да, – сказал я. – Мне нравится твой кофе. Это лучший кофе на острове.

– Спасибо, – сказал Мэлвис. – Когда вернёшься в Москву, расскажи всем.

– Конечно, – ответил я, – конечно.

В середине марта пришла осень. С утра до полудня накрапывал слабенький тёплый дождь. Вместо утомительной жары установилась некая климатическая нирвана, примерно плюс двадцать семь, с несильно задувающим терпким бризом. На русском языке это могло быть обозначено выражением «благорастворение воздухов». Умягчение природы подействовало на меня благотворно: как большинство невротиков, я был зависим от погодных условий. Неожиданная субтропическая прохлада сделала меня бодрым и почти счастливым. Голова прояснилась и родила несколько идей. В частности, я стал замышлять толстый, нажористый, традиционный роман про остров Пасхи, под названием «Пацифик», – в этом романе можно было столкнуть концепцию Хейердала и противоположную концепцию, принятую в академической западной антропологии; в этом романе можно было описать движение тихоокеанских племён, их расселение по водным пространствам, подобное Великому Переселению Народов, случившемуся на евразийском материке.

Мне виделись громадные эскадры из многих сотен катамаранов, тысячемильные миграции, сидящие в лодках старухи и дети, похожие на героев полотен любимого мною Гогена; собаки, и куры в клетках, и зубастые монстры, всплывающие из солёной толщи, и сокрушительные ураганы, и битвы с использованием боевых вёсел, и материк Му, частично уже ушедший под воду, но всё-таки оставивший следы, остатки величайшей культуры, мизерные, но красноречивые.

Действие должно было происходить в седой древности и не иметь никакой привязки к традиционной истории западного мира.

Увы, – детальное критическое обдумывание романа привело меня к мысли о невозможности его написания. Я почти ничего не знал про Тихий океан, я никогда не плавал на катамаране, я не умел драться боевым веслом; я не владел материалом, я был дилетант, я был лошара.

Дорога от дилетанта до профессионала – самая длинная дорога в мире.

Я очень плохо читал по-английски, и не мог изучить обильную литературу, посвящённую истории народов Полинезии и Микронезии. Вдобавок не имел достаточных средств, чтобы побывать хотя бы в главных, опорных точках тихоокеанской цивилизации: в Новой Зеландии, Новой Гвинее, на Фиджи, на Гавайских островах, на Сахалине и на Тайване.

А есть ещё Алеутские острова на севере Пацифика – когда-то бывшие территорией России.

А ещё есть острова Самоа, где живёт сильный одноимённый народ.

А ещё есть Галапагосские острова.

Первые два дня той сладостной субтропической осени обдумывал я свой роман, все его перипетии, его энергетику, пока не дошёл до грустного вывода: на сбор материала для такой амбициозной книги уйдёт минимум года три, если не все пять, да вдобавок десятки тысяч долларов понадобятся на поездки, авиаперелёты. Дело, вполне посильное для какого-нибудь благополучного, топового западного писателя, вроде Дэна Симмонса или Нила Геймана, – но для меня трудноосуществимое. Теоретически я мог бы изыскать и время, и деньги – но книга, если бы я всерьёз за неё взялся, скорее всего, стала бы делом жизни, и при этом вряд ли бы окупилась.

Древняя миграция народов по пространствам Тихого океана – не самая актуальная тема в мировой повестке.

А я, при всём своём идеализме, не мог себе позволить засаживать силы и время на заведомо убыточные затеи.

Той тихоокеанской осенью я подумал, что русским писателем быть тяжело, невесело.

Я не сразу расстался с замыслом книги, я ещё долго крутил в голове какие-то живописные картинки, татуированные торсы, и человеческие кости, распиливаемые на крючки, и сине-зелёные волны, и полнозвёздные небеса, и каменные изваяния с длинными носами.

Я решил отложить книгу на потом.

Мне исполнилось сорок лет, но я ещё верил в «потом», в другое, лучшее будущее.

Роман, придуманный мною, не имел аналогов. Если бы я, рязанско-московский сухопутный парень, его создал – я был бы первым в истории.

Я даже сделал какие-то наброски, в них фигурировал великий вождь Хоту-Матуа, знаменитый персонаж мифологии рапа-нуи, и девятнадцать его сыновей, все – от одной жены; каждому отец подарил отдельный остров – и каждый породил собственный народ, повторив судьбу Адама и Евы девятнадцать раз.

Как заселялся Тихий океан? Очень просто: так же, как заселялись другие земли планеты. Племена снимались с мест и уходили в путь, ведомые вождями: в поисках новых, лучших земель, в поисках лучшей доли.

Острова Тонга заселялись по тем же законам, что и территории Рязанской, Калужской и Тульской областей.

Искать лучшую долю, лучшую землю – естественно для человека.

Изобретая роман «Пацифик», я делал то же самое: искал новые территории, новые связки смыслов, что-то свежее; лучшую долю.

Невесёлый, я снова арендовал у хозяина велосипед и отправился в каменоломни.

Все идолы острова Пасхи изготавливались в одном месте, на восточном склоне горы метров в пятьсот, с достаточно крутыми склонами и круглым кратером; внутри кратера – дождевое озеро размером с два футбольных поля, наполовину заросшее осокой, сильно заболоченное по краям, а в центре, очевидно, бездонное.

Вся гора и кратер были покрыты слоем чёрного грунта толщиной от одного до двух метров и поросли травой.

Истуканы стояли здесь десятками, готовые, вросшие в землю наполовину и на треть, почти все – покосившиеся: кто клонился вбок, кто вперёд. Они выглядели так, словно сами собой спускались вниз, медленно и упрямо. Другие статуи были только начаты, контуры их едва вырисовывались из каменных ниш. Одна – особенная, единственная, и самая большая, вдвое больше всех прочих, – была вырублена ровно наполовину; она лежала на спине, длинным носом вверх, не до конца выпростанная из небытия, полурождённая, кошмарная в своём величии. Эту статую было жалко: самая высокая из всех, она должна была воцариться на острове, превзойти прочих, – но даже не сумела появиться на свет.

До каждого покосившегося истукана была проложена отдельная тропинка; фанерные плакатики на нескольких языках предостерегали, что трогать изваяния запрещено.

Здесь я снова встретил собратьев-туристов: парочку щуплых молодых японцев в панамах и марлевых повязках, и двух некрасивых англичанок с обгоревшими носами и ярко светящимися восхищёнными голубыми глазами. Мы обменялись приветствиями. Англичанки попросили меня сфотографировать их на фоне изваяний; я сказал, что против солнца снимать не буду, и мы втроём сошли с тропы, поднялись выше по склону, встали нужным образом; я сделал несколько приличных снимков. В них был сюжет: мои ровесницы, подружки, похожие на школьных учительниц, обветренные, счастливые, лохматые лахудры с розовыми лицами и выгоревшими бровями, – улыбаются, широко обнажив отличные зубные клавиатуры; а сзади заглядывает покосившийся древний идол.

Я заставил девок проверить снимки – девки остались очень довольны, и мы расстались.

Девки не вызвали во мне никакого эротического интереса, и я у них тоже. Возможно, они были лесбиянки; но не обязательно.

Мы тут же разошлись как можно дальше.

В каменоломнях острова Пасхи людям было не до эротики.

От перекошенных статуй веяло тревогой.

Я сделал три десятка фотографий, трижды обошёл всю невеликую территорию каменоломен, поднялся в кратер и прогулялся вдоль его края, куда хватило тропы, затем спустился; к тому времени японские молодожёны и английские учительницы уже свалили; солнце перекатилось на другую половину неба, и я снова сделал множество снимков – при другом освещении.

Самые грубые подсчёты показывали, что народ рапа-нуи занимался изготовлением каменных фигур на протяжении длительного исторического промежутка: от ста лет и больше.

Изготовление статуй очевидно было главным занятием островитян: приблизительно треть взрослого мужского населения работала каменотёсами, вторая треть ловила рыбу и кормила первых. Третья часть взрослых мужчин, как и повсюду в других цивилизациях, не участвовала в производстве: это были вожди, лидеры, жрецы, учителя и врачеватели, а также инвалиды.

Неизвестно, за какой исторический промежуток народ рапа-нуи изготовил свои статуи. Это могло занять и сто лет, и пятьсот. Народ рапа-нуи не оставил после себя письменных хроник.

Возможно, трудолюбивые островитяне создали все свои статуи быстро, за два или три поколения, – подобно тому как народы России за семьдесят лет социализма – срок, по историческим меркам ничтожно малый, – до неузнаваемости преобразили страну, построили заводы и породили новую оригинальную культуру. Когда пройдут века, тот промежуток в семьдесят лет будет казаться историкам любопытным казусом. Да, скажут историки нашим отдалённым потомкам, врать не будем, имел место так называемый «социализм», строительство так называемого «коммунизма», – любопытное время, менее столетия, когда страна претерпела метаморфозу, болезненную, но очевидно благотворную; сами создали, и сами потом порушили, отменили, передумали.

Возможно, на острове Пасхи случилось что-то подобное.

Или не случилось. Мог иметь место другой вариант: никто никуда не спешил, не произошло никаких революций, изготовление каменных изваяний было общей древней практикой, всем привычной. Отцы начинали – сыновья продолжали – внуки заканчивали.

Так или иначе, однажды всё замерло.

Расположение фигур в каменоломнях ясно показывало, что работы прекратились – одномоментно.

Одни бригады вытёсывали идолов, другие корячили готовые фигуры вниз по склону, – но наступил день, когда все работники бросили свои занятия и свои статуи, готовые полностью, или наполовину, или на треть, – и больше никогда к ним не возвращались.

Мог ли маленький, замкнуто живущий народ рапа-нуи самостоятельно изготовить несколько сотен каменных фигур, каждая весом в десять – двадцать тонн? Вполне мог. Наука доказала, а Тур Хейердал проверил экспериментально. Для вырубания каменных изваяний из прессованного вулканического пепла требуются всего лишь терпение, трудолюбие и малая толика художественной фантазии.

Эта тайна разгадана.

Но не разгадана другая: почему народ, на протяжении столетий занимавшийся большим делом, вдруг однажды бросил это дело?

Такова главная загадка острова Пасхи.

Сотни потных спин распрямились, сотни измозоленных ладоней отшвырнули каменные рубила и деревянные рычаги.

Сотни лиц, засыпанных серым пеплом, обратились друг на друга.

– Нахер, – сказали они, – мы больше не будем этого делать. Мы не хотим быть ка менотёсами.

И разошлись.

Известно, что, когда первые европейцы достигли острова Пасхи, они нашли все капища в разорённом виде. Истуканы были опрокинуты. Глаза, изготовленные из ракушек, выломаны из глазниц.

Капища восстановили уже в новейшее время, в ХХ веке; все фигуры водрузили вертикально с помощью современной техники, обнесли оградами, признали культурным достоянием человечества, поместили под охрану и всесторонне изучили.

Но ответов на главные вопросы так и не нашли.

Почему столь миниатюрное племя вдруг изыскало силы и время, необходимые для изготовления целой армии громадных каменных изваяний?

Почему это племя в течение кратчайшего исторического промежутка вдруг навсегда забросило своё главное занятие?

Тур Хейердал объяснил эту загадку нашествием чужаков. Согласно исследованиям Хейердала, остров однажды подвергся интервенции: большое чужое племя пришло из океана, высадилось на острове и захватило значительные его территории. Далее случилась большая война – возможно, именно с ней связан конец эпохи моаев. Возможно, именно пришлые оккупанты казнили каменотёсов и разорили капища.

Хейердал утверждает, что в результате изнурительных боевых действий чужаки были побеждены и уничтожены. Одолев пришельцев, поредевший народ рапа-нуи уже был готов вернуться к образу жизни предков и возобновить изготовление идолов, – однако здесь вмешалась Большая История: на острове появились европейские колонизаторы, угнавшие бо́льшую часть населения в рабство. Наступил длительный период упадка, закончившийся только в новейшие времена, когда пассажирская авиация превратила громадную планету в маленький шарик; когда остров Рапа-Нуи превратился в дорогостоящий экзотический аттракцион.

Так объясняет историю рапа-нуи Хейердал, но в его логике я нашёл большие изъяны.

Если бы, например, я был вождём острова, и если бы захватчики убили моих каменотёсов и опрокинули мои статуи, – первое, что я сделал бы, победив захватчиков, – восстановил бы капища, и сделал бы это торжественно: всех позвал, праздник бы устроил, и при стечении публики водрузил бы поверженных идолов на прежние места.

Но этого никто не сделал.

Работали, вытёсывали, надрывались, перетаскивали, ставили, радовались, восхищались, – и вдруг бросили, и больше уже никогда к этому не возвращались.

Вчерашние великие святыни – сегодня вдруг были забыты, покосились, свернули набок свои длинные носы.

Нет, Хейердал не прав, тут мало войны; не война помешала, но нечто более страшное и важное.

Из этого места не хотелось уходить: загадка висела прямо в воздухе, её можно было втянуть ноздрями.

Идолы выглядели как сироты. Их создавали – а потом бросили.

Я нашёл группу из троих истуканов, клонящихся друг к другу, как будто в отчаянии.

Подступал вечер. Я спустился к началу тропы, подобрал велосипед и поехал домой.

Дорога тянулась вдоль берега, океан дышал мне в спину, подталкивал.

Берег здесь был смертоносный. Огромные волны с грохотом расшибались об напластования мёртвого вулканического пепла с острыми, как бритва, краями; невозможно было не то что войти в воду – даже приблизиться; любого рискнувшего идиота ждала мгновенная смерть.

Но вдали, далеко за линией прибоя, на большой волне, примерно в полумиле от берега, – я увидел несколько человеческих фигур; они скользили с запада на восток. Сёрферы, хозяева волны, загадочное племя.

Засмотревшись на них, я потерял управление и упал с дороги, совершенно позорно, прямо в канаву, мордой в какие-то кусты; ободрался до крови, но почему-то не расстроился, вылез и поехал дальше.

Погружённый в размышления, расцарапанный и уставший, я сдал хозяину велосипед, принял душ, рухнул и заснул, побеждённый впечатлениями; мне приснились моаи, обиженные на своих создателей и желающие уничтожить их, так же как мифический Голем желал уничтожить своего отца – Франкенштейна. Мне приснились древние мастера, Филоны, Микеланджело и Родены, рождённые народом рапа-нуи: забросив работу всей жизни, они беззаботно ушли к берегу, оседлали доски и стали кататься по волнам, а их детища безмолвно наблюдали со склона вулкана: а как же мы?.. а что будет с нами?..

До отъезда оставалось четыре дня.

Собранные мною текстовые файлы, посвящённые острову Пасхи, насчитывали сотни страниц. Из фотографий можно было собрать нестыдную персональную выставку.

Я мог бы работать на острове Пасхи экскурсоводом. Я чувствовал себя здесь своим. Я загорел до цвета молочного шоколада и привык ежедневно жрать рис с говядиной.

Но те два человека, скользившие по волне на досках, в открытом океане, очень далеко от берега, – не шли у меня из головы.

Все улицы городка Ханга-Роа сходились к центру, к маленькой бухте шириной шагов в пятьсот: здесь были порт, бетонный пирс, несколько ошвартованных рыболовецких баркасов и лодок; а рядом с портом – крошечный местный пляж, оправленный в каменную набережную: полоса песка длиной в сто метров, – единственное место на западной стороне острова, где можно было свободно зайти в воду и поплавать. Здесь жизнь всегда бурлила, здесь купались и туристы, и местные.

Здесь я сам каждый день по часу плавал в прибойной волне, каждый раз пытаясь заплыть дальше и дальше, но без особого успеха.

За линией прибоя океан превращался в неизвестный для меня мир с неизвестными законами.

Пловец из меня – говно.

В школе, в бассейне, меня обгоняли на пятидесяти метрах все мальчики и девочки.

В нашем классе был мальчик, занимавшийся в секции водного поло, и две девочки, занимавшиеся синхронным плаванием, – они рассекали воду, подобно торпедам, в пять раз быстрее меня. Я глядел на них и не понимал, как можно плыть так быстро.

В молодости я купался с удовольствием, и мои сверстники тоже.

Вода, без всякого сомнения, является мистической структурой для любого сухопутного человека.

Искупаться, поплавать – отдельное наслаждение для уроженца Рязанской области.

Купальный сезон в средней полосе России длится две или три недели, обычно в июле, если лето хорошее, жаркое. Тверичи, московские, калужские, владимирские – очень любят воду, и в эти три жаркие недели купаются так часто, как только могут.

В моём родном городе Электросталь имелось два огромных водоёма, выкопанных специально, с достаточно чистой водой и песчаными берегами; в жаркие дни здесь собиралась половина взрослого населения.

По твёрдой и популярной народной примете, все купания заканчивались ровно 2 августа, в день пророка Ильи.

Но как бы я ни любил воду – в общей сложности за всю жизнь провёл в ней едва несколько часов. И, конечно, не был готов к встрече с океаном.

Более того, я хорошо знал, что океан может убить даже самого опытного и сильного пловца.

«Плыть» куда-либо в океане совершенно бесполезно. Всё, что может человек, – понимать, куда движется вода, и двигаться вместе с ней.

Пловец из меня скверный, да, – но вдруг я обнаружил, что умею долго держаться на воде.

В океанах вода более солёная, чем в морях. Чёрное море и Средиземное держат человека гораздо хуже, чем Атлантический океан или Тихий.

Чтобы держаться на воде в Тихом океане, не требуется больших усилий. Достаточно поднять над поверхностью лицо, нос и рот. Гораздо большие усилия уходят на борьбу с волнами.

Однако на берегу бухты Ханга-Роа я видел местных мальчишек, для которых двухметровые волны были забавой. Почти все пацанчики, от 12 примерно лет и старше, катались на досках; я наблюдал за ними с завистью. В океане они были как дома. Они разбегались и бросались с берега животом на маленькую досочку, едва длиннее их тела, и за считанные минуты уплывали за сотни метров, за прибой, за край бухты, и там гоняли на больших волнах; когда им надоедало, они ложились на доску, ловили нужную волну и за несколько мгновений приезжали прямо на сухой берег, как будто на самокате, – пацаны вскакивали на песок, отряхивались, поправляли мокрые трусы, подхватывали досочки и убегали.

Доски свои они к ногам не привязывали.

Пацанов постарше я видел только один раз: троих, в обтягивающей одежде, у этих доски были уже со шнурами; они вошли в воду и уплыли очень далеко.

И вот, за четыре дня до отъезда, я понял, что буду последним дураком, если не попробую к ним присоединиться.

Денег оставалось – триста долларов. Я всё засадил на жратву и на сувениры. Одних только акульих зубов, подвешенных на гайтанах, приобрёл около десятка. Всем известно, что возвращаться в Москву из далёкого путешествия без подарков не принято.

Но наутро я попросил хозяина Мэлвиса помочь мне арендовать сёрф-борд.

Хозяин Мэлвис кивнул, загрузился в свой покоцанный джип «Сузуки» и уехал, дребезжа движком (по-моему, ему надо было менять прокладку), – а когда вернулся, объявил, что затея будет стоить сто долларов в день. Я тут же согласился, сунул в карман мятые доллары, и мы поехали на адрес.

Нас встретил пацан лет двадцати, приблизительно похожий на персонажа кун-фу-муви. В плечах он был в два раза шире, чем в поясе. Густые чёрные волосы сбиты в дреды.

– Меня зовут Хуан, – сказал он. – Пойдём за мной.

На заднем дворе бунгало Хуана, в высоких лопухах, лежали одна на другой три или четыре побитые доски для сёрфинга; я сделал вид, что понимаю в вопросе, вытянул одну, поставил вертикально, погладил ладонью: вроде ничего.

Тут же рассчитались. Я заплатил двести, за два дня. Хуан ушёл в дом, вернулся со шнуром, привязал к доске. По-английски он говорил гораздо лучше меня, и это был условный, элементарный пиджин-инглиш, – но я понял едва треть из сказанного.

Не стал переживать по этому поводу, крепко пожал руку Хуана, подхватил доску и сразу пошёл на берег; а чего откладывать?

День был жаркий, я решил не снимать хлопковую футболку. Все взрослые сёрферы плавали в специальной одежде, защищающей тело от солнца. Растворённые в океанской воде кристаллы соли действуют как линза, усиливая воздействие ультрафиолета; находясь в воде, можно сильно обгореть буквально в несколько минут.

Но зато сёрферы всегда щеголяют самым крутым, глубоким загаром.

Я привязал шнур к ноге, сделал серьёзную физиономию и полез в воду.

Мне казалось, что все на меня смотрят.

Заплыв окончился полным позором. Пацифик обошёлся со мной сурово. Первую, самую слабую, прибойную волну я кое-как преодолевал, но уже вторая, заметно больше первой, относила меня назад, на глубину в метр; приходилось вставать и вместе с доской пешком снова идти на глубину. Вода то и дело сбивала меня с ног. Мокрую фуфайку скручивало и задирало к самым плечам.

С пятой попытки мне наконец удалось лечь на доску, направить её носом к волне и начать грести руками. Но через считанные минуты руки ослабели и отказались повиноваться: к этому я был не готов. Плечи и предплечья онемели и выключились совсем. Так бывает в спортивном зале: выжал штангу десять раз, но одиннадцатый – уже не можешь, как бы ни старался, как бы ни рычал от натуги. У любого усилия есть предел.

Обескураженный, наглотавшийся солёной пены, я попытался сделать паузу, дать рукам отдых, – но меня тут же снесло назад, и я выкарабкался на сушу, задохнувшийся, в футболке, обвитой винтом вокруг тела.

Руки совсем не слушались, я не мог поднять их выше груди; сил едва хватило, чтоб очистить доску от налипшего песка.

Но обратно я брёл страшно гордый, влача сёрф под локтем.

Не научился, нет – но попробовал.

«Хотя бы попытался», как говорил любимый всеми нами парень по имени Макмёрфи.

Руки и плечи болели потом весь вечер и всю ночь.

При плавании на доске у человека нагружается задняя мышца плеча, так называемая «задняя дельта». В обычной жизни эта мышца не работает, и у большинства людей она почти атрофирована. Даже профессиональные бодибилдеры знают, что накачать заднюю дельту трудно.

Чтобы укрепить эту хитрую и маленькую мышцу, чтобы научиться плавать на доске, – существует только один способ, единственный и наилучший: как можно чаще плавать на доске.

И на следующее утро я снова пошёл на берег.

Шансов у меня не было: чтобы научиться кататься на океанских волнах, нужно прожить возле океана хотя бы месяц.

Где мне взять месяц? На кой болт нужен этот сёрфинг? Какой из меня сёрфер, когда я не видел ничего, кроме Чёрного моря и речки Осётр, впадающей в Оку?

Так я думал – а ноги сами несли меня к бухте.

Местные рапа-нуи умели преодолевать тысячи миль океана, – я же не мог продвинуться и на двести метров.

А самое главное – возлюбленный океан показался мне совершенно равнодушным, готовым умертвить сухопутного дурака в любой момент.

Для плавания в океане нужны глаза и голова. Я осмотрел всю бухту и нашёл место, где волны не слишком высоки.

Я слышал и читал про отбойные течения: волны, идущие не к берегу, а наоборот, от него.

Я высмотрел такое течение и полез в воду: на этот раз без фуфайки и максимально сосредоточенно.

Вода сама повлекла меня; силы я экономил и руками двигал медленно. Весь плечевой пояс горел, уставший от вчерашней нагрузки: по идее, ему нужно было дать отдых дня в три, но у меня не было этих трёх дней. Я спешил.

Вряд ли я когда-нибудь снова окажусь на острове Рапа-Нуи.

Не факт, что я когда-нибудь ещё раз увижу Тихий океан.

Жизнь научила меня никогда не загадывать дальше чем на три дня вперёд.

Современный сёрфинг – страшно буржуазная забава, доступная лишь тем счастливцам, кто постоянно живёт близ океана, а также и немногочисленным фанатам, готовым тратить тысячи долларов на перелёты в Австралию, Калифорнию, на Гавайи и Фиджи.

Сёрфинг – это сука дорого для русского писателя.

В тот заплыв я пошёл как в последний.

Сегодня был мой последний день перед возвращением домой. Последняя сотня лежала, сложенная вдвое, в кармане моих штанов, оставшихся на берегу.

Меня быстро отнесло метров на двести, – я не успел испугаться, как вдруг течение ослабло и остановилось; меня медленно потащило сначала вдоль берега, а потом назад в бухту. Сил я не потратил, всё происходило само собой. Пацифик не хотел, чтоб я пропал, унесённый течением или ветром, – наконец между нами возник контакт, мы поняли друг друга; я понял, как он устроен, а он понял, как устроен я.

Одну из волн попробовал поймать, дождался удобного момента, начал грести, и даже попытался встать на доску, – это выглядело, по точнейшему русскому выражению, «раком-боком»; но не сумел, упал, и волна меня накрыла.

Я долго сидел под поверхностью, терпел, ждал, пока волна не прокатится над головой, тяжко грохоча и сверкая пузырями воздуха; потом выбрался и отдышался.

Когда океан поднимал меня, я видел далеко к северу, на берегу, шеренгу идолов: они стояли затылками ко мне, они смотрели на сушу. Земная твердь была для них важнее водяной пустыни.

Я никогда в жизни не уходил так далеко на открытую воду; все реки, озёра и моря, в которых я когда-либо плавал, теперь казались мне дождевыми лужами.

Доска ещё вчера представлялась спортивным снарядом, инструментом для забавы, – сейчас я относился к ней как к предмету, который спасает мою жизнь, как к судну, плавательному средству; всё, что было нужно – управлять доской, как рулевой управляет кораблём.

Так Пацифик сообщил мне свой первый урок.

Я не услышал эту истину, она не прозвучала в моей голове – я сам до неё дошёл. А океан сделал всё, чтобы это произошло.

Не учись кататься на доске. Это всё хуйня, забава. Это потом само придёт.

Учись плавать в океане.

Учись держаться на воде, учись перемещаться, учись не паниковать – однажды, может быть, это спасёт тебе жизнь.

А если ты об этом напишешь – это, может быть, спасёт жизнь кому-то другому, твоему читателю, и даже если это будет всего один человек – значит, ты всё сделал не зря.

Кататься на доске трудно научиться, это физически тяжёлая забава, а вот держаться на воде, двигаться туда, куда нужно, используя воду как самодвижущуюся дорогу, – это пригодится любому взрослому человеку.

Несомый волнами назад в бухту, я наконец понял, как устроен мир народов Тихого океана.

Их головы продуты ветром и наполнены грохотом волны.

Их сознание промыто океаном.

Энергетика океана слишком сильна, она подавляет энергетику человека, но одновременно оказывает на неё благотворное влияние.

Океан является полем абстрактного мышления, это сверхсила; он даёт пропитание, он устанавливает погоду, он является дорогой для передвижения – и одновременно источником смерти, гибельных ураганов.

Океан нельзя победить или подчинить – он есть воплощённое абсолютное могущество.

Однако его можно постичь, понять, разгадать его законы, приспособить.

И тому, кто сумеет это сделать, океан может даровать благоденствие, жизнь мирную и счастливую.

Кто хоть раз качался на его волне, оглохший и захлебнувшийся, переполненный восторгом, – тот скажет, что я прав.

Меня понемногу тащило назад в бухту, я никак не мог подстроиться, правильные волны сменились беспорядочной зыбью, но берег был уже в сотне метров; я видел людей, гуляющих по набережной, и собак, спустившихся к воде, чтоб облаять морских черепах. Гордость переполняла меня: вчера я вошёл в воду неумёхой, а сегодня швартуюсь бывалым мореманом, не прилагая усилий, – каждая новая водяная гора сама толкает меня к берегу.

«Ого-го! – закричал я мысленно. – Победа! Я покорил стихию! Презирал сёрфинг – и вот сам стал таким же! Ничего не умею, конечно, – но зато знаю, как это делается! Понял основные правила!»

Тем временем стихия влекла меня и мою доску в неверном направлении: в бухту, но мимо пляжа – на скалы.

Направо от скал был пляж. Налево – пирс и лодки. Мне следовало забрать либо круто вправо, либо круто влево. Но забрать я уже никуда не мог, руки не слушались, всякая попытка загрести руками приводила только к приступам боли в плечах.

Берег был совсем рядом, я мог закричать – и меня бы услышали.

Путь к надёжной горизонтальной тверди преграждала гора камней, каждый размером с автомобиль, и волны, баюкавшие меня, десять минут назад казавшиеся дружелюбными, здесь обращались в ревущую душегубку, плюющуюся пеной.

Я собрал все силы и попытался выгрести левее, в сторону пирса, но бесполезно: здесь, у самого берега, вода двигалась хаотично, подладиться под неё не удалось.

Меня вот-вот должно было ударить о скалы.

На глаз, я двигался примерно со скоростью велосипедиста, километров 25–30 в час; и с этой скоростью, немаленькой, я должен был вот-вот ёбнуться о твёрдую преграду.

В последний момент я решил пожертвовать доской и выставил её вперёд.

Доска приняла на себя удар и, к счастью, выдержала.

Я ухватился за скользкие спины валунов. Вода отхлынула, с той же страшной силой, попыталась подхватить доску, привязанную к ноге: меня могло снова утащить назад, но я, не будь фраер, справился с проблемой: изо всех сил упёрся в камни задом и коленями, потащил за шнур, выдернул доску из воды и поднял над головой.

Выбирался как краб, раскорячившись меж скользких валунов, ободрался весь; дошёл до ровного песка, там сел отдыхать. Разбитые локти и колени щипало от солёной воды.

Спустя время подошли трое местных, мальчишки лет по двадцать, в шортах и сильно застиранных футболках.

– Это мой сёрф, – сказал один из них, коренастый.

– Нет, – сказал я, – это сёрф Хуана. Я взял этот сёрф у Хуана в рент.

– Да, – сказал коренастый мальчишка, – я знаю. Хуан – мой двоюродный брат. Он дал тебе в рент мой сёрф.

– Хорошо, – сказал я. – Чего ты хочешь, брат?

– Отдай мне мой сёрф, брат.

– Это сёрф Хуана, – возразил я.

– Нет, – ответил коренастый. – Это мой. Я сам поговорю с Хуаном. Отдай мне мой сёрф.

Я быстро сообразил, что пацан мне не врёт. Я видел этих пацанов, и их собратьев, каждый вечер в центре деревни. Это не могло быть разводкой. Никто на острове не будет похищать доску для сёрфинга. В деревне живёт едва три сотни парней примерно одного возраста, все они друг друга знают, почти у каждого есть доска, или две, и все эти доски известны наперечёт, так же как наперечёт известны все мопеды, автомобили, лошади и коровы на маленькой земле Рапа-Нуи.

– Хорошо, – сказал я. – Хорошо, брат. Это твоя доска? Верно?

– Да.

– Не Хуана? Именно твоя?

– Да.

Я отдал ему доску; он взял её, не осматривая; все трое удалились, солидно переваливаясь; у них были фигурные треугольные спины, сильные зады и бёдра, они выглядели настоящими детьми океана.

Выкурив сигарету, я отправился в отель, и там рассказал хозяину Мэлвису, что доску у меня забрал её владелец, двоюродный брат Хуана. И приготовился к разбирательству и, может быть, к скандалу. Однако хозяин Мэлвис не высказал никакого беспокойства, только махнул рукой и сделал красноречивую гримасу: мол, даже не забивай себе этим голову.

Я смазал йодом ссадины на локтях, коленях, на спине и на заднице.

Остров Пасхи расположен в пяти тысячах километров от цивилизации. Завезти сюда что-либо – доску для сёрфинга, цистерну бензина, бутылку пива, велосипед – стоит больших хлопот и денег.

Пацаны увидели с берега, как туриста на доске несёт на камни.

Пацаны узнали доску, на которой катался турист: это была их доска. Они видели, как неумелый турист едва не разбил их доску. Они немедленно подошли к туристу и отняли у него доску: турист вот-вот мог её сломать, а новую доску иди достань. До материка – четыре тысячи километров. Сама по себе доска, с плавниками и шнуром, даже в потрёпанном состоянии, стоит две сотни долларов, – но попробуй дотащи её до острова, через половину океана.

Конечно же, если бы я сам был пацаном из Ханга-Роа, если бы я увидел, что какой-то посторонний турист ломает об камни мою доску, – я бы сделал то же самое, то есть забрал бы у туриста свою доску без особых дискуссий.

На следующий день я упаковал манатки и поздно вечером уехал в аэропорт; хозяин Мэлвис вызвал мне такси.

Так всё закончилось.

Когда улетал, океан ещё ревел в моей голове.

Истуканы действительно произвели на меня сильное впечатление.

Остров Рапа-Нуи действительно хранил неразгаданную и весьма тёмную тайну, исчезающую в глубине тысячелетий.

Пацаны с острова Рапа-Нуи показались мне красивыми, крепкими и борзыми, ничем не слабей пацанов из деревни Узуново, из 1978 года.

Остров Рапа-Нуи и его жителей действительно переполняла мана – особая, только им доступная сила жизни, их собственный электрический разъём, розетка, к которой все они подключались.

Крайнюю отъединённость их мира трудно вообразить.

Досталась ли мне хоть мизерная частица маны? Да, конечно. Толика, осевшая на коже за двадцать дней.

За такой малый срок нельзя понять ни место, где ты оказался, ни тем более людей, в этом месте живущих.

Три недели – нормально для туриста; для исследователя – несерьёзно.

Впрочем, в той ходке на край света я сам себя назначил исследователем; от меня никто не требовал ничего фундаментального. Только статью на двадцать тысяч знаков в модный цветной журнал.

Эту статью я написал тут же, в самолёте, по пути с Рапа-Нуи до Сантьяго, пока волны Пацифика ещё гудели во мне.

Потом сжевал авиационный обед, подремал, а когда очнулся – перечитал написанное и понял, что материал готов. Ни добавить, ни убавить.

Я не стал писать, что теперь океан для меня – понятная среда. Равнодушная, жестокая – но понятная.

Я не стал писать, что мана осталась на моей коже и в моих волосах, на языке, навсегда запомнившем горечь солёной воды.

Но я не удержался и написал, что убежать от себя можно, способ найден: для такого бегства следует забраться максимально далеко, на обратную сторону шарика.

Увы, способ этот – не универсальный, подходит не каждому. Слишком дорого стоит.

Привкус буржуазного, обывательского fun, сопровождавший меня в том путешествии, никуда не делся, только усилился.

Ходка на Рапа-Нуи обошлась мне и журналу «Объява» в семь тысяч долларов.

На эти деньги можно было учредить две персональных стипендии для студентов, допустим, исторического факультета МГУ.

На эти деньги можно было проложить сто метров асфальтовой дороги от деревни Следово, Богородского уезда Московской области, до моего собственного дома в дачном посёлке Фрязево, того же уезда, близ той же деревни.

На эти деньги можно было отремонтировать крышу больницы или богадельни; или купить компьютеры в школу, расположенную в Забайкальском крае, в Магадане, в городе Глазове.

Но вышло иначе: один-единственный столичный парень, модный писатель, засадил увесистые сотни тысяч рублей – всего лишь на путешествие: ради беглой журнальной статьи.

Хорошо это или плохо – я не знал, уже было поздно метаться; я уже летел обратно, внутри «Боинга», и жрал бутерброд с красной рыбой, и чувствовал себя прекрасно.

Моё пребывание оправдывали тысячи страниц собранной информации и сотни фотографий.

В первый и последний раз в жизни я, в том «Боинге», обратно возвращаясь, пожалел, что у меня не было хорошего объектива: снимки вышли любопытными, удачными, и могли бы иметь художественную ценность, если бы их сделали профессиональной оптикой.

При желании я мог бы сочинить об острове Пасхи и пять статей, и десять.

Я облазил все берега, я посмотрел в глаза каждому из двух сотен шершавых моаев. Я хорошо поработал, я вник в жизнь рапануйцев. В эти три недели я не потратил зря ни единого часа.

Я вёз с собой пакет обсидиана, дюжину акульих зубов разных размеров, точную копию боевого весла и три аудиокассеты с песнями местных музыкантов.

Я заночевал на сидушках в аэропорту Сантьяго, потом примерно десять часов парился в аэропорту Мадрида, но в итоге добрался домой без проблем.

Мана, благодать великого океана, впиталась в меня и сопровождала до порога.

За три недели, пока меня не было, в Москве ничего не изменилось.

Что такое три недели?

Никто, кроме жены, не заметил моего отъезда; никто, кроме неё же, не приветствовал моё возвращение.

Люди из журнала «Объява» остались очень довольны статьёй и незамедлительно её опубликовали, присовокупив отличные фотоиллюстрации; не мои.

Говорю, нужен был хороший объектив.

После публикации очерка я не получил никакой обратной связи; ни один любитель истории Тихого океана не написал мне письма или сообщения. Это могло быть выражено формулировкой «статья осталась незамеченной», а на деле не выражало ровным счётом ничего.

Мой материал прошёл по разряду качественного журнального травелога, и спустя месяц был навсегда забыт.

Не только меня московские журналы отправляли в дальние края. Каждое серьёзное цветное издание имело рубрику «Путешествия»; каждое засылало своих резидентов то на Галапагосы, то на Грумант, то в Антарктиду, то на плато Путорана, то на Мачу-Пикчу.

Путешествия – интересный и объёмный бизнес; конечно, не такой объёмный, как нефть или газ, но всё же достаточно респектабельный и мощный.

Я показал жене фотографии. Жена была под впечатлением.

– Молодец, – сказала она. – Ты съездил удачно. Всё это очень красиво. Надеюсь, ты понял что-то важное.

– Конечно, – ответил я. – Ещё как понял. В первую очередь – я понял, что наши предки не были вонючими дикарями. Они были круче нас. Они были сильнее, смелее, крепче. Они видели мир ярким и прекрасным.

– Вот именно, – сказала жена. – Они жили в прекрасном мире. Посмотри на этих истуканов. Они очень красивые. Страшные, конечно, – но красивые.

Она подняла боевое весло и взвесила в руке.

– Тоже красивое, – сказала она. – Люди подчинены красоте. Стремление к красоте – это инстинкт. Такой же, как утоление голода. Если человек делает что-то, если он изготавливает деревяшку или акулий зуб на шнурке, – он инстинктивно соблюдает законы гармонии. Люди острова Пасхи следовали за красотой. Как и все прочие.

– Чтобы это понять, я преодолел 19 тысяч километров.

– Чтобы это понять, некоторым не хватает целой жизни.

Про попытки катания на доске я жене не сказал. Вообще никому не сказал. Но спустя неделю после возвращения, молча, купил гидрокостюм – и через два месяца снова улетел, на этот раз за свои деньги и гораздо ближе, в Португалию: специально, чтоб научиться сёрфингу.

Но это уже совсем другая история.

Роман «Пацифик» я так и не написал.

Может, напишу ещё.

Слинго-папа

Она проходит мимо вас, но на вас не смотрит: сосредоточена на ребёнке.

Дело происходит обычно летом. На ней макси-юбка и какая-нибудь кофта, на голове часто косынка. Лицо точёное, неглупое. Или бледное – или, наоборот, яблочный румянец. Глаза – проницательные. Обувь без каблуков: сандалии, плетёные кожаные ремешки. А младенец – привязан к груди, замотан в кусок цветастой ткани, хитрые узлы вокруг и крест-накрест. Обнимает руками и ногами, уткнулся в мамку. Повернув голову набок, смотрит на вас: спокойный, благополучный; чтоб я так жил.

Каждый хоть раз видел такую девушку.

Я шёл с беременной женой – и увидел, показал глазами.

– Это называется «слинг», – сообщила жена.

– Матерь Божья, – сказал я. – У этого, оказывается, даже есть название. Я думал, надо просто взять старую простыню или скатерть, и оторвать половину.

Жена рассмеялась с глубоким презрением к моему невежеству.

– Не трожь святое, – ответила она. – Если я нормально рожу, я тоже буду носить ребёнка в слинге. Тогда ты всё узнаешь.

Дочь родилась в начале октября.

Спустя несколько часов жена прислала мне из роддома первую фотографию. Младенец выглядел как магистр Йода. Из верхней половины мятого, сморщенного личика смотрели бесконечно умные глаза без зрачков.

Спустя несколько дней Йода исчез, дочь превратилась в тугого розового пупса; пупс глядел сквозь меня и осторожно водил перед собой руками, пытаясь потрогать кого-то. Мы называли его «существо».

Оно, наверное, воспринимало родителей как некие облака; кроме большого и тёплого мамы-облака и меньшего по размеру, резко пахнущего папы-облака вокруг него вращались, наблюдая и посылая сигналы, многие другие облака. Младенцы видят духов. Едва пришедшие с той стороны, они сохраняют прочную связь с тонким миром. Они наполовину ещё там, в нигде, за началом, за нулевой отметкой.

По мере продвижения вперёд – два месяца, три месяца – существо научилось ориентироваться, активно сигнализировать, выражать личное мнение.

Однажды я услышал возмущённое пыхтение – и, зайдя в детскую, увидел: жена привязывает ребёнка к себе. Огромные – метр на два – разноцветные куски ткани были разложены повсюду. Обмотанная дочь выглядела озадаченной.

– Ей пока не очень нравится, – сообщила жена.

– Есть же специальные рюкзаки, – сказал я. – Сунул, застегнул замок и пошёл.

Не отрываясь от своего занятия, жена произнесла:

– Никогда не говори слинго-маме про рюкзак. Я женщина, я хочу наряжаться. Выглядеть. Что такое рюкзак? Зачем все эти лямки и ужасные железные крючки? Как я могу носить эти лямки и крючки? Я же не парашютистка!

И она наконец затянула нужные узлы, образовав с дочерью единое целое. Дочь притихла.

– А самое главное, – сказала жена, – рюкзак плохо распределяет нагрузку. А слинг – идеально. В слинге ребёнок словно парит. В точности как в утробе. Потрогай, проверь.

– Ещё чего, – сказал я. – Обойдётесь как-нибудь без меня.

– Не обойдёмся, – ответила жена. – Самые серьёзные слинго-мамы – это те, кто имеет рядом слинго-папу.

– Отпадает, – сказал я. – У меня нет титек. Ребёнок должен тыкаться носом в мягкое и тёплое. А у меня – шкура и арматура. И седые волосы. И запах табака. К тому же я никогда не разберусь в этих узлах. На меня не рассчитывай. Даже не думай.

Ребёнка растили по системе «всё время на руках».

Жена подняла горы информации и регулярно зачитывала мне цитаты из книги о некоем полудиком племени, живущем в дебрях латиноамериканских джунглей: эти ребята приучали младенцев висеть на матерях и отцах. Если верить авторам книги, дети вырастали спокойными и крепкими. Хотя, в общем, если б я родился и вырос в джунглях – тоже был бы спокойным и крепким. Тягал бы с веток папайю, пил из ручья и вместо железобетонной коробки ночевал под навесом из пальмовых листьев, в обнимку с животными, и они лизали бы шершавыми языками мои пятки; клянусь богом, я становлюсь крепче и спокойнее от одной мысли об этом.

Конечно, жена была права. Детёныш должен держаться как можно ближе к матери. Маленькие дети обезьян висят на своих меланхоличных мамашах: то в живот вцепятся, то в спину; что может быть проще? Чадо, пребывающее на руках взрослого, поневоле участвует во взрослой жизни, слышит взрослые разговоры и наблюдает за действиями взрослых. Ну и, разумеется, энергия: ребёнок – мощный генератор всех положительных энергий, какие только существуют.

Сияющая от удовольствия дочь взирала на мир с высоты полутора метров. Трое взрослых – мать, бабка и примкнувший к ним отец – превратились в её личных биороботов. Дочь мяукала – ей давали есть. Она кряхтела – её несли какать.

Тёща – основной апологет концепции – умела держать ребёнка одной рукой, а второй рукой без усилий готовила обед из трёх блюд. Она вырастила двух дочерей, затем, после некоторого естественного перерыва, ещё двоих внуков. Однажды на кухне я увидел, как тёща, одной рукой удерживая младенца, второй помешивала в кастрюле – и вдруг из складок одежды появилась третья рука, чиркнула спичкой и зажгла ещё один огонь на плите. Это впечатляло. Многие умные талантливые люди после тридцати – сорока лет активной жизни умеют открывать третий глаз или отращивать третью руку, теоретически и я это знал, – но видел впервые.

К началу зимы разноцветные тряпки стали появляться во множестве. Жена вступила в бурную переписку с единомышленницами. Теперь у входной двери висела слинго-куртка. То есть обычная зимняя куртка, имеющая слинго-вставку. Слинго-мама приматывала к себе дитя, облачалась в слинго-куртку, застёгивала слинго-вставку и шла на прогулку. Понятно, что слинго-мамы презирали коляски: зачем ребёнку уныло и одиноко пребывать в четырёхколёсной коробке, если можно греться теплом матери и общаться – глаза в глаза – с расстояния в двадцать сантиметров?

Я переживал благополучный период: писал сценарий для огромного фильма из древнерусской жизни. Половина моего сознания находилась в X веке, когда всякий мужчина мечтал примкнуть к дружине какого-либо князя, выколачивать из данников куны и в конце концов умереть на поле боя зрелым и многоопытным дядькой тридцати лет. Выныривая, после нескольких часов работы, из X века в настоящее время, я всему умилялся. Увлечение жены привязными способами материнства смешило меня.

– А зачем, – спрашивал я, – выписывать каждый новый слинг из Шотландии? Нельзя ли добывать товар где-нибудь поближе? И вообще, зачем их так много?

– Это не много, – отвечала жена, – это мало. Учти, я не крутая слинго-мама. Начинающая. У девушек бывают стопки по сорок – пятьдесят штук. Хочешь – покажу фотографии. У нас есть сообщество в интернете. Закрытое, естественно.

– Зачем же я буду смотреть, если – закрытое?

– Тогда поверь на слово. Слинго-шарф нельзя сшить. Его ткут вручную. Ткань тянется только по диагонали. Рисунок, цвет – всё должно быть разное. Когда ты видишь слинго-маму, ты смотришь в первую очередь на слинг. Это главный элемент одежды. Их должно быть – как платьев: несколько.

– А когда младенец вырастает?

– Для слинго-мамы не проблема носить ребёнка в пятнадцать килограммов.

– А дальше?

– Дальше слинго-мама выходит на слинго-пенсию. Обычно, если возраст позволяет, она рожает ещё одного. И всё повторяется. Поэтому стопка собирается всю жизнь. Смотри, вот чёрный, с черепами и костями, для плохого настроения. Это пляжный вариант. Весёленький, правда? Это короткий, чтобы быстро в машине замотаться и дойти до дома. Это кислотно-галлюциногенный, для особых случаев… Эти мне разонравились, я их продам…

Продажа происходила по почте. Предварительные переговоры – через интернет. Неблагонадёжные продавцы и неплатёжеспособные покупатели попадали в чёрный список и подвергались остракизму. Я предложил супруге помощь: ходить на почту вместо неё.

– Ха, – ответила супруга. – Какой наивный. Ты не всё понимаешь. Слинго-мама – высшее существо. Она везде проходит без очереди.

Их было меньше, чем филателистов и альпинистов. Меньше, чем коллекционеров антикварного оружия и любителей конных путешествий по Горному Алтаю. Меньше, чем владельцев автомобилей «Астон Мартин». Меньше, чем русских писателей.

Девушки создали даже не касту, не тайный орден – целую миниатюрную вселенную, где существовали только матери, дети и надёжно связывающие их куски домотканого полотна. У них были свои адреса сходок, свои правила продажи и обмена. Они могли убить за свои убеждения. Они знали: лучший ребёнок – это ребёнок, обнявший мать. Лучшая мать – это мать, прижавшая чадо к себе. Это была такая форма не материнства, а любви вообще: держать любящих и любимых как можно ближе.

И, естественно, среди избранных слинго-мам существовал разряд best of the best. Самые мощные, непобедимые, могущественные слинго-мамы действовали в паре со слинго-папами.

Итак, однажды жена выдала мне слинг и значительно посмотрела в глаза.

– Сзади делаешь крест-накрест, спереди – поперёк. И пропускаешь под ноги ребёнка…

– Нет! – вскричал я. – Мне надо работать по шесть часов в день! Я много курю!

Но спорить было бесполезно: жена закончила Институт кинематографии и сняла свой первый фильм в двадцать два года. На протяжении нескольких месяцев единолично командовала съёмочной группой, то есть дикой шайкой из пятидесяти творческих особей, каждая из которых желала самовыражения.

– Мы договаривались, – проскрежетала супруга. – Ты сам говорил, что не просто муж, а единомышленник!

– А вот чеченские мужчины вообще не берут детей на руки. Спартанское воспитание. А в Советском Союзе детей приучали к дисциплине и коллективу с первого для рождения…

Но жена только сверкнула глазами.

– Я не воспринимаю демагогию. Повторяю: сзади крест-накрест, спереди поперёк.

Меня принудили освоить азы слинго-техники и правила слинго-безопасности. Однажды я впервые самостоятельно приторочил к себе шестикилограммовое существо.

О том, чтобы выйти на улицу, не могло быть и речи.

Младенец сучил конечностями и приладился сосать отцовскую ключицу. Затем уснул.

– А ходить как? – шёпотом спросил я. – На цыпочках?

– Ни в коем случае, – ответила жена. – Ты не предпринимаешь никаких особенных действий. Делай, что хочешь. Разговаривай в полный голос. Ребёнок – не помидор, ему не нужна теплица.

Я совершил несколько пробных рейсов из кухни на балкон – и это было откровение. X век, иззубренные мечи, человеческие жертвоприношения – ерунда; во мгновение ока я продвинулся ещё дальше, в мутные, бесконечно древние эпохи, когда люди едва умели стоять на задних лапах. Вокруг меня завыл и заворочался враждебный, заросший чёрным лесом внешний мир. Зарычали саблезубые тигры, протрубили мамонты. Дочь крепко схватила меня за волосы на груди и уткнулась мокрым тёплым лицом, я чувствовал её лоб, губы, дёсны, твёрдые младенческие ноздри, жаркие дуновения её выдохов и биение сердца, – рядовой самец вида млекопитающих двуногих прямоходящих, я выполнил задачу, возложенную на меня богом. Я дал потомство. Перенёс в будущее свой генный набор.

В сорок три года невозможно фиксироваться на своём отцовстве. Прежние хлопоты никуда не исчезают. У меня был взрослый сын от первой жены, дырявые зубы, увесистые долги. У меня тяжело болела родная сестра, у меня ухудшилось зрение. Я весил шестьдесят два килограмма. От ежедневного – без выходных – сидения за компьютером я стал сутулиться, и на фотографиях напоминал средней руки диссидента, вернувшегося домой после пяти лет лагерей.

Ночами мне снились широкогрудые воины в смазанных жиром кольчугах, деревянные кумиры Перуна и Велеса, и двадцатилетний князь Владимир, оригинальный представитель своего яркого времени, причисленный ныне к лику святых: удавил родителей жены, зарезал брата, извёл бессчётное количество простолюдинов – и через реки крови привёл соплеменников в христианство. Жизнь человека ценилась дёшево, раба меняли на взрослого козла.

Я смотрел в глаза дочери – она всё ещё была подключена к потусторонней реальности, вокруг неё кружили демоны и тени предков, и дважды в месяц она страшно кричала во сне. Я смотрел в её глаза и видел там тысячу минувших поколений; предки подпрыгивали и рычали, выкусывали блох, швыряли камни, обгладывали кости, вонзали друг в друга ножи, снимали скудные урожаи, изобретали паровые машины, магазинные винтовки и луноходы, – и одновременно с этим исправно и непреложно переставляли самоё себя на тридцать, сорок, пятьдесят лет вперёд; гении, болваны, великие полководцы и полярные лётчики, эффективные менеджеры и крепкие хозяйственники, тираны и демократы, почвенники и западники, святые и грешники, русские и узбеки, чеченцы и якуты занимались тысячей разных дел; но однажды щёлкала Большая Кнопка – и каждый рожал себе подобного.

Жена привязывала дочь к груди и спине, носила её дома и на улице, кормила на ходу и сильно похудела. Чтобы существо не скучало, ему купили слинго-бусы – взрослый вешает их на шею, а младенец, соответственно, теребит и гложет, разминая дёсны.

Существо признавало только физический труд: если родитель готовил поесть, или убирался, или шёл в магазин, – привязанная дочь помалкивала, ибо соучаствовала. Но сидеть за компьютером с нею на руках было невозможно. В присутствии младенца интеллектуальная и творческая энергия не высвобождалась. Работа мозга требует сосредоточения – а сверхчувствительный, нежно сконструированный младенец предпочитает, чтобы взрослый уделял ему хотя бы часть внимания. Я стал работать меньше и быстрее. Деловые встречи длились не более получаса: в определённый момент я объявлял себя отцом новорождённой дочери и уходил.

К началу лета я превратился в полноценного слинго-самца. Выходя из дома по любой надобности, я приматывал существо к себе – и оно наслаждалось. Оглашало округу воплями радости и пыталось петь песни.

Жена провела контрольное занятие: могу ли я выдержать слинго-прогулку длительностью в два часа? Могу ли быстро размотать шарф – и тут же примотать? Я мог.

– Теперь ты готов, – сказала жена. – Завтра утром пойдёшь со мной. Тебе понравится.

Я знал, куда мы идём. Каждое воскресенье адепты тайного ордена собирались в «Старбаксе» возле метро «Фрунзенская». Наивные граждане, возжелавшие в такое время посидеть за столиком с книжкой или ноутбуком, обычно приходили в ужас и исчезали.

Слинго-мамы, все как одна физически крепкие, румяные, мускулистые, напоминающие героинь сталинского имперского кинематографа, появлялись, обвешанные гроздьями детей всех возрастов, и оглашали пространство приветственными междометиями. Годовалые дети привязывались к спине, полугодовалые – к груди, а выросшие, трёх- и четырёхлетние, путались под ногами. Кафе заполнялось детскими воплями. Дети визжали, пукали и опрокидывали стулья. Мелькали пелёнки и памперсы. Тут и там свободно извлекались розовые груди, и слинго-младенцы питались, не отходя от кассы. Царило полное равноправие: одни сектантки приезжали на метро, других привозили на чёрных «мерседесах» личные шофёры. Робкие мужья жались по углам, периодически их выдёргивали в центр сборища и предъявляли.

Я выдержал почти десять минут, после чего сбежал под благовидным предлогом: покурить. Для слинго-отца сигареты – спасение, на это указывал ещё Довлатов.

Но жена оказалась права: мне понравилось. По крайней мере, слинго-конференция не выглядела парадом дорогостоящих колясок. Почти все слинго-мамаши были веселы, свирепы и бесконечно уверены в себе. В прошлой жизни многие считали себя неудачницами, ходили на низкооплачиваемые работы, жили в тесных квартирах, набитых нелепыми родственниками. Другие пытались стать бизнес-леди и зарабатывали на этом неврозы. Затем погружались в материнство – и оно давало им ощущение реализованности. Жизни, проживаемой ярко и полноценно. Прижатый к телу ребёнок стимулировал выработку гормонов удовольствия, – и женщины прощались с работами, карьерами, профессиями, и рожали одного за другим, пока позволяло здоровье. Отборные слинго-шарфы хранились десятилетиями, пока наконец в сорок лет мать троих или четверых отпрысков не выходила на слинго-пенсию.

Дети были деловые, благополучные и довольно красивые. Сверхновое поколение, путинский бэби-бум. Китайские игрушки, американские мультфильмы, японские памперсы. Детей звали: Ариэль, Елисей, Одиссей, Север, Савва, Кузьма и Миклуха. Я смотрел и думал: чем они займутся, какой станет планета, когда они возьмут в руки рули, рычаги и штурвалы? Большинство из них, по идее, должно было дожить до следующего столетия. Ариэли и Миклухи были не просто дети, но первые люди, которые увидят XXII век, – глядя на них, я возбуждался. Хотелось привязать дочь покрепче, чтобы в первый – и главный – год своей жизни она пропиталась мною, чтобы установилась связь; чтобы она не только сама попала в будущее, но и как-нибудь втащила меня, пусть уже стёртого с лица земли, но ещё привязанного узлами, на спине крест-накрест, спереди поперёк.

Оставив супругу наслаждаться общением, я пошёл домой. Утомлённая шумом, дочь заснула.

Маленькая крепкая старуха в кедах без шнурков увидела меня издалека, остановилась и сурово сдвинула остатки бровей.

– Цыган! – Произнесла она. – Что ж ты над ребёнком издеваешься? Привязал, как мешок с сахаром! А ну, стой здесь. Вдруг ты его украл? Щас милицию позову.

– Успокойся, бабуля, – ответил я. – Это моя дочь. Смотри, как похожа.

– Погоди, – сказала старуха. – Очки достану.

Я подождал.

– Э-э-э, – сказала дочь. – У-у-у.

– Да, – сказала старуха. – Похожа. Проклятые коммунисты, продали буржуям страну… Теперь на улицу не выйдешь. Кругом одни цыгане. Иди с богом.

Концерт Елизарова во Владивостоке

Это страшный секрет, его знают только несколько человек в мире.

Писатель должен быть красивым.

Фото-, теле- и киногеничным.

Писателя ждёт слава тогда, и только тогда, когда писатель внешне прекрасен, элегантен, сексуален, и глаз его горит сквозь стекло монокля, как на знаменитом портрете Булгакова.

Внешность важна чрезвычайно; внешность работает.

Это я не придумал – прочитал, одновременно у двоих, очень разных: у Лимонова и у Брета Истона Эллиса.

Не люблю придумывать ничего, объективная реальность всё придумывает за меня и лучше меня.

Категория красоты не относится ни к успеху, ни к рынку, она существует сама по себе.

В русской литературе принято, чтобы писатель был красивым.

Талант писателя обнаруживается не сразу: сначала вы знакомитесь с фамилией и названием на лицевой стороне обложки, потом с портретом автора на задней стороне обложки.

Если автор – какой-нибудь лысый старик или неуверенный очкарик, – вы инстинктивно относитесь к нему с подозрением.

Если автор, наоборот, излишне ярок, напомажен, причёсан и сфотографирован постановочно, в выгодной позе и при выгодном освещении, – вы тоже ему не верите, подозревая манипуляцию. Вы верите только в природную, настоящую красоту и силу взгляда.

Красивый писатель и пишет красиво; всё вокруг него превращается в красоту и гармонию.

Елизаров всегда был одним из самых красивых русских писателей; его внешность легко описывалась словом «демоническая». Елизаров имел длинные чёрные волосы, большие тёмные глаза и рост под два метра.

Елизаров имел три громадных, неотменяемых достоинства: во-первых, он был мастером спорта по вольной борьбе, во-вторых, окончил музыкальную школу по классу оперного вокала, в-третьих, в возрасте 35 лет получил литературную премию «Букер».

Я таких всего двоих знал: древнегреческого философа Платона, чемпиона по кулачным боям, – и Елизарова.

Я страшно завидовал Елизарову: успешному, знаменитому, талантливому и двухметровому.

Может арию спеть, может шею свернуть, многогранный.

Нельзя сказать, что я прямо взял и повесил портрет Елизарова над письменным столом, – но всё же заинтересованно следил за ним несколько лет.

Однажды мы с ним познакомились – в Петербурге, вечером, перед церемонией вручения премии «Национальный бестселлер». Натуральный Елизаров оказался ещё красивее, чем на фотографиях. Я пожал огромную руку, слегка волнуясь.

Впрочем, мне тоже было чем гордиться в тот знаменательный день: я прибыл доискиваться литературной медали не один, а с женой, авиарейсом из Израиля, с Мёртвого моря, и жена повсюду, где появилась, произвела фурор своим загаром и своими длинными ногами.

Мы с Елизаровым поговорили коротко.

Писателям вообще не о чем говорить меж собой.

Ну, или наоборот: писатели могут говорить сутками напролёт, особенно если есть выпивка.

Но обычно они молчат; о чём говорить, и так всё понятно. Сиди, пиши.

Меж людьми столь странного и маргинального занятия есть подсознательное взаимопонимание, как между старыми супругами.

Мы вспомнили историю о том, как писатель Елизаров побил писателя Жукова.

– Да, побил, – признался Елизаров, – пару раз отвесил. Считаю, что за дело. Жуков сказал, что я – «харьковская бездарность, пишущая на суржике». Ну, за «бездарность» я не обиделся. И за «суржик» тоже не обиделся. А вот насчёт Харькова меня задело. Харьков – культурная столица, миллионный город. Харьков трогать не надо.

Мы посмеялись.

Знаменитый писатель Жуков тоже претендовал на премию, но не приехал, задержался то ли в Лондоне, то ли в Париже; он был очень занятой и беспредельно маститый.

Моей жене Елизаров понравился.

Вообще, тот «Национальный бестселлер» всем пришёлся по душе.

До последнего ждали Жукова, он так и не явился, и зря: ему дали главный приз, а прочие, включая меня и Елизарова, обломались.

Но не расстроились.

Помимо красивого Елизарова, в финал попал ещё более красивый и молодой писатель Боголюбов. После торжественной церемонии, где чествовали отсутствовавшего Жукова, прочие неудачники сбились в небольшую шоблу и под управлением моей загорелой и уверенной жены отправились завивать горе верёвочкой.

Впоследствии приехал товарищ моей жены, вызванный ею по телефону, петербуржский панк по имени Гриша, он привёз траву, и мы все, отыскав уединённый дворик, накурились.

Писателя Боголюбова, также накурившегося, срубила паническая атака, он побледнел, вышел из дворика на улицу и обратился к прохожим с просьбой вызвать «скорую помощь». Однако прохожие петербуржцы не удивились; на протяжении столетий, со времён Ломоносова и Хераскова, они привыкли наблюдать на улицах своего города встревоженных, лихорадочных литераторов: они со знанием дела успокоили писателя Боголюбова, «скорая помощь» так и не приехала. Остаток вечера Боголюбов провёл, сидя на лавочке, тихим и умиротворённым. Впоследствии он стал звездой литературы.

Впоследствии, через год после того прекрасного «Национального бестселлера», много чего произошло.

Издательский бизнес сотрясли два кризиса подряд, писатели вчетверо потеряли в тиражах и доходах. Кто имел пять тысяч долларов за книгу – стал получать тысячу; кто имел тысячу, стал получать двести или триста.

Многие просто бросили писать, и Елизаров в том числе.

Помимо книг, он сочинял ещё песни, под гитару, страшно матерные: что называется, «без берегов».

Героями его песен были нацистские офицеры, педофилы, маньяки, педерасты и свингеры. Елизаров вскрывал и дефлорировал все табу, для него не существовало запретных тем.

Интернет весь был переполнен видео с выступлениями Елизарова; я пытался смотреть, но мне не понравилось. Слишком много мата, издёвки, циничного хохмачества.

Его песни хорошо было слушать в аудиоформате, без картинки, – Елизаров звучал любопытно и стильно, как антисоветский, подпольный бард из семидесятых, он очень смутно походил на Аркадия Северного, или раннего Высоцкого, или, может быть, на группу «Одесситы».

У него был свой голос и своя мелодика, – музыкальное образование чувствовалось.

Пошли слухи, что Елизаров вообще забил на литературу и зарабатывает на хлеб концертами.

Это меня восхищало.

Он первым пришёл к пониманию своей миссии, Елизаров.

Я пришёл года на два позже.

А миссия наша такова: мы все одинаковы, мы все – артисты. Писатель, певец, поэт, актёр, музыкант, живописец, балетный танцор, цирковой клоун, – неважно.

В подземных переходах под московскими проспектами часто стоят молодые музыканты, они рвут струны гитар и поют дурными голосами песни Егора Летова или Виктора Цоя, у ног лежат кепочки, прохожий может бросить пару медяков.

Каждый из нас, от лауреата до начинающего, должен быть готов к тому, чтобы вот так же встать в переходе и утвердить нечто своё, под гитару или без неё, словами или без слов.

Станцевать, фокус показать.

Исполнить нечто.

Шекспир и Маяковский занимались тем же самым.

Не умеешь петь и танцевать – стих прочитай. С выражением.

Если в кепочку накидают рублей пятьдесят – отлично.

Ты – артист, ты должен однажды быть готовым пойти в тот подземный переход, встать у стены, исполнить нечто любопытное и собрать в кепочку медяки.

А если денег не дадут, а сунут сигарету и кусок хлеба – тоже ничего, нормально.

Ближе к пятидесяти годам я сообразил, что работать за пачку сигарет и кусок хлеба – единственно возможная для меня жизнь.

В начале лета 2018-го я оказался во Владивостоке.

Прибыл, зевая и влача баулы, писательский десант из Москвы: всесоюзно известные литераторы, они же – политики, музыканты и участники боевых действий, молодые, но уже многократно переизданные, экранизированные и переведённые на все мировые языки: Боголюбов, Перелехов, Демьяненко и Елизаров. А также несколько фигур сбоку, включая меня.

Во Владивосток я поехал из принципа, согласился мгновенно.

Мне было важно побывать на западном побережье Тихого океана.

Я должен был завершить свою личную кругосветку: я ездил в Европу, на её западное побережье, в Лиссабон, на Мадейру и Канары, я был в Америке, на обоих берегах, я был на острове Пасхи – забравшись, таким образом, максимально далеко на запад.

Далее, я ездил в противоположном направлении, добирался до Индонезии и Таиланда.

Писатели не всегда бывают голодранцами, в их жизни случаются – и не один раз – удачные периоды, и в такие периоды я выкроил денег и обогнул шарик по кругу.

Владивосток – один из крайних форпостов России – замыкал мой путь, выводя на другой берег Тихого океана.

Восемь с половиной часов полёта рейса Москва – Владивосток показались мне забавой; я не успел устать, как уже добрались.

Я втянул ноздрями солёный воздух и насладился.

Полная кругосветная ходка заняла больше десяти лет – но я её сделал.

Хорошее, здоровое ощущение путешественника, добравшегося до последнего привала, не покидало меня несколько дней.

Я стал человеком, который видел Тихий океан с обоих берегов.

В аэропорту писателей погрузили в автобус и повезли прочь от города, через длинный и красивый мост – на остров Русский, и заселили в гостиницу.

Писатели с изумлением обнаружили, что на территории острова Русский не продают никакого алкоголя, и даже запрещено курить.

– Режимный объект! – нервно крикнул писателям охранник, хмуря брови и прогоняя их, закуривших возле входа, прочь.

Охранник, конечно, не узнал писателей, – а они, бывало, закуривали на чеченских блокпостах, в окопах Донбасса, на авиабазах в Сирии, в Лефортовской тюрьме, на Манхэттене, в Париже, в Шанхае, в Пхеньяне, в Сиднее, на пляже в Лос-Анжелесе, на съёмках фильма «Ночной дозор», в бане у Никиты Михалкова, на кухне у Эмира Кустурицы, в бункере нацболов, в Государственной Думе, в бухте Ногаева и ещё чёрт знает где.

Писатели из Москвы были расстроены, почти оскорблены в тот первый день; раздражённые и трезвые, они разбрелись по номерам и уснули.

Впоследствии выяснилось, что остров Русский, включая Дальневосточный университет, студенческий кампус и гостиничный комплекс, действительно является зоной полного воздержания; ни единого окурочка не валялось на всей территории. Здесь был разрешён только кофе.

К счастью, на второй вечер к литераторам Москвы приехали в гости литераторы Владивостока, и привезли огромное количество выпивки, почему-то преимущественно сладкого шампанского и сладкого красного вина.

Очевидно, литераторы Владивостока представляли жизнь литераторов Москвы как нечто сладкое. Или, в крайнем случае, полусладкое.

Так или иначе, все литераторы Москвы обильно опохмелились и воспряли духом.

В следующие два дня на острове гремел литературный фестиваль.

Писатели из Москвы собрали тысячные аудитории; на выступлениях Боголюбова, Перелехова и Демьяненко публика толкалась локтями в дверях. Успех был абсолютный. Ни один прилетевший столичный гость не поленился, все дали жизни, все вывернулись наизнанку; многочисленная молодёжь Владивостока сверкала глазами и любила нас, а если не любила – то изучала заинтересованно; а мы любили её; в этом был весь смысл.

Я наслаждался вдвое, втрое против остальных. Я праздновал завершение личной кругосветки.

Пацанчик, рождённый в СССР, в фабричном городе Электросталь, проутюжил планету.

Я смотрел на других писателей – и понимал: они тоже кайфуют, им тоже понравился Владивосток, город на сопках, крайний порт страны, дальше только Сахалин и Япония.

Владивосток был хорош: туманный, свежий, романтический, русский Сан-Франциско; в него нельзя было не влюбиться.

Припомнив легенды о дальневосточном преступном мире, о здешних контрабандистах, о перегонщиках праворульных японских автомобилей, я взял с собой в поездку исключительно чёрную одежду, и даже потренировался дома перед зеркалом, освежил в памяти основные приёмы распальцовок, уже основательно забытые; мало ли, вдруг пригодится. Однако не пригодилось; столица Приморья совсем не походила на город грехов. Я не увидел ни одного мальчишки, сидящего «на кортах», не поймал ни одного подозрительного взгляда, не услышал ни одного грубого выкрика.

Не дежурили на углах проститутки, не валялись использованные шприцы.

Более всего походили на злодеев как раз писатели из Москвы: организатор фестиваля Слава Коновалов, стокилограммовый человек со шрамом на щеке, мастер спорта по тяжёлой атлетике, а также и Елизаров, одетый, как и я, в чёрное и не снимавший с головы капюшона.

Выступление Елизарова назначили на последний день фестиваля, и, разумеется, не на острове Русский, не на территории университета – а в центре города, в модном клубе «Водолей».

Прочие писатели тоже отправились на концерт, и я увязался следом.

Мы должны были составить фан-группу Елизарова, поддержать собрата.

Вдруг никто, кроме нас, не придёт слушать срамные баллады московского артиста?

Кому он тут нужен, Елизаров, в девяти тысячах вёрст от Москвы? А вдруг никому? А вдруг провалится дело?

К финалу фестиваля писатели из Москвы уже разобрались, кто кому нужен, а кто не очень нужен, как жить на острове Русский, как грамотно и вовремя запастись пивом и вином, и под каким кустом выкурить сигарету, вне бдящих глаз охранников.

В назначенный час писателей, уже малёхо поддатых и на всё готовых, привезли к дверям «Водолея».

Я увидел и изумился.

Возбуждённая цветная толпа из сотни молодых людей колыхалась у входа.

А за дверью, вниз по лестнице, в подвальном, прохладном, тёмном помещении – дышала азартом, восторгом и алкоголем ещё более тесная толпа.

Нас провела внутрь одна из организаторов концерта, большеглазая девушка Галя, возбуждённая и раскрасневшаяся: она сообщила, что площадка едва вместила всех желающих, продано больше трёхсот билетов, каждый ценой в 700 рублей, для Владивостока – большие деньги.

Находясь под впечатлением от этой информации, я нашёл свободное место в баре и успокоился.

Симпатичные мне молодые люди обоих полов обтекали барную стойку и все стремились к сцене.

Писатели сбились за столом в дальнем углу и принялись праздновать удачно свершившийся фестиваль.

Неустановленное количество местных литераторов присоединилось к мероприятию; гремели звонкие рукопожатия и хлопки по плечам, звенела посуда.

Всё шло как надо.

Были опасения, что некоторые местные писатели из Владивостока, обиженные невниманием федерального центра, презрительно игнорируют заезжих варягов, писателей из Москвы, но обошлось: спустя четверть часа после начала вечера те и другие побратались, а спустя ещё четверть часа побратались повторно.

А тут и концерт стартовал.

Большеглазая девушка Галя протиснулась мимо меня и крикнула, что отдельная группа поклонников певца специально приехала за тысячу километров из города Биробиджана.

Несколько юношей в панковских чёрных фуфайках, все из первого ряда, вздели руки с телефонами, намереваясь отснять видео и выложить его в социальные сети, но Елизаров сразу же, в паузе между первой и второй песнями, попросил прекратить съёмку.

– Ребята, – воззвал Елизаров, – в сети есть тысячи моих видео. Мне приятнее видеть ваши лица, а не ваши телефоны.

Публика вняла, руки опустились; гитара Елизарова снова загремела. Большеглазая Галя пробралась ближе к сцене, раздвигая вспотевшую молодёжь, – у кого серьга в ухе, у кого волосы крашены в малиновый либо зелёный, у кого, наоборот, бритая башка, у кого татуировки, у кого борода заплетена в косы, у кого в двух руках четыре пива, у кого драные штаны; всякие собрались.

Быстро стало понятно, что люди приехали из Биробиджана не зря: Елизаров был в ударе. Энергия била из него ключом.

Один его матерный злодейский хит сменялся другим, столь же матерным и злодейским.

Публика зашлась в пароксизме наслаждения: в ударных моментах подхватывала хором и поднимала над головами зажжённые зажигалки.

Атмосфера уплотнялась от хита к хиту.

Из трёхсот человек примерно полсотни оказались настоящими преданными фанатами Елизарова, они встречали одобрительными возгласами каждый новый аккорд, взятый их кумиром.

Хмельные девчонки подпрыгивали и визжали.

Сомлевшие выбегали покурить на свежий воздух.

В зале было едва несколько человек старше сорока лет.

Пиво было свежее, Елизаров – неутомим.

Прочие писатели, столичные и местные, сбившись за столом в углу, опрокидывая кто вино, кто водку, понимали, что сегодня герой вечера – один, который на сцене, и радовались за него.

Мы, короче говоря, в тот вечер не опозорились, писатели из Москвы. Михаил Елизаров был наш хедлайнер. Выдал за всех нас, отжёг.

Первую половину концерта я просидел у барной стойки, иногда пробираясь ближе к сцене, делая две-три фотографии и отползая назад.

Все кругом были свои, кто из Биробиджана, кто из Магадана, кто из Находки.

Все были счастливы.

В записях, на экране – матерная ругань Елизарова всегда казалась мне чрезмерной, слишком грубой. На концерте та же самая матерная, бранная лексика звучала ударно, валила с ног.

Когда Елизаров пел «а начальник у меня – пидор» – триста человек счастливо и яростно подхватывали:

– Пидор!!!

И воздевали вверх руки.

– Остановите свингер-пати! – пел Елизаров, и триста глоток синхронно ревели:

– Свингер-пати!

Во второй половине концерта люди охмелели, хотя все вели себя сравнительно мирно; Елизаров, наоборот, только распелся.

Я увидел троих молодых людей, лет, может быть, 28-ми – их шатало от эйфории, они держались друг за друга, и покачивались все трое, и выглядели как трёхголовый Змей Горыныч; они знали наизусть все песни Елизарова, они аккомпанировали ему воздетыми кулаками. Они были не пьяны – но восхищены, душевно удовлетворены; их настроение передавалось рядом стоящим.

Всех шатало, все хохотали.

Это была, разумеется, обыкновенная шаманская практика, и Елизаров был большой артист, то есть – шаман; накричаться, проораться всласть матом (а хоть и не матом, неважно), – хорошо, полезно для человека, в клубе или вне клуба, под музыку или без неё.

Елизаров хладнокровно выдавал один лютый боевик за другим, у него оказался громадный репертуар из множества вещей самых разных жанров, от лобовых агиток до пронзительных баллад, более провокационных и менее провокационных, более грубых и менее грубых; разных.

Народ тащился. Писатели в углу опрокидывали одну за другой и были совершенно довольны.

Я взял себе третье пиво.

Какая-то дама бросилась на шею писателю Перелехову, когда он вышел из туалета, – но Перелехов одной рукой умело отстранил даму, а другой рукой столь же умело налил себе ещё пятьдесят.

– Мужчина должен питаться водкой, – сказал он нам. – Водкой и изюмом.

Все кивнули. Спорить было глупо и незачем. Перелехов хлопнул по плечу Боголюбова.

У Перелехова на пальце правой руки была заметна мозоль от спускового крючка автомата.

Не далее как вчера оба они – самые знаменитые сочинители страны – участвовали в прямой линии с президентом, телефонировали из Владивостока в столицу, и оба задали неудобные, сенсационные вопросы; президент обоим писателям ответил.

А куда бы он делся.

Это был разговор на равных.

Писатели Перелехов и Боголюбов были умны, бесстрашны и широко известны – эту комбинацию не мог проигнорировать даже президент.

Писатели торжествовали.

Настроение было приподнятым, и продолжало приподниматься.

Елизаров жарил, его гитара гремела, а голос не осёкся ни единого раза.

«Хорошо, – думал я, завидуя и радуясь, – очень хорошо».

Всегда хорошо, когда есть неподалёку кто-то талантливый, бешеный, настоящий.

Когда есть такой, хотя бы один, хотя бы в малый конкретный момент времени, теперь и тут, в клубе на краю Тихого океана, в городе моряков и контрабандистов, – тогда не всё пропало, тогда все знают, зачем жить, что хорошо и что плохо, кто прав, кто неправ; кто пидор, а кто наоборот.

Я выходил покурить; на улице было темно, пахло большой водой, девичьим по́том и контрабандными корейскими сигаретами.

Со стороны Амурского залива ветер гнал белые клочья тумана.

Не помню, сколько прошло времени. Елизаров неутомимо уничтожал публику самыми убойными и неполиткорректными песняками, какие только можно вообразить. Публика признала себя уничтоженной.

Опустилась сырая ночь.

Расходились – оглушённые, обессиленные, вычерпанные, взвинченные.

Из громадной толпы, только что сходившей с ума и оравшей дикую брань, всего только двое упились в хлам, их тела бережно вынесли соратники; прочие, хоть и вспотевшие изрядно, покинули место на своих двоих.

Елизаров ещё около получаса фотографировался с поклонниками.

Когда всё стихло – на трёх такси поехали ужинать в город, в ресторан.

От шума все оглохли и первое время перекрикивались.

Елизаров выглядел бледным и измождённым.

Едва он вошёл в кабак, как две официантки попросили у него автографы. Елизаров кротко уточнил:

– Вы уверены, что я тот, кто вам нужен?

Девочки кивнули. Елизаров расписался и заказал салат и воду без газа.

Я ощущал себя членом свиты Майкла Джексона.

– Миша, – сказал я Елизарову, – ты пел три часа подряд. Зачем такие жертвы? Клубный концерт обычно длится пятьдесят минут.

– Знаю, – сказал Елизаров. – Я заранее так решил. Люди специально приехали. Многие – за тысячу километров. Надо было дать им всё. – Елизаров стеснительно пожал плечами. – Неизвестно, когда я ещё сюда доберусь. Может, вообще не доберусь.

– Доберёшься, – сказал я. – Девять часов – ерунда.

– Нет, – возразил Елизаров и признался: – У меня аэрофобия. Я летал на самолётах четыре раза в жизни. Это мой пятый перелёт.

– Миша, – спросил я, – зачем в твоих песнях так много мата?

– Не знаю, – ответил Елизаров, – я у них не спрашиваю. У песен. Они как-то сами собой выходят. Одни – с матом, другие – без мата. Я недавно посчитал – у меня двести песен. Из них примерно сто пятьдесят с матом, и примерно пятьдесят без мата. Я могу целый концерт собрать из песен без мата. Я пробовал. Но люди хотят с матом.

– Ясно, – сказал я. – В принципе, им виднее. Людям. Они хотят быть счастливыми. Сегодня я видел триста счастливых.

– В Москве приходит по четыреста, – сказал Елизаров.

– Тем более, – сказал я.

На следующий день улетели, уехали: кто в Москву, кто в Донецк, кто в Тулу, кто на остров Путятина, – и с тех пор не виделись.

Матерщинники, хулиганы, хамы, бездарности, певцы режима, автоматчики, уголовники, лютые циники, члены запрещённых партий, алкоголики, миллионеры, нищеброды, волки позорные, в высшей степени подозрительные личности с депутатскими ксивами и удостоверениями майоров непризнанных республик, лауреаты премий, кулачные бойцы, невротики, мужья шикарных жён, отцы семейств, опять и снова – хамы и грубияны, здоровяки – и страдающие от тяжёлых болезней, безвыходно умирающие – и до краёв переполненные физическими силами, проныры, ставленники Кремля, переведённые на все языки, опубликованные во всех журналах и газетах, экранизированные, поставленные в театрах, оплёванные и возвеличенные, сомнительные и бесспорные, объявленные бездарными и гениальными, неудобные, вредные, скверно одетые, иногда богатые, но чаще пустые, раскритикованные, неоднократно выведенные на чистую воду, жёсткие, угрюмые, то пьяные, то трезвые, все разные, кто с правой в челюсть вломит, кто на болевой возьмёт, кто нахер пошлёт, кто песню споёт – а кто, если нужно, и в лоб застрелит; абсолютно ненормальные, приговорённые, презираемые и боготворимые, гадкие и романтические, многодетные и бездетные, возлюбленные и растоптанные, вредные и полезные, битые и клятые, всякие, но все – настоящие, не совравшие ни в единой ноте, ни в единой букве, не сдавшие ни себя, ни свой язык, ни свою кровь, ни свою Родину, которая везде – разная, но всегда – единственная, одна на всех, от Калининграда до Шикотана, от Балтийского моря до Южно-Китайского, от Первого из Рязани до Последнего из Удэге.

На этой земле в это время у нас нет ничего и никого, кроме нас самих.

Content

Андрей Рубанов
Жёстко и угрюмо

Жёстко и угрюмо

Четыре слезы в чёрном марте

Мир хижинам

Реальный бродяга

Малой кровью

Воздух

Честь родины

Первый бой тимуровца

Бабкины тряпки

Вдовьи бреды

Пацифик

Слинго-папа

Концерт Елизарова во Владивостоке